Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ИСТОРИЯ ДВИЖЕНИЯ. ОБЩЕСТВА. ПРОГРАММЫ. » Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".


Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".

Сообщений 21 страница 30 из 36

21

Эта особенность также повлияла иа поведение декабристов во время следствия. Революционер последующих эпох лично не знал тех, с кем боролся, и видел в них политические силы, а не людей. Это в значительной мере способствовало бескомпромиссной ненависти. Декабрист даже в членах Следственной комиссии не мог не видеть людей, знакомых ему по службе, светским и клубным связям. Это были для него знакомые или начальники. Он мог 'испытывать презрение к их старческой тупости, карьеризму, раболепию, но не мог видеть в них "тиранов", деспотов, достойных тацитовских обличений. Говорить с ними языком политической патетики было невозможно, и это дезориентировало арестантов.

Если поэзия декабристов была исторически в значительной мере заслонена творчеством их гениальных современников - Жуковского, Грибоедова н Пушкина, - если политические концепции декабристов устарели уже для поколения Белинского и Герцена, то именно в создании совершенно нового для России типа человека вклад их в русскую культуру оказался непреходящим н своим приближением к норме, к идеалу напоминающим вклад Пушкина в русскую поэзию.

Весь облик декабриста был неотделим от чувства собственного достоинства. Оно базировалось на исключительно развитом чувстве чести и на вере каждого из участников движения в то, что он - великий человек. Поражает даже некоторая наивность, с которой Завалишин писал о тех своих однокурсниках, которые, стремясь к чинам, бросили серьезные теоретические занятия, "а потому почти без исключения обратились в простых людей"90.

Это заставляло каждый поступок рассматривать как имеющий значение, достойный памяти потомков, внимания историков, имеющий высший смысл. Отсюда, с одной стороны, известная картинность или театрализованноеT бытового поведения (ср. сцену объяснения Рылеева с матерью, описанную Н. Бестужевым)97, а с другой, вера в значимость любого поступка и, следовательно, исключительно высокая требовательность к нормам бытового поведения. Чувство политической значимости всего своего поведения заменилось в Сибири, в эпоху, когда историзм

95 См.: Русский инвалид. 1828. № 304, 4 дек.

у6 Завалишин. С. 46.

*г Воспоминания Бестужевых. С. 9-И.

стал ведущей идеей времени, чувством значимости исторической. "Лунин живет для истории", - писал Сутгоф Муханову. Сам Лунин, сопоставляя себя с вельможей Новосильцевым (при известии о смерти последнего), писал: "Какая противоположность в наших судьбах! Для одного - эшафот и история, для другого - председательское кресло в Совете и адрес-календарь". Любопытно, что в этой записи реальная судьба - эшафот, председательство в Совете - выражение в том сложном знаке, которым для Лунина является человеческая жизнь (жизнь - имеет значение). Содержанием же является наличие или отсутствие духовности, которое в свою очередь символизируется в определенном тексте: строке в истории или строчке в адрес-календаре.

Сопоставление поведения декабристов с поэзией, как кажется, принадлежит не к красотам слога, а имеет серьезные основания. Поэзия строит из бессознательной стихии языка некоторый сознательный текст, имеющий более сложное вторичное значение. При этом значимым делается асе, даже то, что в системе собственно языка имело чисто формальный характер.

0

22

Декабристы строили из бессознательной стихии бытового поведения русского дворянина рубежа XVIII и XIX вв. сознательную систему идеологически значимого бытового поведения, законченного как текст и проникнутого высшим смыслом.

Приведем лишь одни пример чисто художественного отношения к материалу поведения. В своей внешности человек может изменить прическу, походку, позу и т. д. Поэтому эти элементы поведения, являясь результатом выбора, легко насыщаются значениями ("небрежная прическа", "артистическая прическа", "прическа а 1а император" и т. п.). Однако черты лица и рост альтернативы не имеют. И если писатель может их дать своему герою такими, какими ему угодно, делает их носителями важных значений, в быту мы, как правило, семиотиэируем не лицо, а его выражение, не рост, а манеру держаться (конечно, и эти константные элементы внешности воспринимаются нами как определенные сигналы, однако лишь при включении их в сложные паралингвистические системы). Тем более интересны случаи, когда именно природой данная внешность истолковывается человеком как знак, т. е. когда человек подходит к себе самому как к некоторому сообщению, смысл которого ему самому же еще предстоит расшифровать (понять по своей внешности свое предназначение в истории, судьбе человечества и т. д.). Вот запись священника Мысловского, познакомившегося с Пестелем в крепости: "Имел от роду более 33 лет, среднего роста, лица белого и приятного с значительными чертами или физиономиею; быстр, решителен, красноречив в высшей степени; математик глубокий, тактик военный превосходный; увертками, телодвижением, ростам, даже лицом очень походил на Наполеона. И сие-то самое сходство с великим человеком, всеми знавшими Пестеля единогласно утвержденное, было причиною всех сумасбродств и самых преступлений"98.

Из воспоминаний В. Олениной: "Сергей Мур(авьев>-Апостол не менее значительная личность (чем Никита Муравьев. - Ю. Л.), имел к тому же еще необычайное сходство с Наполеоном I, что наверно не мало разыгрывало его воображение"99.

м Мысловский. С. 39.

T Воспоминания о дек.Шристлх: Письма В. А, Олениной к П. И. Бартеневу (1869 г.) У/ Декабристы: [Материалы]. М., 1938, С. 485. (Летописи / Гос. лит, музей. Кн. 3),

Достаточно сопоставить эти характеристики с тем, какую внешность Пушкин дал Германну, чтобы увидеть общий, по существу, художественный принцип. Однако Пушкин применяет этот принцип к построению художественного текста и к вымышленному герою, а Пестель и С, Муравьев-Апостол - к вполне реальным биографиям: своим собственным. Этот подход к своему поведению как сознательно творимому по законам и образцам высоких текстов не приводил, однако, к эстетизации категории поведения в духе, например, "жизнетворчества" русских символистов XX в., поскольку поведение, как и искусство, для декабристов было не самоцелью, а средством, внешним выражением высокой духовной насыщенности текста жизни или текста искусства.

Несмотря на то, что нельзя не заметить связи между бытовым поведением декабристов и принципами романтического миросозерцания, следует иметь в виду, что высокая знаковость (картинность, театральность, литературность) каждодневного их поведения не превращалась в ходульность и натянутую декламацию, а напротив, поразительно сочеталась с простотой и искренностью. По характеристике близко знавшей с детства многих декабристов В. Олениной, "Муравьевы в России были совершенное семейство Гракхов", но она же отмечает, что Никита Муравьев "был нервозно, болезненно застенчив"100. Если представить широкую гамму характеров от детской простоты и застенчивости Рылеева до утонченной простоты аристократизма Чаадаева, можно убедиться в том, что ходульность дешевого театра не характеризовала декабристский идеал бытового поведения.

Причину этого можно видеть, с одной стороны, в том, что идеал бытового поведения декабристов, в отличие от базаровского поведения, строился не как отказ от выработанной культурой норм бытового этикета, а как усвоение и переработка этих норм. Это было поведение, ориентированное не на природу, а на Культуру. С другой стороны, это поведение в основах своих оставалось дворянским. Оно включало в себя требование хорошего воспитания. А подлинно хорошее воспитание культурной части русского дворянства означало простоту в обращении и то отсутствие чувства социальной неполноценности и ущемленности, которыми психологически обосновывали баэаровские замашки разночинца. С этим же была связана и та, на первый взгляд, поразительная легкость, с которой давалось ссыльным декабристам вхождение в народную среду, - легкость, которая оказалась утраченной уже начиная с Достоевского и петрашевцев. Н, А. Белоголовый, имевший возможность длительное время наблюдать ссыльных декабристов острым взором ребенка из недворянской среды, отметил эту черту: "Старик Волконский - ему уже тогда было больше 60 лет - слыл в Иркутске большим оригиналом. Попав в Сибирь, он как-то резко попрал связь с своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился (...) водил дружбу с крестьянами". "Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ними краюхой серой пшеничной булки". "В гостях у князя опять-таки чаще всего бывали мужички, и полы постоянно носили следы грязных сапог. В салоне жены Волконский появлялся запачканный дегтем или с клочками

Воспоминания о декабристах... С. 486 и 485.

сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенный ароматами скотного двора или тому подобными салонными запахами. Вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован, говорил по-французски как француз, сильно грассируя, был очень добр и с нами, детьми, всегда мил и ласков"'"1. Эта способность быть без наиграниости, органически и естественно "своим" и в светском салоне, и с крестьянами на базаре, и с детьми составляет культурную специфику бытового поведения декабриста, родственную поэзии Пушкина и составляющую одно из вершинных проявлений русской культуры.

0

23

Сказанное позволяет затронуть еще одну проблему: вопрос о декабристской традиции в русской культуре чаще всего рассматривается в чисто идеологическом плане. Однако у этого вопроса есть и "человеческий" аспект - традиции определенного типа поведения, типа социальной психологии. Так, например, если вопрос о роли декабристской идеологической традиции применительно к Л. И. Толстому представляется сложным и нуждающимся в ряде корректив, то непосредственно человеческая преемственность, традиция историко-психологического типа всего комплекса культурного поведения здесь очевидна. Показательно, что сам Л. Н. Толстой, говоря о.декабристах, различал понятия идей и личностей. В дневнике Т. Л. Толстой-Сухотиной есть на этот счет исключительно интересная запись: "Репин все просит папа дать ему сюжет (...). Вчера папа говорил, что ему пришел в голову один сюжет, который, впрочем, его не вполне удовлетворяет. Это момент, когда ведут декабристов на виселицы. Молодой Бестужев-Рюмин увлекся Муравьевым-Апостолом - скорее личностью его, чем идеями, - и все время шел с ним заодно и только перед казнью ослабел, заплакал, и Муравьев обнял его, и они пошли вдвоем к виселице" .

