Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.


ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 28

1

АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ТУЧКОВ


https://img-fotki.yandex.ru/get/50388/199368979.26/0_1c9f90_962082c3_XXXL.jpg

Алексей Алексеевич Тучков. С рисунка Х. Рейхеля. 1844 г.

(26.12.1800 — 1878).

Отставной поручик.

Из дворян Московской губернии.

Отец — генерал-майор Алексей Алексеевич Тучков (1766—1853), за ним 1 тысяча душ; мать — Каролина Ивановна Ивановская.

Воспитывался в Московском учебном заведении для колонновожатых, слушал лекции в Московском университете.

В службу вступил из пажей «двора его величества» в свиту по квартирмейстерской части прапорщиком — 1.7.1817, подпоручик — 15.9.1819, уволен от службы «за болезнью» поручиком — 3 10.1820.

Член Союза благоденствия (1818), московской управы Северного общества и тайной декабристской организации «Практический союз».

Приказ об аресте — 11.1.1826, арестован в Москве и доставлен в Петербург на главную гауптвахту — 19.1, 25.1 показан отправленным к дежурному генералу Главного штаба.

Высочайше повелено (14.4 1826), продержав ещё месяц под арестом, выпустить.

С середины 1830-х инсарский уездный предводитель дворянства Пензенской губернии, один из первых в России сахарозаводчиков (с. Яхонтово Пензенской губернии — ныне с. Долгоруково Мокшанского р-на), в 1850 вместе со своими зятьями Н.П Огарёвым и Н.М. Сатиным подвергался аресту по обвинению в принадлежности к «коммунистической секте», находился под тайным надзором полиции.

Жена — Наталья Аполлоновна Жемчужникова.

Дети:

Елена (1827—1871), замужем за литератором, участником студенческого кружка А.И. Герцена и Н.П. Огарёва Николаем Михайловичем Сатиным,

Наталья (2.7.1829 — 30.12.1913), в 1849—1856 замужем за Н.П. Огарёвым, с 1857 в гражданском браке с А.И. Герценом.

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 172.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

ТУЧКОВ Алексей Алексеев

Отставной поручик.
В 1818 году вступил в Союз благоденствия, будучи 18-ти лет от роду.
Ни влияния на действия общества, ни сношений с членами оного не имел, а впоследствии слышал, что Союз разрушился. О существовании же тайного общества не знал. Вопреки сего, сначала Пущин 1-й показал, что в 1825 году несколько прежних членов, собравшихся у Тучкова, говорили о средствах введения в России конституции, но все находили оное невозможным. Против сего Тучков и все, на кого Пущин указывал, единогласно отвечали отрицательно. Затем Пущин на очных с ними ставках признал свое показание ошибочным, происшедшим от душевных страданий.

Содержался с 19-го генваря сначала на главной гауптвахте, а потом в Главном штабе.

По докладу Комиссии 14-го апреля высочайше повелено, продержав месяц под арестом, выпустить.

0

3

Алексей Алексеевич Тучков

А. А. Тучков родился в 1800 году в семье генерал-майора А. А. Тучкова, 5-го из братьев Тучковых, который к моменту рождения сына уже находился в отставке и жил в Москве. Павел I, недовольный прошением генерала Тучкова об отставке, в пылу гнева выслал его из Петербурга. Семья проводила многие месяцы в подмосковном имении Тучковых в Ляхове.

Как отмечает в своих воспоминаниях Огарева-Тучкова здесь проходило детство будущего декабриста. Алексей Тучков не был участником Отечественной войны 1812 года, но он хорошо помнил войну, помнил французов, проходивших через Ляхово и другие деревни имения Тучковых, помнил пленных французских солдат и в детстве играл ружьями, брошенными французами при отступлении.

Патриотизм русского народа, окрепший во время Отечественной войны 1812 года, способствовал росту национального самосознания и воспитанию благородных чувств дворянской
молодежи.

Юношеские взгляды Алексея Тучкова формировались в семье героев Отечественной войны. Как известно, двое из его родственников обагрили своей кровью Бородинское поле, отдав жизнь за родину, а любимый дядя П. А. Тучков совершил подвиг во время отхода русской армии от Смоленска к Бородину.

Семья Тучковых относилась к таким семьям, где давно были посеяны семена философского вольнодумства. Впечатления юноши при непосредственном соприкосновении с крепостной деревней сформировали отрицательные отношения к крепостному праву. Окончательно в его сознании утвердилось мнение, что крепостное право несправедливо.

Ярким свидетельством этого является дневник 18-летнего Алексея Тучкова, где он, не колеблясь, приходит к выводу, что «ни раба, ни господина быть не должно». Неизгладимое впечатление на будущего декабриста и формирование антикрепостнических взглядов произвели крестьянские волнения в 1812 году в другом, Пензенском имении его родителей.

Алексей Тучков получил по тому времени прекрасное образование. Его отец не жалел средств на содержание всевозможных учителей. Когда Алексей подрос, отец отдал его в училище колонновожатых, основанное отцом декабристов Муравьевых генералом Н. Н. Муравьевым. Училище колонновожатых, которое выросло потом в академию Генерального штаба, было одним из очагов воспитания мировоззрения декабристов. В Осташеве проходили занятия по геодезической съемке, по военной топографии и фронтовые учения. В беседах между воспитанниками училища колонновожатых поощрялись интерес к передовым идеям, дружеское обращение, самостоятельность и чувство равенства. За 7 лет существования школы колонновожатых (1816—1823 гг.) из него кроме Алексея Тучкова вышли 23 будущих участников движения декабристов. Алексей Тучков на всю жизнь сохранил благородные чувства, воспитанные в училище.

Окончив курс в училище Алексей Тучков становится слушателем Московского университета. Из его стен вышли 37 будущих декабристов.

Среди них автор проекта конституции Н. М. Муравьев, активный участник восстания 14 декабря 1825 года П. Г. Каховский, один из основателей Союза Спасения И. Д. Якушкин, активный член Союза Благоденствия М. А. Фонвизин и многие другие декабристы. Причем оба впоследствии были связаны с бывшим Рузским уездом.

В это время в Московском университете было немало профессоров, пропагандировавших передовые идеи. Это в университетской среде Алексей Тучков познакомился с освободительными идеями Великой Французской революции, с учениями Вольтера и Руссо, запрещенными книгами А. Н. Радищева.

В 1818 году Алексей Алексеевич Тучков поступил на военную службу в генеральный штаб. Служил он по квартирмейстерской части в свите Александра I. В это время он сближается с семьей основателя первых декабристских организаций Союза Спасения и Союза Благоденствия Александром Муравьевым, который, поняв общественную позицию молодого прапорщика, особенно по кардинальному вопросу о крепостном праве, принимает его в том же 1818 году в Союз Благоденствия.

Как уже сказано, от тех времен сохранился важнейший документ, характеризующий отношение членов Союза Благоденствия к крепостничеству. Это дневник прапорщика А. А. Тучкова, в котором имеется богатейший материал живых наблюдений декабристов над крепостнической действительностью.

Из дневника, в частности, узнаем, что автор, оказавшись на геодезических съемках в Одоевском уезде Тульской губернии, был потрясен тяжелым положением крепостного крестьянства этого края, с которым он здесь столкнулся лицом к лицу. Наблюдения молодого Тучкова привели его к поиску способов уничтожения крепостного права и в декабристскую организацию.

