Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЧААДАЕВ Пётр Яковлевич.


ЧААДАЕВ Пётр Яковлевич.

Сообщений 11 страница 19 из 19

11

Декабрист без декабря

Место этого человека в нашей культуре совершенно особое, уникальное. Как и сама судьба. Чаадаев – главный сумасшедший в русской словесности и философии. И надо же было судьбе сыграть с ним такую горькую шутку: ведь написанного с него героя комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» Чацкого (в рукописи было – Чадский, а если учесть, что двойное «а» в фамилии «Чаадаев» для русского уха непривычно, то многие писали и говорили — «Чедаев») тоже признают сумасшедшим в доме Фамусова. Слишком уж они оба не вписываются в общепринятые рамки, попадают «не в свою комнату». «Черт меня догадал родиться в России с душою и талантом!» — позднее напишет с горечью и Пушкин в одном из писем жене.

Конечно, гены предопределили жизнь Чаадаева. Как-никак, его дедом по материнской линии был не кто иной, как князь Михаил Михайлович Щербатов, главное произведение которого – «О повреждении нравов в России» — увидело свет впервые только за границами нашего Отечества. Власть предержащая нервно реагировала уже на сами подобные названия.

До поры до времени гены не давали о себе знать. Чаадаев служил, и его воинская карьера складывалась более чем удачно. И тут «подоспел» несчастливый случай – высказанное публично неудовольствие императора, к которому Чаадаев был послан с донесением о бунте Семеновского полка. И, недолго думая, Чаадаев подает в отставку, становится светским человеком, желанным гостем во многих столичных салонах, но еще в большей степени – анахоретом (отшельником) и кабинетным философом.

Хорошо известно, что именно Чаадаев отговорил Пушкина от самой мысли убить императора в ответ на ползущие по столице злобные сплетни. Именно он научил его «высокому презренью», умению держать удар, отвечать за свои слова, быть достойным своего поэтического Дара. Чаадаеву посвящены целых три пушкинских послания, одно из которых, начинающееся строчкой «Любви, надежды, тихой славы…», хрестоматийно для многих поколений школьников. Неохотно уча его наизусть, иные остряки предлагали слово «души» в строке «души прекрасные порывы» считать не существительным, а глаголом. Но это так, впрочем… Вернемся к Чаадаеву.

Его по праву называют и «декабристом без декабря» — наряду с князем П.А.Вяземским или Н.И.Тургеневым. Только вряд ли вышел бы Чаадаев на Сенатскую площадь в декабре 1825 года – не верил, подобно Грибоедову, что сто прапорщиков могут что-либо изменить в России. Оттого, знать, его допросили и убедились, что к тайным обществам этот странный господин если и принадлежал когда, то чисто формально. Знали бы, какая гроза разразится в 1836 году…

А именно тогда в журнале «Телескоп» появилось первое «Философическое письмо», в котором Чаадаев разделался со всей русской историей, нашел ее ничтожной, а сам народ – оторванным от остальной цивилизации. Тут и последовали репрессии. Узнав о них, Пушкин не стал отсылать старшему другу уже написанное письмо, хотя там есть замечательный по глубине кусок – «Гордиться славою предков своих не только можно, но и должно. Не уважать оной есть постыдное малодушие». Так что дружба дружбой, а вот с оценками Чаадаева Пушкин согласиться не смог – разве что в оценке современности…

Годы шли. Особняк на Новой Басманной, где одиноко жил Чаадаев, ветшал и разваливался на глазах, а его хозяин почти не менялся. Он еще успел принять деятельное участие в схватках между западниками и славянофилами. Ему досталось «на орехи» в послании поэта Н.М.Языкова, которое распространялось в списках совершенно под оскорбительным названием – «К старому плешаку». Вот начало: «Вполне чужда тебе Россия / – Твоя родимая страна! / Её предания святые / Ты ненавидишь все сполна…» — и дальше в подобном же духе. Что делать – католичество Чаадаева было славянофилам как кость в горле, а его позиция – слишком прозападной, не-нашей.

Чаадаев то пытался оправдываться, то стоял на своем. Есть в его наследии красноречивое признание о том, что он не желает любить свою страну с закрытыми глазами. Где-то он здесь близок к той самой «любви-ненависти», которую питали к Отечеству и Пушкин, и Некрасов, и Блок.

Павел Николаевич Малофеев

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/1003894/199368979.184/0_26e55a_a56c0979_XXL.jpg

Письмо А.С.Пушкина П.Я.Чаадаеву
19 октября 1836 года

Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что Схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена.

Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, уоторое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т.п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческий мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве.

Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - так неужели все это не история, а лишь бледный полузабытый сон?

А Петр Великий, который один есть всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с предрассудками - я оскоблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, какой нам Бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что эо отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили... Наконец, мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передавали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли ваша статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Читали ли вы 3-1 № "Современника"? Статья "Вольтер" и Джон Теннер - мои, Козловский стал бы мои провидением, если бы захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова и Раевского, передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?

0

13

Емельянов Борис Владимирович - доктор философских наук, профессор УрГУ,
заслуженный деятель науки РФ
   

Диссидентская идентичность. Опыт Петра Чаадаева

Нам незачем бежать за другими;
нам следует откровенно оценить себя,
понять, что мы такое…
П.Я. Чаадаев

История диссидентства в России еще не написана, но главные его действующие лица от князя Андрея Курбского до академика Андрея Сахарова хорошо известны. В их ряду Петр Яковлевич Чаадаев занимает особое место. Волею судьбы, собственного таланта и жизненных обстоятельств он превратился в знаковую фигуру русской мысли. Его уникальность очевидна, хотя споры об оценке его теоретических идей не прекращаются до сих пор. Все его знают и… не знают. Может быть потому, что у каждого Чаадаев свой. Почти не вызывает кривотолков лишь одна фактография его трагической судьбы.

Родился П.Я. Чаадаев 7 июня 1794 г. Происходил он из древнего аристократического рода. Его дедом был знаменитый оппозиционер Екатерины II князь М.М. Щербатов. Чаадаев рано приобщился к философии, может быть потому, что его домашним учителем был профессор философии Московского университета Иоганн Теофил Буле. Увлечение философией Чаадаев закрепил в Московском университете, куда поступил четырнадцати лет. В университете его друзьями становятся А. Грибоедов, будущие декабристы: И. Якушкин, братья Муравьевы, Н. Тургенев.

Из университета восемнадцатилетний Чаадаев ушел воевать с Наполеоном. В рядах гвардейского Семеновского полка он участвовал во всех крупных сражениях, в том числе под Бородином, награжден орденом Анны IV степени и Железным крестом.

Вернувшись в Москву, Чаадаев быстро продвигался по службе и в 1817 г. стал адъютантом командира гвардейского корпуса генерала И.В. Васильчикова. Одно время был масоном, где достиг высшей – восьмой степени посвящения, однако вскоре «пресек всякие сношения с масонством по собственному уверению в ничтожестве и безрассудстве оного» (Чаадаев П.Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т.1. М., 1991. С.579).