Трактовка Толстого очень интересна; мысль его постоянно привлечена к людям 14 декабря, но именно в первую очередь к людям, которые ему ближе и роднее, чем идеи декабризма.

В поведении человека, как и в любом роде человеческой деятельности, можно выделить пласты "поэзии" и "прозы"103. Так, для Павла и Павловичей поэзия армейского существования состояла в параде, а проза - в боевых действиях. "Император Николай, убежденный, что красота есть признак силы, в своих поразительно дисциплинированных и обученных войсках <...) добивался по преимуществу безусловной подчиненности и однообразия", - писал в своих мемуарах А. Фет104,

Для Дениса Давыдова поэзия ассоциировалась не просто с боем, а с иррегулярностью, "устроенным беспорядком вооруженных поселян". "Сие исполненное поэзии поприще требует романтического воображения, страсти к приключениям и не довольствуется сухою, прозаическою храб-ростию. - Это строфа из Байрона! Пусть тот, который, не страшась смерти, страшится ответственности, остается перед глазами начальников"106. Безоговорочное перенесение категорий поэтики на виды военной деятельности показательно.

101 Белоголовый. С. 32-33.

10а Толстая-Сухотина Т. Л. Вблизи отца // Новый мир 1973. №12. С, 194 (курсив мой. - Ю. Л.).

103 Ср.: Galard J. Pour une poetique de la conduile // Semiotica. 1974. T. 10. № 4,

104 Фет А. Мои воспоминания. M., 1890. Ч. 1. С. IV.

106 Давыдов Д. Опыт теории партизанского действия. 2-е изд. М., 1822. С. 26 и 83.

Разграничение "поэтического" и "прозаического" в поведении и поступках людей вообще характерно для интересующей нас эпохи. Так, Вяземский, осуждая Пушкина за то, что тот заставил Алеко ходить с медведем, прямо противопоставил этому прозаическому занятию воровство, - "лучше предоставить ему барышничать и цыганить лошадьми. В этом ремесле, хотя и не совершенно безгрешном, но есть какое-то удальство, к следственно поэзия"106. Область поэзии в действительности - это мир "удальства".

Человек эпохи Пушкина и Вяземского в своем бытовом поведении свободно перемещался из области прозы в сферу поэзии и обратно. При этом, подобно тому, как в литературе "считалась" только поэзия, прозаическая сфера поведения как бы вычиталась при оценке человека, ее как бы не существовало.

Декабристы внесли в поведение человека единство, но не путем реабилитации жизненной прозы, а тем, что, пропуская жизнь через фильтры героических текстов, просто отменили то, что не подлежало занесению на скрижали истории. Прозаическая ответственность перед начальниками заменялась ответственностью перед историей, а страх смерти - поэзией чести и свободы. "Мы дышим свободою", - произнес Рылеев 14 декабря на площади. Перенесение свободы из области идей и теорий в "дыхание" - в жизнь. В этом суть и значение бытового поведения декабриста.

Цит. по: Зелинский В. Русская критическая литература о произведениях Л. С. Пушкина. М" 1887. Ч. 1. С. 68.

О Хлестакове

Гоголь считал Хлестакова центральным персонажем комедии. С. Т. Аксаков вспоминал: "Гоголь всегда мне жаловался, что не находит актера для этой роли, что оттого пиеса теряет смысл и скорее должна называться "Городничий", чем "Ревизор"1. По словам Аксакова, Гоголь "очень сожалел о том, что главная роль (курсив мой. - Ю. Л.), Хлестакова, играется дурно в Петербурге и Москве, отчего пиеса теряла весь смысл, (...) Он предлагал мне, воротясь из Петербурга, разыграть "Ревизора" на домашнем театре; сам хотел взять роль Хлестакова"2. Последнее обстоятельство знаменательно, поскольку в этом любительском спектакле роли распределялись автором с особым смыслом. Так, почтовый цензор Томашевский, по замыслу Гоголя, должен был играть "роль почтмейстера"3.

Между тем в перенесении главного смыслового акцента на роль городничего были определенные основания: такое понимание диктовалось мыслью о том, что основной смысл пьесы - в обличении мира чиновников. С этой точки зрения, Хлестаков, действительно, превращался в персонаж второго ряда - служебное лицо, на котором держится анекдотический сюжет. Основание такой трактовки заложил Белинский, который видел идею произведения в том, что "призрак, фантом или, лучше сказать, тень от страха виновной совести должны были наказать человека призраков"*. "Многие почитают Хлестакова героем комедии, главным ее лицом. Это несправедливо. Хлестаков является в комедии не самим собою, а совершенно случайно, мимоходом {...). Герой комедии - городничий, как представитель этого мира призраков"6. Статья была написана в конце 1839 г. Но уже в апреле 1842 г. Белинский писал Гоголю: "Я понял, почему Вы Хлестакова считаете героем Вашей комедии, и понял, что он точно герой ее"6.

Этот новый взгляд не получил развития, лавного по значению статье "Горе от ума", которая и легла в основу традиционного восприятия "Ревизора" в русской критике и публицистике XIX в.

Характер Хлестакова все еще остается проблемой, хотя ряд глубоких высказываний исследователей и критиков XX в. и театральные интерпретации от М. Чехова до И. Ильинского многое раскрыли в.этом, по сути делаТзагадочном персонаже, определенном Гоголем как "фантасмагорическое лицо"7.

"Каждое литературное произведение одновременно может рассматриваться с двух точек зрения: как отдельный художественный мир, обладающий имманентной организацией, и как явление более общее, часть определенной культуры, некоторой структурной общности более высокого порядка.

Создаваемый автором художественный мир моделирует мир внетекстовой реальности. Однако сама эта внетекстовая реальность - сложное

1 Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 4 т. М" 1956, Т. 3. С. 160. а Там же. С. 165.

3 Там же,

4 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: (В 13 т.]. М., 1953. Т. 3. С. 454. 4 Там же. С. 465.

0 Там же. Т. 12. С. 108.

7 Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: [В 14 т. М.], 1951. Т. 4. С. 118.

структурное целое. То, что лежит по ту сторону текста, отнюдь не лежит по ту сторону семиотики. Человек, которого наблюдал Гоголь, был включен в сложную систему норм и правил. Сама жизнь реализовывалась в значительной мере как иерархия социальных норм: послепетровская европеизированная государственность бюрократического типа, семиотика чинов и служебных градаций, правила поведения, определяющие деятельность человека как дворянина или купца, чиновника или офицера, петербуржца или провинциала, в которой глубинные вековые типы психики и деятельности просвечивали сквозь более временные и совсем мгновенные.

В этом смысле сама действительность представала как некоторая сцена, навязывавшая человеку амплуа. Чем зауряднее, дюжиннее был человек, тем ближе к социальному сценарию оказывалось его личное поведение.

Таким образом, воспроизведение жизни на сцене приобретало черты театра в театре, удвоения социальной семиотики в семиотике театральной, Это неизбежно приводило к тяготению гоголевского театра к комизму и кукольности, поскольку игровое изображение реальности может вызывать серьезные ощущения у зрителя, но игровое изображение игрового изображения почти всегда переключает нас в область смеха.

Итак, рассмотрение сущности Хлестакова уместно начать с анализа реальных норм поведения, которые делали "хлестаковщину" фактом русской жизни до и вне гоголевского текста.

Одной из основных особенностей русской культуры послепетровской эпохи было своеобразное двоемирие - идеальный образ жизни в принципе не должен был совпадать с реальностью. Отношения мира текстов н мира реальности могли колебаться в очень широкой гамме от представлений об идеальной высокой норме и нарушениях ее в сфере низменной действительности до сознательной правительственной демагогии, выражающейся в создании законов, не рассчитанных на реализацию ("Наказ") и законодательных учреждений, которые не должны были заниматься реальным законодательством (Комиссия по выработке нового уложения). При всем глубоком отличии, которое существовало между деятельностью теоретиков эпохи классицизма и политической практикой "империи фасадов и декораций", между нимирла одна черта глубинной общности: с того момента, как культурный человек той поры брал в руки книгу, шел в театр или попадал ко двору, он оказывался одновременно в двух как бы сосуществующих, но нигде не пересекающихся мирах - идеальном и реальном. С точки зрения идеолога классицизма, реальностью обладал только мир идей и теоретических представлений; при дворе в политических разговорах и во время театрализованных праздников, демонстрировавших, что "златой век Астреи" в России уже наступил, правила игры предписывали считать желательное существующим, а реальность - несуществующей. Однако это был именно мир игры. Ему отводилась именно та сфера, в которой на самом деле жизнь проявляла себя наиболее властно: область социальной практики, быта - вся сфера официальной "фасадной" жизни. Здесь напоминать о реальном положении дел было непростительным нарушением правил игры. Однако рядом шла жизнь чиновно-бюрократическая, служебная и государственная. Здесь рекомендовался реализм, требовались не "мечтатели", а практики. Сама императрица, переходя из театральной залы в кабинет или отрываясь от письма к европейскому философу или писания "Наказа" ради решения текущих дел внутренней или внешней политики, сразу становилась деловым практиком. Театр и жизнь не мешались у нее, как это потом стало с Павлом 1. Человек потемкинского поколения и положения еще мог соединять "мечтательность" и практицизм (тем более что Екатерина II, всегда оставаясь в государственных делах практиком и дельцом, ценила в "любезном друге" ту фантазию и воображение, которых не хватало ее сухой натуре, и разрешала ему "мечтать" в политике):

...Кружу в химерах мысль мою: То плен от персов похищаю, То стрелы к туркам обращаю; То, возмечтав, что я султан, Вселенну устрашаю взглядом; То вдруг, прельщаяся нарядом. Скачу к портному по кафтан...6

Но для людей следующих поколений складывалась ситуация, при которой следовало выбирать между деятельностью практической, но чуждой идеалов, или идеальной, но развивающейся вне практической жизни. Следовало или отказаться от "мечтаний", или изживать свою жизнь в воображении, заменяя реальные поступки словами, стихами, "деятельностью" в мечтаниях и разговоре. Слово начинало занимать п культуре гипертрофированное место. Это приводило к развитию творческого воображения у людей художественно одаренных и "ко лжи большому дарованью", по выражению А. Е, Измайлова, у людей посредственных. Впрочем, эти оттенки могли и стираться. Карамзин писал:

Что есть поэт? искусный лжец...'