Воспитанник училища колонновожатых и Московского университета А. А. Тучков прошел обычный для декабристов путь идейного формирования. Кроме Александра Муравьева и товарищей по училищу он был дружен с декабристами Иваном Пущиным, Евгением Оболенским, Александром Бестужевым, братьями Муравьевыми-Апостолами, Михаилом Михайловичем Нарышкиным — своим родственником, братом Маргариты Михайловны Тучковой, жены погибшего на Бородинском поле генерала Александра Тучкова.

«Пылкий и самостоятельный характер отца,— вспоминает Н. А. Огарева-Тучкова,— был непригоден для военной службы, не раз у него случались неприятности с начальством, обращавшимся с подчиненными подчас довольно грубо». Очевидно, это обстоятельство и протест на жестокую расправу с восставшими Семеновского гвардейского полка послужили причиной выхода А. А. Тучкова в 1820 году в отставку.

Выйдя в отставку, потеряв связь с однополчанами, Алексей Тучков постепенно отходит от активной деятельности в Союзе Благоденствия. После самороспуска Союза Благоденствия в 1821 году он уже не принадлежал к тайным обществам, возникшим в 1821—1822 гг. Однако после поражения восстания декабристов 14 декабря 1825 года Алексей Алексеевич Тучков был привлечен к следствию по делу восстания декабристов. Он был арестован в Москве и 19 января 1826 года доставлен в Петербург на Главную гауптвахту.

Следственный комитет по делу декабристов отметил широкую связь Тучкова с участниками революционного движения, но, учтя его ранний отход от решительных действий, избавил А. А. Тучкова от серьезных репрессий, посыпавшихся на декабристов после поражения восстания. По данным следственного комитета, он содержался с 19 января сначала на Главной гауптвахте, а потом в Главном штабе. Не имея никаких важных улик против Тучкова по докладу следственного комитета «высочайше повелено»: продержав под арестом, выпустить.

Вскоре после возвращения из Петербурга А. А. Тучков с семьей удалился в деревню, выехав в свое отдаленное имение в село Яхонтово Пензенской губернии. В этот период он усиленно занимается хозяйственной деятельностью, стремясь не вызвать подозрений со стороны властей. Он стремится внедрить в своем хозяйстве различные новшества, делает эксперименты в сахарной промышленности. В ту пору в России только началось возделывание сахарной свеклы. Тучков был одним из первых сахарозаводчиков.

В крестьянском вопросе Тучков оставался верным своим идеалам, всячески стремясь облегчить положение крепостных. Он открывает школу для крестьянских детей и сам учительствует в ней. Тучков охотно поддерживал связи с друзьями декабристами, оказывал помощь возвращающимся из ссылки. Особенно большую заботу он проявлял о рабочих сахарных заводов и крестьянах, привлекаемых на сезонные работы в сахарную промышленность. Гуманное отношение к людям труда вызвало доносы и жалобы правительству со стороны соседних помещиков-крепостников.

«Государево око» зорко следило за людьми, которые, подобно Тучкову, однажды выступили против самодержавия.

В 1850 году А. А. Тучков вместе со своими зятьями Н.П.Огаревым и Н.М.Сатиным подвергся аресту и обвинению в принадлежности к «коммунистической секте». После 1847 года, когда К. Маркс и Ф. Энгельс основали «Союз коммунистов», русскому правительству мерещилась такая организация и в России. Дело осложнялось тем, что А. А. Тучков в 1847—1848 гг. находился со своей семьей во Франции.

Арестованного Тучкова в сопровождении жандармского генерала вместе с Огаревым и Сатиным отправили в Петербург в 3 отделение, но при отсутствии улик царь вынужден был освободить их из-под ареста, а Тучкову разрешил выезд в Яхонтово только через 2 года. А эти годы он должен жить в Москве под надзором полиции на виду у властей. Краеведы утверждают, что в эти годы А. А. Тучков особенно часто бывал в имении П. А. Тучкова в Ляхове.

А. А. Тучков был постоянно связан с руководителями русского освободительного движения А. И. Герценом, Н.П. Огаревым. В 40-е годы XIX века своим «хорошим знакомым» назвал Тучкова В. Г. Белинский. Для Герцена и Огарева, восторженных поклонников декабристов, клятвой на Воробьевых горах, осознавших себя преемниками их великого дела, Тучков был живым воплощением героического поколения дворянских
революционеров.

Глубокое чувство уважения вызывает его самоотверженная борьба с пензенскими помещиками-крепостниками. Он, будучи предводителем дворянства Инсарского уезда, смело выступал против злоупотреблений помещичьей власти.

Одна из дочерей А. А. Тучкова — Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова— была женой Н.П. Огарева, а затем А.И. Герцена. После смерти последнего Алексей Алексеевич как мог оказывал моральную поддержку дочери, оставшейся на чужбине с детьми Герцена.

Умер А. А. Тучков в 1878 году.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/196121/199368979.30/0_1e7631_41d3d71d_XXXL.jpg

Сестры Тучковы — Наталья и Елена (в замужестве Сатина).
Фото с дагеротипа, 1847 г.

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/176331/199368979.2e/0_1e6bc8_538a6a46_XXXL.jpg

Н.А. Тучкова-Огарёва с детьми А.И. Герцена Татой и Ольгой. Фотография конца 1850-х гг.

0

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/197213/199368979.2f/0_1e760f_9391ecf_XXXL.jpg

Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна, дочь декабриста

Дочь декабриста Наталья АлексеевнаТучкова родилась в 1829 году в селе Яхонтове Пензенской губернии, где жила семья Тучковых после освобождения А. А. Тучкова из-под ареста по делу декабристов.

С раннего детства Наталья Тучкова была связана с прогрессивными деятелями русского общества. Атмосфера после Отечественной войны 1812 года и активное участие в ней многих родственников, рассказы о Бородинском сражении давали почву для воспитания патриотических чувств юной Тучковой.

Отец Н. А. Тучковой в молодости был причастен к движению декабристов, привлекался к следствию по делу 14 декабря 1825 года, находился под надзором полиции. Тучков после восстания не изменил своих убеждений, он продолжал поддерживать дружеские отношения с декабристами и другими прогрессивными деятелями, с некоторыми переписывался, встречался со своим родственником декабристом М. М. Нарышкиным, братом Маргариты Михайловны Тучковой, урожденной Нарышкиной. А. А. Тучков в семейном кругу любил рассказывать о декабристах, о их мечтах.

А. А. Тучков, а затем и его дочери сблизились с А. И. Герценым и Н. П. Огаревым, соседом по имению Тучковых. Огарев был выслан в Пензенскую губернию в апреле 1835 года после восьмимесячного заключения вместе с А. И. Герценым «по делу о лицах, певших в Москве пасквильные стихи».

Чувство уважения вызывало его гуманное отношение к крестьянам и рабочим своих сахарных заводов. Тучков для крестьянских детей открыл школу. В этой школе обучались одновременно до 40 крестьянских девушек. Вместе с отцом учили детей арифметике и русскому языку его дочери. Особенно деятельное участие в обучении по входившей тогда в моду ланкастерской системе принимала Наталья Тучкова.

В конце лета 1847 года семья Тучковых выехала из России за границу. Они стали свидетелями революции 1848 года в ряде стран Европы. Особенно сильное впечатление на юную Наталью произвела бурная политическая жизнь столицы Италии Рима. Она нашла свое место среди демонстрантов, несла знамя
во главе колонны. Вспоминая об этом, Н. А. Тучкова писала: «Я несла итальянское знамя с такой гордостью, с таким восторгом».

