Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ИСТОРИЯ ДВИЖЕНИЯ. ОБЩЕСТВА. ПРОГРАММЫ. » Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".


Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".

Сообщений 1 страница 10 из 36

1

Ю. Лотман

Декабрист в повседневной жизни

(Бытовое поведение как историко-психологическая категория)

Исторические закономерности реализуются не автоматически. В сложном и противоречивом движении истории скрещиваются и противоборствуют те процессы, в которых человек является пассивным агентом, и те, в которых его активность проявляется в самой прямой и непосредственной форме. Для понимания этих последних (их иногда определяют как субъективный аспект исторического процесса) необходимо изучение не только общ ест вен но-исторических предпосылок той или иной ситуации, но и специфики самого деятеля - человека. Если мы изучаем историю с точки зрения деятельности людей, нам невозможно обойтись без изучения психологических предпосылок их поведения. Однако и психологический аспект имеет несколько уровней. Несомненно, что некоторые черты поведения людей, их реакций на внешние ситуации свойственны человеку как таковому. Такой уровень интересует психолога, который если и обращается к историческому материалу, то лишь затем, чтобы найти в нем иллюстрации психологических законов как таковых.

Но на основе этого общепсихологического пласта и под воздействием исключительно сложных социально-исторических процессов складываются специфические формы исторического и социального поведения, эпохальные и социальные типы реакций, представления о правильных и неправильных, разрешенных и недозволенных, ценных и не имеющих ценности поступках. Возникают такие регуляторы поведения, как стыд, страх, честь. К сознанию человека подключаются сложные этические, религиозные, эстетические, бытовые и другие семиотические нормы, на фоне которых складывается психология группового поведения.

Однако группового поведения как такового не существует в реальности. Подобно тому как нормы языка реализуются и одновременно нарушаются в тысячах индивидуальных говорений, групповое поведение складывается из выполнений и нарушений его в системе индивидуального поведения многочисленных членов коллектива. Но и "неправильное", нарушающее нормы данной общественной группы поведение отнюдь не случайно. Нарушения общепринятых норм поведения - чудачества, самые "безобразия" человека до- и послепетровской эпохи, дворянина и купца, крестьянина и монаха - резко отличались (при том, что, конечно, имелись и общие для всех "национальные" разновидности нарушения нормы). Более того, норма и ее нарушения не противопоставлены как мертвые данности. Возникают правила для нарушения правил и аномалии, необходимые для нормы. Реальное поведение человека будет колебаться между этими полюсами. При этом различные типы культуры будут диктовать субъективную ориентированность на норму (высоко оценивается "правильное" поведение, жизнь "по обычаю", "как у людей", "по уставу") или же ее нарушение (стремление к оригинальности, необычности, чудачеству, юродству, обесцениванию нормы амбивалентным соединением крайностей).

Поведение людей всегда многообразно. Этого не следует забывать Красивые абстракции типа "романтическое поведение", "психологический тип русского молодого дворян:на начала XIX в." и им подобные всегл i

будут принадлежать к конструкциям высокой степени отвлеченности, - не говоря уже о том, что всякая нормализация психосоциальных стереотипов подразумевает наличие вариантов по возрасту ("детское", "юношеское" и т. п.: "смешон и ветреный старик, смешон и юноша степенный"), полу и т. д.

Психика каждого человека представляет собой столь сложную, многоуровневую структуру, со столь многообразными частными упорядочен-ностями, что возникновение двух одинаковых индивидов практически исключается.

Однако, учитывая богатство индивидуальных психологических вариантов н разнообразие возможных поведений, не следует забывать, что практически для общества существуют совсем не все поступки индивида, а лишь те, которым в данной системе культуры приписывается некоторое общественное значение. Таким образом, общество, осмысляя поведение отдельной личности, упрощает и типизирует его в соответствии со своими социальными кодами. Одновременно личность как бы доорганизовывает себя, усваивая себе этот взгляд общества, и становится "типичнее" не только для наблюдателя, но и с позиции самого субъекта.

Таким образом, при анализе структуры поведения людей той или иной исторической эпохи нам придется, строя re или иные конструкции, постоянно иметь в виду их связь с многочисленными вариантами, сложное диалектическое переплетение закономерного и случайного, без чего меха-низмы_обц1ествен?Й.пс1хологии не.могут быть поняты.

Но существовало ли особое бытовое поведение декабриста, отличающее его не только от реакционеров и "гасильников", но н от массы современных ему либеральных и образованных дворян? Изучение материалов эпохи позволяет ответить на этот вопрос положительно. Мы это и сами ощущаем непосредственным чутьем культурных преемников предшествующего исторического развития. Так, еще не вдаваясь в чтение комментариев,ощущаем Чацкого как декабриста] Однако Чацкий ведь не показан нам на" заседании "секретнейшего союза" - мы видим его в бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага рабства и невежества, конечно, существенны для нашего толкования, но не менее важна его манера держать себя и говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусовых, по его отказу от определенного типа бытового поведения:

У покровителей зевать на потолок. Явиться помолчать, пошаркать, пообедать. Подставить стул, подать платок... -

он безошибочно определяется Фамусовым как "опасный человек". Многочисленные документы отражают различные стороны бытового поведения дворянского революционера и позволяют говорить о декабристе не только как о носителе той или иной политической программы, но и как об определенном культур ко-историческом и психологическом типе.

При этом не следует забывать, что каждый человек в своем поведении реализует не одну какую-либо программу действия, а постоянно осуществляет выбор, актуализируя какую-либо одну стратегию из обширного : набора возможностей. Декабрист в своем реальном бытовом поведении/ отнюдь не всегда вел себя как декабрист - он мог действовать как! дворянин, офицер (уже - гвардеец, гусар, штабной теоретик), аристо-i крат, мужчина, русский, европеец, молодой человек и т. д. и т. п. i.

Однако в этом сложном наборе возможностей существовало и некоторое

:оциальное поведение, особый тип речей, действий и реакций, присущий шенно члену тайного общества. Природа этого особого поведения нас и 5удет интересовать ближайшим образом. Поведение это не будет нами :пециально описываться в тех его проявлениях, которые совпадали с общими контурами облика русского просвещенного дворянина начала *ЛХ в. Мы постараемся указать лишь на ту специфику, которую наложил декабризм на жизненное поведение тех, кого мы называем дворянскими революционерами.

0

2

Конечно, каждый из декабристов был живым человеком и в определенном смысле вел себя неповторимым образом: Рылеев в быту не похож на Пестеля, Орлов - на Н. Тургенева или Чаадаева. Такое соображение не может, однако, быть основанием для сомнений в правомерности постановки нашей задачи. Ведь то, что поведение людей индивидуально, не отменяет законности изучения таких проблем, как "психология подростка" (или любого другого возраста), "психология женщины" (или мужчины) и - в конечном счете - "психология человека". Необходимо дополнить взгляд на историю как поле проявления разнообразных социальных, общеисторических закономерностей рассмотрением истории как результата деятельности людей. Без изучения историко-психологиче-ских механизмов человеческих поступков мы неизбежно будем оставаться во власти весьма схематических представлений. Кроме того, именно то, что исторические закономерности реализуют себя не прямо, а через посредство психологических механизмов человека, само по себе есть важнейший механизм истории, поскольку избавляет ее от фатальной предсказуемости процессов, без чего весь исторический процесс был бы полностью избыточен.