0

24

Но тяготение ко лжи в психологическом отношении связывается с определенным возрастом - переходом от детства к отрочеству, временем, когда развитие воображения совпадает с неудовлетворенностью реальностью. Становясь чертой не индивидуальной, а исторической психологии, лживость активизирует во взрослом человеке, группе, поколении черты инфантилизма. Проиллюстрируем это на ярком в своей крайности примере - жизни Д. И. Завалишина.

Д. И. Завалишин - фигура исключительно яркая. М, К. Азадовский дал ему следующую характеристику: это был "незаурядный деятель, прекрасно образованный, с большим общественным темпераментом, - вместе с тем человек крайне тщеславный, с болезненно развитым самомнением и наличием в характере несомненных черт авантюризма"'". Полное освещение роли Завалишина не может быть задачей данной работы, тем более что его реальный политический облик и место его в декабристском движении, по выражению того же авторитетного исследователя декабризма "представляются совершенно невыясненными"11. Нас сейчас занимает не столько политический, сколько психологический облик Завалишина, в котором проглядывают некоторые из интересующих нас черт более общего порядка, чем личная психология. Среди декабристов Завалишин был одинок. Даже наиболее расположенный к нему Н. Бестужев писал: "Дмнтр<ня> Иринарх(овича) надобно узнать ближе, чтоб он перестал нравиться"13. Конечно, не исключительная одаренность, память и эрудиция выделяли его среди сотоварищей по политической борьбе и Сибири - там были люди и более яркие, чем он. Но и преувеличенное честолюбие, и даже авантюризм встречались и у других деятелей

" Державин Г, Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 98-99,

* Карамзин И. М. Поли. собр. стихотворений. М,; Л., 1966. С. 195.

10 Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 787.

" Там же.

Бестужев Н. А. Статьи и письма. М,, 1933. С. 271.

декабристского движения. Совершенно исключительным его делало другое: Д. И. Завалишин был очень лживый человек. Он лгал всю жизнь: лгал Александру I, изображая себя пламенным сторонником Священного союза и борцом за власть монархов, лгал Рылееву и Северному обществу, изображая себя эмиссаром мощного международного тайного общества, лгал Беляевым и Арбузову , которых он принял в несуществующее общество, морочил намеками на свое участие в подготовке покушения на царя во время петергофского праздника, а позже, когда праздник спокойно прошел, - тем, что едва не был вынужден бежать за границу и даже договорился якобы со шкипером, но что потом все переменилось, поскольку "сыскан человек, которого понукать не нужно"13. Позже он обманывал следствие, изображал всю свою деятельность как попытку раскрыть тайное общество, приостановленную якобы лишь неожиданной гибелью Александра I. Позже, когда эта версия рухнула, он попытался представить себя жертвой Рылеева и без колебаний валил на него все, включая и стихи собственного сочинения. Но вершиной в этом отношении были его мемуары - одно из интереснейших явлений в литературе подобного рода.

Однако ложь Завалишина носила совсем не простой и не тривиальный характер. Прежде всего, она не только была бескорыстна, но и, как правило, влекла за собой для него же самого тяжелые, а в конечном итоге и трагические последствия. Кроме того, она имела одну неизменную направленность: планы его и честолюбивые претензии были несоизмеримы даже с самыми радужными реальными расчетами. Так, в восемнадцать лет в чине мичмана флота он хотел стать во главе всемирного рыцарского ордена, а приближение к Александру I, к которому он с этой целью обратился, рассматривал лишь как первый н само собой разумеющийся шаг. Двадцати лет, будучи вызван из кругосветного путешествия в Петербург, он предлагал правительству создание вассальной по отношению к России тихоокеанской державы с центром в Калифорнии (главой, конечно, должен был стать он сам) и одновременно собирался возглавить политическое подпольное движение в России. Естественно, что разрыв между всемирными планами и скромной должностью младшего флотского офицера, хотя и блестяще начавшего служебную карьеру и выделившегося незаурядными дарованиями, был разительным. Завалишин был еще человеком поколения декабристов - человеком действия. Кругосветное путешествие, свидание с императором, которого он поразил красноречием, сближение с Рылеевым - все это были поступки. Но он опоздал родиться на какие-нибудь десять лет: он не участвовал в войне 1812 г., по возрасту, чину, реальным возможностям, политическому опыту и весу мог рассчитывать и в государственной карьере, и в политической борьбе лишь на второстепенные места. А это его никак не устраивало. Жизнь не давала ему простора, и он ее систематически подправлял в своем воображении. Родившаяся в его уме - пылком и неудержимом - фантазия мгновенно становилась для него реальностью, и он был вполне искренен, когда в письме Николаю I называл себя человеком, "посвятившим себя служению Истинны"14.

Записки Завалишин писал в старости, когда жизнь, столь блестяще начатая, близилась к концу, обманув все его надежды. И вот он написал повествование, богатое сведениями о декабристском движении (память

Восстание декабристов. М.; Л., 1927. Т. 3. С, 264. 14 Там же. С. 224.

у него была изумительная), но описывающем не реальную, изуродованную н полную ошибок, жизнь мемуариста, а ту блистательную, которую он мог бы прожить. Он пересоздает свою жизнь как художник. Все было иначе, чем в реальности: рождение его сопровождалось счастливыми предзнаменованиями, в корпусе его называли "маленький человек, но большое чудо", а на экзамене "прямо сказали", что ему "нечего даже учиться у наших учителей"15. Он был "первым в целом корпусе"16. В Швеции (Завалишину было четырнадцать лет) "Бернадот очень полюбил меня и усаживал бывало возле себя, когда играл с нашим послом в шахматы"17. "Что я достиг во всем замечательного успеха, на это имеется слишком много свидетелей и свидетельств. Здесь я хочу обратить внимание на то обстоятельство, имевшее влияние на принятие мною участия в политическом движении, что я задолго до этого участия был уже, что называется, реформатором во всех сферах и служебной деятельности, в которых приходилось мне действовать"18.

Так выглядит в записках Завалишина пребывание его в корпусе. Затем начинается кругосветное путешествие под командованием Лазарева,

Во время подготовки к походу другие офицеры "почти все были еще в отпуску" - "я немедленно явился в Кронштадт, и мы приступили к работам только вдвоем со старшим лейтенантом. Зато поручения налагались на меня Лазаревым одно за другим. Мне были поручены все работы по адмиралтейству, тогда как старший лейтенант знал лишь только работы на фрегате, да и в тех я же помогал ему. На меня возложено было преобразование артиллерии по новому устройству, которое послужило потом образцом для всего флота, и мне же поручена была постройка гребных судов". Завалишину были, по его словам, поручены должности "начальника канцелярии, полкового адъютанта, казначея и постоянного ревизору всех хозяйственных частей, - провиантской, комиссариатской, шкиперской, артиллерийской и штурманской". Такое обилие поручений "всех поразило", и "Лазареву был сделан формальный запрос". На это он разъяснил, что "как я, по общему отзыву, составляю одну из светлых надежд флота и на меня уже теперь привыкли смотреть, как на будущего начальника, то он и счел обязанностью своею для пользы службы познакомить меня со всеми отраслями управления"19.

Естественно, что им&нно Завалишин, а не Лазарев фактически возглавил экспедицию на "Крейсере", ставшую одним из самых знаменитых походов русского корабля вокруг света. Когда Завалишина отозвали, все пошло прахом.

Затем следует ряд новых триумфов: Завалишин организует специальные работы во время петербургского наводнения, старшие офицеры безропотно выполняют его распоряжения; государь благодарит его, предложения и проекты вызывают всеобщее восхищение. Мордвинов поражен "как он сам выразился, необычным моим знанием дела н дальновидною предусмотрительностью относительно колоний". "Между тем главное управление Р<оссийско)-А<мериканской) компании давно уже с нетерпением ожидало возможности войти в непосредственные отношения со мною" .

15 Завалишин Д. И. Записки декабриста. Спб,, 1906. С. 21.

16 Там же. С. 22. " Там жо. С. 31. 18 Там же. С. 41. " Там же. С. 54.

J" Там же. С. 86-87.

Тайное общество, с которым сталкивается Завалишин в Петербурге, преображается в его памяти в своего рода подпольный парламент с постоянно работающими комиссиями, шумными и многочисленными общими собраниями, в которых громче всех раздается его голос: "Хотя многие и прославляли мой ораторский талант, мое красноречие и, особенно, как многие говорили, мою непобедимую логику и диалектику, но я вообще не очень любил те многочисленные и шумные собрания, куда многие шли только для того, чтобы "послушать 3(авалищин)а". Я предпочитал небольшие собрания или, как называли их "комитеты", где обсуждались специальные вопросы"21. Следует иметь в виду, что Завалишин вообще не был членом ни Северного, ни какого-либо иного декабристского общества и даже если бы имелась та сеть "собраний" и "комитетов", о которой он пишет, не имел бы на их заседания свободного доступа. Рылеев даже "советовал (...) быть с Завалишиным осторожным", поскольку "был против него, по собственному признанию, предубежден"22.