В Италии Тучковы встретились с семейством А. И. Герцена. Особенно полюбила Наталью Тучкову жена А. И. Герцена Наталья Александровна. «На меня бесконечно хорошее влияние имела встреча с молодыми Тучковыми и близость с ними, особенно с Натали,— богатая натура, и что за развитие»,— писала Н. А. Герцен в марте 1848 года.

Вслед за этим Тучковы вместе с семьей Герцена посетили Париж. Они стали свидетелями баррикадных боев французского пролетариата, их симпатии были на стороне народа. Неизгладимое впечатление на Наталью произвело исполнение «Марсельезы» семнадцатитысячной группой демонстрантов. Вскоре после возвращения из-за границы Наталья Тучкова стала женой Огарева.

В 1849—1850 гг. в период наступившей реакции в Европе и России в третье отделение поступили доносы на Тучкова, Огарева и мужа старшей дочери Тучкова—Сатина, которых обвиняли в участии в «коммунистической секте», «безнравственности», «вольнодумстве». В феврале 1850 года по царскому повелению было предписано произвести у них обыск и арестованными доставить в Петербург. Наталья Тучкова при этом проявила мужество и самообладание. Н.П. Огарев, находившийся в то время в Симбирске, за несколько часов до приезда жандармов, был предупрежден ею о предстоящем аресте и успел подготовиться к обыску, уничтожив бумаги, которые могли повредить. Наталья последовала за арестованными в Петербург и деятельно хлопотала об их освобождении. После освобождения все помыслы Огарева были в стремлении выехать к Герцену за границу, но лишь в начале 1856 года после смерти Николая I ему удалось получить заграничный паспорт «для излечения болезни».

В 1853 году А. И. Герцен создал в Лондоне вольную русскую типографию и начал издавать альманах «Полярная Звезда». С 1 июля 1857 года вместе с Огаревым он приступил к изданию знаменитых листов «Колокола».

В 1857—1867 гг. Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова активно участвовала в издании «Колокола», осуществляя корректуру большинства листов этого революционного издания. Однако общественного смысла деятельности Герцена и Огарева, их революционной программы она понять не смогла.

В 1857 году в ее личных отношениях с Огаревым неожиданно наступила развязка — в Лондоне она стала женой Герцена. Позднее Тучкова признавалась, что сильное чувство возникло у нее к Герцену еще во время первого пребывания за границей.

Этот союз не принес счастья ни Тучковой, ни Герцену. В 1864 году они мучительно перенесли смерть трехлетних детей-близнецов Елены и Алексея. У Тучковой не было хорошего контакта со старшими детьми Герцена, а он был особенно необходим во время тяжелой болезни старшей дочери Герцена Натальи («Таты»). К счастью, болезнь отступила, и в выздоровлении, в тщательном уходе за больной, несмотря на резкий характер, многое сделала Наталья Алексеевна. Впоследствии Н. А. Герцен совершенно оправилась от перенесенной болезни. Когда Натальи Алексеевны уже не было в живых, она писала: «Нужно помнить, что она очень страдала, и что все-таки ей были присущи и хорошие стороны».

Дальнейшая судьба Тучковой сложилась поистине трагично. В 1870 году умер Герцен, через несколько лет, в 1875 году неожиданно умирает ее семнадцатилетняя дочь Лиза. Она решает возвратиться к отцу в Яхонтово…

В марте 1876 года по ходатайству отца последовало царское разрешение Н. А. Тучковой-Огаревой «возвратиться в отечество под поручительство отца с учреждением за ней строгого полицейского надзора, в особенности за заграничными ее отношениями».

На границе жандармы учинили тщательный обыск, бесцеремонно рылись в личных вещах и бумагах Натальи Алексеевны. Лишь ее резкий протест и угроза не пересекать русскую границу спасли дорогие для нее письма, фотографии, деловые бумаги. Тем не менее, как вспоминает Тучкова, многие вещи, книги и ценные бумаги исчезли бесследно.

Потекли долгие годы безрадостной жизни…

Родственница и друг юности А. И. Герцена Татьяна Петровна Пассек (урожденная Кучина (1810—1889), посетившая село Васильевское во время пребывания там юного Александра Герцена, с исключительной настойчивостью стала советовать Наталье Алексеевне Тучковой писать воспоминания о Герцене и Огареве, присылала для нее программы будущих записок, помещала некоторые ее воспоминания в своих записках «Из дальних лет». Вспоминая об этом, Н. А. Тучкова писала в некрологе Т. П. Пассек: «Мало-помалу Татьяна Петровна заставила меня набросать для нее отрывки из моих воспоминаний. «Попробуй писать,— писала мне Татьяна Петровна,— тебе легче будет, это своего рода жизнь, все воскреснет, порой катится слеза, порой светится улыбка. Не дивись, что в семьдесят пять лет работаю,— в работе жизнь, а без дела пропадешь,—так и стала писать». И она была права. Как будто переживая прошлое, я стала спокойнее, терпеливее жить в ожидании конца».

Вслед за отрывками воспоминаний, напечатанных в записках Т. П. Пассек, появились новые воспоминания Тучковой. С 1890 года они печатались в «Русской старине», в 1903 году вышли отдельным изданием. Тучковой было о чем писать. Она прожила большую, яркую, трудную и полную замечательных событий жизнь. Ее имя стоит рядом с именами Герцена и Огарева. Она встречалась и была знакома с десятками замечательных людей, оставивших заметный след в истории, литературе, освободительном движении. Среди них писатели Тургенев, Чернышевский, Толстой, Аксаков, Марко Вовчок, Виктор Гюго, художник Александр Иванов, революционеры Гарибальди, Орсини, Луи Блан, М.А.Бакунин, декабрист С. Г. Волконский, ученые и общественные деятели С. П. Боткин, Т. Н. Грановский, А. А. Краевский, Л. И. Мечников, великий артист М. С. Щепкин и многие другие деятели того времени. Мемуары Н. А. Тучковой не потеряли ценности и в наши дни.

0

7

Н.А. ТУЧКОВА-ОГАРЁВА. "ВОСПОМИНАНИЯ".

(Отрывок)
Детей своих дед воспитывал по тому времени замечательно: сначала у них были всевозможные учителя, потом сыновья его учились в школе колонновожатых старика Муравьева, которого молодежь чрезвычайно любила и уважала. Это было замечательное и лучшее в то время учебное заведение, в котором отец мой не только усвоил знание высшей математики, но и развил преподавательский талант, который впоследствии был ему очень полезен для нас и для его школы крестьянских детей. Окончив курс в школе, отец Мой вступил в Московский университет, а впоследствии поступил на службу в генеральный штаб, не раз был посылаем на съемки и проч., был произведен в поручики и в этом чине остался до конца жизни. Пылкий и самостоятельный характер отца был непригоден для военной службы; не раз у него случались неприятности с начальством, обращавшимся с подчиненными подчас довольно грубо. Так, например, однажды, посланный куда-то по казенной надобности, отец мой, тоже Алексей Алексеевич Тучков, стоял на крыльце станционного дома, когда подъехала кибитка, в которой сидел генерал (впоследствии узнали, что это был генерал Нейдгардт).
Он стал звать пальцем отца моего.
-- Эй, ты, поди сюда! -- кричал генерал.
-- Сам подойди, коли тебе надо,-- отвечал отец, не двигаясь с места.
-- Однако кто ты? -- спрашивает сердито генерал.
-- Офицер, посланный по казенной надобности,--отвечал ему отец.
-- А ты не видишь, кто я? -- вскричал генерал.
-- Вижу,-- отвечал отец,-- человек дурного воспитания.
-- Как вы смеете так дерзко говорить? Ваше имя? -- кипятился Нейдгардт.
-- Генерального штаба поручик Тучков, чтобы ты не думал, что я скрываю,-- отвечал отец.
Эта неприятная история могла бы кончиться очень нехорошо, но, к счастью, Нейдгардт был хорошо знаком со стариками Тучковыми, потому и промолчал,-- едва ли потому, что сам был виноват.