Его будущие резкие высказывания о рабстве и плачевном состоянии России родились в кругу декабристов «Союза Благоденствия», а затем Северного общества, членом которых Чаадаев был. Первое время декабристы возлагали свои надежды на Александра I, надеясь убедить его осуществить демократические преобразования в стране. Случай представился в 1820 г., когда с известием о возмущении солдат Семеновского полка Васильчиков послал Чаадаева в Троппау, где царь в то время находился. Его беседа с царем продолжалась более часа и… не принесла успеха. Чаадаев ушел в отставку и 1823 г. уехал в Англию; до Кронштадта его провожали декабристы М.М. Муравьев-Апостол и Н.Н. Раевский.

В Европе (Англия, Франция, Швейцария, Италия, Германия) Чаадаев ведет активную жизнь, знакомится с братьями Гумбольдтами, Кювье, Ламенне, Шатобрианом, Кюстиным, Шеллингом. Тяжелым известием для него стало сообщение о трагическом поражении декабристов. В 1826 г. он возвращается на Родину, на границе в Брест-Литовске Чаадаева задержали и взяли подписку о непринадлежности к антиправительственным организациям. Поселившись в захолустном Подмосковье, он приступил к обдумыванию своих «Философических писем». Вернувшись в начале 30-х годов из добровольного заточения, Чаадаев приступил к их распространению в списках. А в 1836 г. в «Телескопе» ему удалось первое из «Философических писем» опубликовать. Письмо это «потрясло всю мыслящую Россию» (Герцен). К его автору царь применил первый опыт «карательной медицины». Резолюция царя: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного: это мы узнаем непременно…» – инспирировала медицинское освидетельствование, после чего Николай на донесении Особой комиссии начертал: «Чаадаева продолжать считать умалишенным и как за таковым иметь медико-полицейский надзор». А еще ему было запрещено что-либо печатать. Чаадаев так и остался более чем на полстолетия знаменитым автором единственной публикации.

Так закончились внешние обстоятельства его жизни, внутренняя работа мысли продолжалась. Еще им были написаны афоризмы, десятки писем, незаконченная «Апология сумасшедшего». Умер Чаадаев 14 апреля 1856 г.

Петра Чаадаева понимали, поддерживали и ругали одновременно, даже друзья. Спорили о его правоте в оценках России, о его якобы поклонении католицизму, о его западнических пристрастиях. В настоящее время спорят об этапах его эволюции как мыслителя. Моя задача, уйдя от этих споров, показать и оценить (как я считаю, для своего времени диссидентские) поиски Чаадаевым русской идентичности.

Итог размышлений мыслителя, к которому он пришел в период написания «Философических писем», таков: Россия – страна отсталая, неразвитая. Первое «Философическое письмо» всецело посвящено обоснованию нелицеприятного для любого русского тезиса: «В крови у нас есть что-то такое, что отвергает всякий настоящий прогресс». Чтобы разобраться с причиной такого унизительного для большой страны состояния, Чаадаев обращается к истории России и обнаруживает, что она не имеет аналогов ни у западных, ни у восточных народов: «Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. Дивная связь человеческих идей в преемстве поколений и истории человеческого духа, приведшие его во всем остальном мире к современному его состоянию, на нас не оказали никакого действия» (Чаадаев П.Я. Полн. собр. соч. Т.1. М., 1991. С.323). В результате такое прошлое влияет на наше настоящее: «Первые наши годы, протекшие в неподвижной дикости, не оставили никакого следа в нашем уме и нет в нас ничего лично нам присущего, на что могла бы опереться наша мысль; выделенные по странной воле судьбы из всеобщего движения человечества, не восприняли мы и традиционных идей человечества» (Там же. С.325).

Одна из причин такого состояния России, по мнению Чаадаева, состоит в том, что она как бы выпала из ареала единого христианского мира. И хотя Россия христианская страна, ее православие как бы неподлинное христианство. Это отпадение произошло еще в момент крещения Руси. Восприняв христианскую веру из Византии, «мы восприняли, следовательно, идею искаженною человеческой страстью» (Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М., 1989. С.48). Другими словами, в России, во-первых, нет традиций исторического развития и, во-вторых, ее вера искажена и недейственна. В результате мы оказались как бы на обочине истории. И если другие народы развиваются, «мы, напротив, не имеем ничего подобного. Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, - вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего подобного у нас не было» (Чаадаев П.Я. Полн.собр.соч. Т.1. М.. 1991. С.324). Другими, словами историческое время для России как бы остановилось, мы выпали из него. «Поколения и века протекли без пользы для нас».

И это еще не все. Первым в истории русской мысли Чаадаев обратил внимание на влияние природы, географического фактора на жизнь народа. Россия занимает пятую часть территории земного шара от Берингова пролива до Одера и от 45 до 65 градуса северной широты. Но при этом ее климат настолько суров, что, говоря о нем, «можно не в шутку спросить себя, был ли он предназначен для жизни разумных существ» (Там же. С.340).Такие тяжелые климатические условия, естественно, оказывали негативное влияние на социальные отношения. Как пишет мыслитель, «в такой среде нет места для правильного повседневного общения умов; в этой полной обособленности отдельных сознаний нет места для их логического развития, для непосредственного порыва души к возможному улучшению, нет места для сочувствия людей друг к другу, связывающего их в тесно сплоченные союзы, пред которыми неизбежно должны склониться все материальные силы» (Там же. С.480). Тяжелые природные условия детерминируют тяжелые материальные условия жизни россиян, вызывают «слепую покорность силе вещей», не только природным, но и социальным силам, что привело к доминированию материального начала над духовным, умственным, нравственным. Конечный результат для России опять-таки печален: «Настолько велико в мире наше материальное значение, настолько ничтожно все наше значение силы нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной» (Там же). Говоря и сейчас о российской идентичности, мы не можем отрицать «факт географический» и не помнить слова русского мыслителя сказанные почти два столетия назад: «Есть один факт, который властно господствует над нашим многовековым историческим движением, который проходит через всю нашу историю; который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия и истинной причиной нашего умственного бессилия: это факт географический» (Там же. С. 538).

Обратил внимание Чаадаев и на внутреннее состояние русского общества, особенно на то, что в нем нет порядка, особенно на господство случайных поступков. В частности он пишет: «Ни у кого нет определенной сферы деятельности, нет хороших привычек, ни для чего нет правил, нет даже домашнего очага, ничего такого, что привязывает, что пробуждает наши симпатии, нашу любовь; ничего нет устойчивого, ничего постоянного; все течет, все исчезает, не оставляя следов ни во вне, ни в нас» (Там же. С.323-324).