Отношения между Рылеевым и Завалишиным сложились неприязненно. Рылеев и А, Бестужев подозревали, что Завалишин морочит их рассказами об "Ордене восстановления" {так оно и было на самом деле), а его переписка с императором внушала опасения. Мы не можем сказать, как связан был с этими обстоятельствами загадочный эпизод из биографии Завалишина: написав очередное письмо Александру I, он оставил Петербург и уехал в Москву, где его застала весть о смерти императора. Из Москвы он отправился в Казань и Симбирск, где и был арестован в своем поместье присланным из Петербурга фельдъегерем. В записках дело приобретает совершенно иной - увлекательно-авантюрный - характер. Между Рылеевым и Завалишиным происходила борьба за руководство Северным обществом. Большинство рядовых членов на стороне Завалишина, и Рылеев решается удалить его из Петербурга, Для этого Завалишина отправляют с миссией обревизовать действия членов тайного общества на местах. Он обнаруживает развал московской группы, но в Симбирске, где каким-то образом оказываются члены "его" отрасли, дела идут хорошо.
Деятельность настолько активна, прибытия его ожидают с таким нетерпением, что его встречают "члены общества", "ожидавшие (...) уже у въезда в город". Хотя мы знаем, что никаких членов тайных обществ в Симбирске не было, перед нами отнюдь не вульгарная ложь. Видимо, Завалишина действительно кто-то встретил (вероятно, из родственников), чтобы предупредить, что в Симбирске его уже ожидает офицер с патентом на арест. Но воображение Завалишина так же трансформировало реальность, как фантазия Дои Кихота превращала пастухов в рыцарей.

Сложность использования "Записок..." Завалишина в том, что они сообщают большое число фактов, порой совершенно уникальных. Однако каждый раз, вспоминая какую-либо вполне реальную ситуацию, Завалишин, как кинорежиссер, неудовлетворенный куском ленты, требует "дубль" и создает другой вариант сюжета. Из "Записок..." Завалишина можно узнать, какие коллизии имели место, но не как они разрешились.

0

25

Завалишин - человек переходной эпохи. Одной из характернейших черт "регулярного государства", созданного Петром I, было то, что в реальном течении государственной жизни была упразднена всякая регулярность. Подобно тому как "Устав о наследии престола" от 5 февраля 1722 г. уничтожил автоматизм в наследовании власти и, развязав често

- Завалишин Д. И. Указ. соч. С. 97. г~ Восстание декабристов. Т. 3. С. 237.

любивые поползновения, положил начало цепи дворцовых переворотов, ликвидация местничества в 1682 г. и последовавшая за ней борьба правительства с назначением на государственные должности "по породе"23 резко изменили психологию служилого сословия. "Табель о рангах" заменила старый порядок новым, который, связывая служебное положение с заслугами, открывал определенный простор инициативе и честолюбию. Однако "Табель о рангах" никогда не была единственным законом служебного возвышения. Рядом с ее нормами, требовавшими, чтобы каждый тянул служебную лямку ("надлежит дворянских детей (...) производить с низу"34), существовал другой регулятор - "случай", суливший быстрое - в обход всех норм и правил - возвышение с низших ступеней на самые высшие. Л. Н. Толстой в "Войне и мире" исключительно четко выразил мысль о том, что речь идет не о какой-то системе нарушений и аномалий, а о двух постоянных механизмах - единых н противоположных одновременно, - взаимодействие которых и образовывало реальные условия службы русского дворянина XVIII - начала XIX в. "Борис в эту минуту уже ясно понял то, что <...> кроме той субординации и дисциплины, которая была написана в уставе и которую знали в полку (...) была другая, та, которая заставляла этого затянутого, с багровым лицом генерала почтительно дожидаться, в то время как капитан князь Андрей для своего удовольствия находил более удобным разговаривать с прапорщиком Друбецким (...). Он теперь чувствовал, что только вследствие того, что он был рекомендован князю Андрею, он уже стал сразу выше генерала, который в других случаях, во фронте, мог уничтожить его, гвардейского прапорщика"25.

Служба уподоблялась карточной игре: можно было играть в солидные и спокойные коммерческие игры - ломбер или бостон и продвигаться по службе с помощью "умеренности и аккуратности", но можно было избирать путь азарта (карьерный термин "случай" - простой перевод карточного "азарт" - hasard), опять-таки соизмеряя риск с честолюбием: "играть по маленькой" семпелями или гнуть углы, стремясь сорвать банк. Фаворитизм, истоки которого восходят к Петру ("случаи продвижения незнатных людей на высшие государственные должности были редки и являлись, как правило, результатом протекции самого Петра I", - пишет профессор К. А. Сафрокенко26; это следует иметь в виду: своеобразный "демократизм" служебных выдвижений при Петре был неотделим от фаворитизма), оформился при Екатерине II в своеобразный государственно-хозяйственный организм. Я- Л. Барсков писал: "Фаворитизм - любопытная страница не только придворной, но и хозяйственной жизни; это один из важнейших факторов в образовании крупных богатств в русской дворянской среде XVIII века. Состояния, созданные самими фаворитами или при их помощи, значительно превосходили старинные имения столбовых дворян. Нужны были десятки, даже сотни лет, чтобы создать крупное имение в несколько тысяч десятин или накопить капитал в несколько сот тысяч рублей, не говоря уже о миллионах; а фаворит, даже столь незначительный, как Завадовский, становился миллионером

23 Романович Словатинский А. Дворянство в России от начала XVIII века до отмены крепостного права. Спб., 1870. С. II.

24 Полный свод законов Российской Империи. Спб., 18S7. Т. 6. № 3890. 2* Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979. Т. 4. С, 314.

26 Памятники русского права. М., 1961. Вып. 8 (Законодательные акты Петра I). С. 193. Показательно, что Пушкин в "Моей родословной" историю фаворитизма в России начинает с Меншикова ("Не торговал мой дед блинами...").

в два года. Правда, громадные средства, легко достававшиеся, быстро и проживались, и многие фавориты умирали без потомства; и все-таки наиболее известные богачи второй половины XVIII или первой половины XIX века обязаны своими средствами фаворитизму"27.

Современникам казалось, что развитие фаворитизма связано с личными особенностями характера императрицы, однако царствование Павла I доказало противоположное: стремление довести "регулярность" до фантастического предела сопровождалось не уничтожением, а столь же крайним развитием фаворитизма. Любовь Павла I к порядку, совращение его от роскоши, личная - по сравнению с Екатериной II - воздержанность не изменили дела, поскольку корень фаворитизма был в принципе неограниченной единоличной власти, а не в каких-либо особенностях ее носителей.

Фаворитизм в сочетании с общеевропейским процессом расшатывании устоев феодальных монархий и расширением роли денег и личной инициативы приводил к чудовищному росту авантюризма и открывал перед личным честолюбием, как казалось, бескрайние горизонты.

0

26

Однако психология честолюбия в конце XVIII в. должна была претерпеть значительные изменения. Наряду с идеей личного утверждения, изменения собственного статуса в неизмененном мире (к этому стремился герой плутовского романа) возникал идеал деятельности во имя изменения мира. Сначала античные образцы, а затем - опыт Великой французской революции были восприняты как своеобразные парадигмы исторического поведения, следование которым позволяет любому человеку завоевать право на несколько строк, страницу или главу в истории. Наконец, судьба Наполеона Бонапарта сделалась как бы символом 6ei-граничности власти человека над своей судьбой. Выражение "Мы зео глядим в Наполеоны" не было гиперболой: тысячи младших офицеров во всех европейских, армиях спрашивали себя, не указует ли на них перст судьбы. Вера в собственное предназначение, представление о том, что мир полон великих людей, составляло черту массовой психологии для молодых дворян начала XIX в. Слова Пушкина:

Иль разве меж моих друзей Двух, трех великих кет людей? -

в 1832 г. звучали иронически. Однако в начале 1у20-х гг. они воспринимались бы вполне серьезно. Внешнее сходство с Наполеоном находили в Пестеле и С. Муравьеве-Апостоле2". Существенно не то, "мелись ли это сходство на самом деле, а то, что его искали. Ведь еще ] 1.у,гарл учил распознавать сущность современников, обнаруживая в них -- пусть даже внешние и случайные - черты сходства с историческими деятелями.

27 Барское Я. Л. Письма имп. Екатерины II к гр. П. В. Завадочскому ;/ Рус. ист. журнал. Пг., 1918. Кн. 5. С. 240-241. СУ. также; Карлик фачрчта: История жизни Ивана Андреевича Якубовского, карлика светлейшей) князя Платона Александровича Зубова, писанная им самим // Slavische Propyiikrr Теш in Neu-und Nachdrucken. Mflnchen, 1968. Bd. 32. Здесь, например, сообщается относительно Платона Зубова: "Одной серебряной монеты после его смерти осталось на 20 миллионов рублей, хотя он сознавался, что "и сам не знает, для чего он копит и бережет деньги" (S. 300).

28 О Пестеле: "Увертками, телодвижением, ростом, даже .inuo,,t очень походил на Наполеона" (Щукинский сб. М., 1905. Вып. 4. С. 39). О С. Муравьеве-Апостоле: "Имел (...) необычайное сходство с Наполеоном I" (Декабристы: ('Латериалы]. М" 1938. С. 485. (Летописи / Гос. лит. музей. К>. 3).

