Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ХВОЩИНСКИЙ Павел Кесаревич.


ХВОЩИНСКИЙ Павел Кесаревич.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ПАВЕЛ КЕСАРЕВИЧ ХВОЩИНСКИЙ

https://img-fotki.yandex.ru/get/1352769/199368979.1ab/0_26f6e7_e303e36e_XXL.jpg

(20.2.1790 — 5.1.1852)

Полковник л.-гв. Московского полка.

В службу вступил в гражданское ведомство, участник Отечественной войны 1812 в составе Петербургского ополчения, в которое вступил с переименованием из губернских секретарей в подпоручики — 24.8.12 (Полоцк, Чашники — награждён орденом Анны 4 ст., Борисов — награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом), участник заграничных походов (награждён орденом Анны 2 ст.), поручик с переводом в Могилёвский пехотный полк — 12.3.1813, переведён в л.-гв. Преображенский полк тем же чином — 30.12.1814, штабс-капитан — 15.7.1819, капитан — 31.12.1820, полковник с переводом в л.-гв. Московский полк — 22.4.1823.

За отцом в Рязанской губернии 500 душ.

Член Союза благоденствия.
Во время восстания 14.12.1825 ранен декабристом Д.А. Щепиным-Ростовским.

Высочайше повелено оставить без внимания.

Флигель-адъютант — 15.12.1825, участник русско-персидской войны 1827—1828, командир 1 батальона л.гв. Сводного полка.
2.12.1827 г. получил Высочайшее благоволение за осаду Аббас-Абада.
7.03.1828 г. награждён алмазными знаками ордена Св. Анны 2-й степени.
Генерал-майор — 28.8.1831, назначен к расследованию волнений в военных поселениях — 1831, в 1834—1842 директор Полоцкого кадетского корпуса, отчислен к управлению военно-учебных заведений.

Умер генерал-лейтенантом, похоронен в Александро-Невской лавре вместе с женою Варварой Александровною (ум. 18.11.1864, 64 лет).

Дочь: Наталья Павловна Хвощинская (1830-е - 6.01.1911), замужем за Иваном Васильевичем Алябьевым (1.08.1818-2.11.1882).

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 28, 244.
С.Э. Скрутковский. «Лейб гвардии Сводный полк на Кавказе в Персидскую войну с 1826 по 1828 год». СПб. 1896.

0

2

Павел Кесаревич (Ксавериевич) Хвощинский

(1792—1852) — генерал-лейтенант, директор Полоцкого кадетского корпуса.
Родился 20 февраля 1792 г. После получения домашнего образования вступил в гражданскую службу.
С началом вторжения Наполеона в Россию Хвощинский был переименован из губернских секретарей в подпоручики и в рядах Петербургского ополчения с отличием участвовал в Отечественной войне 1812 года. За отличие в сражениях под Полоцком и при Чашниках был награждён орденом св. Анны 4-й степени, за сражение под Борисовым — орденом св. Владимира 4-й степени. Вслед за тем Хвощинский был произведён в поручики и 12 марта 1813 года переведён в Могилевский пехотный полк, в рядах которого принял участие в Заграничных кампаниях 1813 и 1814 годов; и был награждён орденом св. Анны 2-й степени. По окончании военных действий и возвращении в Россию Хвощинский 30 декабря 1814 года был переведён тем же чином в лейб-гвардии Преображенский полк; в рядах последнего полка он получил чины штабс-капитана (15 июля 1819 года) и капитана (31 декабря 1820 года).

22 апреля 1823 г., по производстве в чин полковника, Хвощинский был переведён в лейб-гвардии Московский полк. Он состоял членом Союза благоденствия, но во время восстания к декабристам не присоединился, напротив, оказывал активное противодействие восставшим и был ранен Д. А. Щепиным-Ростовским. На следующий день после восстания Хвощинский был пожалован флигель-адъютантом к императору Николаю I.

Выступив со Сводным гвардейским полком в Персидский поход 1826—1827 гг., где он занимал должность командира 1-го батальона, Хвощинский находился во многих делах против неприятеля, и в том числе 1 июля 1827 г. — при взятии войсками Паскевича крепости Аббас-Абада, 5 числа того же месяца — в сражении при Джаван-Булахе, 19 сентября — при взятии крепости Сардар-Абада и 1 октября — при завоевании Эривани. За отличие в этой кампании Хвощинский был 2 декабря 1827 г. удостоен Высочайшего благоволения и 7 марта 1828 года награждён алмазными знаками к ордену св. Анны 2-й степени.
Награждённый в 1828 г. за персидскую кампанию орденом св. Владимира 3-й степени, Хвощинский в апреле 1828 г. был назначен председателем комиссии по разбору и приведению на русский вес приобретенного от персиян золота и серебра, а 28 августа 1831 г., с производством в генерал-майоры, определён к исследованию беспорядков по военным поселениям, после чего вскоре получил начальство над формировавшимися батальонами 2-й гренадерской дивизии.

В 1834 г. Хвощинский был назначен директором Полоцкого кадетского корпуса и в этой должности оставался до 1842 г., когда был отчислен в управление военно-учебных заведений. Впоследствии был произведён в генерал-лейтенанты. Среди прочих наград имел орден св. Георгия 4-й степени, пожалованный ему 11 декабря 1840 года за беспорочную выслугу 25 лет в офицерских чинах (№ 6179 по списку Григоровича — Степанова).
Умер 5 января 1852 г. в Санкт-Петербурге, похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

Источники:
Милорадович Г. А. Список лиц свиты их величеств с царствования императора Петра I по 1886 год. СПб., 1886
Русский биографический словарь: В 25 т. / под наблюдением А. А. Половцова. 1896—1918.
Скрутковский С. Э. Лейб-гвардии сводный полк на Кавказе в Персидскую войну с 1826 по 1828 год. СПб., 1896
Степанов В. С., Григорович П. И. В память столетнего юбилея императорского Военного ордена Святого великомученика и Победоносца Георгия. (1769—1869). СПб., 1869

0

3

Алфави́т Боровко́ва

ХВОЩИНСКИЙ Павел Кесарев.

Служивший лейб-гвардии в Преображенском полку, а ныне полковник лейб-гвардии Московского полка.
По показанию фон-дер-Бригена, Хвощинский был членом Союза благоденствия, но уклонился от оного и не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821 года.
Высочайше повелено оставить без внимания.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/1352418/199368979.1ab/0_26f6ee_c079e09e_XXL.jpg

Павел Кесаревич Хвощинский.

0

5

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/41785.jpg

Алябьева Наталья Павловна, ур. Хвощинская (183? —1911), 1861 г.
Дочь Хвощинского П.К.