/Декабристы были в первую очередь людьми действия. В этом сказались и их общественно-политическая установка на практическое изменение политического бытия России, и личный опыт большинства из них как боевых офицеров, выросших в эпоху общеевропейских войн и ценивших смелость, энергию, предприимчивость, твердость, упорство не меньше, чем умение составить тот или иной программный документ или провести теоретический диспут. Политические доктрины интересовали их, как правило (конечно, были и исключения - например, Н. Тургенев), не сами по себе, а как категории для оценки и выбора определенных путей действия. Ориентация именно на деятельность ощущается в насмешливых словах Лунина о том, что Пестель предлагает "наперед Енциклопедию написать, а потом к Революции приступить"1. Даже те из членов тайных обществ, которые были наиболее привычны к штабной работе, подчеркивали, что "порядок и формы" нужны для "успешнейшего действия" (слова С. Трубецкого)2.

В этом смысле представляется вполне оправданным то, что мы, не имея возможности в рамках данной работы остановиться на всем комплексе проблем, возникающих в связи с историко-психологи чес кой характеристикой декабризма, выделим для рассмотрения лишь один аспект - поведение декабриста, его поступки, а не внутренний мир эмоций.

При этом необходимо ввести еще одну оговорку: декабристы были дворянскими революционерами, поведение их было поведением русских

1 Восстание декабристов. М.; Л., 1927. Т, 4. С. 179. " Там же. Т. 1. С. 23.

дворян и соответствовало в существенных своих сторонах нормам, сложившимся между эпохой Петра I и Отечественной войной 1812 г. Даже отрицая сословные формы поведения, борясь с ними, опровергая их в теоретических трактатах, они оказывались органически с ними связаны в собственной бытовой практике.

0

3

Понять и описать поведение декабриста, не вписывая его в более широкую проблему - поведение русского дворянина 1810-1820-х гг., - невозможно. И тем не менее мы заранее отказываемся от такого непомерного расширения задачи: все, что было общим в деятельной жизни декабриста и любого русского дворянина его эпохи, мы из рассмотрения исключаем.

Значение декабристов в истории русской общественной жизни не' исчерпывается теми сторонами их деятельности, которые до сих пор в наибольшей мере привлекали внимание исследователей: выработкой общественно-политических программ и концепций, размышлениями в области тактики революционной борьбы, участием в литературной борьбе, художественным и критическим творчеством. К перечисленным (и многим другим, рассматривавшимся в обширной научной литературе) вопросам следует добавить один, до сих пор остававшийся в тени: декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история. В этом смысле они выступили как подлинные новаторы. Это специфическое поведение значительной группы " молодых людей, находившихся по своим талантам, характерам, происхождению, личным и семейным связям, служебным перспективам (большинство декабристов не занимало - да и не могло занимать по своему возрасту - высоких государственных постов, но значительная часть из них принадлежала к кругу, который открывал дорогу к таким постам в будущем) в центре общественного внимания, оказало значительное воздействие на целое поколение русских людей, явившись своеобразной школой гражданственности. Идейно-политическое движение дворянской революционности породило и специфические черты человеческого характера, особый тип поведения. Охарактеризовать некоторые из его основных показателей - цель настоящей работы.

Трудно назвать эпоху русской жизни, в которую устная речь - разговоры, дружеские речи, беседы, проповеди, гневные филиппики - играла бы такую роль. От момента зарождения движения, которое Пушкин метко определил как "дружеские споры" "между Лафитом и Клико", до трагических выступлений перед Следственным комитетом декабристы поражают своей "разговорчивостью", стремлением к словесному закреплению своих чувств и мыслей. Пушкин имел основание так охарактеризовать собрание "Союза благоденствия":

Витийством резким знамениты. Сбирались члены сей семьи...

Это давало возможность - с позиций более поздних норм и представлений - обвинять декабристов во фразерстве и замене дел словами. Не только "нигилисты"-шестидесятники, но и ближайшие современники, порой во многом разделявшие идеи декабристов, склонны были высказываться в этом духе. Чацкий с позиций декабризма, как показала I

I М. В. Нечкина, упрекает Репетилова в пустословии и фразерстве. Но он и сам не уберегся от такого упрека со стороны Пушкина: "Все, что говорит он - очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать с кем имеешь дело..."3

Вяземский, в 1826 г. оспаривая правомерность обвинения декабристов в цареубийстве, будет подчеркивать, что цареубийство есть действие, поступок. Со стороны же заговорщиков не было сделано, по его мнению, никаких попыток перейти от слов к делу. Он определяет их поведение как "убийственную болтовню" ("bavardage atroce*)* и решительно оспаривает возможность осуждать за слова как за реализованные деяния. Наряду с юридической защитой жертв неправосудия в его словах есть и указания на то, что "болтовня", по его мнению, в действиях заговорщиков перевешивала "дело". Свидетельства этого рода можно было бы и умножить.

Было бы, однако, решительным заблуждением - следствием переноса на эпоху декабристов норм, почерпнутых из других исторических периодов, - видеть в особом значении "витийства резкого" лишь слабую сторону декабризма и судить их тем судом, которым Чернышевский судил героев Тургенева. Свою задачу мы видим не в лишенном большого смысла "осуждении" или "оправдании" деятелей, имена которых принадлежат истории, а в попытке объяснения указанной особенности.

0

4

"~ Современники выделяли не только "разговорчивость" декабристов - они подчеркивали также резкость и прямоту их суждений, безапелляционность приговоров, "неприличную", с точки зрения светских норм, тенденцию называть вещи своими именами, избегая эвфемистических условностей светских формулировок, их постоянное стремление высказывать без обиняков свое мнение, не признавая утвержденного обычаем ритуала и иерархии светского речевого поведения. Такой резкостью и нарочитым игнорированием "речевого приличия" прославился Николай Тургенев. Подчеркнутая несветскость и "бестактность" речевого поведения определялись в близких к декабристам кругах как "спартанское" или "римское" поведение и противопоставлялось отрицательно оцениваемому

ijtcbpaHuy3CKOMy".

Темы, которые в светской беседе были запретными или вводились эвфемистически (например, вопросы помещичьей власти, служебного протекционализма и т. п.), становились предметом прямого обсуждения. Дело в том, что поведение образованного, европеизированного дворянского общества александровской эпохи было принципиально двойственным. В сфере идей и "идеологической речи" усвоены были нормы европейской культуры, выросшей на почве просветительства XVIII в. Сфера практического поведения, связанная с обычаем, бытом, реальными условиями помещичьего хозяйства, реальными обстоятельствами службы, выпадала из области "идеологического" осмысления, с точки зрения которого она "как бы не существовала". Естественно, в речевой деятельности она связывалась с устной, разговорной стихией, минимально отражаясь в текстах высокой культурной ценности. Таким образом создавалась иерархия поведений, построенная по принципу нарастания

3 Письмо к А, Бестужеву от конца ннваря 1825 г.//Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16т. М.; Л., 1937. Т. 13. С. 138 (в дальнейшем: Пушкин).

* Лотман Ю. М. П. А. Вяземский н движение декабристов//Учен. зап. Тарт, гос. ун-та, Тарту, 1960. Вып. 98. С, 134. (Тр. по рус. и слав, филологии. Т. 3.).

культурной ценности (что совпадало с ростом семиотичности). При этом выделялся низший - чисто практический - пласт, который с позиции теоретизирующего сознания "как бы не существовал". -___

Именно такая плюралистичность поведения, возможность выбора стилей поведения в зависимости от ситуации, двойственность, заключавшаяся в разграничении практического и идеологического, характеризовала русского передового человека начала XIX в. И она же отличала его от дворянского революционера (вопрос этот весьма существен, поскольку нетрудно отделить тип поведения Скотиинна от облика Рылеева, но значительно содержательнее противопоставить Рылеева Дельвигу или Николая Тургенева - его брату Александру).