Сколь ни были различны эгоистическое честолюбие авантюриста

XVIII в. и самопожертвенная любовь к славе "либералиста" начала

XIX в., у них была одна общая черта - честолюбивые импульсы были неотделимы от деятельности и воплощались в поступках. Завалишин - один из самых молодых деятелей этого поколения (родился летом 1804 г.). Он принадлежал к тем, кто, хотя и "посетил сей мир в его минуты роковые", но "поздно встал - и на дороге застигнут ночью Рима был", как писал Тютчев в 1830 г. Он не успел не только принять участие в войнах с Наполеоном, но даже вступить в тайное общество. Честолюбивые мечты его разрешались не в действиях практических, а в воображаемых деяниях. Гипертрофия воображения служила для него компенсацией за неудачную жизнь.

И все же было бы глубочайшим заблуждением не заметить, что Завалишин и Хлестаков принадлежат различным эпохам и психология их, при видимом сходстве, скорее противоположна.

Разница между враньем Хлестакова, враньем Репетилова и самообманом Завалишина очень велика. Завалишин проникнут глубочайшим уважением, даже нежной любовью к себе самому. Его вранье заключается в том, что он лримышлйет к себе другие, чем в реальности, обстоятельства и действия, слова и ситуации, в которых его "я" развернулось бы с тем блеском и гениальностью, которые, по его убеждению, составляют сущность его личности. Преобразуя мир силой своей фантазии, он трансформирует окружающее, ибо недоволен им, он остается в этом выдуманном мире Дмитрием Иринарховичем Завалишиным. Репетилов не прославляет себя, а кается, однако в упоении самоосуждения он, гиперболизируя черты своей личности, остается собой. Если он говорит, что "танцовщицу держал! и не одну: трех разом!", то можно предположить, что у него была какая-то театральная интрижка. Когда он себя характеризует:

Все отвергал: законы! совесть! веру! -

то, вероятно, какое-то салонное вольнодумство действительно имело место. -

Иное дело Хлестаков  Основа его вранья - бесконечное презрение к себе самому.рранье потому и опьяняет Хлестакова, что в вымышленном мире он может перестать быть самим собой, отделаться от себя, стать другим, поменять первое и третье лицо местами, потому что сам-то он глубоко убежден в том, что подлинно интересен может быть только "он", а не "я". Это придает хвастовству Хлестакова болезненный характер самоутаержденияОн... превозносит" себя потому, что втайне полон к себе презрен и я./*Го раздвоение, которое станет специальным "объектом рассмотрения в "Двойнике" Достоевского и которое совершенно чуждо человеку декабристской поры, уже заложено в Хлестакове: "Я только на две минуты захожу в департамент с тем только, чтобы сказать: это вот так, это вот так, а там уж чиновник для письма, эдакая крыса, пером только: тр, тр... пошел писать"29. В этом поразительном пассаже

Гоголь Н. В. Поля. собр. соч. В 14 т. JM.J, 1951. Т. 4, С, 48. В дальнейшем ссылки на это издание приводятся я тексте с указанием римской цифрой тома и арабской - страницы. Исключительно интересное свидетельство связи ситуации социальной униженности с психологической реакцией ненависти к себе и стремлением переродиться (не "возродиться" - толстовская жажда возрождения связана с совершенно иным идейно-психологическим комплексом), перестать быть собою, вплоть до мифологической жажды "переменить имя", находим в письме Вяземского

Хлестаков, воспаривший в мир вранья, приглашает собеседников посмеяться над реальным Хлестаковым. Ведь "чиновник для письма, эдакая крыса* - это он сам в его действительном петербургско-канцелярском бытии!

Жуковскому от 13 декабря 1832 г. Вяземский не был "маленьким человеком", и сознание своей приниженности было ему глубоко чуждо. В 1826 г, он писал:

Твердят, что люди эгоисты. Где эгоизм? Кто полный я? Кто не в долгу пред этим словом? Нет, я глядит в издакье новом Анахронизмом словари.

("Коляска")

Тем более остро должен был он чувствовать себя безликим винтиком, когда правительственный нажим вынудил его пойти на государственную службу. Вяземский писал Жуковскому: "Вот тебе сюжет для русской фантастической повести dans les moeurs administtatives: чиновник, который сходит с ума при имени своем, которого имя преследует, рябит в глазах, звучит в ушах, кипит в слюне; он отплевывается от имени своего, принимает тайно и молча другое имя, например, начальника своего, подписывает под чужим именем какую-нибудь важную бумагу, которая идет в ход и производит значительные последствия; он за эту неумышленную фальшь подвергается суду и так далее. Вот тебе сюжет на досуге. А я по суеверию не примусь за него, опасаясь, чтобы не сбылось со мной" (Русский архив. 1900. Кн. 1.С. 367). Бросается в глаза совпадение ряда черт этой "русской фантастической повести" с "Записками сумасшедшего" Гоголя. Поскольку письмо Вяземского хронологически совпадает с началом работы Гоголя над повестью, можно предположить, что последний через Жуковского ознакомился с сюжетом.
им из первых русских поэтов.

0

27

"Записки сумасшедшего" во многом - трагическая параллель к "Ревизору". То избавление от самого себя и взлет на вершины жизни, которые Хлестакову обеспечиваются "легкостью в мыслях необыкновенною" и бутылкой-толстобрюшкой губернской мадеры, Поприщину даются ценой безумия. Однако основная параллель очевидна. Попришин, подавленный своей приниженностью, не стремится изменить мир. Более того, мир в его сознании настолько незыблем, что именно вести о социальных переменах - изменение закона о престолонаследии и вакантность испанского престола - сводят его с ума. Он хочет сделаться "анти-собой" и, доводя это до предела, производит себя в короли (Хлестаков, действуя в условиях России, по цензурным обстоятельствам останавливается на фельдмаршальстве и руководстве государственным советом; ср. "Сказку о рыбаке и рыбке"). Сцена перемены имени и подписания бумаги ("на самом главном месте, где подписывается директор департамента" - "Фердинанд VIII"; III, 209), совпадая с замыслом Вяземского, знаменует момент перевоплощения Поприщина. Убеждение в том, что подлинная жизнь - по ту сторону двери ("хотелось бы мне рассмотреть поближе жизнь этих господ, все эти экивоки н придворные штуки, как они, что они делают в своем кругу", "хотелось бы мне заглянуть в гостиную, куда видишь только иногда отворенную дверь"; III, 199), рождает сначала страсть к подглядыванию, психологический резервуар доносительства, а затем - желание самому сделаться угнетателем и видеть унижение других ("чтобы увидеть, как они будут увиваться"; III, 205). Стремление стать "антн-собой", чтобы унизить себя нынешнего, свойственно и другим героям Гоголя. Ср. слова городничего: "Ведь почему хочется быть генералом? потому, что случится, поедешь куда-нибудь - фельдъегеря и адъютанты поскачут везде вперед: лошадей! и там на станциях никому не дадут, всё дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и в ус не дуешь: обедж-шь где-нибудь у губернатора, а там: стой, городничий! Хе, хе, хе (шливается и помирает со смеху), вот что, канальство, заманчиво!" (IV, 82).

Одновременное пробуждение в Поприщнне человека, описанное Г. А. Гуковским. ic.iaeT его героем трагической разорванности.

Показательно, что Гоголь тщательно искал для этой характеристики героем самого себя наиболее убийственные, пропитанные отвращением формулировки. Сначала (в так называемой второй редакции) Хлестаков глазами Хлестакова выглядит так: "Приезжаю я, вот в этакую самую пору <...). Только вижу, в гостиннице уж дожидается какой-то этакой колодой человек, которых называют (вертит рукою) фу, фу! в козырьке каком-то эдаком залихвацком. Я уж, как только вошел: ну, думаю себе, j хорош ты гусь" (IV, 292), Ср. в "Замечаниях для гг. актеров" Гоголя о Хлестакове: "Один из тех людей, которых в канцеляриях называют i пустейшими" (IV, 9). Затем появляется в первой редакции "чиновник | для письма", который "сию минуту пером: тр... тр... так это все скоро" | (IV, 412). Но Гоголь искал более резких слов самооценки и вставил в '< окончательной редакции - "эдакая крыса!". Врун 1820-х гг. стремился ! избавиться от условной жизни, Хлестаков - от самого себя. В этом отношении интересно, как Гоголь демонстративно сталкивает бедность воображения Хлестакова во всех случаях, когда он пытается измыслить фантастическую перемену внешних условий жизни (все тот же суп, хотя и "на пароходе приехал из Парижа", но подают его на стол в кастрюльке; все тот же арбуз, хотя и "в семьсот рублей"), с разнообразием обликов, в которые он желал бы перевоплотиться. Тут и известный писатель, и светский человек, завсегдатай кулис, директор департамента, и главнокомандующий, и даже турецкий посланник и Дибич-Забалканский. При всем убожестве фантазии "канцелярской крысы", проявляющемся в том, какой он представляет сущность каждой из этих ролей3", разница здесь очень существенна: в фантастическом мире окружение остается > то же, что и в реальном быту чиновника, но чудовищно возрастает количественно (в этом отношении показательно употребление числительных: ' 700 рублей стоит арбуз, 100 рублей - бутылка рома, 800 рублей платит ! Хлестаков за "квартирку", которая фантастична лишь по цене, но вполне j вписывается в средний чиновничий быт по сущности - "три комнаты j этакие хорошие"; IV, 294), но амплуа, которые выбирает себе Хлестаков, i строятся по иному принципу. Во-первых, они должны быть предельно ч экзотичными - это должно быть бытие, максимально удаленное от реальной жизни Хлестакова, и, во-вторых, они должны представлять в своем роде высшую ступень: если писатель - то друг Пушкина, если военный - главнокомандующий. Это роднит Хлестакова 1 не только с Поприщиным, перевоплощающимся в испанского (экзотика!) ' короля (высшая степень!), но и с карамазовским чертом, который мечтает ; воплотиться в семипудовую купчиху и "поставить свечку от чистого j сердца". Если герой "Двойника", как и гоголевские персонажи, видит j свое идеальное инобытие в несовместимо-отличном по восходящей шкале i социальных ценностей, то карамазовский черт конструирует его по нисходящей.