0

6

Отечественная война 1812 года в истории Полоцкого кадетского корпуса

https://img-fotki.yandex.ru/get/911409/199368979.1ab/0_26f6ec_b41bce76_XXL.jpg

Летом 2014 года исполнилось 175 лет со дня открытия в Полоцке кадетского корпуса - учебного заведения, которому суждено было со временем стать одним из самых известных в системе военного образования Российской империи. Наставники, кадеты и выпускники этого военно-учебного заведения были участниками или очевидцами важнейших событий XIX-XX веков. Многие из этих людей навечно вписали свое имя в российскую и белорусскую историю, прославили Отечество на поле брани, на поприще науки, культуры или государственной деятельности. Далеко не случайными были слова Председателя Витебской Ученой Архивной Комиссии В.А. Кадыгробова, произнесенные им на торжествах по случаю 75-летия Полоцкого кадетского корпуса: «…Заслуги Полоцкого корпуса так велики, что Витебская Ученая Архивная Комиссия, приветствуя Корпус с его юбилеем и выражая ему горячие пожелания дальнейшего процветания, может с чувством национальной гордости и глубокого восхищения ограничить их одним пожеланием, чтобы Полоцкий Кадетский корпус был для Царя и России всегда тем, чем он был для них доселе!» [6, с. 7] Полоцкие кадеты с большим интересом изучали историю Отечественной войны 1812 года. Многие из них, вступив во взрослую жизнь, не утратили интерес к ее героическим страницам, пронеся его через всю свою жизнь. И этому были свои причины.

1 февраля 1830 года Николай I утвердил «Положение о губернских кадетских корпусах», которое предписывало открыть кадетский корпус на 400 кадет и в Полоцке, хотя наш город к губернским центрам тогда не относился. Выбор Полоцка как места расположения корпуса не был случайным, его главная причина – наличие в городе большого здания иезуитского коллегиума. Положением назначалась Комиссия об устроении Полоцкого кадетского корпуса под председательством генерал-губернатора Смоленского, Витебского и Могилевского князя Николая Николаевича Хованского. Для нового военно-учебного заведения передавался бывший Полоцкий иезуитский монастырь, десять прилегающих зданий и шесть казенных домов [3, с. 36]. В период оккупации Полоцка в июле-октябре 1812 года французскими войсками в монастыре находился штаб корпусов сначала маршала Удино, а затем маршала Сен-Сира и французский госпиталь.

Кроме выполнения строительных работ необходимо было провести ревизию обширной библиотеки (более 23 551 томов) и музея, оставшихся от иезуитов. В результате ревизии было принято решение оставить для кадетской библиотеки 2080 томов. Помимо этого, решением Комиссии корпусу были оставлены все научные приборы, находившиеся в музее, среди которых и «земной телескоп Доллонда», имевший интересную историю: с его помощью французы в 1812 году с колокольни костела следили за перемещениями русских войск [3, с.46].

Непросто решался вопрос о передаче католического костела православной церкви. Белорусские губернские маршалы (предводители дворянства. – С.П.) ходатайствовали об оставлении храма католикам и кадетам католического вероисповедания, но Высочайшего соизволения не получили, и 5 февраля 1833 года костел был освящен православным духовенством, получив наименование св. Николая. Храм также имел непосредственное отношение к событиям 1812 года: 8 октября на его колокольне находился наблюдательный пункт Петра Христиановича Витгенштейна, а 9 октября в храме был отслужен молебен и панихида по убитым.

В наследство от иезуитов полоцким кадетам досталось засевшее в стене здания корпуса ядро, которым, по преданию, был ранен маршал Удино. Под ядром - табличка с именем Петра Христиановича Витгенштейна. С этим ядром у полоцких кадет были связаны интересные традиции. Бывший кадет Леонид Буйневич вспоминает, что уже на первом ротном построении тревожное любопытство вызывало распоряжение старших кадет «всем новичкам 1-го класса при прохождении по коридору в столовую и обратно, держать «смирно - равнение на бомбу!» Что за бомба? и почему такое строгое приказание? Конечно, по выходе строем роты из помещения в коридор, взволнованные взоры устремлялись по стенкам пока с левой стороны не обнаруживали на высоте приблизительно чуть выше одного метра от пола, до половины засевшего в стенку ядра своих 12 сантиметров в диаметре и на половину окруженного блестящей медной дощечкой вверху, на которой выгравирована надпись: «7-го октября 1812 года». Сразу же, без команды, руки были пришиты по швам, а голова повернута налево. Еще больше разгоралось любопытство когда в столовой было обнаружено, что каждая ложка, нож, вилка, супник и блюдо, имеют рельефное изображение этой бомбы, окруженной красивой виньеткой с выгравированными буквами П. К… Все это новое вызывало чувство гордого сознания, что ты теперь являешься нераздельной частицей всего этого. Это чувство росло и укреплялось еще больше после знакомства с историей самой бомбы…» [2] Ежегодно 7 октября у «бомбы» проходил парад, когда, по словам бывшего кадета П. Стефановского, «первая рота выходила на прогулку с ружьями и оркестром, майор выпуска… обтирал бомбу ватой, смоченной в водке, артиллеристы ромом, а кавалеристы коньяком и все целовали бомбу, так же и все кадеты, в тот день, проходя мимо целовали ядро…» [7]

Первым директором корпуса стал Павел Кесаревич Хвощинский, возглавлявший новое военно-учебное заведение до 1842 года. Немногочисленные источники, рассказывая об этом человеке, ограничиваются очень краткими сведениями. Вместе с тем в биографии П.К. Хвощинского есть много интересных деталей. В составе Петербургского народного ополчения он принимал участие в сражениях под Полоцком, Чашниками и Борисовом. Героизм, проявленный им в полоцком сражении и в сражении при Чашниках, отмечен орденом Святой Анны 4-й степени; «За доблесть в боях под Борисовом подпоручик Хвощинский удостоен ордена св. Владимира 4 ст.». В составе Могилевского полка принимал участие в заграничных походах русской армии 1813-1814 гг. Был участником Персидской кампании 1828 года, за которую награжден орденом Святого Владимира 3-й степени [8, с. 304]. С высокой степенью уверенности можно утверждать, что биография Павла Кесаревича легла в основу образа одного из главных действующих лиц первого исторического романа Валентина Пикуля «Баязет» - полковника Хвощинского.

В 1890 году журнал «Русская старина» опубликовал «Записки» Ивана Степановича Жиркевича, участника Отечественной войны 1812 года, бывшего адъютанта Аракчеева, исполнявшего в 1836-1838 годах должность военного губернатора Витебской губернии, где автор отмечает, что уже при первом посещении Полоцка «отдал визит директору Полоцкого кадетского корпуса генерал-майору Хвощинскому, о действиях которого, по управлению корпусом, слышал следующее суждение: «это не отец воспитанникам, а нежная мать им всем» [6, с. 44].

Участником Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии был и второй директор корпуса – сын Выборгского и Финляндского губернаторa Федор Максимович Ореус.