Что особенно замечательно для того времени, дед также ничего не жалел для образования своих дочерей; профессор И. И. Давыдов, между прочими учителями, преподавал тете Марии Алексеевне историю и словесность, знаменитый живописец Куртель давал ей уроки рисования и живописи; она стала хорошею портретисткою, превосходно копировала картины и своими копиями много утешала деда после его разорения и продажи его картинной галереи. Я особенно помню две великолепные копии: четыре евангелиста и картина со многими фигурами и с слепым Товием . Эти копии и теперь существуют у моего троюродного брата, члена совета Мин. вн. дел, А. И. Деспот-Зеновича.
Вторая дочь деда, Анна Алексеевна, была замечательная пианистка; ученица знаменитого Фильда, она в совершенстве усвоила его мягкую, плавную и выразительную игру. Третья дочь его Елизавета Алексеевна, очень умная и замечательно красивая, вышла замуж шестнадцати лет, в тот самый год (1823 г.), когда отец мой женился в Оренбурге на дочери генерал-лейтенанта Аполлона Степановича Жемчужникова, Наталии Аполлоновне.
Аполлон Степанович Жемчужников был очень добрый и в высшей степени честный человек; он был женат на Анне Ивановне Типольд, имел многочисленную семью, состоявшую из девяти человек детей; кроме того, у него жили мать и тетка его жены; средства его были ограниченные,-- он жил одним жалованьем.
Когда он был назначен начальником дивизии в Оренбург, у въезда в город он был встречен командиром полка, стоявшего тогда в Оренбурге. Полковник подал ему рапорт о состоянии полка, а в рапорт было вложено десять тысяч. Аполлон Степанович развернул бумагу, гневно раскидал деньги и сказал полковнику:
-- На первый раз я вас прощаю, но если это повторится, без пощады отдам вас под военный суд.
Полковник, в большом удивлении, пробормотал испуганно извинение, говоря:
-- Так всегда встречали нового начальника.

Мой отец учился у Муравьева со старшими братьями моей матери и был очень дружен с ними; навестив их однажды в Оренбурге, он увидел мою мать и просил ее руки. Бабушка, Каролина Ивановна, нашла, что отец слишком молод, чтобы жениться; его послали на год за границу, но по возвращении отец не изменил своего намерения и женился на Наталье Аполлоновне Жемчужниковой.

В это время дела деда расстроились: фортуна, как говорили тогда, так долго улыбавшаяся ему, вдруг изменила,-- он стал проигрывать, проигрывать постоянно, и для уплаты карточных долгов был вынужден продавать за бесценок богато устроенные имения и московские дома. Один из его домов был продан Головкину, а впоследствии перепродан им великому князю Михаилу Павловичу; когда нам показывали этот великолепный дом, он носил название "Михайловского дворца", на дворе его стояла будка и ходил взад и вперед часовой, что нас, жительниц деревни, очень поразило. В настоящее время в этом доме помещается лицей Каткова.

У деда осталось только четыре имения: Сукманово -- в Тульской губ., Фурово -- во Владимирской, Ведянцы -- в Симбирской, подаренные Екатериною II моему прадеду Алексею Васильевичу Тучкову, и отдаленное Яхонтово в Пензенской губернии; но до отъезда семьи в добровольную ссылку, во время междуцарствия и воцарения Николая Павловича, наступило 14 декабря. Отец мой и женатый продолжал жить в доме отца своего, в Москве, где и был арестован и увезен в Петербург.

По привозе в столицу он был доставлен прямо в Зимний дворец; его допрашивали в зале, около кабинета императора. Отец мой принадлежал к Союзу благоденствия, был дружен со многими из членов Северного общества и с некоторыми из Южного; особенно дружен он был с Иваном Пущиным, с А. Бестужевым, Евгением Оболенским, с братьями Муравьевыми-Апостолами и др. Михаил Михайлович Нарышкин был его друг и вместе с тем брат его тетки, Маргариты Михайловны Тучковой, впоследствии бородинской игуменьи. После допроса отец сказал громко:
-- Если вы хотите отвести меня в крепость, то вам придется тащить меня силою, так как добровольно я ни за что не пойду (франц.).

Государь спросил, что это за шум; узнав в чем дело, он приказал содержать отца в генеральном штабе, где он просидел три или четыре месяца. Так как его не было в Петербурге во время вооруженного возмущения, то против него не нашлось никаких важных улик. Я спрашивала отца, почему он так восставал против заключения в крепости.
-- Я боялся за твою мать,-- отвечал он,-- боялся, что эта весть дойдет до моей семьи... тогда ожидали рождения твоей старшей сестры.

Действительно, во время заключения отца родилась, в 1826 году, старшая сестра моя, Анна Алексеевна, в Москве, в доме, нанятом дедом для всей семьи,-- своих домов у него тогда уже не было.

После возвращения из Петербурга отец вышел в отставку, и вскоре вся семья наша перебралась на жительство в село Яхонтово, Пензенской губ., в маленький домик, крытый соломою, в котором живали прежде приказчики; из Москвы перевезли немного мебели, некоторые сокровища, остатки прежнего величия, множество книг с литографиями картин разных галерей, с изображением разных пород птиц и пр.; все эти дорогие издания хранились в шкафах, на которых были расставлены бюсты разных греческих богов и богинь; впоследствии старшая сестра рисовала с них карандашом и тушью. У каждого из членов семьи было по комнате, и то небольшой, за исключением тети Марьи Алексеевны, у которой была маленькая спальня и большая комната, называемая классною, в которой висели ее работы масляными красками, где она занималась живописью и учила мою сестру.

0

8

Наконец мы вернулись в село Яхонтово; мы редко ездили в гости, только на такие праздники, от которых нельзя было отказаться; отец тоже никуда не ездил; он был предводителем дворянства; кроме того, занимался имением и сахарным заводом и во всем не имел других помощников, кроме своих крестьян.

Я уже говорила об отце в третьем томе записок покойной Татьяны Петровны Пассек "Из дальних лет" и в начале этих записок рассказывала об его детстве и молодости, но этим далеко не исчерпано все касающееся его служебной деятельности и его жизни "между крестьянами". Я выражаюсь так потому, что все его время было посвящено их образованию и заботам о них; он не желал вести той праздной жизни, которую вели помещики той эпохи, и был в то время одним из весьма немногих людей в России, считавших серьезным делом то, что он делал для крестьян, и, не будучи богат, не гнался ни за отличиями, ни за наградами по службе.