Стремление избавиться от себя заставляет персонажей этого типа пространственно членить мир на свое - лишенное социальной ценности -

30 Ср. его представление о сущности творческого процесса: "А как странно сочиняет Пушкин. Вообразите себе: перед ним стоит в стакане ром, славнейший ром, рублей по сту бутылка, какова только для одного австрийского императора берегут (предполагается, что ром для австрийского императора также берут в погребке, ко только по особо высокой цене. - Ю. Л.}, - и лотом уж как начнет писать, так перо только: тр... тр... тр.. Недавно он такую написал пиэсу; Лекарство от холеры, что просто волосы дыбом становятся. У нас одни чиновник (п вариантах: "один начальник отделения". - ЮЛ.) с ума сошел, когда прочитал" (IV, 294)

и высоко ценимое чужое пространство. Все жизненные устремления их направлены на то, чтобы жить в чужом пространстве. Символом этого становится плотно закрытая дверь и попытки гоголевских героев подглядеть: что же делается по ту сторону. Поприщин записывает: "Хотелось бы мне рассмотреть поближе жизнь этих господ, все эти экивоки и придворные штуки, как они, что они делают в своем кругу (.••)? Хотелось бы мне заглянуть в гостиную, куда видишь только иногда отворенную дверь, за гостиною еще в одну комнату" (III, 199). Бобчинский: "Мне бы только немножко в щелочку-та в дверь эдак посмотреть, какие у него эти поступки" (IV, 22). Гоголь подчеркнул этот момент, как бы боясь, что зритель его не оценит, водевильным жестом: "в это время дверь обрывается, и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену" (IV, 38). Эта страсть к подглядыванию психологически связана с убеждением в серости и неинтересности собственной жизни и сродни жажде видеть "красивую жизнь" на сцене, в книге или на экране.

Особо ярко проявляются эти черты в сцене опьянения Хлестакова. Употребление алкогольных напитков (или других средств химической регуляции поведения личности) - тема слишком обширная и касающаяся слишком общих и древних проблем, чтобы здесь затрагивать ее даже поверхностно. Однако можно было бы отметить, что, с точки зрения типов "праздничного" или "ритуального" поведения, в данном аспекте возможны две целевые установки (им будут соответствовать типы культуры, ориентированные на употребление предельно слабых алкогольных средств, - примером может быть античная норма вина, разбавленного водой, и представление о неразбавленном виноградном вине как недопустимом в сфере культуры напитке, - и предельно крепких; соответственно, в первом случае ориентация на длительное употребление, на процесс питья, во втором - на результат воздействия жидкости на сознание)31. Одна имеет целью усиление свойств личности, освобождение ее от того, что ей мешает быть самой собою. Следовательно, она подразумевает подчеркивание памяти о себе самом, таком, каков я во "внепраздничной" ситуации. Только те свойства личности, которые из-за противодействия окружающего мира не могли получить развития, вдруг освобождаются. Как и в процессе фантазирования "завалишинского" типа, реальность внешнего мира внезапно теряет жесткость, она начинает поддаваться деформирующему воздействию фантазии. Жизнь снимает свою руку с человека, и он - в опьянении - реализует свои подавленные возможности, то есть становится в большей мере собой, чем в трезвом состоянии.

Вторая ориентация подразумевает перемену в самой личности. Следовательно, основной целью химической регулировки поведения становится забвение, необходимость убить память о своем предшествующем (обычном) состоянии и о сущности своей личности. Отличительная черта Хлестакова - короткая память (делающая его, в частности, неспособным к сложным расчетам корыстолюбия и эгоизма и придающая ему те "чистосердечие и простоту", о которых Гоголь напомнил актерам как об основных чертах его личности) - в момент опьянения приводит к решительной невозможности сохранить единство личности: она рассыпается на отдельные моменты, из которых каждый не хранит памяти о предшествующем. Хлестаков каждую минуту как бы рождается заново. Он чужд всякого

а| Barthes R. Mythologies / Ed. du Seuil. Paris, 1957. P. 83-86 (глава "Le vin et le lait").

консерватизма и традиционализма, поскольку лишен памяти. Более того, постоянное изменение составляет его естественное состояние. Это закон его поведения и когда он объясняется в любви, и когда он мгновенно переходит от состояния затравленного должника к самочувствию вельможи в случае. Обратное превращение также не составляет для него никакого труда. Понятия эволюции, логики внутреннего развития к Хлестакову не применимы, хотя он и находится в постоянном движении. Приняв какой-либо модус поведения, Хлестаков мгновенно достигает в нем совершенства, какое человеку с внутренним развитием стоило бы усилий целой жизни (Хлестаков, бесспорно, одарен талантом подражательности). Но мгновенно приобретенное столь же мгновенно теряется, не остапив следа. Уснув Очень Важным Лицом, он просыпается снова ничтожным чиновником и "пустейшим малым".

Однако здесь уместно поставить вопрос: "Что же, собственно, является объектом нашего рассмотрения?" Мы рассматриваем не комедию Гоголя как некоторое художественное целое, во внутреннем мире которой Хлестаков существует лишь как текстовая реальность, один из элементов в архитектонике созданного Гоголем произведения. Предмет нашего рассмотрения следует, видимо, отнести к трудно изучаемой прагматике текста. Область эта не случайно реже всего привлекает внимание исследователей. Прежде всего, понятие прагматических связей - в том виде, в каком оно было сформулировано Пирсом и Моррисом, - в применении к сложным семиотическим системам оказывается в достаточной мере неопределенным. Отношение между знаком и людьми, получающими и передающими информацию, трудно определимо, поскольку и слово "отношение" здесь, видимо, употребляется в ином, чем при определении семантики и синтактнки, смысле, далеком от терминологической определенности, и понятие "люди" сразу же вызывает вопрос: рассматривается ли здесь человек как объект семиотического, социологического, психологического или какого-либо еще описания34.

Вопрос еще более усложняется, когда объектом исследования становится исторический материал, - в этом случае возникают трудности не только из-за неопределенности понятий, но и по причине отсутствия зафиксированных данных, которые с достаточной полнотой позволяли бы судить об отношении разнообразных коллективов к циркулировавшим в их среде текстам. Если мнение критики бывает хорошо документировано, то сведения об отношении читателей, как правило, неполны и отрывочны. Средние же века в основном дают нам сведения не о том, как относился адресат к определенным текстам, а как он должен был относиться. Конечно, и эти скудные данные могут быть ценным материалом для реконструкций. Однако методика последних пока еще не разработана.

И все же необходимость исследований того, что определяется как прагматический аспект, столь насущна и настоятельна, что трудности, о которых говорилось выше, следует рассматривать не как причины для отказа от разысканий в этой области, а в качестве стимулирующего фактора.

Видимо, будет уместно заменить понятие "людей" представлением о коллективе, организованном по структурным законам некоторой культуры. По отношению к данной культуре коллектив этот может рассматриваться

3" Какая путаница может возникать под флагом прагматических исследований, свидетельствует "прагматическая поэтика" Эугеннуша Чаплевича. См.: Чапле-вич Э. Целостен ли структурный анализ? // Вопр, лит. 1974. № 7.

как текст определенного рода. Тогда прагматические связи можно будет трактовать как соотношение двух различно организованных и иерархически занимающих разные места, но функционирующих в пределах единого культурного целого текстов. Еще более сужая задачу, мы полагаем целесообразным выделить из понятия культурного коллектива более частное: структуру поведения определенной исторически и культурно конкретной группы. Поведение рассматривается и как определенный язык, и как сумма исторически зафиксированных текстов. Поставленная таким образом задача, с одной стороны, оказывается в пределах возможностей семиотического изучения, а с другой, сближается с традиционной эстетической проблемой соотношения искусства и действительности. Рассматривая присущую той или иной культуре структуру поведения, создающую для свойственных ей социальных ролей нормы "правильного" поведения, равно как и допустимые от них уклонения, мы получаем возможность выделять в реальных поступках исторических лиц и групп значимые и незначимые элементы, реконструируя инвариантные типы исторического поведения. При этом мы учитываем, что каждая культурная эпоха с целью организации поведения человека своего коллектива занимается тем же, создавая типовые нормы "правильного" поведения. Эти метатексты - ценный источник для наших реконструкций. Однако не следует забывать, что любое описание поведения в том или ином тексте эпохи - самое точное предписание закона или самое реалистическое художественное произведение - для нас не сам объект во всей его безусловности, а лишь источник для реконструкции объекта, закодированный определенным способом, составляющим специфику данного текста. В этом состоит отличие нашего подхода от популярных на рубеже прошлого и настоящего веков эссеистических рассмотрений литературных героев как "типов русской жизни". Художественное произведение может изучаться с многочисленных точек зрения. В частности, совершенно различны исследовательские подходы, рассматривающие художественное произведение как результат творческого акта автора и как материал для реконструкции типов культурного поведения определенной эпохи. Наивное смешение этих аспектов тем более недопустимо, что оно происходит постоянно.

0

28

Представим себе зрителя, совершенно незнакомого с европейской культурой XIX - начала XX в., перед статуей Родена. Он совершит глубокую ошибку, если на основании этого текста попытается представить себе одежду, жесты и поведение людей - современников скульптора. Ему надо будет осмыслить видимое как целостный художественный акт, являющийся переводом представлений определенной эпохи на язык некоторой художественной структуры. Но представим себе, что эта работа сделана со всей возможной полнотой. Тогда, вероятно, окажется возможным дешифровать по статуе эпоху, включая и ее бытовой облик, уже не в первоначальном, наивном, виде.