Уже с 1838 года в двух верстах от Витебской заставы (нынешний район железнодорожной больницы) был оборудован летний кадетский лагерь, где воспитанники приобретали практические навыки по военным дисциплинам, совершали пешие прогулки по окрестностям, купались в Двине. У многих полоцких кадет время, проведенное в лагере, надолго сохранилось в памяти. Место расположения лагеря – бывшее имение католического епископа – также было близко связано с событиями 1812 года. Именно отсюда начинала наступление на Полоцк 7 октября бригада (в составе Митавского и Финляндского полков) генерала Ильи Ивановича Алексеева. Неподалеку от кадетского лагеря располагалась живописная Крестовоздвиженская церковь, при которой в 1812 году действовала больница, где оказывали помощь раненым русским воинам. Примечательно, что после освобождения Полоцка священником в этой больнице служил Петр Песоцкий, который состоял при Петербургском и Новгородском народном ополчении Благочинным. После возвращения в Санкт-Петербург Песоцкий был награжден протоирейским саном и золотым наперстным крестом [4, с. 430]. В 1837 году, будучи настоятелем знаменитого храма Спаса Нерукотворного образа, Петр Песоцкий дважды исповедовал Александра Сергеевича Пушкина и причащал его перед смертью.

26 августа 1850 года кадетский корпус принимал участие в торжестве в честь открытия памятника «В воспоминание битвы под Полоцком 5-6 августа и взятия города приступом 7 октября 1812 года». В связи с этим событием, император Николай I повелел: «сооруженный в Полоцке памятник… передать начальству Полоцкого кадетского корпуса для содержания памятника в порядке и сокращения издержек на наем инвалидов по уходу за оным…» [3, с. 188] Решение императора не было случайным. Во-первых, памятник располагался непосредственно у корпусного (Николаевского) собора. Во-вторых, Николай I, надо полагать, дальновидно думал о патриотическом воспитании будущих защитников престола.

В 1835 году руководство военно-учебных заведений приняло решение о создании специального журнала для кадет, и в 1836 году «Журнал для чтения воспитанников военно-учебных заведений» стал доступен полоцким кадетам. Издание выдавали по одному экземпляру на 5 человек, и один из кадетов должен был его аккуратно хранить. Журнал содержал массу полезной информации, и все кадеты читали его с большим интересом. Особая гордость полоцких кадет – 496-й и 510-й номера журнала за 1857 год, где были опубликованы очерки о боях корпуса Витгенштейна с войсками Удино и Сен-Сира на полоцкой земле. Помимо упомянутого уже «витгенштейновского ядра» с войной 1812 года у полоцких кадет, по воспоминанию Б.Г. Вержболовича (выпускник 1908 г.), длительное время был связан еще один обычай: «Каждый день на наш плац к воротам корпуса подходил маленький, худенький, совершенно лысый, сгорбленный старичок с седенькой, редкой бородкой и такими же усами, в рваном пальтишке и в опорках с намотанными на ноги портянками.

Все мы кадеты знали, что он помнит, как французы занимали Полоцк и как наши русские войска ворвались в город через мост на Полоте и вышибли французов из Полоцка. Сам он тогда был мальчишкой и прятался во время этих боев в подвалах большого костела. Все в городе называли этого старика Наполеоном. На другое имя он и не откликался. Мы, как могли, помогали Наполеону. Каждое утро один из нас по очереди отдавал ему свой завтрак (котлету, вложенную в трехкопеечную французскую булку). Остальные девять кадет, сидящих за одним столом, отдавали оставшемуся без завтрака каждый по одной десятой своей котлеты и булки. Ничем другим мы не могли помочь нищему Наполеону. Денег на руках у нас не было – их сдавали на хранение классному офицеру-воспитателю. А помочь ему нужно было обязательно, ведь он был очевидцем таких замечательных событий, как война с французами! В 1906 году, вернувшись с каникул в Полоцк, мы не нашли нашего Наполеона. Скорее всего, старик умер, ведь он прожил не менее ста лет» [1, с. 42].

Таков только короткий перечень фактов из истории Полоцкого кадетского корпуса, которые не могли не повлиять на интерес к Отечественной войне 1812 года у его воспитанников и выпускников.

https://img-fotki.yandex.ru/get/935119/199368979.1ab/0_26f6eb_cfa65156_XXL.jpg

Среди многочисленных источников, посвященных событиям 1812 года, одно из центральных мест занимает фундаментальное семитомное издание «Отечественная война и русское общество», выпущенное в 1912 году. В подготовке издания принимали участие несколько полочан. Одним из них был выпускник Полоцкой военной гимназии 1878 года, а впоследствии генерал-лейтенант императорской армии Александр Николаевич Апухтин (1862-1928). Заслуженный генерал в качестве командира полка был участником русско-японской войны, где его военные заслуги были отмечены Георгиевским оружием, а в ходе первой мировой войны командовал дивизией и отдельным корпусом. Александр Николаевич является автором статьи «Березинская операция», опубликованной в 4-ом томе издания. В плеяду блестящих российских историков - авторов издания - входит и уроженец Полоцка, начинавший свое образование в кадетском корпусе, Василий Иванович Семевский (1848-1916), который подготовил статью «Волнения крестьян в 1812 году и связанные с Отечественной войной» (в 5-ом томе). Брат Василия Ивановича Михаил – известный российский общественный деятель и писатель, основатель и редактор известного журнала «Русская старина» - был выпускником Полоцкого кадетского корпуса (1852). Тем, кто знаком с журналом, известно, как много публикаций в нем посвящено 1812 году.

Российским военным историком Николаем Федоровичем Дубровиным (выпускник Полоцкого кадетского корпуса 1853 года) была подготовлена монография «Отечественная война в письмах современников» и обширное исследование «Русская жизнь в начале XIX века». Николай Федорович был талантливым военным историком. С 1893 года он являлся секретарем Российской Академии наук, а с 1896 года и до своей смерти (1904) редактировал журнал «Русская старина», в котором часто выступал еще и в роли автора.

В Российской Национальной библиотеке хранятся многочисленные материалы по Отечественной войне 1812 года, собранные еще одним выпускником Полоцкого кадетского корпуса (1856) – Ростковским Феликсом Яковлевичем (впоследствии генерал от инфантерии и главный интендант военного министерства) - к ее 100-летнему юбилею. В пяти больших фолиантах собраны документы, газетные и журнальные вырезки. Все это скрупулезно систематизировано и представляет несомненную ценность.Можно с большой долей вероятности предположить, что в обширной коллекции Ивана Хрисанфовича Колодеева были и названные источники. Не исключено также и его личное знакомство с упомянутыми выше людьми. Предположение небезосновательно в силу того, что Александр Николевич Апухтин продолжительный период времени занимался изучением Западного театра военных действий и, наверняка, бывал в Борисове. Феликс Яковлевич Ростковский был владельцем фольварка Бобоедово в Сенненском уезде Могилевской губернии, и его пребывание в Борисове также не исключается. Напрашивается и еще одно предположение. Являясь почетным членом Витебской Ученой Архивной Комиссии, Иван Хрисанфович не мог не побывать в Полоцке и в кадетском корпусе, где так много было связано с Отечественной войной 1812 года.

Литература

1. Вержболович Б. Г. Вторая Отечественная или Первая мировая (1914-1918) / Б. Г. Вержболович. - М., 2004.