Декабрист своим поведением отменял иерархичность и стилевое многообразие поступка. Прежде всего, отменялось различие между устной и письменной речью: высокая упорядоченность, политическая терминологичность, синтаксическая завершенность письменной речи переносилась в устное употребление. Фамусов имел основание "сказать",'"Wr Чацкий 1 "говорит как пишет". В данном случае это не только поговорка: речь I Чацкого резко отличается_от_слов других персонажей именно своей} книжнocтыojЧтнбвбlшт"кaк пишет, пос1Толь1У"вТГдтягир в еготтдепяогй-ческих, а не бытовых проявлениях.

Одновременно чисто практическое поведение делалось объектом не только осмысления в терминах и понятиях идейно-философского ряда, но и приобретало знаковый характер, переходя из ряда неоцениваемых действий в группу поступков, осмысляемых как "благородные" и "возвышенные" или "гнусные", "хамские" (по терминологии Н. Тургенева) и "подлые"5.

Приведем один исключительно выразительный пример. Пушкин записал характерный разговор: "Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. "Я женат", - отвечал Рылеев. "Так что же, - сказал Д{ельвиг), - разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть . кухня?"* У' j

Зафиксированный Пушкиным разговор Дельвига и Рылеева интересен не столько для реконструкции реально-биографических черт их поведения (и тот, и другой были живыми людьми, действия которых могли регулироваться многочисленными факторами и давать на уровне бытовых поступков бесчисленное множество вариантов), сколько для понимания их отношения к самому принципу поведения. Перед нами столкновение "игрового" и "серьезного" отношения к жизни. Рылеев - человек серьезного поведения. Не только на уровне высоких идеологических построений, но и в быту такой подход подразумевает для каждой значимой ситуации некоторую единственную норму правильных действий. Дельвиг, как и арзамасцы или члены "Зеленой лампы", реализует игровое поведение, амбивалентное по сути: в реальную жизнь переносится ситуация игры, позволяющая считать в определенных позициях допустимой условную замену "правильного" поведения противоположным.

5 "Хам" в политическом лексиконе Н. Тургенева означало "реакционер", "крепостник", "враг просвещения". См., например, высказывания вроде "Тьма н хамство везде и всем овладели" в письме брату Сергею от 10 мая 1817 г. из Петербурга (Декабрист Н. И. Тургенев: Письма к брату С. И. Тургеневу. М.; Л., 1936. С. 222).

6 Пушкин. Т, 12. С. 159.

0

5

Декабристы культивировали серьезность как норму поведения. Завалишин характерно подчеркивал, что он сбыл всегда серьезным" и даже в детстве "никогда не играл"7. Столь же отрицательным было отношение декабристов к культуре словесной игры как форме речевого поведения. В процитированном обмене репликами собеседники, по сути, говорят на разных языках: Дельвиг совсем не предлагает всерьез воспринимать его слова как декларацию моральных принципов - его интересует острота высказывания, mot. Рылеев же не может наслаждаться парадоксом там, где обсуждаются этические истины, каждое его высказывание - программа.

С предельной четкостью антитезу игры и гражданственности выразил Милонов в послании Жуковскому, показав, в какой мере эта грань, пролегавшая внутри лагеря прогрессивной молодой литературы, была осознана.

...останемся мы каждый при своем - С галиматьею ты, а я с парнасским жалом; Зовись ты Шиллером, зовусь я Ювеналом; Потомство судит нас, а не твои друзья, А Блудов, кажется, меж нами не судья'.

Тут дана полная парадигма противопоставлений: галиматья (словесная игра, самоцельная шутка) - сатира, высокая, гражданственная и серьезная; Шиллер (здесь - автор баллад, переводимых Жуковским; ср. в статье Кюхельбекера "О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие" презрительный отзыв о Шиллере как авторе баллад и образце Жуковского - "недозревший Шиллер")9, чье имя связывается с фантазией балладных сюжетов, - Ювенал, воспринимаемый как поэт-гражданин; суд литературной элиты, мнение замкнутого кружка (о том, какое раздражение вызывала обычная для карамзинистов ссылка на мнение "знаменитых друзей" вне их лагеря, откровенно писал Н. Полевой)10 - мнение потомства. Для того чтобы представить во всей полноте смысл начертанной Милоновым антитезы, достаточно указать, что она очень близка к критике Жуковского Пушкиным в начале 1820-х гг., включая и выпад против Блудова (см. письмо Жуковскому, датируемое 20-ми числами апреля 1825 г.).

Визит "к девкам", с позиции ДеЛьвига, входит в сферу бытового поведения, которое никак не соотносится с идеологическим. Возможность быть одним в поэзии и другим в жизни не воспринимается им как двойственность и не бросает тени на характер в целом. Поведение Рылеева в принципе едино, и для него такой поступок был бы равносилен теоретическому признанию права человека на аморальность. То, что для Дельвига вообще не имеет значения (не является знаком), для Рылеева было бы носителем идеологического содержания. Так разница между свободолюбцем Дельвигом и революционером Рылеевым рельефно проявляется не только на уровне идей или теоретических концепций, но и в природе

7 Записки декабриста Д. И. Завалишина. Спб., 1906. С. 10 (в дальнейшем: Завалишин).

8 Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971. С. 537.

9 Кюхельбекер В. К. Путешествие; Дневник; Статьи. Л., 1979. С. 458.

"' "Слова: знаменитые друзья или просто знаменитые на условном тогдашнем языке имело особенное значение" (Полевой И. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 153).

их бытового поведения. Карамзинизм утвердил многообразие поведений, их смену как норму поэтического отношения к жизни. Карамзин писал:

Чувствительной душе не сродно ль изменяться? Она мягка как воск, как зеркало ясна... ...Нельзя ей для тебя единою казаться11.

Для романтизма, напротив, поэтическим было единство поведения, независимость поступков от обстоятельств.

"Один, - он был везде, холодный, неизменный..." - писал Лермонтов о Наполеоне12. "Будь самим собою", - писал А. Бестужев Пушкину13. Священник Мысловский, характеризуя поведение Пестеля на следствии, записал: "Везде и всегда был равен самому себе. Ничто не колебало твердости его"14.

Впрочем, романтический идеал единства поведения не противоречил классицистическому представлению о героизме, совпадая к тому же с принципом "единства действия". Карамзинский "протензм" был в этом отношении ближе к реалистической "многоплановости". Пушкин, противопоставляя одноплановость поведения героев Мольера жизненной многоплановости созданий Шекспира, писал в известном наброске: "Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры"16.

При этом если при переходе от жизненных наблюдений к создаваемому им поэтическому тексту художник классицизма или романтизма сознательно отбирал какой-либо один план, поскольку считал его единственно достойным литературного отображения, то при обратном переходе - от читательского восприятия текста к читательскому поведению - происходит трансформация: читатель, воспринимая текст как программу своего бытового поведения, предполагает, что определенные стороны житейской деятельности в идеале должны вообще отсутствовать. Умолчание в тексте воспринимается как требование исключить определенные виды деятельности из реального поведения. Так, например, отказ от жанра элегии в поэзии мог восприниматься как требование отказа от любви в жизни. Следует подчеркнуть общую "литературность" поведения романтиков, стремление все поступки рассматривать как знаковые.

Это, с одной стороны, приводит к увеличению роли жеста в бытовом поведении. Жест - это действие или поступок, имеющий не только и не столько практическую направленность, сколько отнесенность к некоторому значению. Жест - всегда знак и символ. Поэтому всякое действие на сцене, включая и имитирующее полную освобожденность от сценической телеологии, есть жест; значение его - замысел автора.