Беспорядок и хаос царит и в духовной жизни русского общества, о чем Чаадаев пишет в своих «Философических письмах» неоднократно и много. Вот одно из таких его рассуждений: «В наших головах есть нечто еще более худшее, чем легковесность. Лучшие люди, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу… Такие растерянные существа встречаются во всех странах: у нас это общее свойство» (Там же. С.328). Панорама духовной жизни русского общества вообще безрадостна: «… тут беспечность жизни без опыта и предвидения, не имеющая отношения ни к чему, кроме призрачного существования личности, оторванной от своей среды, не считающейся ни с честью, ни с успехами какой-либо совокупности идей и интересов, ни даже с родовым наследием данной семьи и всеми предписаниями и перспективами, которые определяют и общественную и частную жизнь в строе, основанном на прошлом и на тревоге за будущее» (Там же). Оценивая эти высказывания П. Чаадаева, современный исследователь пишет: «Возможно, впервые в российской печати в этих строках было высказано чувство одиночества, не как одиночки – изгоя вне его существующей общественной жизни, но как «общества одиночества», состоящего из существ, даже не личностей, в обществе без устойчивых связей, «без прошлого и будущего»» (Феоктистов Г.Г. П. Чаадаев: время и история // Русская философия: новые исследования и материалы. СПб., 2001. С.364).

Такое одинокое, униженное состояние русского человека – результат негативных сторон его быта. По мнению Чаадаева русский человек пассивен, безынициативен, в нем отсутствует «свободный почин». И понятно, почему – в русском отсутствует элементарная свобода. В России – все рабы и печать рабства лежит на всем: на человеческих отношениях, нравах, образовании. Между крепостным и свободным гражданином в русском обществе нет большой разницы. Чаадаев пишет: «Посмотрите на свободного человека в России! Между ним и крепостным нет никакой видимой разницы. Я даже нахожу, что в покорном виде последнего есть что-то более достойное, чем в озабоченном и смутном взгляде первого». И далее: «В России все носит печать рабства: нравы, стремления, просвещение, и даже вплоть до свободы, если последняя может существовать в этой среде» (Чаадаев П.Я. Полн.собр.соч. Т.1. С.492-493).

Высказав столь нелицеприятные суждения о России, философ-диссидент оказался перед лицом своих противников и даже друзей, не понявших его боли о России. Вначале он пытался объясниться в неоконченной «Апологии сумасшедшего», в которой, в частности, писал: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной» (Там же. С.533). А затем он стал размышлять не о прошлом, а о будущем России, строить планы ее возрождения. Тысячелетняя история огромного народа, - считал он, - не может быть историей одних ошибок. У него были свои взлеты национального патриотизма и учения.

Философ был уверен, что у России светлое будущее. Эта уверенность покоилась на убеждении, что, поскольку у России нет, как у западных народов, обременительного прошлого, она как молодая страна имеет свободу выбора и очень быстро пройдет путь культурного и социального развития. В письме к А.И. Тургеневу философ так и написал: «… мы пойдем вперед, и пойдем скорее других, потому что пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам» (Там же. Т.2. С.98).

Будущее развитие России Чаадаев не связывает с социализмом. «Земной рай», который предлагает социализм, для России – христианской страны – вряд ли возможен. По отношению к нему философ высказывает парадоксальное суждение: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники» (Там же. Т.1. С.506).

Россия должна пойти своим, не европейским путем и стать в конечном итоге «страшным судом» европейской истории. «У меня есть глубокое убеждение, - писал Чаадаев, - что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество… мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великим трибуналом человеческого духа и человеческого общества» (Там же. С.534).

Как христианский философ Чаадаев призывает вместе с тем учесть опыт Европы, в которой «люди искали истину и попутно находили свободу и благоденствие». Истину же он видел в нравственном совершенствовании, к которому христианство и призывает. Завет Чаадаева в этом смысле простой: христианство надо понимать не как моральный кодекс, превращенный в религию, а как своего рода программу социального поведения, побеждающего в человеке животное начало, возвышая его духовно-нравственное начало.

В заключение вернемся в наше время. Еще недавно мы были в ситуации схожей с чаадаевской Россией. После крушения социалистического строя Россия оказалась перед выбором путей дальнейшего развития. В наличии был тупик: отставание от Запада, отсутствие устойчивости, призыв к покаянию, обвал самоуничтожения и все тот же двуглавый орел, смотрящий на Запад и на Восток. И в очередной раз Россия, как птица Феникс, возрождаясь из пепла, нашла свой путь восходящего развития. И сейчас, вспоминая Чаадаева, мы должны сказать, что у России были, есть и будут такие диссиденты, философы-провидцы, которые могут сказать, как он: «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю унижать ее – только не обманывать» (Там же. С.469).

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/940342/199368979.184/0_26e560_a04a4f15_XXL.jpg

ДЕКАБРИСТЫ, «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» И ЧААДАЕВ (*)

В.В. ПУГАЧЕВ

В заголовок соблазнительно внести еще одно имя — Герцена.

Ю. Г. Оксман считал прототипом Онегина П. Я. Чаадаева. Герцен же писал про героя романа: «…его постоянно находят возле себя или в себе самом… (курсив мой. — В. П. ) Все мы в большей или меньшей степени Онегины, если только не предпочитаем быть чиновниками или помещиками». Как бы предвидя будущие споры о «лишних людях», Герцен утверждал: «…это лишний человек в той среде, где он находится». То есть в светском обществе, среди помещиков, а не в русском освободительном движении, не в русской культуре. А далее Герцен подчеркивал, что Онегин не обладал «нужной силой характера, чтобы вырваться» из «света».

Идя от Герцена, Ю. Г. Оксман полагал, что «Онегин» задуман как полемика с чаадаевским скепсисом, уклонением от активной политической борьбы. Трагедия 14 декабря изменила роль скепсиса в общественной жизни. До декабря 1825 года скептики мешали борьбе. В николаевское же время люди онегинского типа стали играть прогрессивную роль. Скепсис разъедал официальную идеологию. Отсюда изменение отношения Пушкина к Онегину.

Герцен не знал пушкинского текста, часто именуемого «X главой». После ее появления ряд пушкинистов заговорили об Онегине — декабристе. Одним из первых — Иванов-Разумник. Наиболее развернуто — Г. А. Гуковский, по мнению которого, Пушкин предполагал привести Онегина в тайное общество. Возражая ему, Ю. Г. Оксман доказывал, что пушкинский текст — не «X глава», а самостоятельная поэма, писавшаяся онегинской строфой.

Время, исторический опыт вносили коррективы в понимание «романа стихах». Свидетельство тому — работы Ю. М. Лотмана. Опыт истории побуждает меня вернуться к этой проблематике.