Мне было года четыре или пять, когда отец был избран в первый раз инсарским уездным предводителем дворянства; в эту должность его избирали четыре раза подряд, и в эти пятнадцать лет он заслужил доверие и уважение дворян, бесконечную любовь крестьян и ненависть со стороны чиновников-взяточников. Крепостные и казенные крестьяне беспрестанно с полным доверием обращались к нему по поводу разных недоумений и жалоб. Он выслушивал их с большим терпением, исполнял немедленно все то, что от него зависело, а если нужно было искать правосудия далее, то сам писал им прошения,-- он знал наизусть большую часть статей свода законов.

Характера отец был пылкого, горячего до самозабвения, всегда готовый оказать помощь другим. Как-то раз ему доложили, что на селе упала в колодец девушка в припадке помешательства; услышав это, отец позабыл о своих больных ногах и побежал к месту происшествия, где уже собралось много народа.

-- Привяжите к кому-нибудь крепкую веревку! -- кричал он торопливо,-- и спустите туда поскорее! Как, никто не хочет? Ну, так ко мне привязывайте веревку, я сам спущусь!

Все присутствовавшие восторженно закричали, что готовы исполнить желание отца; один молодой парень спустился в колодец, и девушка была спасена.

У отца была школа, в которой было до сорока учеников; старших он учил сам не только арифметике, но и алгебре, геометрии, учил их снимать планы и проч., а они учили младших; во время урока не было человека терпеливее отца, и он готов был десять раз объяснить непонятное ученикам, которые его очень любили. Нас он также учил математике, но более всего любил разговаривать с нами, рассказывая о своей молодости и о всем виденном и слышанном им, о своем путешествии во Францию в 1830 году; много говорил о декабристах, об их мечтах; он вздыхал, вспоминая о них и думая, сколько пользы могли бы принести России эти образованные и высоконравственные люди, если бы несчастная случайность не увлекла их в водоворот декабрьской смуты, который выбросил их навсегда из общества; слыша так много о них, об их страданиях, о лишениях, перенесенных ими доблестно, мы относились, конечно, с детства к ним восторженно .

Начав самостоятельно управлять своим имением Яхонтовым, отец мой отменил все поборы с крестьян, но в соседних имениях они существовали и позже. У нас крестьяне ходили на барщину только с тягла, т. е. наделенные землею; неженатые и девушки не знали барщины, мальчики и старики назначались в караул, тогда как у других владельцев все поголовно выходили на барщину. На сахарном заводе крестьяне жили "брат на брата", как они говорили, т. е. один брат жил постоянно на заводе на нашей пище, а другой жил постоянно дома, не зная никакой барщины; крестьяне не тяготились таким распоряжением и жили на заводе очень охотно. Отмена поборов имела большее влияние на благосостояние крестьян: они не только перестали даром отдавать баранов, свиней, поросят, кур, яйца и т. п., но стали нам продавать все эти продукты для домашнего обихода, для содержания дворовых; наше село стало равняться благосостоянием с имениями князя Мих. Сем. Воронцова, который владел возле нас селом Иссою и деревнею Симанкою.

Я никогда не видела этого замечательного и достойного сановника, но уважала его с самого детства за уменье во время крепостного права сделать своих крестьян счастливыми и богатыми; он отдавал всю господскую землю миру и взимал за нее легкий оброк. Имением его заведовал управляющий, но крестьяне не боялись его, а скорее он боялся крестьян; едва доходила до Воронцова какая-нибудь жалоба крестьян на управляющего, последний немедленно удалялся.

У отца не было управляющего; сельским хозяйством заведовал под его руководством один из крестьян, называвшийся бургомистром, которого прочие крестьяне, с разрешения отца, избирали каждый год. Я помню сходки крестьян перед нашим крыльцом и разговоры их с отцом перед выбором нового бургомистра. Они благодарили отца за дозволение избрать его: "Будет,-- говорили они прежнему,-- посидел в бургомистрах, пусть другой посидит". Это считалось большою честью.

Когда бывал объявлен рекрутский набор, отец собирал всех молодых людей, бывших на очереди, и говорил им:
"Мне вас очень жаль, но делать нечего, это ваш долг; я должен повиноваться правительству, и вы также. Надеюсь, вы не будете ни бегать, ни увечить себя, я не буду сажать вас в кандалы, как это делают другие, но вперед говорю вам: кто отрубит себе палец или убежит, того отдам, хотя после, хотя без зачета. Идите же домой и живите тихо до требования".

Действительно, будущие рекруты не бегали и оставались дома до последней ночи перед отъездом; тогда по приказанию бургомистра они собирались в контору, а поутру отправлялись в уездный город, где находилось рекрутское присутствие.

Это было очень тяжелое время для всех нас, потому что матери, сестры и жены приходили просить нас со слезами заступиться за них, попросить моего отца освободить их близких от рекрутской повинности. Проводы рекрут ничем не отличались от проводов на кладбище: те же рыданья, обмороки, та же безнадежность... ведь расставались на двадцать пять, на тридцать лет; солдаты редко возвращались, а если и приходили, то стариками.

Возвращаясь из уездного города домой по субботам, потому что присутствие закрывалось до понедельника, отец рассказывал нам, со слезами на глазах, о тяжелых сценах, происходивших почти каждый день во время присутствия. Когда набор бывал окончен, нередко у моего отца делалась нервная горячка от усилия казаться хладнокровным, когда внутренне он бывал глубоко потрясен. Кроме очередных, отец отдавал иногда в солдаты сирот, в тех случаях, когда никто не принимал их в зятья за лень или другие дурные свойства; они были бобылями, и некому было о них плакать.

В то время взяточничество достигало баснословных размеров; рекрутские наборы обогащали сразу многих: все брали взятки с испуганных крестьян, и все это делалось необыкновенно ловко; если бы отец не пользовался таким безграничным доверием со стороны крестьян, он не мог бы так метко разрушать хитрые планы взяточников. Помню один выдающийся факт: окружной, забрав деньги у богатых, сумел сфальшивить в жеребьевке и поставил все одиноких рекрут. Мой отец, предупрежденный крестьянами, забрил затылки всем этим рекрутам, т. е. целой волости. Окружной, видя, что отец разрушает все его тонкие плутни, пришел в неописанное отчаяние, растерялся, заговорил с отцом по-французски, но последний напомнил ему, что это русское присутствие и что здесь он не понимает иностранных языков, но если кто-нибудь находит неправильным, что он забраковал целую волость, то он просит внести этот факт в журнал; однако в журнал никто не вписал этого поступка: взяточники слишком боялись огласки. Окружной поставил других рекрут, а взятки (40 тыс. ассигн.) возвратил, не без тайного озлобления против беспокойного предводителя.

У отца было много врагов, но они не могли вредить ему, а скорее сами боялись его, как доказывает следующий случай.
В то время не было войны, а рекрутские наборы, все учащаясь, стали ежегодными. Отец в высшей степени жалел отнимать столько здоровых и молодых сил у хлебопашной России и сожаление это простирал так далеко, что старался принимать людей похуже, едва выходящих в меру; один раз он набрал таких малорослых и невзрачных рекрут, что это не могло пройти незамеченным. Отец должен был заплатить 30 тысяч ассигнациями штрафа, что было бы для нас совершенным разорением, но, к счастию, прежде нежели взыскать эту сумму, государь велел спросить у губернатора, не из корыстных ли видов Тучков принимал таких рекрут, и губернатор, который бы все сделал, чтобы погубить отца, если бы это было в его силах (что он и доказал впоследствии), мог только отвечать отрицательно; тогда государь простил этот штраф.