С этой точки зрения бытовое поведение декабриста представилось бы современному наблюдателю театральным, рассчитанным на зрителя. При этом следует ясно понимать, что "театральность" поведения ни в коей мере не означает его неискренности или каких-либо негативных характеристик.

11 Карамзин И. М, Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 242-243.

12 Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л., 1954. Т. 2. С. 183.

13 Пушкин. Т. 13. С. 142.

11 Из записной книжки П. Н. Мысловского//Щукинский сб. М., 1905. Вып. 4. С. 39 (в дальнейшем: Мысловский). 15 Пушкин. Т. 12. С. 159.

Это лишь указание на то, что поведение получает некоторый сверхбытовой смысл, становится предметом внимания, причем оцениваются не сами поступки, а символический их смысл.

С другой стороны, в бытовом поведении декабриста меняются местами привычные соотношения слова и поступка.

В обычном речевом поведения той эпохи отношение поступков и речей строилось по следующей схеме:

Слово, обозначая поступок, обладает тенденцией к разнообразным сдвигам эвфемистического, перифрастического или метафорического характера. Так, рождается, с одной стороны, бытовой язык света с его "обошлась при помощи носового платка" на нижней социальной границе и французскими обозначениями для "русских" действий на верхней. Связь - генетическая и типологическая - этого языка с карамзинизмом отчетливо улавливалась современниками, предъявлявшими и литературному языку карамзинистов, и светской речи одно и то же обвинение в жеманстве. Тенденция ослаблять, "разбалтывать" связь между словом и тем, что оно обозначает, характерная для светского языка, вызвала устойчивое для Л, Н. Толстого разоблачение лицемерия речей людей света.

"С другой стороны, на том же принципе словесного "облагораживания" низкой деятельности строилась подъяческая речь с ее "барашком в бумажке", означающим взятку, и эвфемистическим "надо доложить" в значении "надо увеличить сумму", специфическими значениями глагола "давать" и "брать". Ср. хор чиновников в "Ябеде" Капниста:

Вяземский, комментируя эти стихи, писал: "Тут дальнейших разъяснений не требуется: известно о каком бранье речь идет. Глагол пить также само собой равняется глаголу пьянствовать (???)? Другой начальник говорил, что когда приходится ему подписывать формулярные списки и вносить в определенные графы слово достоин и способен, часто хотелось бы ему прибавить: "способен ко всякой гадости, достоин всякого презреНИИ" .

0

6

На этой основе происходило порой перерастание практического языка канцелярий в тайный язык, напоминающий жреческий язык для посвященных. От посетителя требовалось не только выполнение некоторых действий (дача взятки), но и умение разгадать загадки, по принципу которых строилась речь чиновников. На этом построен, например, разговор Варра-вина и Муромского в "Деле" Сухово-Кобылнна. Ср. образец такого же приказного языка у Чехова:

" - Дай-ка нам, братец, полдиковинки и двадцать четыре неприятности.

Половой немного погодя подал на подносе полбутылки водки и

выражение слово -

7 содержание ?" поступок

Бери, большой тут нет науки; Бери, что только можно взять. На что ж привешены нам руки, Как не на то, чтоб брать?16

1В Капнист В. В. Собр. соч.: В 2т. М.; Л., 1960. Т. I.C.358. 17 Вяземский П. Старая записная книжка. Л., 1929. С. 105.

несколько тарелок с разнообразными закусками. - Вот что, любезный, - сказал ему Початкин, - дай-ка ты нам порцию главного мастера клеветы и злословия с картофельным пюре"1".

Языковое поведение декабриста было резко специфическим. Мы уже отмечали, что характерной чертой его было стремление к слОвесному наименованию того, что, реализуясь в области бытового поведения, табуи-ровалось в языке. Однако номинация эта имела специфический характер и не сопровождалась реабилитацией низкой, вульгарной или даже просто бытовой лексики. Сознанию декабриста была свойственна резкая поляризация моральных и политических оценок: любой поступок оказывался в поле "хамства", "подлости", "тиранства" или "либеральности", "просвещения", "героизма". Нейтральных или незначимых поступков не было, возможность их существования не подразумевалась.

Поступки, находившиеся вне словесного обозначения, с одной стороны, и обозначавшиеся эвфемистически и метафорически, с другой, получают однозначные словесные этикетки. Набор таких обозначений относительно невелик и совпадает с этико-политическим лексиконом декабризма. В результате, во-первых, бытовое поведение перестает быть только бытовым: LOHO получает высокий этико-политический смысл. Во-вторых, обычные соотношения планов выражения и содержания применительно к поведению меняются: не слово обозначает поступок, а поступок обозначает слово:

При этом важно подчеркнуть, что содержанием становится не мысль, оценка поступка, а именно слово, причем слово, гласно сказанное: декабрист не удовлетворяется тем, чтобы про себя, в уме своем, отрицательно оценить любое проявление "века минувшего". Он гласно н публично называет вещи своими именами, "гремит" на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит освобождение человека и начало преобразования общества. Поэтому прямолинейность, известная наивность, способность попадать в смешные, со светской точки зрения, положения так же совместимы с поведением декабриста, как и резкость, гордость и даже высокомерие. Но оно абсолютно исключает уклончивость, игру оценками, способность "попадать в тон" не только в духе Молчалина, чо и в стиле Петра Степановича Верховенского.

Может показаться, что эта характеристика применима не к декабризму вообще, а лишь периода "Союза благоденствия", когда "витийство на балах" входило в установку общества. Известно, что в ходе дальнейшей тактической эволюции тайных обществ акцент был перенесен на конспирацию. Новая тактика заменила светского пропагандиста заговорщиком.

Однако следует отметить, что изменение в области тактики борьбы не привело к коренному сдвигу в стиле поведения: становясь заговорщиком и конспиратором, декабрист не начинал вести себя в салоне "как все". Никакие конспиративные цели не могли его заставить принять поведение Молчалина. Выражая оценку уже не пламенной тирадой, а презрительным словом или гримасой, он оставался в бытовом поведении "карбонарием". Поскольку бытовое поведение не могло быть предметом для прямых политических обвинений, его не прятали, а наоборот - подчеркивали, превращая в некоторый опознавательный знак.

выражение поступок содержание слово

18 Чехов А. П. Собр. соч.: В 12 т. М" 1962. Т. 7. С. 506.

Д. И, Завалишин, прибыв в Петербург из кругосветного плавания в 1824 г., повел себя так (причем именно в сфере бытового поведения: он отказался воспользоваться рекомендательным письмом к Аракчееву), что последний сказал Батенькову: "Так это-то Завалишин! Ну послушай же, Гаврило Степанович, что я тебе скажу: он должно быть или величайший гордец, весь в своего батюшку, или либерал"19. Здесь характерно уже то, что, по представлению Аракчеева, "гордец" и "либерал" должны себя вести одинаково. Любопытно и другое: своим поведением Завалишин, еще не успев вступить на патитическое поприще, себя демаскировал. Однако никому из его друзей-декабристов не пришло в голову обвинять его в этом, хотя они были уже не восторженными пропагандистами эпохи "Союза благоденствия", а конспираторами, готовившимися к решительным выступлениям. Напротив, если бы Завалишин, проявив умение маскировки, отправился на поклон к Аракчееву, поведение его, вероятнее всего, вызвало бы осуждение, а сам он возбудил к себе недоверие. Характерно, что близость Батенькова к Аракчееву вызывала неодобрение в кругах заговорщиков.