В политической лирике Пушкина до 1825 года предельно точно отразилась эволюция декабристской идеологии, конкретных политических установок тайного общества («Вольность», «Деревня», «К Чаадаеву», «Наполеон», «Свободы сеятель пустынный»). Здесь решались и пропагандировались политические вопросы, но возникала и другая проблематика — нравственно-политическая. Вопрос о самом смысле жизни в человеческом обществе.

В 1822–1823 гг. эта тема обсуждалась в стихотворной дискуссии с В. Ф. Раевским (которого Пушкин предупредил об аресте и, следовательно, подозревал о существовании тайного общества). Узник тираспольской тюрьмы, обращаясь к кишиневским друзьям, — прежде всего к Пушкину, — спрашивал:
Что составляло твой кумир —
Добро иль гул хвалы непрочной?

Дискуссия о добре и зле отразила сложную, противоречивую позицию и Раевского, и Пушкина. И все же Пушкин верил в торжество добра. Думается, что прав был Оксман, доказывавший на XIII Всесоюзной Пушкинской конференции в 1959 году неточное восстановление пушкинских стихов в черновиках ответа на послание Раевского:
А человек везде тиран, иль льстец…

Оксман доказывал, что это предположительное чтение не соответствует взглядам Пушкина. В «Демоне», говоря о «злобном гении», вливавшем «в душу хладный яд», поэт писал:
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел…

Сам Пушкин с такой позицией не согласен. Он и теперь верил в добро. В. А. Жуковский писал ему 1 июня 1824 г.: «Обнимаю тебя за твоего Демона. К черту черта! Вот пока твой девиз». Сам Пушкин комментировал: «В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром Гете называет вечного врага человечества  д у х о м  о т р и ц а ю щ и м. И Пушкин не хотел ли в своем демоне отразить сей дух  о т р и ц а н и я  и л и  с о м н е н и я?».

Пушкин не ограничился отрицанием, считая нужным борьбу со злом за добро. Он был не согласен с людьми, уклонявшимися от борьбы. Прежде всего с П. Я. Чаадаевым. Их полемика продолжалась с 1826 г. («Любви, надежды, тихой славы») и почти до смерти поэта (неотправленное письмо к Чаадаеву от 19 октября 1836 г.). В том числе в «Евгении Онегине».

Именно в плане полемики с «Демоном», со скепсисом Чаадаева возник политический аспект «Евгения Онегина».

К образу Чаадаева почти одновременно обратились Грибоедов и Пушкин.

Как доказывал Ю. Н. Тынянов, ранним прототипом Чацкого был Чаадаев. В начале декабря 1823 года Пушкин спрашивал Вяземского: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны».

Сам он вступает в полемику с Чаадаевым, как с единомышленником в основных вопросах, сделав его прототипом Онегина. Упрекает в отклонении от борьбы. Характерно письмо А. А. Бестужеву от конца января 1825 г.: «А знаешь ли, что такое Чацкий? <…> Все, что говорит он, очень умно. Но кому <…> На бале московским бабушкам?». Пушкин писал это под свежим впечатлением свидания с И. И. Пущиным, рассказавшим ему в январе 1825 г. о существовании тайного общества. Вспомнив В. Ф. Раевского, Пушкин еще раз убедился в необходимости активной борьбы. И с этих позиций относится к Онегину.

Сенатская площадь заставила задуматься. Путь декабристов оказался нереальным. Чаадаевские сомнения оказались не напрасными. Во времена «внешнего рабства и внутреннего освобождения» (Герцен) люди типа Онегина вызывали симпатию. Они превратились в трагические фигуры. Ирония по отношению к ним оказалась теперь неуместной.

Сам Пушкин мучительно искал новые пути служения добру. Онегин продолжал бездействовать. Симпатизируя ему, Пушкин не принимал его жизненную позицию. Слишком поздно герой романа через кровь Ленского, через любовь к Татьяне делается другим человеком. Г. А. Гуковский справедливо указал на эволюцию не только пушкинского отношения к Онегину, но и самого Евгения. Только завершилась она поздно… После 14 декабря.

«Декабристский» финал романа представляется маловероятным. Роман кончается в николаевское время. Отношение к декабристам Пушкина — уважительное, но как путь борьбы они себя исчерпали.

Надо искать новые формы борьбы. Фабульная неоконченность романа, возможно, и была призвана вызвать читателя на размышления… Судя по отзывам Герцена и Белинского о «Евгении Онегине», они и их современники задумались… Разочаровавшись теперь в декабристской революции, согласившись во многом с Чаадаевым, Пушкин далеко не все принял в его концепции. И в «Евгении Онегине», и позже.
(*) Пушкинские чтения в Тарту: Тезисы докладов научной конференции 13–14 ноября 1987 г. Таллин, 1987. С. 46–49.

0

15

"Сумасшествие" Петра Чаадаева или публикация 1-го "Философического письма"

В начале XXI века мы всё более убеждаемся в том, что необходимой предпосылкой при поиске путей развития России является учёт национального характера, национальной специфики, национального менталитета, в конце концов. Естественно, что в этом нам может помочь наше историческое наследие, ведь вопросы о месте России и её предназначении в мире возникали ещё в начале XIX века. Одним из первых, кто пытался ответить на этот вопрос, был Пётр Чаадаев.

На основе анализа произведений Петра Чаадаева мы попытаемся показать, откуда возник "феномен Чаадаева", какова была реакция общества на публикацию 1-го "Философического письма" и что дало Чаадаеву официальное объявление его сумасшедшим.

27 мая 1794 года в Москве, в семье отставного подполковника Якова Петровича Чаадаева и Натальи Михайловны Щербатовой, дочери известного русского историка Михаила Михайловича Щербатова, родился человек, призванный "потрясти всю мыслящую Россию". Это был Петр Яковлевич Чаадаев.

Дворянство конца XVIII - 1-ой половины XIX веков было следствием реформ Петра Великого. Именно петровской эпохе мы обязаны тем, что женщины (я имею в виду собирательный образ женщины - матери) оказались вовлечены в мир словесности. С конца XVIII века появляется новое понятие - женская библиотека. Книга начинает играть важную роль в жизни женщины. И становится естественным то, что в домашний быт вносится уважение к ребенку, отношения гуманности.

Литература была разнообразна. Это и "Дон - Кихот", "Робинзон Крузо", и даже Плутарх. Книга начинает играть большую роль и в жизни детей, которые подпадают под влияние лучших из них. У будущих декабристов было особое детство - детство, которое создает людей для совершения героических поступков. Для них худшее - потерять честь, а совершить недостойный поступок - хуже смерти. И, конечно, увлечение античностью и античными героями. Античные герои совершали настоящие подвиги, и стремление будущих декабристов быть на них похожими не кажется мне чем-то удивительным. Поэтому все поколение декабристов либо участвовало в Отечественной войне 1812 г., либо стремилось в ней участвовать.