Цель настоящей работы - не изучение образа Хлестакова как части художественного целого комедии Гоголя, а реконструкция, на основании этого глубокого создания синтезирующей мысли художника, некоторых типов поведения, образующих тот большой культурно-исторический контекст, отношение к которому приоткрывает двери в проблему прагматики гоголевского текста.

В Хлестакове - герое "Ревизора" - легко выделяются признаки, присущие некоторому более общему типу, присутствовавшему в сознании Гоголя как сущность более высокого порядка, проявляющаяся в различных персонажах гоголевских текстов как в ипостасях. Этот творческий архетип - факт творческого сознания Гоголя. Однако в нем можно с достаточной мерой наглядности обнаружить черты сходства с поведением определенных исторических лиц, причем черты эти будут весьма устойчивы, им будет присуща тенденция к повторению в различных вариациях. Это позволяет увидеть и в творческом сознании Гоголя, и в исторических документах проявления некоторого более общего исторического образования, определенной культурной маски - исторически сложившегося в рамках данной культуры типа поведения. Из довольно многочисленных примеров изберем наиболее показательные.

0

29

В 1812 г, семнадцатилетний корнет Роман Медокс растратил две тысячи казенных денег и бежал из полка. Он решил избежать расплаты при помощи проекта, в котором переплелись авантюризм, "легкость в мыслях необыкновенная", мечты о героических предприятиях и самое обыкновенное мошенничество. Подделав документы на имя флигель-адъютанта конногвардейского поручика Соковнина, адъютанта министра полиции Балашова, он снабдил себя также инструкцией, сфабрикованной от имени военного министра и дававшей ему самые широкие и неопределенные полномочия для действия на Кавказе от высочайшего имени. С этой инструкцией он собирался, как новый Минин, сформировать на Кавказе ополчение из горских народов и во главе его грянуть на Наполеона, тем заслужив себе прощение33.

Прибыв в Георгиевск, Медокс получил по подложному распоряжению министра финансов 10 000 рублей. Здесь он был встречен с полнейшим довернем опытными администраторами: губернатором бароном Врангелем и командующим Кавказской линией генералом Портнягиным. Показательно, что когда один из чиновников палаты выразил сомнение в том, что столь высокая миссия могла быть поручена такому молодому - возрастом и чином - офицеру, а казенная палата проявила колебания в выдаче столь большой суммы, Врангель решительно пресек и то, и другое и настоял на выдаче требуемой суммы. Медоксу был оказан прием как лицу, наделенному высочайшими полномочиями, он принимал парады, в честь его давались балы. Оттягивая разоблачение, он уведомил местное почтовое ведомство о якобы данном ему полномочии проверять корреспонденцию губернатора, а генералу Портнягину сообщил, что ему поручен тлимый надзор за бароном Врангелем, которому якобы в Петербурге не ??'?пот,

Совершенно теряя чувство реальности, Медокс отправил Балашову донесение о своих действиях от лица несуществующего адъютанта Соковнина, правда, сопроводив его саморазоблачительным письмом, в котором подчеркивал патриотические мотивы своей аферы и просил покровительства и заступничества, чтобы довести "ополчение" до конца. Одновременно он обратился к министру финансов графу Гурьеву, аттестуя себя как лицо, находящееся под покровительством Балашова, и ходатайствовал о новых суммах.

Наглость и размах аферы повергли столичные власти в недоумение, что значительно оттянуло арест Медокса, тактика которого состояла в запутывании как можно более широкого круга как можно более высокопоставленных лиц.

33 См.: Штрайх С. Я. Провокация среди декабристов: Самозванец Медокс на Петровском заводе. М., 1925 (2-е изд.: Штрайх С. Я. Роман Медокс: Похождения русского авантюриста XIXвека. М,, 1929; 3-е изд.: Тоже. М.. 1930).

Будучи арестован, он назвался Всеволожским, а затем - князем Голицыным, видимо, перечисляя все известные ему аристократические фамилии.

По распоряжению императора Медокс был посажен в Петропавловскую крепость, без срока. В 1826 г. участь его вдруг переменилась. Сидя в Шлиссельбурге, он встретился там с некоторыми осужденными по делу 14 декабря. Можно предположить, что тогда же он обратился к соответствующим инстанциям с предложением услуг по части осведомительства. По крайней мере, в марте 1827 г. он был неожиданно освобожден и отправлен на поселение в Вятку, через которую следовали в Сибирь осужденные декабристы. Проезжая через Вятку, И, И. Пущин писал домашним: "Тут же я узнал, что некто Медокс, который 18-ти лет посажен был в Шлиссельбургскую крепость и сидел там 14 лет, теперь в Вятке живет на свободе. Я с ним познакомился в крепости"34. Из Вятки Медокс бежал, раздобыл паспорт на чужое имя и отправился на Кавказ, но был снова задержан в Екатеринодаре. Царь распорядился определить его рядовым в Сибирь, но он снова бежал и из Одессы, где проживал по подложным документам, обратился к Николаю I с письмом на английском языке, в котором просил о помиловании. Все эти перипетии завершаются тем, что Медокс, числясь рядовым Омского полка, вдруг оказывается - без ведома непосредственного его войскового начальства, но при явном покровительстве жандармского ведомства - в Иркутске, где проявляет подозрительный интерес к ссыльным декабристам и их приехавшим в Сибирь семьям. Он втирается в дом А. Н. Муравьева, сосланного в Сибирь без лишения дворянства и получившего - в порядке высочайшей милости - разрешение вступить в службу иркутским городничим.

С. Я. Штрайх считает, что в момент появления в доме Муравьева Медокс действовал как провокатор. Оснований для подобного мнения нет: никаких донесений его и документальных следов связей с тайной полицией за этот период в делах, составляющих, насколько можно судить, хорошо сохранившийся корпус документов, не сохранилось. Вообще, С. Я. Штрайх склонен рационализировать поведение Медокса, представляя его человеком, целеустремленно идущим по своему пути. Характер Медокса, как он вырисовывается из документов, был, видимо, иным.

Еще в Шлиссельбурге Медокс - тогда узник, просидевший уже четырнадцать лет и не имеющий надежд на освобождение, - познакомился с Юшневским, Пущиным, М. и Н. Бестужевыми, Пестовым и Дивовым. Переведенный позже в Петропавловскую крепость, он нашел способы познакомиться с Фонвизиным и Нарышкиным, а в Вятке уже близко сошелся с Юшневским, Штейнгелем, Швейковским и Барятинским. Неясность его появления в Вятке, а затем в Иркутске наводит на мысль о каких-то связях с жандармским управлением. Однако следует иметь в виду, что, с одной стороны, документальными подтверждениями этих связей мы не располагаем, а с другой, сами декабристы, весьма в этом отношении осторожные, не видели в его появлении в своей среде ничего странного. Какие-то обыденные объяснения его пребыванию в Иркутске, видимо, были.

Стремление Медокса проникнуть в декабристскую среду в Сибири, вероятно, диктовалось многими соображениями: ему были приятны встречи и беседы с сочувствующими и высокообразованными людьми (сам Медокс, как отмечалось еще во время его первого ареста, отличался

34 Пущин И. И. Записки о Пушкине; Письма. М" 1956. С. 100.

свободным владением французским, немецким и английским языками, "ведениями в литературе и истории, искусством в рисовании, ловкостью в обращении и другими преимуществами, свойственными человеку благовоспитанному, а особливо основательным знанием отечественного языка л большими навыками изъясняться на оном легко и правильно"36). Кроме того, Медокс был абсолютно лишен средств и пользовался материальной поддержкой А. Н, Муравьева и декабристских "дам" (активнее всего, видимо, Юшневской). Суммы были вообще-то мелкие, но для него, в его положении - значительные. Но важнее всего, видимо, другое: здесь Медоксу казалось, что он попадает в мир той аристократии - "соковнн-ных, всеволожских, Голицыных", - который всегда составлял предел его мечтаний. Когда же он узнал, какие суммы переводят ссыльным родственникам Волконские, Трубецкие, Шереметьевы, у него просто дух захватило. Ему показалось (особенно после того, как попытка через П. Л. Шиллинга добиться милости у Бенкендорфа не увенчалась успехом и он начал обдумывать план своевольного побега36), что через ссыльных он может завязать полезные ему аристократические связи. У него есть черта, роднящая его с Николаем I, - преувеличенное мнение о мощи, солидарности, богатстве тех сил, представителями которых он считает ссыльных декабристов.

Попав в дом А. Н. Муравьева, Медокс встретил сестру жены основателя "Союза спасения", княжну Варвару Михайловну Шаховскую. В. М. Шаховская много лет была связана с П. А. Мухановым взаимной любовью. Сначала родительское противодействие, а затем арест и ссылка ее возлюбленного помешали им соединиться. В. М. Шаховская приехала к сестре в Иркутск, чтобы быть ближе к возлюбленному и в надежде на то, что Николай I разрешит их брак (препятствием было также близкое родство: сестра Муханова была женой брата Шаховской). Разрешение не было получено, и Шаховская вскоре вернулась в Москву, где через некоторое время скончалась.