Когда, по совету стариков, отец освобождал от набора очередного из богатого дома, то последний должен был внести в мир выкупные деньги, от семисот до тысячи рублей ассигнациями. В постоянных заботах о своих крестьянах отец завел мирской капитал, который составился из вышеупомянутых сумм, из денег, уплачиваемых женихами за яхонтовских невест, когда они выходили за крепостных; кажется, они платили в мир по пятидесяти рублей ассигнациями; отец же выдавал девушкам отпускную на случай вдовства; эта предусмотрительная мера вовсе не нравилась помещикам, а когда наши девушки выходили за казенных крестьян, то ничего не платили в мир. Капитал этот дошел до пяти-шести тысяч ассигнациями. Богатые крестьяне брали из него ссуды на торговлю и платили проценты; бедным же выдавались на их нужды деньги без процентов, но с обязательством возвратить их миру.
При освобождении крестьян о капитале этом позабыли, и он остался в тех руках, в которых находился в момент освобождения.

Помню, что когда овдовел тот священник, который был в Яхонтове, когда наше семейство поселилось там, и который крестил нас -- двух меньших детей, то архиерей приказал уволить его в заштатные, а нам дал молодого семинариста, весьма гордого и требовательного с крестьянами. Мы, дети, были очень огорчены удалением нашего доброго старика. В одну из своих поездок в Пензу отец мой жаловался архиерею на нового священника и просил его сменить; преосвященный отвечал, что готов сделать это, но что для него будет удобнее, если отец мой укажет, какого именно священника он желает. Поблагодарив архиерея за это позволение и возвратившись домой, отец сказал старикам, чтобы они послали двух выборных по уезду узнать, нет ли где добросовестного священника, который не обижает мир. После продолжительных странствований по уезду выборные нашли такого священника в лице Ивана Ивановича Добрынина в Неелове, близко от нас; тогда они были посланы вторично, чтобы узнать у этого священника, согласен ли он перейти в наш приход по приглашению отца, на что он с радостью согласился. Вскоре Иван Иванович был переведен по прошению отца в наше Яхонтово, где он прослужил 25 лет и где похоронен. Это был человек необыкновенно любящий и весьма доброй души, жадности к деньгам не питал, за венчание брал с крестьян всего один рубль. Когда он обходил село с какими-нибудь требами, на похоронах или на крестинах, он никогда не упоминал о вознаграждении; брал, не глядя, что давали, и часто, идя по селу, ласкал ребятишек и раздавал им медные деньги, полученные с их отцов; правда, попадья бранила его за это, но он не обращал внимания на ее брань. Видя его истинно христианскую доброту, отец много помогал ему, выстроил ему хорошенький домик, а по зимам брал всю его скотину и содержал ее бесплатно вместе со своею.

Иногда до моего отца доходили слухи о жестоком обращении с крестьянами или дворовыми кого-либо из помещиков его уезда; он тотчас являлся на место сам, расспрашивал о взаимных отношениях крестьян с владельцами, внимательно выслушивал большею частью неосновательные жалобы помещиков; если дело касалось кого-либо из дворовых, то он убеждал помещика дать отпускную, говоря, что душевное спокойствие дороже какого-нибудь неприятного лица из дворовых, и нередко успевал убедить своего собеседника, а иногда, по пословице "куй железо, пока горячо", заручившись согласием владельца, вынимал из кармана гербовый лист и приказывал своему протоколисту написать отпускную, которая тут же и подписывалась помещиком. Когда же дело касалось крестьян, то он выслушивал обе стороны внимательно и порознь и, оставшись наедине с помещиком, убеждал его отменить жестокости и несправедливости, угрожая в противном случае взять имение в опеку, что иногда и случалось.

Много хлопот и огорчений наделало отцу село Яковлещено; оно принадлежало малолетним, по смерти их матери, и управлялось мужем покойницы. Как ни убеждал отец крестьян не бунтовать, обещая назначить другого опекуна, они его не послушали.
-- Не хотим принадлежать его детям,-- говорили они,-- дети растут у него, такие же будут. Пусть возьмут годных в солдаты, остальных пусть сошлют в Сибирь!

Для усмирения бунта была прислана военная команда; два человека умерли в больнице от последствий наказания.

0

9

Александр Алексеевич Панчулидзев, бывший двадцать или двадцать пять лет губернатором в Пензенской губернии, ненавидел отца за независимый характер, за свободный образ мыслей и считал его человеком "беспокойным". Исполняя свой долг, отец невольно постоянно мешал губернатору. Однажды, в голодный год, Панчулидзев созвал в Пензу всех уездных предводителей для того, чтобы убедить их не просить у правительства никакого вспомоществования; когда собрание открылось, несколько предводителей изъявили тотчас на это свое согласие, но когда очередь дошла до моего отца, то он изобразил весьма основательно бедственное положение народа и прибавил, что будет просить помощи у правительства.

-- Но правительство не в состоянии оказать большую помощь,-- запальчиво возразил губернатор.
-- Удрученное население будет довольно и немногим; самое ничтожное пособие покажет участие правительства к несчастным, внесет успокоение в души крестьян, измученных всякими лишениями и голодом, этим худшим из всех бедствий,-- отвечал отец.
Вслед за этими словами и остальные предводители стали требовать пособия для своих уездов. Таким образом, вмешательством "беспокойного" Алексея Алексеевича Тучкова был разрушен план губернатора получить крест за умение обойтись без пособия от правительства в столь критическую минуту.

Иногда помещикам удавалось склонить губернатора в свою пользу в тех случаях, когда он вовсе не знал сущности их дела с крестьянами, но, считая себя дворянином, считал своим долгом стоять всегда за помещиков. Панчулидзев удивлялся взглядам отца и никогда не мог его вполне понять; между ними было не мало ссор и неприятностей. Однажды отец, выведенный из терпения, сказал ему: "Вы мне вовсе не начальник, я непосредственно подчинен министру внутренних дел".

Однажды, по настоятельной просьбе помещицы Третьяковой, губернатор послал чиновника особых поручений вместе с уездным исправником произвести у нее следствие без ведома моего отца; однако крестьяне тотчас дали ему знать об этом, и он отправился немедленно в дом г-жи Третьяковой.
-- Господа,-- сказал входя отец,-- вы забыли, кажется, меня предупредить, ведь я здесь хозяин, это мой уезд.
Чиновники отвечали сконфуженно, что им не было приказано приглашать его на следствие.
-- О чем же вы производите следствие? -- спросил отец.
В ответ на эти слова чиновники объяснили ему сущность жалобы г-жи Третьяковой на шестнадцатилетнюю девушку, которая будто бы отравила ее. Обвиняемая стояла испуганная, заплаканная и босая, а дело было зимою.
-- Господа,-- заявил отец,-- прикажите обуть и одеть подсудимую, как следует зимою; иначе я, по закону, не имею права ее допрашивать.
Третьякова побледнела.
-- Да ведь это за ее вину...-- начала было она.
-- Сударыня,-- возразил отец,-- когда вы пригласили нас разбирать это дело, то должны подчиниться требованию закона. Как вижу,-- продолжал он,-- госпожа Третьякова здорова.
-- Меня рвало тогда тотчас после обеда,-- заявила Третьякова.
-- Это не есть еще доказательство отравления, где же рвота? Только химический анализ может доказать, было ли это отравление, или просто желудочное расстройство,-- сказал мой отец.
Разумеется, рвота не была сохранена, и благодаря присутствию отца следствие кончилось ничем. Уезжая, он убеждал помещицу избавиться от подозреваемой девушки, дав ей отпускную,-- не помню, однако, успел ли он в этом.