Декабристы оказали огромное влияние на целое поколение русских людей. И именно они определяли стереотипы поведения человека в обществе. Декабристы стремились прямо высказывать свое мнение, не признавая правил светского этикета. Для них серьезность - норма поведения. Они воспринимали себя как исторических лиц, а свои поступки - как исторические.

Еще одна особенность дворянских революционеров - это их многочисленные бытовые, семейные, человеческие связи. Они были не просто людьми, объединенными во имя высокой цели. Они были родственниками, однополчанами, просто светскими знакомыми. Поэтому их идеи быстро распространились в обществе и стали определяющими. Суть бытового поведения декабристов в перемещении свободы из области идей и теорий - в жизнь.

Именно в это время формировалась личность Чаадаева. Естественно, что он много воспринял от декабристов. Многие из них были его друзьями. В 1819 году он был принят в "Союз благоденствия", а в 1821 г. - в "Северное общество" декабристов, хотя деятельного участия в делах общества не принимал и относился к ним сдержанно.

С 1808 по 1810 год он учился на словесном факультете Московского университета, а 12 мая 1812 года он был зачислен подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк. В 1812 - 1814 гг. в составе Семеновского, а затем Ахтырского гусарского полка участвует в Отечественной войне и заграничных походах русской армии. Карьера его складывалась блестяще. 10 сентября 1812 года он был произведен в прапорщики, летом 1816 г. - в поручики, в декабре 1817 г. назначен адъютантом И. В. Васильчикова, командира гусарского корпуса. В 1819 г. произведён в ротмистры. В октябре 1820 г. он был отправлен с докладом о восстании Семеновского полка к императору Александру I, находящемуся на конгрессе в Троппау. Перед ним открывается блестящая перспектива - адъютантство у самого императора. Но Чаадаев внезапно в конце декабря 1820г. подает прошение об отставке и увольняется со службы в армии.

Мотивы этого поступка вызывали самые различные домыслы. В письме к тетушке, княжне А. М. Щербатовой, от 2 января 1821 года он писал: "Дело в том, что я действительно должен был получить флигель-адъютанта по возвращении Императора: Я нашел более забавным презреть эту милость, чем получить ее. Меня забавляло высказывать мое презрение людям, которые всех презирают" . Ошибкой было бы принимать на веру эти строки. Но мы вернёмся к ним чуть позже.

Сейчас же вновь обратимся к воспитанию юного Чаадаева. Несмотря на все влияние декабристов, Чаадаева, конечно, нельзя назвать декабристом по духу. Да, декабристское влияние было, но оно было не единственным. Мемуарист М. И. Жихарев отмечал: "У Чаадаева был какой-то вроде дядьки англичанин, про которого мне ничего не известно, исключая того, что по этому случаю оба брата хорошо знали по-английски, что между русскими нечасто бывает. Сверх того Петра Чаадаева (как не раз мне это пересказано было) дядька-англичанин научил пить грог". И далее: "Естественные и точные науки составили предмет его очень раннего знакомства и юношеского любопытства - печать и признак значительной доли английского влияния и английского воспитания в его первоначальном воспитании"2.

Английское воспитание в России выливалось в дендизм - особый тип поведения человека в обществе. В первую очередь это была внешность (фрак, очки), но, без сомнения, самой главный и неотъемлемый признак дендизма - это поза разочарования и пресыщения. У Чаадаева возникает ощущение бесполезности жизни, так как русская действительность воспринимается им как ситуация полной невозможности действия. Так объясняется внезапный уход в отставку Чаадаева. В нем идет напряженная внутренняя борьба между двумя началами: идеями декабристов и английским воспитанием. С полной уверенностью можно сделать вывод о том, что английское воспитание в Чаадаеве стало преобладающим. Именно английским воспитанием в Чаадаеве было заложено сдержанное отношение к античности, переросшее впоследствии в полное ее неприятие.

В 1823 году Чаадаев уезжает в путешествие за границу. Вернулся он уже другим человеком: Во Флоренции, в январе 1825 года Чаадаев знакомится с английским методистом Чарльзом Куком. Он проводит с ним всего несколько часов, но его фанатичная религиозность, равнодушие к прекрасным образцам античности в Италии поражает Чаадаева.

В июле-августе 1826 года после возвращения из-за границы Чаадаев был арестован. С него были взяты показания, но дело решили закрыть.

Именно в эту поездку за границу у него окрепли симпатии к католицизму. Когда эти симпатии у него возникли, сказать трудно, но вероятнее всего в пору его деятельного участия в масонских организациях. В 1810 году он вступил в ложу "Соединенных друзей", был членом ложи "Друзей Севера", а 1826 году носил знак 8 степени "Тайных белых братьев ложи Иоанна". Увлечение Западом началось в России давно. Но с католичеством связывалась вражда к православному миру, а значит и к России. Первым перешедшим в католичество был князь И. А. Хворостинин - современник Лжедмитрия. Никаких реформ он в России не хотел, а просто смеялся над обрядами и обычаями нашей страны. Известный мыслитель и историк, представитель "новых" эмигрантов, которые покинули Россию после Великой Отечественной войны 1941-45 гг., Н. И. Ульянов называл Чаадаева духовным потомком Хворостинина.

Впрочем, увлечение католичеством в России во времена Чаадаева не единичное явление. В Россию начали проникать тенденции видения в католической церкви крепости западной культуры.

После возвращения из-за границы Чаадаев ведет почти отшельнический образ жизни, избегая светских знакомых. Немалое психологическое воздействие на него оказало и то, что многие его друзья - декабристы оказались сосланы в различные уголки России. Именно тогда, в период московского затворничества (1828- 1831) и были созданы "Философические письма". "Письма" адресованы Екатерине Дмитриевне Пановой, урожденной Улыбышевой, сестре музыковеда, члена общества "Зеленая лампа" А. Д. Улыбышева. Очевидно, что адресат этот вполне условный. Е. Д. Панова узнала о существовании "Писем" лишь в 1835 году. В 1831 г. Чаадаев появляется в Английском клубе. С тех пор он становится его завсегдатаем.

