Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ДРУЖЕСКИЕ СВЯЗИ ДЕКАБРИСТОВ » Сангушко (Потоцкая) Наталия.


Сангушко (Потоцкая) Наталия.

Сообщений 1 страница 10 из 13

1

Потоцкая - Сангушко Наталия

http://s6.uploads.ru/DRLes.jpg

(1807-17.11.1830).

 
Красота её, по воспоминаниям современников, была необыкновенна и сохранилась в восторженных стихах французской поэтессы Дельфины Гэ: "Ellem'estapparueaumilieud'unefeteCommel'etreidealquicherchelepoete" («Она явилась мне посреди праздника как идеал, которого ищет поэт…»). Близко к пушкинскому: «Как гений чистой красоты…».

0

2

Воспоминание М.С. Лунина о Наталье Потоцкой

"После долгого заточения память производит лишь неясные и бесцветные образы, подобно планетам, отражающим лучи солнца, но не передающим его теплоты. Однако у меня сохранились сокровища в прошедшем.    Я помню наше последнее свидание в галерее — N замка. Это было осенью, вечером, в холодную и дождливую погоду. На ней черное тафтяное платье, золотая цепь на шее, а на руке браслет, обставленный изумрудами, с портретом предка, освободителя Вены. Ее девственный взор, блуждая вокруг, как будто следил за причудливыми сгибами серебряной тесьмы моего гусарского долмана. Мы шли вдоль галереи молча; нам не нужно было говорить, чтоб понимать друг друга. Она казалась задумчивой. Глубокая грусть проглядывала сквозь двойной блеск юности и красоты, как единственный признак ее смертного бытия. Подойдя к готическому окну, мы завидели Вислу; ее желтые волны были покрыты пенистыми пятнами. Серые облака пробегали по небу, дождь лил ливнем, деревья в парке колыхались во все стороны. Это беспокойное движение в природе, без видимой причины, резко отличалось от глубокой тишины вокруг нас. Вдруг звук колокола потряс окна, возвещая вечерню. Она прочла ave maria, протянула мне руку и исчезла. С этой минуты счастье в здешнем мире исчезло также. Моя жизнь, потрясенная политическими бурями, обратилась в беспрерывную борьбу с людьми и обстоятельствами. Но прощальная молитва была услышана. Душевный мир, которого никто не может отнять, последовал за мною на место казни, в темницы и ссылку, Я не сожалею ни об одной из своих потерь. Правнучка воина является мне иногда в сновидениях, и чувство, которое бы ей принадлежало исключительно, растет и очищается, распространяясь на моих врагов".

М.С. Лунин. Письма из Сибири. М., Наука. 1988.

0

3

ПОРТРЕТ

Немало лет своей жизни посвятил я поискам документов и вещей, принадлежавших декабристам.

В те годы — незадолго до Великой Отечественной войны — мечтал я о создании музея «Южного общества декабристов» в городе Тульчине.

Кое-что мне удалось найти, хотя все относящееся к декабристам разыскивать трудно: после их арестов бумаги были захвачены жандармами царя Николая I, кое-что уничтожили сами декабристы.

В ссылку, в далекую Сибирь взяли они немного: книги, одежду, личные вещи.

Большая часть из всего этого, немногого, после их смерти растерялась, разошлась почти без следа.

Редко вдруг что-нибудь обнаруживается — письмо, медальон, перстень, изготовленный из кандалов...

Недавно, к примеру, была найдена серебряная ложка Вильгельма Кюхельбекера, декабриста и друга Пушкина.

Более всех, пожалуй, и давно уже занимала меня личность Михаила Сергеевича Лунина.

В самом деле это был человек удивительный. Даже среди таких благородных, честных и смелых людей, как Пущин, Волконский, Муравьев, Бестужев, Якубович, он выделялся. О его находчивости, хладнокровии, уме, силе воли ходили легенды.

Это был тот Лунин, о ком Пушкин писал в десятой главе «Евгения Онегина»:
Там Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры...

Какие же это были меры? Против кого? Зная время, когда по Царскосельской дороге проезжает царь, Лунин предлагал напасть на него и заколоть кинжалом.

Когда декабристы вывели восставшие полки на Сенатскую площадь, когда царь из пушек картечью начал расстреливать их, когда пошли в Петербурге аресты, Лунина там не было. Он был в Варшаве, служил в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку.

Вести о неудавшемся восстании быстро дошли и до Варшавы. У Лунина было время бежать.

Граница рядом, несколько часов в седле — и он спасен, никакие жандармы его не схватят. Мало того, почти накануне ареста Лунин уезжает охотиться. Он вооружен, под ним выносливый и верный конь...

Но он не бежит, возвращается в полк, где его ждет фельдъегерь, который доставит его в Петербург. Бежать — значит предать друзей, которые уже арестованы.

А в Петербурге — следственная комиссия, допросы. Ему зачитывают показания одного из арестованных: «Лунин же в начале общества, в тысяча восемьсот девятнадцатом или в тысяча восемьсот семнадцатом году, предлагал партиею в масках на лице совершить цареубийство на Царскосельской дороге, когда время придет к действию прибегнуть...»

Те самые меры, о которых и напишет позже Пушкин.

Мысли о цареубийстве достаточно, чтобы Верховный уголовный суд, назначенный царем, приговорил Лунина по 2-му разряду, что означало «политическую смерть и вечную каторгу». Некоторые сенаторы требовали для него смертную казнь и даже четвертование. Окончательный приговор был — 20 лет. В огонь палачами были брошены ордена (за смелость в сражениях с Наполеоном), эполеты (за отличную службу), мундир... Потом — снова каземат и — долгий, долгий путь в Сибирь.