2. Буйневич Л. Путь полоцкого кадета / Л. Буйневич // Кадетская перекличка. - 1976. - № 17.

3. Викентьев В. П. Полоцкий кадетский корпус: исторический очерк. 75 лет существования / В. П. Викентьев. - Полоцк, 1910.

4. Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений. - 1857. - № 496. - 15 февраля.

5. Материалы научной историко-краеведческой конференции к 75-летию Полоцкого краеведческого музея 18-19 мая 2001 г. - Новополоцк, 2002.

6. Cемевский М. И. 75-летие Полоцкого кадетского корпуса. 1835-1910 г. / М. И. Семевский // Русская старина. - 1910.

7. Стефановский П. Воспоминания полоцкого кадета / П. Стефановский // Кадетская перекличка. - 1976. - № 17.

8. Русский биографический словарь А. А. Половцева. - СПб., 1901.

Н. Ф. Дубровин

0

7

Из истории дворянского рода Алябьевых

Древний дворянский род Алябьевых весьма тесно связан с историей Владимирского края. Предок фамилии Алябьевых, Александр, выехал в Москву к великому князю Василию Ивановичу из Польши и жалован в Муромском уезде деревнями. Его потомки служили российскому престолу в стольниках и иных чинах. В «Алфавитный список дворянских родов Владимирской губернии» они внесены в 1861 году по VI разряду как «древние благородные роды».

Андрей Семенович Алябьев, нижегородский воевода, принимал участие в событиях «Смутного времени». Дружины под его руководством успешно сражались против отрядов самозванца Сапеги. 27 мая 1610 года царь Василий послал Алябьеву похвальную грамоту за его «прямую службу и правду», которую он являл, будучи в Нижнем Новгороде, за его «великое радение по благу царскому», за его «отвагу и за взятие Мурома и Владимира».

В 30-е годы XVII века Петр Дмитриевич Алябьев, двоюродный брат Андрея Семеновича, служил воеводой во Владимире. Известны две грамоты царя Михаила Федоровича во Владимир П.Д. Алябьеву: первая о том, кто должен был беречь селитренный завод — 1633 г.; вторая — о селитренных варницах и о запрещении копать городскую осыпь -1635 г. В отделе рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ) хранятся списки XIX века двух грамот Петру Дмитриевичу Алябьеву. Это грамота 1633 года, посланная во Владимир с распоряжением взять котлы для селитренного производства у всех мыльников и грамота 1635 года на селитренные варницы города Владимира с распоряжением получить с владимирского кабацкого головы деньги на селитренные расходы и сообщить о состоянии селитренного производства в Москву.

С давних времен Алябьевы имели владения на владимирской земле. Об этом свидетельствует найденная в областном архиве небольшая по объему часть семейного архива Алябьевых, которая хранит спорные дела о разделе владимирских земель между Алябьевыми в начале XVIII века. В «Экономических примечаниях генерального межевания Владимирского, Покровского и Судогодского уездов» сказано, что в Судогодском уезде «девица» Наталья Ивановна Алябьева владела несколькими пустошами: Афониной, Сычевой, Ходыкиной, Михалевой. Ей же во второй половине XVIII века принадлежало сельцо Братилово во Владимирском уезде. В отделе рукописей РГБ сохранилась межевая книга на ее поместье — сельцо
Братилово Владимирского уезда 1769 года.

Существует легенда, по которой имение Братилово получило свое название от переходов по наследству к двоюродным братьям. Андрей Семенович умер бездетным и его имения перешли к его двоюродному брату ИвануДмитриевичу и сыну его Ивану Ивановичу, бывшему при царе Алексее Михайловиче воеводой на Кавказе. После Ивана Ивановича имения вновь перешли к его двоюродному брату Никите Петровичу.

Последним владельцем Братилова был Борис Иванович Алябьев. В указателе «Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР» ошибочно указано, что он являлся племянником композитора А.А. Алябьева, автора широко известного романса «Соловей», имевшего с владимирскими Алябьевыми весьма отдаленные родственные связи. В фонде областного архива под названием «Палата гражданского суда» имеется копия указа Сената отцу композитора от мая 1796 года «О назначении правителем в Кавказское наместничество находящегося в сей должности в Тобольском наместничестве действительного тайного советника Александра Алябьева». Интересная деталь — в 1791 году «о весьма хорошем приеме», устроенном Александром Васильевичем Алябьевым, писал Александру Романовичу Воронцову находившийся в Тобольской ссылке А.Н. Радищев. А вот владимирский губернатор И.М. Долгоруков, напротив, оставил об А.В. Алябьеве нелестные воспоминания.

Родная тетя Бориса Ивановича Алябьева, Александра Васильевна Алябьева, дочь вологодского помещика, по мужу — Киреева, славилась своей красотой. Ею восхищались П.А. Вяземский и М.И. Глинка. Михаил Юрьевич Лермонтов вписал Александре Алябьевой в альбом также строки своего восхищения:

Вам красота, чтобы блеснуть, Дана:
В глазах душа, чтоб обмануть Видна!
Но звал ли Вас хоть кто-нибудь: Она?

Ценитель и певец женской красоты Александр Сергеевич Пушкин в стихотворении «К вельможе» восклицал: «И блеск Алябьевой, и прелесть Гончаровой».

Брат Александры Васильевны — Иван, отец Бориса, действительный статский советник, камер-юнкер двора Его Императорского Величества был чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел и жил в Петербурге. В 1864 году его командировали во Владимирскую губернию для составления образцовых поземельных записей. Службу оставил в начале 70-х годов, умер 2 ноября 1882 года. Был женат па Наталье Павловне Хвощинской, дочери известного генерала Павла Кесаревича Хвощинского, участника войны 1812 года, раненого декабристом Д.А. Щепиным-Ростовским на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. До замужества она некоторое время состояла во фрейлинах императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I. После смерти мужа Наталья Павловна жила в «крайней бедности», исключительно на пенсию государственного казначейства в 430 рублей в год.

6 января 1911 года владимирский губернатор И.Н. Сазонов отправил телеграмму министру императорского двора: «Бывшая фрейлина Наталья Павловна Алябьева скончалась сегодня. Средств на похороны нет. Ходатайствую перевод 300 рублей для выдачи ее дочери». Спустя 20 дней пришел положительный ответ: «почтовым переводом высланы для выдачи по назначению 300 рублей пожалованные дочери бывшей фрейлины Алябьевой на погребение матери». Отчего дочери, а не сыну фрейлины, понять трудно. Но расскажем о нем.

http://forumfiles.ru/uploads/0019/93/b0/5/53124.jpg

Борис Иванович Алябьев, сын Ивана Васильевича и Натальи Павловны доводился племянником московской красавице А.В. Киреевой. Он родился 24 июля 1860 года в Петербурге, обучался во владимирской гимназии, по болезни курса не окончил. В 19 лет поступил в канцелярию владимирского губернатора. Из его прошения: «Имею честь покорнейше ходатайствовать перед Вашим превосходительством в принятии меня на государственную службу с занесением в штат Канцелярии Владимирского Губернатора 1880 г. 4 сентября. К сему прошению потомственный дворянин Борис Иванов сын Алябьев руку приложил.