Зачем же он вообще писал эти "Письма"? И если уж написал, то почему он хотел непременно их опубликовать? Ответ на эти вопросы очень прост. Да, конечно, мы признали тот факт, что английское воспитание в Чаадаеве стало преобладающим, но нельзя недооценивать и влияние декабризма. Декабристы, как я уже говорил, воспринимали себя как исторических лиц, а свои поступки как исторические. Очевидно, что Чаадаев тоже видел себя историческим лицом. Можно сказать, что даже в большей степени, чем другие. И по мере того, как он задумывался о судьбе России, о религии, он просто не мог не изложить свои мысли на бумаге. А так как он считал свои поступки историческими, становится понятным, почему он стремился опубликовать "Письма" именно в России. В письме к П. А. Вяземскому, от 9 марта 1835 года он пишет: "Я достаточно легко опубликовал бы это сочинение за границей, но думаю, что для достижения необходимого результата определенные идеи должны исходить из нашей страны. <...> Не имея ни какой связи с происходящим в Европе, мы, следовательно, более бескорыстны, более сдержаны, более безличны, более беспристрастны по всем предметам спора, нежели европейские люди. Мы являемся в некотором роде законными судьями по всем высшим мировым вопросам. Я убежден, что нам предназначено разрешить самые великие проблемы мысли и общества... "

В 1836 году, в журнале "Телескоп" появляется перевод 1-го "Философического письма". Реакция общества не замедлила дать знать о себе. Статья Чаадаева "потрясла всю мыслящую Россию". Патриотически настроенная часть общества (именно в этой части общества зарождалось славянофильство) немедленно объявила статью антинациональной, невежественной и вздорной. В Английском клубе началось, по выражению Н. И. Ульянова, "языческое ему поклонение". Император Николай I, прочитав 1-е "Письмо", наложил следующую резолюцию: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной - смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного". Журнал "Телескоп" был запрещен. Издатель Н. И. Надеждин подвергся высылке, цензор А. В. Болдырев, ректор Московского университета, был отстранен от должности. П. Чаадаев был объявлен "сумасшедшим".

Что же "потрясло всю мыслящую Россию"? Тема 1-го "Письма" - тема России, ее судьбы, ее места в мире. "Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. <...> Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее - иноземное владычество, жестокое, унизительное:, - вот печальная история нашей юности. <...> Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя". Культура наша - "всецело заимствованная и подражательная". "Внутреннего развития, естественного прогресса у нас нет". Мы существуем только для того, чтобы "преподать великий урок миру". В нашем обществе отсутствуют идеи долга, справедливости, порядка. "В крови у нас есть что-то такое, что отвергает всякий настоящий прогресс". Между тем именно Европе свойственен прогресс. Почему? Все дело во влиянии христианства, а именно католицизма. Католицизм явился основополагающим фактором в развитии Европы. Почему же у нас нет прогресса, ведь мы тоже христиане? Потому что мы приняли христианство (православие) от "растленной Византии". Средние века - время господства инквизиции - Чаадаев называет "чудесным порывом человеческой природы к возможному совершенству"

Как же относится к своему "сумасшествию" Чаадаев? Н. И. Ульянов в статье "Басманный философ" пишет: "За свое "сумасшествие" Чаадаев был, надо думать, по гроб благодарен Бенкендорфу и, может быть, ставил за него свечки у Николы на Арбате. Всей славой у современников и у потомков обязан он этому году попечения властей. "

А В. Сапов в статье "Царь и философ" утверждает: ":Чаадаев, видимо не сразу понял, какую злую шутку сыграл с ним российский император. Лишь после официального объявления его сумасшедшим он понял: "земная твердость бытия моего поколеблена навеки", "ибо сказать человеку "ты с ума сошел" немудрено, но как сказать ему: "ты теперь в полном разуме?" (из письма к брату, февраль 1837)". Кто же прав? Вернемся к письму Чаадаева брату, на которое ссылается Сапов. И что же мы видим? "Письмо написано было не для публики, с которою я никогда не желал иметь дела: вышло оно в свет по странному случаю:". Как будто Чаадаев и не пытался всеми силами его опубликовать. Легко сделать вывод о том, что Чаадаев в письме своему брату заведомо писал неправду. Может быть, Чаадаев это делал потому, что предполагал перлюстрацию своих писем. Может быть, просто не хотел открывать своих взглядов брату. Однозначного ответа нет, да и не так важно. Поэтому объективней будет склониться к версии Н. И. Ульянова. Здесь можно даже предположить - а не желал ли Чаадаев своего "сумасшествия"? Ведь с позиций "сумасшедшего" легче говорить все, что угодно. "Нормальный" противник становится беззащитным, так как невозможно предсказать действия "сумасшедшего". Поэтому я выдвигаю версию, что Чаадаев, если не желал, то был, по крайней мере, относился спокойно к своему "сумасшествию", так как это давало ему возможность говорить все, что угодно. Объявив его сумасшедшим, власти сами дали ему трибуну для выступлений, ведь все мыслящие люди понимали, что Чаадаев от этого вдруг не поглупел.

Предвидел ли Чаадаев реакцию общества? Разумеется. Ведь это было не его поколение, не поколение декабристов. Тогда возникает законный вопрос - а поняли бы его декабристы? Отвечу строками из письма А. С. Пушкина Чаадаеву, от 19 октября 1836 г. : "Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. :у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. <:> Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. <:> :клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал. <:> Поспорив с вами, я должен сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко". Этим все сказано. Да, декабристы со многим не согласились бы, многое отвергли бы, но они бы отнеслись к этому серьезно, со спокойствием, с чувством людей, уверенных, что иная точка зрения тоже может иметь право на существование.

Итак, рассмотрев влияние идей декабристов и влияние английского воспитания на Чаадаева, мы приходим к выводу, что последнее стало преобладающим. Реакция общества на статью Чаадаева была неоднозначна. Публикация, по сути, стала толчком к выделению западников и славянофилов как течений общественной мысли 1-й половины XIX века. А официальное объявление Чаадаева сумасшедшим позволило ему говорить всё, что угодно. Поэтому, на мой взгляд, Чаадаев, по крайней мере, спокойно относился к своему "сумасшествию". Вообще же многие мысли философа звучат актуально и сейчас, а потому необходимость изучения наследия Чаадаева вряд ли подлежит сомнению.

Роман Арефьев

0

16

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/1016661/199368979.184/0_26e568_726248a_XXL.jpg

Надгробный камень на могиле П. Я. Чаадаева в некрополе Донского монастыря в Москве

0

18

Д. В. Философов

Апология сумасшедшего

Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло,
что теперь мы, прежде всего, обязаны родине истиной.
Чаадаев