Увидев Шаховскую, Медокс воспылал к ней любовью. Нет оснований считать, что, как это полагает Штрайх, никакого чувства не было вообще и полицейский провокатор просто разыгрывал роль влюбленного. Дневник Медок с а свидетельствует о противоположном: он действительно влюблен, хотя любовь его выражается словами, как будто заимствованными из дневника Поприщнна с его знаменитым: "дочка... эх канальство!" - или из поэзии Бенедиктова: "Думая, что она будет без чепчика, вперед восхищался зрелищем прекрасных черных волос, убранных со вкусом Рафаэля, весь кипел от мысли увидеть обожаемую в наряде {...)• Она была в чепчике, грудь, которая в идеале, за минуту перед тем мечтавшемся, являлась открытою, была совершенно невидима под палантином"37. Правда, одновременно он пробует завязать роман с Юшневской, объясняя это в дневнике своим пристрастием к "мягким бабам".

35 Штрайх С. Я- Провокация... С. 31.

36 Запись в дневнике Медокса от 28 апреля 1831 г.: "Если содействие Шиллинга останется безуспешным, то придется, не ожидая милостей, уехать своевольно" (Там же. С. 42).

37 Там же. С. 36-37. Опубликованный С. Я. Штрайхом дневник Р. Медокса (см.: Штрайх С. Я. Роман Медокс: Похождения русского авантюриста XIX века. М., 1930) не подтверждает мысли публикатора о том, что чувства Медокса к В. М. Шаховской были притворными и единственной целью его был донос. Для того чтобы придать этой версии убедительность, Штрайх совершенно произвольно утверждает, Что дневник писался для показа в доме Муравьевых и якобы по частям "забывался"

Однако надежды Медокса не оправдываются. Бенкендорф отказывает Шиллингу в ходатайстве, в доме Муравьевых его принимают лишь как знакомого, он пользуется определенным доверием декабристок, которые используют его для передачи корреспонденции помимо официальных каналов, ссыльные охотно с ним беседуют, видимо, кое-что рассказывая из своей прошлой жизни и деятельности, но дальше этого дело не идет.

И тогда Медокс, убедившись, что между Петровским заводом и европейской Россией, через посредство женщин, идет по неофициальным каналам довольно оживленная переписка, затевает грандиозную провокацию. Он обращается к Бенкендорфу, а через его посредство - к царю с сообщением о новом колоссальном заговоре декабристов. Центр заговора находится, по его сведениям, в Москве. Участники тесно связаны с ссыльными и готовят новое выступление. Сообщая реальные сведения о тайкой переписке с Россией, он примешивает к ним вымышленные документы, шифры и коды, якобы служащие для сношений государственных преступников с их единомышленниками в столицах. Фальшивки эти, как и всякие подделки, весьма интересны. Вообще следует заметить, что при выяснении сущности документа как факта культуры фальшивки представляют такой 'же интерес, как пародии для выявления сущности произведения искусства.

Фальшивки Медокса, с одной стороны, в такой же мере отражают распространенные пошлые представления о сущности декабризма, в какой рассказы Хлестакова о Пушкине - зеркало мещанских мнений о характере поэтического творчества. Резко преувеличен таинственный заговорщический характер мнимого "Союза", причем в ход пошли какие-то сведения о масонском ритуале, рассуждения о семи степенях, ссылки на храмовых рыцарей и бутафория шифров. Однако, с другой стороны, нельзя не признать, что Медокс умело использовал разговоры, которые велись при нем, но то, что говорилось о прошлом, он перенес на будущее. Так, он явно повторял чьи-то слова {и это интересно для реконструкции содержания бесед ссыльных декабристов), когда писал о Михаиле Орлове: "Никто лучше его не умеет привлекать к себе. Он в свое время был единственный (т. е. незаменимый. - Ю. Л.) человек"3'. Но, прибавляя к этому, что М. Орлов "не вовсе упал духом, и, верно, может быть полезен", он старался внушить, что последний привлечен к новому заговору.

Видимо, не случайно в составленном Медоксом шифре М. Орлов был обозначен графическим значком молнии. Столь же интересно, что Якушкин там же зашифрован знаком кинжала. Передавая якобы слова Юшневского о распределении ролей в будущем выступлении, Медокс дал

в их тетиной. Пес это совершенно произвольные домыслы. В равной мере безосновательно утверждение, что известный ученый Шиллинг был а гейтом-провокатор ом Ш отделения (о Шиллинге см.: Алексеев М. П. Пушкин и наука его времени // Пушкин: Сравнительно-исторические исследования. Л., 1972). Р. Медокс не агент охранки эпохи Зубатова, каким его представляет Штрайх. Это "гоголевский человек", попавший п культурный мир людей пушкинской эпохи. Он ослеплен цквнлизоиачной утонченностью этого мира, его духовностью и нравственной высотой. Нищенская сибирская жизнь Муравьевых потрясает его уровнем материальной обеспеченности. Он охвачен и влечением к этому миру, и острой зависть". "Естественный" результат - влюбенность в В. М. Шаховскую и донос на А. Н. Муравьева. Оба поползновения одинаково искрении и в равной мере закономерно вытекают из психологического комплекса Медокса. Jfl Штраух С Я- Ука.1. соч. С. 63.

Якушкину такую характеристику: "Якушкин и Якубович давно выточенные кинжалы". Это мнение соответствовало поведению Якушкнна периода "московского заговора" 1818 г. {"казалось, молча обнажал / Цареубийственный кинжал"), но ничего общего не имело с настроениями его в 1832 г. Юшневский мог так характеризовать лишь былого Якушкнна - Медокс изменил время и превратил рассказ о прошлом в донос о настоящем.

0

30

И между тем отголоски каких-то мнений донос Медокса все же содержит. Заслуживает внимания свидетельство о проникновении каких-то сочинений ссыльных в зарубежную печать, поскольку сообщение это несет следы живых интонаций каких-то реальных бесед. "От души смеялся Юшневский, говоря, что в получаемых ими книжках сего журнала ("Revue Britannique*. - Ю. Л.) у них вырезывают их собственные сочинения, боясь, чтоб они просветились оными". Вероятнее всего, Медокс поступает так, как исторические романисты средней руки, которые, примыслив романтический контекст, вкладывают историческим персонажам в уста реплики, зафиксированные в каких-либо источниках. Ситуацию он выдумал, но реплику, вероятно, где-то в декабристских кругах слышал.

Интересен также замысел журнала "Митридат" (название подсказано легендой о том, что Митрндат приучил себя к ядам и мог не бояться отравлений) - издания на французском языке, которое опровергало бы официальную ложь русского правительства. Какой-то разговор о желательности подобного журнала Медокс, бесспорно, слышал, превратив пн к чему не обязывающую беседу в обдуманный политический проект.

В другом отношении показателен круг лиц, оговоренных Медоксом. Провокатор убежден, что сибирские изгнанники пользуются поддержкой в самых высоких аристократических сферах - в тех сферах, в которые он с острым чувством социальной зависти всю жизнь мечтает проникнуть39. Он подряд называет все титулованные фамилии, которые ему приходят в голову (как Хлестаков, когда перечисляет свои петербургские связи): граф Шереметьев, князь Касаткин-Ростовский, графиня Воронцова, графиня Орлова. К этим именам он приплетает тех, о ком слышал от "государственных преступников" как о деятелях тайных обществ, избежавших наказаний: М. Орлова, генерал-адъютанта С. П. Шилова, Л. Витгенштейна (последнему Медокс "поручил" издание "Митридата"). Показательно, что из петровских узников Медокс "привлек" к заговору не наиболее решительных и политически активных, а богатых и знатных: Трубецкого, Н. Муравьева, Фонвизина, Юшневского, Швейковского, прибавив Якушкнна и Якубовского как "цареубийц" и Муханова, вероятно, из ревности.

По хорошо известному психологическому правилу, он припутал к доносу предмет своей любви В. Шаховскую и оказывавшего ему материальную поддержку и гостеприимство А. Н. Муравьева.

39 Зависть занимает вообще очень большие место среди побуждений Медокса. Она сквозит, например, в его доносе на Юшневского, в словах о том, что вместо заслуженной смерти он "наслаждается и жизнью и женою, net еще барынею, живет в темнице лишь но названию, и сущности же а академии" (Штрайх С. Я. Указ, соч. С. U2-63). Харамерны последние слова, снова доносящие до нас агмосферу устных разговоров эпохи Петровского завода. Декабристы не понимают, с какой злобой и завистью наблюдает ли некоторыми послаблениями в их участи Медокс, не получавший ни от кого ни копейки, просидевший четырнадцать лет в камере без какой-,1ИБО помощи и живущий в Иркутске - снедаемый безграничным честолюбием - и слдачскон шинели и без гроша.

Петербургское начальство отреагировало на донос нервно. Дело в том, что представления Медокса о сущности декабризма, по сути, разделялись Николаем I, который тоже был убежден, что за спиной деятелей 14 декабря стоят аристократические заговорщики, и вынужден был выслушать от Михаила Орлова, который разъяснил ему "истинно демократическую" сущность движения, лекцию по современной политике40. О сущности той, казалось бы, странной доверчивости, которая обеспечивала Хлестаковым благодарную аудиторию, речь пойдет в дальнейшем. В Сибирь был направлен ротмистр Вохии, который с помощью Медокса должен был собрать на месте доказательства существования заговора. От Медокса потребовали доказательств; он изготовил фальшивый документ - "купон", написанный с применением выдуманных шифров, по предъявлении которого ему должны были якобы быть открыты в Москве тайны заговорщиков. Этим он добился своего - вызова из Сибири в европейскую Россию. Что будет дальше, он, видимо, не склонен был загадывать, может быть, рассчитывая действительно раскрыть заговор, в существование которого он сам начинал верить, а может быть, вообще ии о чем не думая и полагаясь на "авось".

0


Вы здесь » Декабристы » ИСТОРИЯ ДВИЖЕНИЯ. ОБЩЕСТВА. ПРОГРАММЫ. » Ю. Лотман. "Декабрист в повседневной жизни".