Жительство имею в Губ. гор. Владимире на Студеной горе в доме Фредекер на квартире родителей». В 1883 году Борис Иванович женился на Марии Владимировне Акинфовой, дочери владимирского вице-губернатора В.Н. Акинфова. Обращение последнего к новобрачным («Поучение новобрачным») особо печаталось газетой «Владимирские епархиальные ведомости» от 1 марта 1883 года.

В отделе рукописных фондов Государственного литературного музея сохранился формулярный список Б.И. Алябьева. Это важный документ, во многом проясняющий картину его жизни. Из формулярного списка: «Постановлением Московского Губернского Правления согласно прошению перемещен в штат чиновников Канцелярии Московского Губернатора 3 января 1890 года. Награжден орденом Св. Станислава 3 степени 21 июня 1891 года. Предписанием Господина губернатора за № 5363 поручен надзор за типографиями, литографиями, металлографиями и другими заведениями тиснения и книжной торговли 24 мая 1891 года. Пожалован серебряным портсигаром с эмалевым изображением государственного герба из кабинета Его Императорского Величества 10 сентября 1904 года, произведен за выслугу в Надворные Советники 15 марта 1905 года…».

С гимназических лет Борис Иванович начал писать стихи и прозу. В гимназии написал очерк «Гимназисты». Первое литературное произведение — «Коко», картинка из московской светской жизни, напечатано в 1886 году (журнал «Радуга», № 10) с подписью «Б.А.» При жизни Бориса Ивановича были изданы две его книги: «Связка интимных писем» в 1895 году в Москве и пьеса «Ворошины. Сцены современной жизни» в 1910 году во Владимире. Он публиковался в различных журналах, в 1914 году писал очерки о местной жизни и печатал их во «Владимирских губернских ведомостях». Будучи членом Владимирской ученой архивной комиссии, в ее трудах поместил статью «Андрей Семенович Алябьев».

Часть его неизданных сочинений находится в Государственном литературном музее. Это рассказ «Белая роза», роман без названия, начинающийся со слов: «В большой запущенной барской усадьбе…», неоконченные пьеса и роман без названия, драма в четырех действиях «Диссонанс», заинтересовавшая В.И. Немировича-Данченко. Из письма Алябьев 26 сентября 1894 года: «Вчера я был у Немировича. Поговорить нам с ним не пришлось толком. Это должно состояться на днях… Жду с нетерпением второго свидания с Немировичем… Отзыв Немировича меня так оживил и ободрил не столько по своей компетентности, которая для меня не неоспорима, сколько по совпадению с одобрением кн. Сумбатовой, которая умная женщина и с большим вкусом, и нашла, что мою пьесу („Диссонанс“) нужно читать, а не смотреть, так как она очень глубока и жалко пропустить что-нибудь…“, "12 сентября 1895 года. Милая, дорогая, хорошая моя Маруська. Вчерашний вечер у Немировича, своим совещанием произвел на меня самое радужное впечатление. Оказалось, что со стороны сценической техники переделок требуется очень мало».

Последние годы жизни Б.И. Алябьев занимался религиозно-философскими вопросами, переписывался с философом и историком Евгением Трубецким. Сознавая свою близкую кончину, он сказал: «Жаль, что жизнь прошла бесследно — ничего не удалось окончить». Скончался 1 февраля 1919 года.

Потеряв мужа, Мария Владимировна Алябьева, урожденная Акинфова, жена Бориса Ивановича, дожила до эпохи «раскулачивания». Областной архив хранит «Дело с материалами по выселению помещицы Алябьевой Марии Владимировны». В 1918 году, при «социализации» земли, Братилово было поделено между соседними селениями, за исключением небольшого участка и построек, которые были оставлены в пользование Алябьевой; оставшаяся часть имения включала в себя 3,5 десятин пахотной земли, 4 десятины покоса и 6 десятин под садом и парком, а также жилые и нежилые постройки.

Из «Протокола общего собрания граждан деревни Братилово Собинской волости» от 15 декабря 1925 года: «…принимая во внимание, что Алябьева остается до сего времени в своем имении… стали, чувствовать себя, как и бывалышные бары и день ото дня становятся все крепче. А поэтому мы граждане вышеупомянутого селения учитываем, что эти Крокодилы держат за пазухой… выселить Алябьевых и всея тут проживающих в самое короткое время и земельный участок перс дать трудовому народу». Заканчивается дело коротким сообщением «Секретно. 22 августа 1927 г. Владим. земуправление настоящим сооб щает, что бывшая помещица Алябьева из имения выселена и прожива ет в деревню Братилово Собиновской волости».

Такова последняя страница из жизни «дворянского гнезда Алябьевых.

источник: Попова М.П. „И поиск длится целый век…“

0

8

Биография Надежды Дмитриевны Заиончковской Хвощинской

Этот биографический очерк написан Прасковьей Дмитриевной Хвощинской [1] и опубликован в посмертном издании романов и повестей Надежды Дмитриевны в 1892 г.

https://sun9-29.userapi.com/c834203/v834203076/1a12f6/miljEOP5zHg.jpg

Макаров Иван Кузьмич. Портрет Надежды Дмитриевны Хвощинской. 1866 г.
Холст, масло. 84,5х65,5 см (овал)
Государственный Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Прошло два года со дня кончины сестры моей Надежды Дмитриевны Заиончковской — В. Крестовский псевдоним. О ней были и газетные отзывы, и воспоминания, и даже — большая статья в журнале «Русская Мысль». Казалось бы, что ничего не остается сказать, но, к сожалению, не смотря на то, что нарушаю слово, данное покойной сестре — ничего не говорить о ней после ее смерти, я вынуждена, если не говорить всего, то, по крайней мере, попытаться выказать в настоящем свете многое и собрать в одно общее эти печальные наброски.

Все появившиеся за последние два года в литературе отзывы, воспоминания, письма, выхваченные наудачу, без объяснения обстоятельств, без малейшей подготовки к ним читателя, рисуют такую мрачную картину жизни Н. Д., что я считаю своим долгом дать более верное понятиео ней, но для этого мне приходится писать не биографию сестры, а краткую хронику нашей семьи; писать же биографию Н. Д., как отдельного лица, я не могу: каждое мое слово, каждое воспоминание о ней тесно связано с воспоминанием о всей семье. В моем мертвом доме нет места для отдельных воспоминаний. Каждая комната напоминает своего дорогого покойника. Говоря о сестре, я вновь переживаю все наше общее былое.

Отец наш, Дмитрий Кесаревич Хвощинский [2], был членом очень многолюдной старинной дворянской семьи: их было восемь сестер и четыре брата [3]. В то время, когда все условия жизни были не требовательны, когда жилось проще, не роскошно, но в довольстве, когда все необходимые житейские потребности были баснословно дешевы, когда бабушка наша ездила из Рязанской губернии в Харьковскую в карете шестерней с ефрейтером, горничною, лакеем и кучером на четыре рубля ассигнациями, — тогда дед наш считался эажиточным помещиком.