I
       Чаадаев -- одно из самых своеобразных и трагических лиц в истории русской мысли. Человек громадного ума, образования, таланта, он не дал и сотой доли того, что мог бы дать. Его сочинения, изданные в 1862 г. князем Гагариным, уместились в небольшой книжке в двести страниц. Да и то эти напечатанные вещи Чаадаева, в сущности, лишь обрывки задуманных и невыполненных планов.
       Широкой публике Чаадаев мало известен. Несколько страниц у Пыпина, который очень неудачно прозвал Чаадаева скептиком, да глава в книге Милюкова ("Главные течения русск. историч. мысли). -- вот, кажется, и весь доступный материал об этом замечательном человеке. Иванов-Разумник упоминает о нем лишь вскользь, мимоходом.
       А вместе с тем это был друг наиболее значительных декабристов, человек, имевший благотворное влияние на Пушкина. О нем думал Грибоедов, когда писал Чацкого. У него в доме по понедельникам встречались Гоголь и американец Толстой, Грановский и Шевырев, Хомяков и Герцен, Тютчев и Н.Ф. Павлов. Здесь перебывали все известные иностранцы, за двадцать лет посетившие Москву: Кюстин, Сиркур, Мериме, Гакстгаузен. Философ Шеллинг считал его самым умным человеком в России. Можно сказать, что почти три поколения находились под влиянием Чаадаева. Единомышленников в полном смысле этого слова у него не было. Слишком это была сложная и несвоевременная фигура, слишком далеко смотрел он, и современники не могли вместить прозрений одинокого мыслителя, которому самые условия жизни мешали выявиться во всей силе. Но и друзья и враги одинаково не могли избегнуть его обаяния. "Его разговор и даже одно его присутствие действовали на других, -- писал Жихарев, -- как действует шпора на благородную лошадь. При нем как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости".
       Чаадаев стремился распространять свои идеи путем печати, но все его попытки были неудачны. И вдруг без всякого участия с его стороны появляется в русском журнале "Телескоп" за сентябрь 1836 года первое "философское письмо", конечно, без имени автора.
       Известны все последствия этого факта. Редактор, проф. Надеждин, был сослан в Усть-Сысольск, цензор отставлен от должности, а Чаадаев объявлен сумасшедшим. Полицейский лекарь ежедневно должен был посещать больного. На самой статье Николай I сделал отметку: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной -- смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного".
       Так был заткнут рот Чаадаеву, которого философ Шеллинг находил самым умным человеком в России.
     

    II
       За что вызвала статья Чаадаева такие гонения? Вот как отозвался о ней всесильный жандарм Бенкендорф в письме своем к московскому генерал-губернатору: "Статья сия возбудила в жителях московских всеобщее удивление. В ней говорится о России, о народе русском, его понятиях, вере и истории с таким презрением, что непонятно даже, каким образом русский мог унизить себя до такой степени, чтоб нечто подобное написать". Немец Бенкендорф, как истинно русский человек, до такого презрения к России, конечно, никогда не доходил. Он твердо стоял за исторические начала в широком и узком смысле этого слова. Особенно в узком. Всевозможные истинно русские Бенкендорфы, Дорреры и Крушеваны люди, в сущности, очень трезвые. Россия и ее исторические начала сосредоточиваются для них в Петербурге или одной из ее окрестностей.
       Вскоре после революции <18>48 г. в Москве произошло одно довольно ничтожное событие, о котором, однако, москвичи много говорили. В доме генерал-губернатора гр<афа> Закревского состоялся бал-маскарад. Участники его были одеты в русские исторические одежды. Официальные народники Шевырев и Погодин кувыркались от восторга. Шевырев писал: "Мы счастливы, что мысль, выраженная прекрасным праздником, от лица просвещеннейшего круга Москвы, в доме ее градоначальника, нашла глубокое сочувствие в самом хозяине России, который в течение двадцати четырех лет своего царствования не переставал каким-то от Бога ему данным внушением призывать нас к тому, чтобы мы возвращались в свое отечество".
       Друг Шевырева Погодин в умилении от удобства, красоты и значительности русской одежды восклицал: "Мы имеем, мы должны иметь свою музыку, свою поэзию, свою философию", потому что мы народ древний, самобытный, своеобразный" и т.д.
       Правда, на эти восторги истинно русских людей был тотчас же вылит ушат воды. В то самое время когда "просвещеннейшая Москва" любовалась русскими маскарадными костюмами, из Петербурга от министра внутренних дел пришел циркуляр ко всем предводителям дворянства о том, что "Государю не угодно, чтобы русские дворяне носили бороды, ибо с некоторого времени из всех губерний получаются известия, что число бород очень умножилось". Константин Аксаков, щеголявший своей бородой и шелковой косовороткой (Чаадаев сострил, что на улицах народ принимает Аксакова за персиянина), очень огорчился. Хомяков писал Блудовой, что он стал "хмурым Безбородкою" и что il souffire d'une barbe rentree [добивается возвращения бороды (фр.)]. Шевырев, тот самый Шевырев, который только что распинался за национальный костюм и видел в маскараде историческое событие был страшно недоволен Константином Аксаковым, что тот не торопится брить бороды.
       "Дурак Аксаков, -- писал он своему другу Погодину, -- являлся два раза к Хомякову в бороде; так и хочется человеку, чтоб его взяли, да не берут!" (См. Н. Барсуков. "Жизнь и труды Погодина", кн. X, стр. 197 -- 214 и 243 -- 253).
     

    III
       Воображаю, до чего западника Чаадаева, сумасшедшего Чаадаева, тошнило от этого маскарада, от подхалимства истинно русских людей, чисто выбритых и затянутых во фрак, от полицейской борьбы с бородой "персиянина" Аксакова, от всех этих исторических начал, подогнанных к интересам прусско-солдатского Петербурга.
       Все это в конце концов анекдоты, мелкие исторические факты, казалось бы, отошедшие в далекое прошлое.
       Но, увы! До сих пор это наша реальная действительность. Чаадаев -- символ всей нашей интеллигенции. Его объявили сумасшедшим, его ежедневно навещал полицейский лекарь.
       Теперь на западническую интеллигенцию идет гонение куда посерьезнее. Славянофилов больше нет. Владимир Соловьев, этот верующий христианин, забил последний гвоздь в их гроб. Теперь остались лишь славянофилы маскарадные, певцы исторических начал истинной России, России византийско-татарской, прусско-петербургской. И потому, может быть, никогда издание сочинений Чаадаева не было так своевременно, как теперь, и г. Гершензон хорошо сделал. что издал их, снабдив довольно толковым очерком жизни и деятельности "сумасшедшего" мудреца*.
       ______________________
       * П.Я. Чаадаев. "Жизнь и мышление". СПб. 1908. Ц. 1 р. 25 к.
       ______________________
       Называть Чаадаева западником в современном значении того слова -- слишком узко. Чаадаев -- это соединение Герцена с Владимиром Соловьевым. Трезвой, сознательной любви к западной, чисто человеческой культуре с непоколебимой верой в истину христианства. Западничество такого типа, конечно, тяготеет к католицизму. Чаадаев и Вл. Соловьев оба пережили период такого тяготения, однако в католичество не перешли, потому что по духу своему это были христиане вселенские, не умещающиеся в исторической церкви. Декабрьскую бурю Чаадаев пережил за границей. Иначе, по всей вероятности, он разделил бы судьбу своих друзей. Этой судьбы он избежал, но не избежал одной из самых мучительных кар для такого человека, как он -- замка, наложенного на уста. "Смешная" жизнь, как говорил он о себе. Его значение в том, что в самую глухую пору русской общественности он таил в себе родники русской мысли и, в сущности, предвосхитил те идейные течения, на которые разделилась современная общественная мысль. Гершензон утверждает, что Герцен считал Чаадаева своим по недоразумению. Это неверно. Герцен знал его лично и, когда после смерти Чаадаева посвятил ему полную искреннего уважения статью, он отлично понимал, чем он обязан ему, какую существенную помощь оказал ему Чаадаев в борьбе со славянофилами. "Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить", -- говорил Чаадаев. И русскую историю он начинал с Петра Великого. Он любил Россию будущего, а не настоящего и прошлого. "Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии", -- утверждал он, и он не мог не стоять за этот почин, который был так дорог и Герцену. Чаадаев стоял за единую, общечеловеческую культуру. Это единство он видел в христианстве, не славянофильском, национальном, а вселенском. И Герцен стоял за всечеловеческую культуру, но христианство Чаадаева он заменил социализмом. Однако свободу от национализма, не только маскарадно-погодинского, но и славянофильского, он завоевал благодаря Чаадаеву, и этого он не забывал и за это был ему благодарен. Из этого, конечно, не следует, что Чаадаев был космополитом. Он только не видел в "любви к отечеству" и в национальном христианстве последней истины. И самоеды любят отечество, и абиссинцы-христиане, говаривал он. "К тому же есть общий закон, в силу которого воздействовать на людей можно лишь через посредство того домашнего круга, к которому принадлежишь, той социальной семьи, в которой родился; чтобы явственно говорить роду человеческому, надо обращаться к своей нации, иначе не будешь услышан и ничего не сделаешь" (третье философ. письмо). Славянофильство он ненавидел с христианской, религиозной точки зрения. "Христианское сознание не терпит никакой слепоты, а национальный предрассудок является худшим видом ее, так как он всего более разъединяет людей" (1-е письмо).
       Если Герцен боролся за единую человеческую культуру, то Чаадаев боролся да вселенскую богочеловеческую культуру. И в то время враг у обоих был общий.
     