Показателен и такой пример. Катенин в 1824 г. не одобряет характер Чацкого именно за, те черты "пропагандиста на балу", в которых М. В. Нечкина справедливо увидела отражение тактических приемов "Союза благоденствия": "Этот Чацкий - главное лицо. Автор вывел его con amore и, по мнению автора, в Чацком все достоинства и нет порока, но, по моему мнению, он говорит много, бранит все и проповедует некстати"1*". Однако всего за несколько месяцев до этого высказывания (у нас нет никаких оснований считать, что за этот период в его воззрениях имела место какая-либо эволюция) Катенин, убеждая своего друга Бахтина выступать в литературной полемике открыто, без всевдонимов, с исключительной прямотой сформулировал требование не только словами, но и всем поведением открыто демонстрировать свои убеждения: "Обязанность теперь стоять за себя и за правое дело, говорить истину не заикаясь, смело хвалить хорошее и обличать дурное, не только в книгах, но и в поступках, повторять сказанное им, повторять непременно, чтобы плуты не могли притворяться, будто не слыхали, заставить их сбросить личину, выйти на поединок и, как выйдут, забить их до полусмерти"21.

Нужды нет, что под "правым делом" Катенин понимал пропаганду своей литературной программы и собственных заслуг перед словесностью. Для того чтобы личностное содержание можно было облекать в такие слова, сами эти выражения должны были уже сделаться, в своем общем содержании, паролем поколения.

То, что именно бытовое поведение в целом ряде случаев позволяло молодым либералам отличить "своего" от "гасильника", характерно именно для дворянской культуры, создавшей чрезвычайно сложную и разветвленную систему знаков поведения. Однако в этом же проявились и специфические черты, отличающие декабриста как дворянского революционера. Характерно, что бытовое поведение сделалось одним из критериев отбора кандидатов в общество. Именно на этой основе возникало специфическое для декабристов рыцарство, которое, с одной стороны, определило нравственное обаяние декабристской традиции в русской

1,1 Завалишин С. 86.

г" Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину: (Материалы для истории русской литературы 20-х и 30-х годов XIX века). Спб., 1911. С. 77. 21 Там же. С. 31 (курсив мой. - Ю. Л.).

культуре, а с другой, сослужило им плохую службу в трагических условиях следствия и неожиданно обернулось нестойкостью: они не были психологически подготовлены к тому, чтобы действовать в условиях узаконенной подлости.

0

7

Иерархия значимых элементов поведения складывается из последовательности: жест - поступок - поведенческий текст. Последний следует понимать как законченную цепь осмысленных поступков, заключенную между намерением и результатом. В реальном поведении людей - сложном и управляемом многочисленными факторами - поведенческие тексты могут оставаться незаконченными, переходить в новые, переплетаться с параллельными. Но на уровне идеального осмысления человеком своего поведения они всегда образуют законченные и осмысленные сюжеты. Иначе целенаправленная деятельность человека была бы невозможна. Таким образом, каждому тексту поведения на уровне поступков соответствует определенная программа поведения на уровне намерений. Отношения между этими категориями могут принимать весьма сложный характер, в конечной степени зависящий от типа данной культуры. Они могут сближаться - в случае, когда действительность и ее осмысление стремятся "говорить общим языком", - или сознательно (или бессознательно) расходиться. Ко второму случаю следует отнести и романтический "разрыв мечты и существенности" (Гоголь): расхождение "текстов поведения" и снов (программ поведения) художника Пискарева из "Невского проспекта" и дополнение жалкого поведения заманчивыми программами, выдаваемыми за реальность, - вранье Хлестакова или воспоминания генерала Иволгина. Трагическим вариантом этого случая будут мемуары Д. И. Завалишина. Напомним, что князь Мышкин не обличал генерала и не высмеял его, как Гоголь своего героя, а серьезно принял его воспоминания как "поступки, совершенные в намерении"; оценивая упоенное вранье генерала о его влиянии на Наполеона, он говорит: "Вы сделали прекрасно {...) среди злых мыслей вы навели его на доброе чувство"22. Мемуары Завалишина заслуживают именно такого отношения.

Каждодневное поведение декабриста не может быть понято 61ч рассмотрения не только жестов и поступков, но и отдельных и законченных единиц более высокого порядка - поведенческих текстов.

Подобно тому как жест или поступок дворянского революционера получали для него и окружающих смысл, поскольку имели своим значением слово, любая цепь поступков становилась текстом (приобретала значение), если ее можно было прояснить связью с определенным литературным сюжетом. Гибель Цезари, подвиг Катона, проповедь и поза обличающего пророка, Тиртей, Оссиан или Баян, поющие перед воинами накануне битвы (последний сюжет был создан Нарежным), Гектор, уходящий на бой н прощающийся с Андромахой, - таковы были сюжеты, которые придавали смысл той или иной цепочке бытовых поступков.

Такой подход подразумевал "укрупнение всего поведения", распределение между реальными знакомыми типовых литературных масок, идеализацию места и пространства действия (реальное пространство осмыслялось через литературное). Так, Петербург в послании Пушкина к Ф, Глинке - Афины, сам Глинка - Аристид. Это не только результат трансформации жизненной ситуации в стихах Пушкина в литературную;

и Достоевский Ф, М. Поли. собр. соч.: В. 30 т. Л., 1973. Т. 8. С. 417 (курсив мой. - Ю, Л.).

активно происходит и противоположный процесс: в жизненной ситуации становится значимым (и, следовательно, заметным для участников) то, что может быть отнесено к литературному сюжету. Так, Катенин аттестует себя приятелю своему Н. И. Бахтину в 1821 г. как сосланного "недалеко от Сибири"23. Этот географический абсурд (Костромская губерния, куда был сослан Катенин, ближе не только к Москве, но и к Петербургу, чем к Сибири, это ясно и Катенину, и его корреспонденту) объясняется тем, что Сибирь уже вошла к этому времени в литературные сюжеты и в устную мифологию русской культуры как место ссылки, она ассоциировалась в этой связи с десятками исторических имен (в Сибирь приведет Рылеев своего Войнаровского, а Пушкин - самого себя а "Воображаемом разговоре с Александром I"), Кострома же в этом отношении ни с чем не ассоциируется. Следовательно, подобно тому как Афины означают Петербург, Кострома означает Сибирь, т. е. ссылку.

Отношение различных типов искусства к поведению человека строится по-разному. Если оправданием реалистического сюжета служит утверждение, что именно так ведут себя люди в действительности, а классицизм полагал, что таким образом люди должны себя вести в идеальном мире, то романтизм предписывал читателю поведение, в том числе и бытовое. При кажущемся сходстве второго и третьего принципов, разница между ними весьма существенна: идеальное поведение героя классицизма реализуется в идеальном же пространстве литературного текста. Попытаться перенести его в жизнь может лишь исключительный человек, возвысившийся до идеала. Для большинства же читателей и зрителей поведение литературных персонажей - возвышенный идеал, долженствующий облагородить их практическое поведение, но отнюдь не воплотиться в нем.

Романтическое поведение в этом отношении более доступно, поскольку включает в себя не только литературные добродетели, но и литературные пороки (например, эгоизм, преувеличенная демонстрация которого входила в норму "бытового байронизма":

Лорд Байрон прихотью удачной Облек в унылый романтизм И безнадежный эгоизм).