Не смотря на то, что он пользовался в своем кругу всеобщим уважением, так что соседи шли к нему за разумным советом, а крестьяне, кроме совета, и за медицинскою помощью, он, по обычаю того времени, мало обратил внимания на образование дочерей своих: они едва знали грамоту, но были известные рукодельницы и работали все, начиная с простого суконного чулка до самой тонкой вышивки эолотом. Все внимание было обращено на сыновей, а потому отец наш, чрезвычайно даровитый и талантливый, семнадцати дет был уже артиллерийским офицером, а в 22 года женился на матери нашей, Юлии Викентьевне Дробышевской-Рубец. Женившись и выйдя в отставку, он никогда и нигде не был предводителем дворянства, а еще менее — провиантским чиновником, как это где-то и когда-то говорилось. С помощью всей своей семьи и хороших друзей отец купил имение с винным заводом, делал поставку вина и служил по коннезаводству. Но недолго пользовался он благосостоянием: оклеветанный, отданный под суд, он 14 лет томился неизвестностью своей судьбы. Имение было продано с аукциона, въезд в столицу ему запрещен; пришлось переехать в город, жить было нечем. Тут опять пришли на помощь друзья, которых у отца было много: ему дали частное занятие, именно поставку камня на строившееся тогда шоссе от Рязани до Москвы. Время шло, семья прибавлялась и жизнь становилась все труднее. Наконец, благодаря хлопотам родного его брата, генерал-лейтенанта Павла Кесаревича Хвощинского [4], бывшего директором Полоцкого кадетсвого корпуса, отцу дозволено было приехать в Петербург. До конца своей жизни он без волнения не мог говорить об этом событии.

Приехав в Петербург и явившись в департамент, в котором со дня его несчастия изменился почти весь состав служащих, отец объяснил свое дело, но был так взволнован рассказом всего им пережитого, что ему сделалось дурно. Очнувшись и видя, как сочувственно отнеслись в нему, он, как говорил впоследствии, в первый раз в течение четырнадцати лет вздохнул свободно. Дело его было тут же и окончено. Он возвратился домой, назначенный на должность уполномоченного от казны по размежеванию земель в 1845 г., но состояние было потеряно и 14 лет жизни пропали даром.
Имея в виду необеспеченность своей семьи и желая поэтому возвратить себе что-либо из утраченного, отец поехал в октябре 1856 г. в Москву, где виделся с покойным князем А. М. Горчаковым и, переговорив с ним, подал докладную записку на высочайшее имя ныне в Бозе почивающего императора Александра II с просьбою о пересмотре его дела. Но 1-го ноября того же года, ровно через две недели после своего возврашения из Москвы, он умер от истощения сил. Вот краткая биография нашего отца.

О матери нашей почти не упоминается автором статьи в «Русской Мысли», а где и говорится о ней, там она рисуется совершенно равнодушной и даже противодействующей лнтературным занятиям моей сестры. Этого никогда не было, да и не могло быть. Источник, из которого почерпнуты эти сведения, так же несправедлив, как и враждебен.

Мать наша, Юлия Викентьевна, была редкая женщина. Она воспитывалась с семилетнего возраста в доме своего родного дяди, со стороны матери, Ив. Ив. Рубца. В то время, как большинство наших русских женщин едва знало грамоту, мать наша говорила на иностранных языках, много читала, прекрасно играла на фортепьяно, будучи ученицей Штебельта [5], известности своего времени. Всегда эанятая, кроткая, терпеливая, она, не смотря на то, что выросла в роскоши и довольстве (так как дядя был богач), мужественно и безропотно переносила вместе с мужем бедность, чтобы не сказать, — нищету. Будучи еще молодой женщиной, она отказалась от всех удовольствий; продавая свои роскошные вещи, данные ей в приданое, она кормила семью и собственноручно обшивала всех своих пятерых детей [6]. Так возможно ли, вероятно ли, чтобы такая мать, при ее уме и развитии, смотрела на талант и литературную способность своей дочери, как на «нечто такое, что у нее может пройти...»

Мать очень хорошо понимала, что таилось в голове и душе нашей сестры, которую она боготворила, и если она не поощряла её первых писательских попыток, то вовсе не потому, что не сочувствовала им, а потому, что в то время не только в провинции, где каждый шаг, каждое слово осуждались, но и в столице женщины-писательницы были наперечет таились под псевдонимами и труд их считался неприличным, не женским. В провинции же это представлялось даже не безопасным: всякий искал в написанном или себя, или знакомых, через что наживались недоброжелатели, которых, благодаря талантам моих сестер, у них было немало.

Личность нашей матери настолько безукоризненно чиста, что сказать о ней, что она примирилась с литературною деятельностью сестры только с увеличением гонорара — жестокая клевета. Мать наша только один раз в жизни позволила себе лично для себя воспользоваться небольшою частью заработков моей сестры. Ей, невыезжавшей десятки лет из дома, захотелось съездить в Киев (в складчину с знакомыми ей монахинями). Поездка эта стоила 100 рублей и до самой ее смерти составляла ее отраднейшее воспоминание.

Автор статьи в «Русской Мысли», затронув этот вопрос, забыл, что не все еще в семье Н. Д. вымерли, и что слова его, слышанные от кого-то и брошенные на суд читающей публики, рисуют ей лица не в настоящем их свете; а для близких, оставшихся в живых, слова эти не забудутся никогда, потому что легли тяжелым камнем на душу. Я смело пишу это, потому что есть еще не мало свидетелей, которые подтвердят справедливость моих слов, есть еще люди, хорошо знавшие нашу мать. Она умерла 26-го мая 1884 года в той же бедности, в какой и жила до 83 лет, при чем последние 9 лет своей жизни была слепа.
О дне и годе рождения сестры моей, П. Д. Хвощинской-Заиончковской, В. Крестовский псевдоним, уже было сказано. Она родилась 20-го мая 1824 г. при хороших материальных условиях и долгое время была единственным ребенком, впоследствии большой семьи. Я не говорю уже о том, как любили ее отец и мать; её лелеяла вся семья, начиная с бабушки, в честь которой она была названа Надеждой.

Рассказывая о её детстве, мать говорила: «читаешь ей, бывало, вслух, а она глядит мне в глаза и видно, что мысленно повторяет каждое слово. Внимание её могла только отвлечь моя ручная белка, принесенная мне из гнезда и которую я воспитала». Надя и белка были неразлучны и большие друзья: ребенок забавлялся ею, помимо книг и кукол — всегда героинь Байрона. Трехлетней девочкой она уже читала.

Не учивши никогда азбуки, даже в ее примитивном употреблении, не имея никаких нынешних приспособлений, которые тогда и во сне никому не снились, она читала и писала и даже сочиняла поэмы на разные домашние случаи. Вот почему Н. Д., никогда не признававшая в себе исключительных, из ряда вон выходящих способностей, всегда восставала против нынешнего способа обучения детей; она говорила: «детям дают все готовое... ум их не работает, воображение притупляется».