    IV
       Словом, со славянофилами Чаадаев боролся религиозным оружием, самым страшным для них. Влад. Соловьев, одно время поддавшийся влиянию славянофильства, всецело воспринял идеи Чаадаева в вопросе национальном и окончательно доказал религиозную ложь славянофильства. (См. "Национальный вопрос" и "Великий спор и христианская политика".)
       Герцена и последующих "безбожных" западников славянофилы не слушали и не слышали. Но удары таких истинно религиозных людей, как Чаадаев и Влад. Соловьев, сразили их окончательно. После Соловьева славянофильство невозможно. Его нет. Нет в том хотя и ложном, но глубоко благородном виде, в каком оно жило в идеях Хомякова. Аксаковых и Достоевского.
       Остался лишь погодинский маскарад, одежда, удобная для прикрытия самых языческих вожделений торжествующего кулака.
       Влад. Соловьев говорил: "Та доктрина, которая сама себя определила как русское направление и выступила во имя русских начал, тем самым признала, что для нее всего важнее, дороже и существеннее национальный элемент, а все остальное, между прочим и религия, может иметь только подчиненный и условный интерес. Для славянофильства православие есть атрибут русской народности; оно есть истинная религия в конце концов лишь потому, что его исповедует русский народ... В системе славянофильских воззрений нет законного места для религии как таковой и если она туда попала, то лишь по недоразумению и, так сказать, с чужим паспортом" (В. Соловьев. Т. V, стр. 167).
       Эти доводы неотразимы, и славянофильство погибло, потому что то, что теперь продается под фирмой славянофильства, то, что носит ярлык "исторических начал" -- товар отнюдь не славянофильский и не русский, а все тот же татарско-византийский, прусско-петербургский маскарад, необходимый для того, чтобы как-нибудь прикрыть самого обыкновенного городового.
       Теперь уже истинно русские люди вроде Крупенских, Бобринских и Пуришкевичей никого не обманут. Когда в их речах встречаются имена Достоевского и Чаадаева (а это было при обсуждении адреса Думы и декларации правительства), то это сплошное кощунство.
       Как бы ни относиться к кадетской партии, как бы ни сожалеть о знаменитом инциденте, и не столько о самом инциденте, сколько о последовавшем за ним извинении, речь кадета Родичева, может быть, одна из самых замечательных речей, произнесенных во всех трех думах. Это была воистину русская речь, и била прямо в цель. Недаром она вызвала такую бурю. Нравственно Давид победил Голиафа. И тем не менее речь Родичева не исчерпала всех доводов против маскарада исторических начал. Если бы был жив Соловьев, столь многим обязанный Чаадаеву, он бы дополнил ее мотивами другого порядка, показал бы не только человеческую, как то блестяще сделал Родичев. но и религиозную ложь этого культа восточного деспотизма, прикрывающегося громкими фразами из словаря славянофилов.
       Он, вероятно, спросил бы, каким Россия хочет быть Востоком. "Востоком Ксеркса иль Христа"? -- показал бы всю нечестность мысли защитников национально-религиозных начал и этим оказал бы существенную поддержку Родичеву.
       Но такой помощи Родичев не получил, а со стороны тех лиц, которые по самому своему положению обязаны были встать на точку зрения Вл. Соловьева, он услышал лишь невероятную защиту "исторических начал" по Евангелию от Матвея!
       Да, славянофильство умерло, западничество живо, но признано сумасшедшим. Торжествует погодинский маскарад -- все время сбивающийся на варфоломеевскую ночь.
     

    V
       А потому и Чаадаев не только не устарел, но приобрел какой-то новый, совсем современный смысл. И г. Гершензон очень вовремя издал свою книжку*. Ее невозможно читать без захватывающего интереса. Ведь нечего себя обманывать. Все мы, русские интеллигенты, к какому бы типу мы ни принадлежали, к типу ли Герцена или Влад. Соловьева, -- все еще считаемся сумасшедшими. И нам нужно еще защищаться. Каждое слово русского современного интеллигента -- все та же чаадаевская "апология сумасшедшего".
       ______________________
       * Непонятно только, почему г. Гершензон не перепечатал из гагаринского издания очень существенных писем Чаадаева к А. И. Тургеневу.
       ______________________
       О, конечно, одними словами не защитишься и не победишь Ксеркса. Но слово разрушает ложь, и услышанное многими, оно становится реальной силой.
       Будущее нас рассудит и покажет, кому по праву принадлежит кличка истинно русских людей: современным Погодиным или Чаадаеву и его духовным детям Герцену и В лад. Соловьеву. Будущее покажет также, какая Россия скажет свое великое слово. А в Россию западники крепко верят. Верил в нее и Чаадаев, столь "презиравший" (по словам Бенкендорфа) Россию. В своей "Апологии сумасшедшего" он писал: "У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить, большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества". И когда таким западникам бросают в лицо упрек в "нелюбви к отечеству", они с полным правом могут ответить вместе с Родичевым: "Не вам бы говорить, не нам бы слушать".
       
       1907 г.
       
       Впервые опубликовано: Товарищ. 1907. 29 дек. No 460.
       Источник

0

19


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ЧААДАЕВ Пётр Яковлевич.