Много замечательных фактов слышала я от отца; между прочим, он рассказывал о молодом Шишкове, который воспитывался в доме у моего деда; должно быть, в то время многие считали безопаснее для юношей воспитание в Москве, нежели в Петербурге. Дед Шишкова некогда занимал важный пост министра народного просвещения. В числе портретов, писанных тетушкою Марьею Алексеевною, я помню прекрасный портрет молодого Шишкова. Совсем еще юноша, блондин, он имел мелкие и живые черты лица и быстрый взгляд. Он написал стихотворение, в котором высказал очень свободные мысли; об этом узнали, он был арестован и отвезен в Петербург. Император Николай Павлович приказал привезти его во дворец и спросил его, указывая на это стихотворение:
-- Это ты написал?
-- Я, ваше величество,-- живо отвечал Шишков.
-- Читай,--сказал государь.
Молодой человек прочел свое сочинение с одушевлением. Государь рассердился и приказал заключить его в дом умалишенных; однако из уважения к его деду, служившему при дворе, неосторожный юноша был вскоре выпущен. Это было, должно быть, самое тяжелое наказание, какое может постигнуть человека. В молодости я знавала старинную знакомую Тучковых, г-жу Перваго (незаконную дочь Стрешнева-Глебова), которая была подвергнута подобному же наказанию за какие-то неосторожные речи. По ее словам, трудно себе представить, какое влияние имеет на здорового человека общество психически больных; и действительно, у нее осталось что-то странное на всю жизнь. По выходе из сумасшедшего дома она была сослана в Вятку, куда прибыл, тоже не по своей воле, Александр Иванович Герцен. Узнав об его приезде, г-жа Перваго, не знавшая его лично, обратилась к нему письменно с предложением заказать вместе панихиду по Рылееве и его товарищам; но Герцен отклонил это предложение, считая его ребячеством, которое могло направить его еще дальше, без всякой цели, без всякой пользы. Г-жа Перваго очень рассердилась за его отказ и никогда не могла простить ему этого факта, считая это признаком трусости; изведав всякие невзгоды и не ожидая ничего от жизни, она не боялась никаких наказаний и находила отраду в поддразнивании властей.

Однажды, ехавши из деревни в Москву, мы обогнали много подвод, на которых виднелись исключительно детские лица; их сопровождали солдаты; это было зимою. Отец, полюбопытствовав узнать, что такое, спросил одного из солдат:
-- Откуда эти дети?
-- Из Польши,-- коротко отвечал солдат.
-- Куда везете их?
-- В Тобольск,-- был ответ.
Дети, на взгляд от трех до десяти лет, принимали подаяние отца, улыбаясь сквозь слезы. Многие ли из них доехали до места назначения? Одни говорили, что это дети шляхтичей; другие -- что это дети евреев, взятые у родителей для того, чтобы они скорее обрусели.

0

10

Сначала нам не верилось, что мы едем за границу, однако начались и серьезные приготовления к отъезду; m-lle Michel торжествовала: наконец осуществлялась ее заветная мечта; нас тоже многое влекло к перемене, к путешествию... 

Во-первых, мы посетили деда в Москве, он с улыбкою провожал нас в чужие края; будь он помоложе, как охотно поехал бы он сам в Италию, он, который так хорошо понимал архитектуру и живопись. В Петербурге мы остановились у меньшего брата моего деда, Павла Алексеевича Тучкова, в то время члена Государственного совета и председателя комиссии прошений. Он и больная его дочь Маша, с компаньонкою ее miss Smith, оставались одни в большом доме; остальные члены семьи находились в то время в деревне. Мой отец очень любил беседовать с дядею, но мы обе дичились его. Он мало говорил, когда все собирались к обеду или к чаю, и эта молчаливость, эта тучковская застенчивость старика нас очень стесняла. Когда же он бывал вдвоем с моим отцом, из другой комнаты доносился их оживленный разговор, иногда даже слышался смех.
Мы провели у Тучкова недели три в ожидании паспорта. По воскресеньям ездили на целый день к брату моего отца, молодому Павлу Алексеевичу Тучкову, и страшно там скучали, потому что дети его были много моложе нас и имели с нами мало общего; помню, что дядя жил тогда на даче, на Черной речке.
Наконец паспорт был выдан, и мы отправились в Кронштадт, где сели на большой пароход, который высадил нас на четвертый день в Штеттине.

Не стану описывать нашего путешествия; все города и страны, которые мы посетили, слишком известны, чтобы о них говорить подробно; скажу только о впечатлении, произведенном на нас первым европейским городом. Хотя Штеттин был совсем маленький городок, однако нас поразила свобода, непринужденность, отражавшаяся на каждом лице, тогда как Петербург производил в то время совершенно иное впечатление. В Берлине мы пробыли дней пять, не более; этот солдатский, несимпатичный город не особенно нам понравился.

Огарев дал моему отцу записочку к берлинскому жителю, Герману Миллеру-Стрюбингу, который был для русских вроде проводника; предупрежденный письмом, он встречал отрекомендованных ему русских, показывал им все, что заслуживало внимания в Берлине, возил их в Потсдам, в Сансуси и пр. и провожал до вагона, который увозил их из Берлина. Так было и с нами; показав нам все, что следовало, объяснив все на ломаном французском языке, не разлучавшийся с нами в продолжение пяти дней, Герман Миллер-Стрюбинг усадил нас наконец в поезд, который часов через шесть доставил нас в Дрезден. Этот город нам очень понравился, особенно вначале; мы ходили каждый день в галерею и не могли достаточно наглядеться на все художественные произведения, хранящиеся в ней.

В Дрездене мы пробыли несколько месяцев, и об этом времени я сохранила воспоминания, которые, однако, не передаю здесь, так как они не имеют общего интереса. Но вот предо мною Вена, Прага, Триест, Венеция, Пиза, Генуя, Ницца... Обо всем в этих городах мною виденном и о тогдашних моих впечатлениях я тоже не говорю, так как заметки об этом устарели...
Не трудно было нам найти в Ницце Ивана Павловича Галахова: за исключением его, в то время не было иностранцев в Ницце. Иван Павлович принадлежал к московскому кружку Герцена и Огарева; он был человек весьма умный и образованный, в деревне бывал редко и живал не подолгу, посещая только нас, а с прочими соседями не был даже знаком.
По приезде в Ниццу вечером мы отправились все к Ивану Павловичу. Недавно еще он был стройный, прямой, имел то, что я не умею назвать по-русски; "на нем был отпечаток большого изящества" (франц., точно непереводимо), теперь же мы увидали больного, слабого, немного сгорбленного Ивана Павловича, с заостренными чертами лица; сердце невольно сжималось, глядя на него. И на что его женила сестра? Она наивно верила, что ему лучше быть женатому... Посидев немного, мы простились с Иваном Павловичем и уложили все с вечера, чтобы ранее выехать из Ниццы обратно в Геную, по живописной дороге "Corniche", смиренно подчиняясь всем неудобствам дилижанса.
Из Генуи мы отправились морем в Чивита-Веккиа, а оттуда, опять в дилижансе, в Рим. Вечером, усталые, разбитые ездою в дилижансе, мы въехали наконец в "вечный город" и остановились в гостинице "Император", на улице Бабуине; поутру отец мой узнал адрес Герцена, и мы, нетерпеливые, отправились все к ним. Они жили тогда al Corso.