Забившись в маленький библиотечный шкаф, до сих пор сохранившийся у нас в доме, она читала всё без разбору. Ей попадались и мистические книги, и Дант, и Мильтон; эта последняя книга была с картиной — «падший ангел, гонимый сонмом ангелов»,—старинная гравюра. Наглядевшись и начитавшись всего этого, она беспокойно спала ночь, бредила. Мать или тетка, живущая постоянно с нами, уносили ее к себе в постель, успокаивали и запирали шкаф.

Когда мать бывала отвлечена хозяйственными заботами при приеме гостей, которых наезжало не мало и которые, по-стариннону деревенскому обычаю, гостили по несколько дней, Н. Д. в отсутствии её занимала всех; она всегда находила разговоры, подходившие к возрасту и интересам каждого. Её не стеснил даже приезд архиерея, приехавшего раз ревизовать сельскую церковь в имении отца: старик, слушая и благословляя её, был поражен её недетским умом.

Через четыре года после рождения Н. Д., и тоже 20-го мая, родилась сестра Софья Дмитриевна [7]. Н. Д., говорят, отнеслась очень серьезно к появлению на свет сестры. Рассказывали, что когда ее привели посмотреть на новорожденную, она с жалостью и любопытством глядела на это беспомощное существо, потом тихо и озабоченно ушла и, засев в уголке гостиной, вынула из радикюля большой носовой платок матери, акуратно разрезала его и важно отдала эти лоскутья няне, сказав: «возьмите, вот пеленки сестре». После того она часто ходила любоваться ребенком и, действительно, полюбила сестру с самого момента её рождения всей страстью своей пылкой души.

Несчастье, постигшее отца, принудило его, как я уже говорила, перевезти в город всю свою семью. Н. Д., жившая уже в это время в городе у бабушки и учившаяся в частном пансионе, должна была его оставить, так как платить за нее было нечем и, кроме того, вырастая, она сделалась болезненной: постоянная опухоль губ и всего лица, а также и головная боль ясно свидетельствовали о худосочии, необходимо требовавшей чистого воздуха и лечения. Воспользоваться всем этим в скором времени представился очень хороший случай. Хороший знакомый и даже друг нашего отца, д-р Адольф Фердинандович Магир [8], впоследствии лейб-медик великой княгини Mapии Николаевны, герцогини Лейхтенбергской, только что приехавший из-за границы и женившийся на приятельнице нашей матери, В. П. Муратовой, поселился в имении своей жены, в Спасском уезде Рязанской губернии. Он славился своим искусством: к нему стекались больные со всей губернии. Мать отвезла Н. Д. к нему. Там она была принята, как родное дитя, и, находясь под постоянным надзором доктора, прожила более года на свободе, на чистом воздухе, в обществе замечательно образованных людей, читая, занимаясь без утомления, резвясь как дитя. Она возвратилась здоровой и с помощью сестры С. Д. (Весеньев — псевдоним) принялась за обучение брата и двух малолетних сестер.

В отрочестве своем Н. Д. не имела других подруг, кроме сестры С. Д., развлечений также у нее не было никаких.

Живя в душном городе, ей негде было наслаждаться природой, которую она так любила; единственным местом отдохновения, которым почти каждое воскресенье пользовалась вся семья, был дом наших теток, при котором был большой старый запущенный сад с маленьким прудом. Семейные эти походы были для всех нас большой радостью. Тетки нас очень любили, особенно баловала нас тетка Анна, больше всех любившая Надю; все мы ходили за ней хвостом: она была хозяйкой в доме и у ней всегда находилось для нас что-нибудь в запасе. Здесь, переходя от одной тетки рукодельницы к другой, Н. Д. научилась многим работам, которые очень любила; здесь с сестрой Софьей, всегда неразлучной с нею, в то время, когда меньшие братья ловили в пруду мнимую рыбу — головастиков, они составляли книжку еженедельного журнала «Звездочка». Редактором была Н. Д., сотрудниками — все мы, ловимые почти всегда врасплох. Этот еженедельный журнал отдавался отцу: он, как и все учебные тетради сестры, сохраняется и теперь.

Так шла жизнь Н. Д. до отъезда С. Д. в московский Екатерининский институт, где она воспитывалась на счет дяди А. П. Хвощинского. Дом наш сразу опустел, так как одновременно с сестрою Софьей мать повезла и брата в Полоцкий кадетский корпус. Н. Д. страшно затосковала. Кроме того, нам пришлось переехать из своей квартиры в дом теток, так как в это время заболел скарлатиной наш крестный брат и товарищ нашего родного брата; это был сын друга нашего отца, сирота, живший у нас и воспитывавшийся вместе с нами. Н. Д. занималась со всеми нами и, кроме того, к нам ходил еще учитель-семинарист, получавший за занятия с нами три рубля ассигнациями в месяц; учил он нас русскому языку, а мальчиков — и латыни. Н. Д. тоже занималась латинским языком и проходила с учителем словесность. Переехав к теткам на все время нашего карантина, она занялась исключительно рисованием под рувоводством инженера Лебедева, принятого в нашей семье по родственному; он еще до отъезда С. Д. давал им обеим уроки. Переезд этот из одного дома в другой, если не вполне развлекал Н. Д., все-таки немного ослаблял тоску. Мы, обе младшие сестры, еще совсем дети, забавляли всю семью. Для нас Н. Д. вместе с Лебедевым, чрезвычайно веселым и остроумным, сочиняла драматические сцены; в памяти моей особенно осталась одна—«Тарпея», в которой я всегда с большим удовольствием бросалась со стола на диван, изображавший Тибр.

Мать вернулась и, найдя Н. Д. скучающей, отвезла её через несколько времени в Москву к дяде, А. П. Хвощинскому, где она и осталась.

Живя в семье дяди, с дочерью которого она была почти ровесница, любимая и обласканная всеми, она занималась французским языком с француженкой, жившей у них, итальянским — с кузиной, только что возвратившейся из-за границы, а также и музыкой, которую страстно любила, но которая, в сожалению, при глубоком понимании ее красот и верном критическом взгляде, не давалась ей в техническом отношении.