Уже то, что литературным героем романтизма был современник, существенно облегчало подход к тексту как программе реального будущего поведения читателя. Герои Байрона и Пушкина-романтика, Марлинского и Лермонтова порождали целую фалангу подражателей из числа молодых офицеров и чиновников, которые перенимали жесты, мимику, манеру поведения литературных персонажей. Если реалистическое произведение подражает действительности, то в случае с романтизмом сама действительность спешила подражать литературе. Для реализма характерно, что определенный тип поведения рождается в жизни, а потом проникает на страницы литературных текстов (умением подметить в самой жизни зарождение новых норм сознания и поведения славился, например, Тургенев). В романтическом произведении новый тип человеческого поведения зарождается на страницах текста и оттуда переносится в жизнь.

Поведение декабриста было отмечено печатью романтизма: поступки и поведенческие тексты определялись сюжетами литературных произведений, типовыми литературными ситуациями вроде "прощанье Гектора и Андромахи", "клятва Горациев" и подобными или же именами, суггести-ровавшими в себе сюжеты. В этом смысле восклицание Пушкина: "Вот Кесарь - где же Брут?" - легко расшифровывалось как программа будущего поступка.

Характерно, что только обращение к некоторым литературным образцам позволяет нам в ряде случаев расшифровать загадочные с иной точки i зрения поступки людей той эпохи. Так, например, современников, а затем и историков неоднократно ставил в тупик поступок П. Я. Чаадаева/ вышедшего в отставку в самом разгаре служебных успехов, после свидания с царем в Троппау в 1820 г. Как известно, Чаадаев был адъютантом командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Васильчикова. После "семеновской истории" он вызвался отвезти Александру I, находившимуся на конгрессе в Троппау, донесение о бунте в гвардии. Современники увидели в этом желание выдвинуться за счет несчастья товарищей и бывших однополчан (в 1812 г. Чаадаев служил в Семеновском полку).

Если такой поступок со стороны известного своим благородством Чаадаева показался необъяснимым, то неожиданный выход его в отставку вскоре после свидания с императором вообще поставил всех в тупик. Сам Чаадаев в письме к своей тетке А. М. Щербатовой от 2 января 1821 г. так объяснил свой поступок: "На этот раз, дорогая тетушка, пишу вам, чтобы сообщить положительным образом, что я подал в отставку (...). Моя просьба вызвала среди некоторых настоящую сенсацию. Сначала не хотели верить, что я пишу о ней серьезно, затем пришлось поверить, но до сих пор никак не могут понять, как я мог решиться на это в ту минуту, когда я должен был получать то, чего, казалось, я желал, чего так желает весь свет и что получить молодому человеку в моем чине считается самым лестным (...). Дело в том, что я действительно должен был быть назначен флигель-адъютантом по возвращении Императора, по крайней мере по словам Васильчикова. Я нашел более забавным пренебречь этой милостью, чем получить ее. Меня забавляло выразить свое презрение людям, которые всех презирают"24.

А. Лебедев считает, что этим письмом Чаадаев стремился "успокоить тетушку"J5, якобы весьма заинтересованную в придворных успехах племянника. Это представляется весьма сомнительным26: родной сестре известного фрондера князя М. Щербатова не нужно было объяснять смысл аристократического презрения к придворному карьеризму. Если бы Чаадаев вышел в отставку и поселился в Москве большим барином, фрондирующим членом Английского клуба, поведение его не казалось бы современникам загадочным, а тетушке предосудительным. Но в том-то и дело, что его заинтересованность в службе была известна, что он явно домогался личного свидания с государем, форсируя свою карьеру, шел на конфликт с общественным мнением и вызывал зависть и злобу тех сотоварищей по службе, которых он "обходил" вопреки старшинству. (Следует помнить, что порядок служебных повышений по старшинству службы был неписаным, но исключительно строго соблюдаемым законом

'м Сочинения и письма П. Я. Чаадаева. М., 1913. Т. 1. С. 3-4 (оригинал по-французски).

!° Лебедев А. Чаадаев. М., 1965. С. 54 (в дальнейшем: Лебедев). 2v Очень интересная книга А. Лебедева, к сожалению, не свободна от произвольного толкования документов и известной модернизации.

продвижения по лестнице чинов. Обходить его противоречило кодексу товарищества и воспринималось в офицерской среде как нарушение правил чести.) Именно соединение явной заинтересованности в карьере - быстрой и обращающей на себя внимание - с добровольной отставкой перед тем, как усилия должны были блистательно увенчаться, составляет загадку поступка Чаадаева27.

Ю. Н. Тынянов считает, что во время свидания в Троппау Чаадаев пытался объяснить императору связь "семеновской истории" с крепостным правом и склонить Александра на путь реформ. Идеи Чаадаева, по мнению Тынянова, не встретили сочувствия у царя, и это повлекло разрыв. "Неприятность встречи с царем и доклада ему была слишком очевидна". Далее Тынянов называет эту встречу "катастрофой"28. К этой гипотезе присоединяется и А. Лебедев59.

0

8

Догадка Тынянова, хотя и убедительнее всех других предлагавшихся до сих пор объяснений, имеет уязвимое звено: ведь разрыв между императором и Чаадаевым последовал не сразу после встречи и доклада в Троппау. Напротив, значительное повышение по службе, которое должно было стать следствием свидания, равно как и то, что после повышения Чаадаев оказался бы.в, свите императора, т. е. был бы к нему приближен, свидетельствует о том, что разговор императора и Чаадаева не был причиной разрыва и взаимного охлаждения. Доклад Чаадаева в Троппау трудно истолковать как служебную катастрофу. "Падение" Чаадаева, видимо, началось позже: царь, вероятно, был неприятно изумлен неожиданным прошением об отставке, а затем раздражение его было дополнено упомянутым выше письмом Чаадаева к тетушке, перехваченным на почте. Хотя слова Чаадаева об его презрении к людям, которые всех презирают, метили в начальника Чаадаева, Васильчикова, император мог их принять на свой счет. Да и весь тон письма ему, вероятно, показался недопустимым. Видимо, это и были те "весьма" для Чаадаева "невыгодные" сведения о нем, о которых писал князь Волконский Васильчикову 4 февраля 1821 г. и в результате которых Александр I распорядился отставить Чаадаева без производства в следующий чин. Тогда же император "изволил отзываться о сем офицере весьма с невыгодной стороны", как позже доносил великий князь Константин Павлович Николаю I.

27 Племянник Чаадаева М. Жихарев позже вспоминал: "Васильчнков с донесением к государю отправил <...) Чаадаева, несмотря на то, что Чаадаев был младший адъютант и что ехать следовало бы старшему". И далее: "По возвращении (Чаадаева. - Ю. Л.) в Петербург, чуть лн не по всему гвардейскому корпусу последовал против него всеобщий, мгновенный взрыв неудовольствия, для чего он принял на себя поездку в Троппау и донесение государю о "семеновской истории". "Ему - говорили - не только не следовало ехать, не только не следовало на поездку набиваться, но должно было ее всячески от себя отклонить". И далее: "Что вместо того, чтобы от поездки отказываться, он ее искал н добивался, для меня также не подлежит сомнению. В этом несчастном случае он уступил ему прирожденной слабости непомерного тщеславия: я не думаю, чтобы при отъезде его из Петербурга перед его воображением блистали флигель-адъютантские вензеля на эполетах столько, сколько сверкало очарование близкого отношения, короткого разговора, тесного сближения с императором" {Жихарев М. К биографии П. Я. Чаа-даева//Вестник Европы. 1871. №7. С. 201, 203, 205.). Жихареву, конечно, был недоступен внутренний мир Чаадаева, но многое он знал лучше других современников, и слова его заслуживают внимания.

и Тынянов Ю. И. Сюжет "Горя от ума"//Лит, наследство. М., 1946. Т. 47/48. С. 168-171.

34 Лебедев. С. 68-69.