Семейство Герцена в то время было многочисленное: Александр Иванович с женою Натальею Александровною, мать его, Луиза Ивановна Гааг, с Марьею Каспаровною Эрн и Марья Федоровна Корш, старшая сестра Евгения и Валентина Федоровичей Корш. Детей было тогда у Алекcандра Ивановича трое, и по слабости здоровья его жены они были разделены для ухода между дамами: старший мальчик, лет семи, был неразлучен с матерью; второй, глухонемой, был постоянно у бабушки и Марьи Каспаровны; третья -- девочка лет трех -- была на попечении Марьи Федоровны.

С того дня как мы встретились с Герценами, мы стали неразлучны; осматривали вместе все примечательное в Риме -- а это немалая задача -- и каждый вечер проводили у них; тут составлялись планы для следующего дня; иногда Александр Иванович читал нам то, что он писал в то время о Франции; иногда Наталья Александровна уводила меня в свою комнату и читала мне стихотворения Огарева, беседуя со мною постоянно о нем.
-- Какая глубокая натура, какое сродство между моею душою и его!-- говорила она восторженно.

Тогда я много вспоминала об Огареве и жалела, что его нет с нами. Герцен оживлял всех нас своим веселым юмором, редкою подвижностью, добродушным смехом. Он прожил около года во Франции и ужасно в ней разочаровался; поэтому у него были бесконечные споры с моим отцом, который относился пристрастно к Парижу и французам; ни тот, ни другой не сдавались в этих спорах; только утомившись, они расходились и заговаривали о другом. В одно из этих прений отец мой, выведенный из терпения безнадежностью взглядов Герцена на Францию, сказал ему:
-- Позвольте вам сказать, Александр Иванович, что вы не знаете этой страны, вы ее не понимаете; одна электрическая искра падет, и все изменится; чем хуже нам кажется все, тем ближе к развязке.
-- Из ваших слов о том, что делается во Франции, я заключаю, что мы не далеки от провозглашения республики.
-- Я пари держу,-- вскричал отец,-- что Франция прогонит этого мещанского короля, который правит ее судьбами, и провозгласит республику.
-- Хотелось бы вам верить,-- сказал Герцен с иронией,-- но едва ли. Когда же все это будет? Я принимаю ваше пари на бутылку шампанского.
-- Когда?-- повторил с живостью отец,-- скоро. Готовьте шампанское: на мое рождение мы будем пить за французскую республику!

Этот горячий разговор, обративший тогда мое внимание, был вскоре позабыт.

Решено было ехать дней на десять в Неаполь; в Риме оставалась только Марья Федоровна Корт с маленькими детьми Герцена, а старшего мать взяла в Неаполь.

Никогда не забуду этой поездки, так мне было хорошо тогда! Мы ехали в дилижансе; я сидела в купе с Натальею Александровною и с маленьким Сашей. Александр Иванович часто подходил к нам на станциях с разными вопросами: не хотим ли поесть чего-нибудь, или попробовать местного кисленького вина, или выйти походить, пока перепрягают лошадей. Ночи были лунные; мы выходили иногда полюбоваться великолепным видом на море.

Наконец на второй или на третий день мы прибыли в Неаполь, в десять часов вечера, и остановились, разумеется, все в одном отеле на Кьяе. Вместо окна в каждой комнате была стеклянная дверь, выходившая на маленький балкон с видом на море; вдали краснел огонек, и виднелась темная струйка дыма на Везувии. Не знаю, может ли кто-нибудь увидеть равнодушно Неаполь в первый раз в жизни? На нас всех он произвел сильное впечатление; в природе и на душе было так хорошо, что мы вдруг стали необыкновенно веселы, более того--даже счастливы, несмотря на нашу страшную усталость.

Из Неаполя мы ездили в Сорренто, дорога туда, Сорренто и его окрестности прелестны. В Сорренто нам посоветовали съездить в "Лазуревый грот"; говорили, что до него недалеко; однако это неправда: мы наняли большую лодку с шестью гребцами, и нам пришлось плыть до грота шесть часов в открытом море, в этот день далеко не покойном.

Как все путешественники, мы поднимались на Везувий, частью на ослах, частью пешком. Везувий представлял в то время вид огненной реки, что было необыкновенно красиво; некоторые из нас прожгли сапоги, ступая на горячую лаву.

Весьма живо сохранился в моей памяти следующий случай из нашего пребывания в Неаполе.
     

Вскоре наступило 12(24) февраля 1848 года; мы собирались вечером праздновать день рождения моего отца; дамы семейства Герцен были уже у нас, чтобы сесть за стол,-- мы ожидали только появления Александра Ивановича, который, по обыкновению, отправился читать перед обедом вечерние газеты. Вдруг послышались на лестнице торопливые шаги; то был Герцен с знакомым журналистом Спини. Герцен не шел, а бежал.
-- Алексей Алексеевич,-- вскричал он, входя в комнату и ставя бутылку на стол,-- вы угадали: телеграф передает, что во Франции король бежал и провозглашена республика! Вот и бутылка шампанского; давайте скорее стаканы! -- обратился он к нам.
Как он был хорош в эту минуту восторга, волнения; казалось, на его чертах не было места другому чувству, кроме неожиданной, беспредельной радости; он обнимал моего отца, как будто тот своим пророчеством был причиною счастливой вести.
Отец также был в неописанном восторге и с гордостью посматривал на всех нас.
-- Что я говорил! Францию нельзя осуждать так необдуманно.
С этими словами отец обращался то к тому, то к другому из нас, а лицо его сияло удовольствием, верою в любимую страну.
С этого дня газеты были наполнены вестями о возмущениях, о восстаниях, происходивших в разных странах.
В Риме демонстрации были ежедневно; народ, очень взволнованный провозглашением французской республики, собирался в большом порядке и ходил по улицам Рима, прося реформ, напоминая о страждущих братьях в Ломбардии, говоря сочувственные речи французскому послу, который, как представитель монархии, вовсе не знал, что им ответить, тем более, что он не получал еще никаких инструкций из Парижа; у австрийского посланника сломали герб и разделили между присутствующими эту черную птицу в память черных дел,
Видя часто римских демократов-журналистов, мы спрашивали их -- все ли вести о восстаниях справедливы; они отвечали улыбаясь, что далеко не все: "Мы их предчувствуем, предугадываем, а через несколько дней они в самом деле подтверждаются",-- говорили они.
Мы всегда принимали участие в демонстрациях, т. е. Герцен, моя сестра, Марья Каспаровна Эрн и я; остальные не ходили -- по различным причинам: мой отец никогда не мог много ходить по причине больных ног, жена Александра Ивановича -- по слабости здоровья, Марья Федоровна была с детства хромая и потому едва переступала, опираясь на чью-нибудь руку; зато мы, четверо, были неутомимы. В продолжение многих дней мы не имели времени даже пообедать. Указывая на нас, "иностранных дам" (итал.) , революционеры приглашали итальянок, глядевших на нас с балконов, сойти к нам и идти в рядах народа; но мало итальянок присоединилось к нам.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ТУЧКОВ Алексей Алексеевич.