После своего возвращения из Москвы, где она прожила более года, Н. Д. заболела довольно опасно, но, благодаря молодости, скоро оправилась. Её стали вывозить в свет: одна из наших теток, всегда жившая с нами и имевшая свои небольшие деньги, делала ей бальные платья. Сестра танцевала, но не веселилась, хотя и любила веселье: она терялась среди блестящего шумного общества. Ум ее не годился для бальной залы. Она смотрела слишком серьезной и молодежь того времени находила её «слишком умной».
Лишенная сверстниц в своей семье, Н. Д. ужасно обрадовалась приезду подруги, Н. Е. фон-Винклер [9], единственной дочери бывшего соседа по имению моих теток. Молодые девушки были ровесницы, обе—пылкие, восторженные; они сразу сошлись, искренно полюбили друг друга и сделались почти неразлучны. Работая за общими пяльцами, они задумывали планы рассказов и повестей и в то же время изощряли память, заучивая в несколько минут целые страницы стихотворений. У Н. Д. была необыкновенная способность импровизировать; её импровизации были почти все юмористического характера. Подруга её, живая, веселая и увлекающаяся, давала ей бесконечные для них темы; ими слагались целые песни, которые пелись хором. Сама Винклер неизобразимо фальшивым голосом воспевада свои похождения. Это была безобидная забава, еще более скреплявшая их дружбу. Так, например, на вражду отца Винклер с его соседом Рандорфом, ссорившихся между собою буквально из-за всякого пустяка, Н. Д. импровизировала целую поэму в подражание Александроиде Свечина [10]; называлась она «Рандорфоида» и начиналась так:
«Пою брань грозну, брань ужасну,
От век неслыханную брань
И двух баронов ежечасну
К отмщению подъяту длань...
Барон Рандорф, сосед кичливый.
Вассалов снарядивши рать,
Отдал приказ... Невыносимый
Для чести Винклера сказать» и. т. д.

Вот в этот период жизни Надежды Дмитриевны началась ее литературная деятельность. Обе подруги одновременно стали писать романы по ночам, пугаясь своего собственного шороха и пряча от всех свои произведения под тюфяк. Таких романов Н. Д. написала три, но ни один из них не был в печати. Два из них носили характер романов Вальтер-Скотта, третий написан под впечатлением прочитанной и переведенной драмы Delavigne «Марино Фальеро».

Тайная деятельность подруг прекратилась на время, по случаю печального события в семье нашей. Одна из меньших сестер Н. Д., одиннадцатилетняя девочка, умерла от скоротечной чахотки, а подруга, г-жа Винклер, заболела горячкой. В доме было грустно: боялись на жизнь молодой девушки. Н. Д., оплакивая сестру, ухаживала за подругой. Наконец, поправившись, Н. Е. уехала со всей нашей семьей в деревню к отцу выросшего вместе с нами мальчика, Петрова, о котором я уже говорила. Тут они с новым жаром принялись за писательство.

В течение этого времени в жизни Н. Д. не было никаких выдающихся случаев: она шла тихо и ровно. С выходом же С. Д. из института она оживилась, но событиями тоже богата не была: она вся заключалась во внутреннем содержании.
Институты прежнего времени были совсем замкнутые заведения и С. Д., прожившая там 8 лет, редко видавшая родных, неимевших возможности часто ездить в Москву, приехала совершенно незнакомая с нашею домашней жизнью. Н. Д. ждала сестру со страхом: найдет ли она в ней свою прежнюю Соню? Не наложит ли на нее институт тех особенностей, какие он налагал на многих?..

Ожидание сильно волновало её; волновался и отец: выпуск был в марте; полная ростопель, река и переправа через нее пугали его.

Наконец мы дождались мать; она привезла сестру, худенькую, усталую, но чудесную. Это была прежняя Соня: умница, сердечная, сразу понявшая все радости и семейные невзгоды.
Институт ее только выучил, но не отучил от семьи. При выпуске она получила первый шифр [11].

Не смотря на всю недостаточность средств, на бедную обстановку, на буквально одну свечу, горевшую в зале, дом наш никогда не был пуст; он имел свой особенный склад, что могут подтвердить многие. Отец наш был любим молодежью: её привлекал его живой, веселый характер; мать наша,—далекая от всяких сплетен и пересудов, держалась просто и с необыкновенным тактом. У нас чувствовали себя свободно. Приезд в дом молодой хорошенькой девушки, какой была тогда сестра С. Д., вызвал еще новые знакомства, новое оживление. Сестры довольно часто выезжали; отец любил видеть шифр на плече С. Д. и всегда требовал, чтобы она надевала его на балы и в торжественные дни, что очень её конфузило. Домашняя же жизнь, видимая для посторонних, шла тогда для всех общим порядком: сестры работали, рисовали; время тянулось однообразно. Такой склад жизни, конечно, не мог удовлетворить пылкую натуру Н. Д. Подруга ее, Винклер, бывавшая уже не так часто, завела свой собственный роман, кончившийся замужеством, очень несчастным. Настроение отца делалось все тревожнее: он ждал разрешения на свою поездку в Петербург; неизвестность того, чем все это кончится, волновала его. Вместе с этим совпал выпуск в офицеры единственного нашего брата, Кесаря Дмитриевича, заявившего желание служить на Кавказе. Отцу и матери тяжело было отпустить сына так далеко, но они не противоречили его желанию и мы все, скрепя сердце, готовили ему его выпускное приданое: шили белье, вышивали разные мелочи.
Обе грустно и печально проведенных дней сестры находили отдохновение ночью в своей комнате. Тут невольно молодость брала свое: болтались пустяки, придумывались целые истории, народы, для которых смерть представлялась в виде старости и т. п.: здесь у них сложился свой особый язык, своя поэзия...

Так прошло два бесцветных года, наступил 1845, который, как я уже говорила, изменил положение отца. С этого года Н. Д. сделалась его секретарем: она копировала ему планы и вела его канцелярию до конца его жизни.

В этом же году отец, возвратясь из Петербурга, привез брата. Мы не видали его с того дня, как мать отвезла его в корпус. Он провел с нами свой трехмесячный отпуск и мы вновь расстались до 1852 года. В 1852 году он приехал раненый; это было его последнее свидание с отцом. Оставив Кавказ в 1856 г., он вернулся к нам уже женатый, но отца он не застал в живых: его только что в этот день похоронили.

Н. Д., занимаясь делами отца, продолжала писать стихи. Нам, сестрам её, очень хотелось видеть хотя одно из них в печати. Я говорю нам, потому что я всегда была с ними неразлучна. Все мы всегда занимали одну комнату; я, не смотря на разницу лет, никогда не была для них лишней и своим живым характером вносила свою долю развлечения. М. М. Андреева, дававшая сведения о сестре моей и жившая по целым неделям в нашем доме, была нашей общей подругой и участницей всех наших невинных забав. Её указания, как постороннего лица, могли бы быть гораздо полнее и личности наши обрисовались бы яснее читателю; мне же, как близкому лицу, родному, сделать это гораздо труднее: я могу быть заподозрена в пристрастии или холодности. Возвращаюсь к тому, что всем нам хотелось видеть хоть одно стихотворение сестры в печати. Н. Д., написав небольшое стихотворение, решила послать его в «Иллюстрацию», но так как в то время в нашем доме не получалось никаких журналов, то представлялся немалый труд достать хотя какой-нибудь номер, чтобы узнать адрес редакции. Не помню уже какими путями, но мы достали его. Сестра отослала стихи с подписью «Dans l’espace», прося сказать о них мнение. Таинственность эта нас очень занимала. Нам пришлось дожидаться довольно долго, мы теряли уже надежду; наконец, дождались и узнали ответ, которым были вполне утешены. Однажды отец привез откуда-то несколько номеров «Иллюстрации», прося сестер срисовать из них несколько рисунков и портретов. Улегшись, по обы