Таким образом, нельзя рассматривать отставку как результат конфликта с императором, поскольку самый конфликт был результатом отставки. Думается, что сопоставление с некоторыми литературными сюжетами способно прояснить загадочное поведение Чаадаева.

А. И. Герцен посвятил свою статью "Император Александр I и В. Н. Каразин" Н. А. Серно-Соловьевичу - "последнему нашему маркизу Позе". Поза, таким образом, был для Герцена определенным типом из русской жизни. Думается, что сопоставление с шиллеровским сюжетом может многое пояснить в загадочном эпизоде биографии Чаадаева, Прежде всего, вне всяких сомнений знакомство Чаадаева с трагедией Шиллера: Карамзин, посетив в 1789 г. Берлин, смотрел на сцене "Дона Карлоса" и дал о нем краткий, но весьма сочувственный отзыв в "Письмах русского путешественника", выделив именно роль маркиза Позы. В Московском университете, куда Чаадаев вступил в 1808 г., в начале XIX в. царил настоящий культ Шиллера30, Через пламенное поклонение Шиллеру прошли и университетский профессор Чаадаева А. Ф. Мерзляков, и его близкий друг Н. Тургенев. Другой друг Чаадаева - Грибоедов - в наброске трагедии "Родамист и Зенобия" вольно процитировал знаменитый монолог маркиза Позы. Говоря об участии республиканца "в самовластной империи", он писал: "Опасен правительству и сам себе бремя, ибо иного века гражданин"31. Выделенные курсивом слова - перефразировка автохарактеристики Позы: "Я гражданин грядущего века" ("Дон Карлос". Действ. 3. Явл. 9).

Предположение, что Чаадаев своим поведением хотел разыграть вариант "русского маркиза Позы" (как в беседах с Пушкиным он примерял роль "русского Брута" и "русского Перикла"), проясняет загадочные стороны его поведения. Прежде всего, оно позволяет оспорить утверждение А, Лебедева о расчете Чаадаева в 1820 г. на правительственный либерализм: "Надежды на "добрые, намерения" царя вообще были, как известно, весьма сильны среди декабристов и продекабристски настроенного русского дворянства той поры" . Здесь известная неточность: говорить о наличии какого-либо постоянного отношения декабристов к Александру I, не опираясь на точные даты и конкретные высказывания, весьма опасно. Известно, что к 1820 г. обещаниям царя практически не верил уже никто. Но важнее другое: по весьма убедительному предположению М. А. Цявловскогоээ, поддержанному другими

3(1 См.: Harder М.-В. Schiller in Ruflland: (Materialien zu einer Wirkungs-geschichte. 1789-1814). Berlin; Zurich, 1968 (в дальнейшем: Harder); Lotman J. Neue Materialien iiber die Anfange der Beschaftigung rait Schiller in der russischen Literal ur//WissenschaftIiche Zeitschrift der Ernst-Moritz-Arndt-Universitat Qreifs-wald Qesellschafts- und sprachwissenschaftliche Reihe. 1958-1959. №5/6; Лотман Ю. M. Андрей Сергеевич Кайсаров и литературно-общественная борьба его времени//Учен. зап. Тарт. гос. ун-та. Тарту, 1958. Вып. 63.

S1 Грибоедов А. С. Поли. собр. соч.: В 3 т. Спб., 19! I, Т. 1. С. 256.

91 Правда, тут же говорится, что Чаадаев "вряд ли уж слишком надеялся на добрые намерения императора". В этом случае автор вндит цель разговора в том, чтобы "окончательно и бесповоротно прояснить истинные намерения и планы Александра I" (Лебедев. С. 67-69). Последнее совсем непонятно: почему именно разговор с Чаадаевым должен был внести такую ясность, когда она не была достигнута десятками бесед царя с разными лицами и многочисленными его заявлениями.

33 Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 28-58 (в дальнейшем: Цявловский).

авторитетными исследователями, Чаадаев в беседах с Пушкиным до своей поездки в Троппау обсуждал проекты тираноубийства, а это трудно увязывается с утверждением, что вера в "добрые намерения" царя побудила его скакать на конгресс.

Филипп у Шиллера - не царь-либерал. Это тиран. Именно к деспоту, а не к "добродетели на престоле" обращается со своей проповедью шилле-ровский Поза. Подозрительный двуличный тиран опирается на кровавого Альбу, который мог вызывать в памяти Аракчеева34. Но именно тиран нуждается в друге, ибо он бесконечно одинок. Первые слова Позы Филиппу - слова о его одиночестве. Именно они потрясают шиллеров-ского деспота.

Современникам - по крайней мере тем, кто мог, как Чаадаев, беседовать с Карамзиным, - было известно, как страдал Александр Павлович от одиночества в том вакууме, который создали вокруг него система политического самодержавия и его собственная подозрительность. Современники знали и то, что, подобно шиллеровскому Филиппу, Александр I глубоко презирал людей и остро страдал от этого презрения. Александр не стеснялся восклицать вслух: "Люди мерзавцы! (...) О, подлецы! Вот кто окружает нас, несчастных государей!"35

0

9

Чаадаев прекрасно рассчитал время: выбрав минуту, когда царь не мог бы не испытывать сильнейшего потрясения36, он явился к нему возвестить о страданиях русского народа, так же как Поза - о бедствиях Фландрии. Если представить себе Александра, потрясенного бунтом в первом гвардейском полку, восклицающим словами Филиппа:

Теперь мне нужен человек. О, боже, Ты много дал мне, подари теперь Мне человека!37 -

то слова: "Сир, дайте нам свободу мысли!" - сами приходили на язык. Можно себе представить, что Чаадаев по пути в Троппау не раз вспоминал монолог Позы.

Но свободолюбивая проповедь Позы могла увлечь Филиппа лишь в одном случае: король должен был быть уверен в личном бескорыстии своего друга. Не случайно маркиз Поза отказывается от всяких наград и не хочет служить королю. Всякая награда превратит его из бескорыстного друга истины в наемника самовластия.

Добиться аудиенции и изложить царю свое кредо было лишь половиной дела - теперь следовало доказать личное бескорыстие, отказавшись от заслуженных наград. Слова Позы: "Ich kann nicht Furstendiener sein" -

34 Образ Альбы, обагренного кровью Фландрии, получал особый смысл после кровавого подавления Чугуевского бунта. О чугуевском бунте см.: ЦяеловскиЛ. С. 33 и след.

35 Шильдер И. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. Спб., 1897. Т. 3. С. 48.

30 Вяземский в эти дни писал: "Не могу при том без ужаса и уныния думать об одиночестве государя в такую важную минуту. Кто отзовется на голос его? Раздраженное самолюбие, бедственный советник, или ничтожные холопы, еше бедственнее н того" {См,: Лотман Ю. М. П. А. Вяземский и движение декабристов // Учен, зап Тарт. гос. ун-та. Тарту, 1960. Вып. 98. С. 78. (Тр. по рус и слав, филологии. Т. 3.).

37 Шиллер Ф, Собр. соч.: В 7 т. М., 1955. Т. 2. С. 35 (пер. В. Левина).

становились для Чаадаева буквальной программой. Следуя им, он отказался от флигель-адъютантства. Таким образом, между стремлением к беседе с императором и требованием отставки не было противоречий - это звенья одного замысла.

Как же отнесся к этому Александр I? Прежде всего, понял ли он смысл поведения Чаадаева? Для ответа на этот вопрос уместно вспомнить эпизод, может быть и легендарный, но в этом случае весьма характерный, сохраненный для нас Герценом:

"В первые годы царствования Александра I (...) у императора Александра I бывали литературные вечера (...). В один из этих вечеров чтение длилось долго; читали новую трагедию Шиллера.

Чтец кончил и остановился.

Государь молчал, потупя взгляд. Может, он думал о своей судьбе, которая так близко прошла к судьбе Дон-Карлоса, может, о судьбе своего Филиппа. Несколько минут продолжалась совершенная тишина; первый прервал его князь Александр Николаевич Голицын; наклоняя голову к уху графа Виктора Павловича Кочубея, он сказал ему вполслуха, но так, чтобы все слышали:

- У нас есть свой Маркиз Поза!"'18

Голицын имел в виду В. Н. Каразина. Однако нас в этом отрывке интересует не только свидетельство интереса Александра I к трагедии Шиллера, но и другое: по мнению Герцена, Голицын, называя Каразина Позой, закидывал хитрую петлю придворной интриги, имеющей целью "свалить" соперника, - он знал, что император не потерпит никакого претендента на роль руководителя.

Александр I был деспот, но не шиллеровского толка; добрый от природы, джентльмен по воспитанию, он был русским самодержцем - следовательно, человеком, который не мог поступиться ничем из своих реальных прерогатив. Он остро нуждался в друге, причем в друге абсолютно бескорыстном (известно, что даже тень подозрения в "личных видах" переводила для Александра очередного фаворита из разряда друзей в презираемую им категорию царедворцев). Шиллеровского тирана пленило бескорыстие, соединенное с благородством мнений и личной независимостью. Друг Александра должен был соединить бескорыстие с бесконечной личной преданностью, равной раболепию. Известно, что от Аракчеева император снес и несогласие принять орден, и дерзкое возвращение орденских знаков, которые Александр при особом рескрипте повелел своему другу на себя возложить. Демонстрируя неподкупное раболепие, Аракчеев отказался выполнить царскую волю, а в ответ на настоятельные просьбы императора согласился принять лишь портрет царя - не награду императора, а подарок друга.

Однако стоило искренней любви к императору соединиться с независимостью мнений (важен был не их политический характер, а именно независимость), как дружбе наступал конец. Такова история охлаждения Александра к политически консервативному, лично его любящему и абсолютно бескорыстному, никогда для себя ничего не просившему

38 Герцен А. И. Собр. соч.; В 30 т. М., 1959. Т. 16. С. 38-39. (Чтение, видимо, имело место в 1803 г., когда Шиллер через Вольцогена направил "Дон Карлоса" в Петербург к Марии Федоровне. 27 сентября 1803 г. Вольцоген подтвердил полу-

HarderCl'' 15-1бТ TП SChi"er FreUllde' Stuttgart' 1862- Bd- 2- S- 125;

Карамзину39. Тем более Александр не мог потерпеть жеста независимости от Чаадаева, сближение с которым только что началось. Тот жест, который окончательно привлек сердце Филиппа к маркизу Позе, столь же бесповоротно оттолкнул царя от Чаадаева. Чаадаеву не было суждено сделаться русским Позой, так же как и русским Брутом или Периклесом.

На этом примере мы видим, как реальное поведение человека декабристского круга выступает перед нами в виде некоторого зашифрованного текста, а литературный сюжет - как код, позволяющий проникнуть в скрытый его смысл.

0

10

Приведем еще один пример. Известен подвиг жен декабристов и его поистине историческое значение для духовной истории русского общества. Однако непосредственная искренность содержания поступка ни в малой степени не противоречит закономерности выражения, подобно тому как фраза самого пламенного призыва все же подчиняется тем же грамматическим правилам, которые предписаны любому выражению на данном языке. Поступок декабристов был актом протеста и вызовом. Но в сфере выражения он неизбежно опирался на определенный психологический стереотип. Поведение тоже имеет свои нормы и правила, - конечно, при учете того, что чем сложнее семиотическая система, тем более комплексными становятся в ее пределах отношения урегулированности и свободы. Существовали ли в русском дворянском обществе до подвига декабристок какие-либо поведенческие предпосылки, которые могли бы придать их жертвенному порыву какую-либо форму сложившегося уже поведения? Такие формы были.

Прежде всего, надо отметить, что следование за ссылаемыми мужьями в Сибирь существовало как вполне традиционная форма поведения в нравах русского простонародья: этапные партии сопровождались обозами, которые везли семьи сосланных в добровольное изгнание. Это рассматривалось не как подвиг и даже не в качестве индивидуально выбранного поведения - это была норма. Более того, в допетровском

33
Пример Карамзина в этом отношении особенно примечателен. Охлаждение к нему царя началось с подачи в 1811 г. в Твери "Записки о древней и новой России". Второй, еще более острый эпизод произошел в 1619 г.. когда Карамзин прочел царю "Мнение русского гражданина". Позже он записал слова, которые он при этом сказал Александру: "Государь, в Вас слишком много самолюбии (...). Я не боюсь ничего. Мы все равны перед Богом. То, что я сказал Вам, я сказал бы и Вашему отцу (...). Государь, я презираю либерал истов на день, мне дорога лишь та свобода, которую никакой тиран не сможет у меня отнять (...У Я более не прошу Вашего благоволения. Быть может, я говорю Вам в последний раз" (Неизд. соч. и переписка Н. М. Карамзина. Спб., 1862. Ч. 1. С. 9; оригинал по-французски). В данном случае критика раздавалась с позиций более консервативных, чем те, на которых стоял царь. Это делает особенно очевидным то, что не прогрессивность или реакционность высказываемых идей, а именно независимость мнения была ненавистна императору. В этих условиях деятельность любого русского претендента на роль маркиза Позы была заранее обречена на провал. После смерти Александра Карамзин а записке, адресованной потомству, снова подчеркнув свою любовь к покойному ("Я любил его искренно и нежно, иногда негодовал, досадовал на монарха и все любил человека"), должен был признать полный провал миссии советника при престоле: "Я всегда был чистосердечен, он всегда терпелив, кроток, любезен неизъяснимо; не требовал моих советов, однако ж слушал их, хотя им, большею частию, и не следовал, так, что ныне, вместе с Россиею оплакивая кончину его, не могу утешать себя мыслию о десятилетней милости и доверенности ко мне столь знаменитого венценосца, ибо эти милость и доверенность остались бесплодны для любезного Отечества" (Там же. С. 11-12).

быту та же норма действовала и для семьи ссылаемого боярина (если относительно его жены и детей не имелось специальных карательных распоряжений). В этом смысле именно простонародное (или исконно русское, допетровское) поведение осуществила свояченица Радищева, Елизавета Васильевна Рубановекая, отправившись за ним в Сибирь. Насколько она мало думала о том, что совершает подвиг, свидетельствует, что с собою она взяла именно младших детей Радищева, а не старших, которым надо было завершить образование. Да и вообще отношение к ее поступку было иным, чем в 1826 г.: никто ее не думал ни задерживать, ни отговаривать, а современники, кажется, и не заметили этой великой жертвы - весь эпизод остался в пределах семейных отношений Радищева и не получил общественного звучания. (Родители Радищева были даже скандализованы тем, что Елизавета Васильевна, не будучи обвенчана с Радищевым, отправилась за ним в Сибирь, а там, презрев близкое родство, стала его супругой; слепой отец Радищева на этом основании отказал вернувшемуся из Сибири писателю в благословении, хотя сама Елизавета Васильевна к этому времени уже скончалась, не вынеся тягот ссылки. Совершенный ею высокий подвиг не встретил понимания и оценки у современников.)

0


Вы здесь » Декабристы » ИСТОРИЯ ДВИЖЕНИЯ. ОБЩЕСТВА. ПРОГРАММЫ. » Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".