О годах каторги в истории Михаила Сергеевича Лунина известно немного. Самое удивительное, пожалуй, дело о готовившемся побеге, о чем декабрист Розен вспоминал: «М. С. Лунин сделал для себя всевозможные приготовления, достал себе компас, приучил себя к самой умеренной пище: пил только кирпичный чай, запасся деньгами, но, обдумав все, не мог приняться за исполнение: вблизи все караулы и пешие и конные, а там неизмеримая, голая и голодная даль. В обоих случаях, удачи и неудачи, все та же ответственность за новые испытания и за усиленный надзор для остальных товарищей по всей Сибири...»

Лунин рассчитывал добраться до Амура, по Амуру спуститься к острову Сахалин, а оттуда, захватив небольшой парусник, переправиться в Японию...

Не трудности и опасности побега остановили, конечно, Лунина, а именно — наказание оставшихся товарищей.

После многих лет каторги злоключения Лунина не закончились. На поселении он начал писать сочинения против самодержавия и крепостничества. На него донесли. Снова жандармы и снова арест. Уже почти на свободе и — снова в кандалах. Его отвозят в Нерчинск, а потом в еще большую глушь, в Акатуйский рудник, по сравнению с которым Нерчинск можно было назвать земным раем. Здесь, рядом с убийцами и ворами, Лунин проживет еще несколько лет, а затем погибнет при совершенно таинственных обстоятельствах. Возможно, он был удушен по секретному приказу царя Николая I, боявшегося Лунина даже на каторге, даже в кандалах, за тысячи верст от Петербурга.

Вот какой человек меня занимал, и все относящееся к его жизни я и разыскивал в те годы...

Сохранилось немного. Имелись портреты Лунина, но портрета его любимой сестры, Екатерины Сергеевны Уваровой, найдено не было. Она — самый близкий и преданный Лунину человек, сделавший для него так много.

И по сей день не найдены бумаги Лунина, исчезнувшие после его гибели.

Личные вещи: самовар, стенные часы, кое-какие книги, одежда — все это было распродано с аукциона по смерти Лунина, и их судьба никому неведома.

И наконец, ничего не было известно о портрете некоей Натальи Потоцкой, о которой теперь и пойдет у нас речь.

Из ссылки в 1839 году Лунин написал сестре Екатерине:

«Раздобудь сведения о семье Потоцких из Варшавы: Александр Потоцкий, обершталмейстер и т. д. и т. д., сын знаменитого патриота Станислава Потоцкого. Его первая жена, ныне госпожа Вонсович, его жена Изабелла Потоцкая, его дочь — Наталья Потоцкая. Я желаю знать, что случилось с этой последней».

Кто же была эта Потоцкая? Польская девушка, которую Лунин любил, любил искренне и сильно. Он был русский офицер, она — дочь польского вельможи, владельца замка, потомка Яна Собеского, разбившего когда-то турок. О красоте, уме, очаровании Натальи Потоцкой сохранились воспоминания ее современников. Портретов же ее известно не было.

Как-то я приобрел старинный альбом с изображениями деятелей начала девятнадцатого века. Мне не терпелось внимательно его рассмотреть и, проходя через площадь Искусств, против Русского музея, я нашел пустующую скамью, сел и раскрыл альбом. Вскоре подошел неизвестный мужчина и, спросив разрешения, сел рядом. В руках он держал сверток, напоминавший по своему виду большого размера книгу.

Я продолжал перелистывать страницу за страницей, подолгу разглядывая портреты людей давно минувшей эпохи.

Неожиданно мужчина обратился ко мне:

— Простите, что оторвал вас от рассматривания столь прекрасного альбома, но я со стороны любуюсь вашим замечательным старинным изданием... Вы, по всей видимости, художник? А возможно, искусствовед...

Я ответил, что не художник и не искусствовед. Так незаметно у нас завязался разговор. Он протянул мне руку:

— Меня зовут Григорий Александрович...

Назвал себя и я. Закрыв альбом, я внимательно смотрел на нового знакомого. Это был мужчина довольно преклонного возраста. Худощавый. Среднего роста. Скромно одетый. Говорил он по-русски чисто и красиво, и в нем чувствовался весьма образованный человек.

Он рассказал, что три дня назад приехал в Ленинград по важному для него делу. Прежде он жил в этом городе, но еще до революции. Окончил Петербургский университет. Преподавал латынь и греческий. В 1913 году покинул Петербург и уехал на Украину. Проживал в Киеве, Винице. С тех пор в городе своей юности и не бывал.

— Вот брожу, любуюсь красотой города, вспоминаю студенческие годы... Все меня волнует... А вот дело мое стоит. Ничего не смог продвинуть...

— Простите, — спросил я, — а какого рода дело?

— Я хотел предложить ленинградским музеям кое-какие вещи. Был в Эрмитаже. Показывал. Мне сказали: нужна экспертиза. Но экспертная комиссия соберется через две недели. А я столько ожидать никак не могу... Пошел в Русский музей, но этот музей покупает только то, что сделано русскими мастерами. Посоветовали отнести в Эрмитаж... Круг замкнулся. Времени у меня не так уж много, придется, наверное, возвращаться...

— И что же вы хотели предложить музею? — осведомился я.

— Кое-какие архивные бумаги и акварельный портрет... — Поколебавшись мгновение, он принялся разворачивать свой сверток, а когда развернул, я увидел изумительный, выполненный акварелью, гуашью и карандашом портрет молодой женщины. Портрет был в уникальной раме из редких пород дерева, с врезанным замысловатым орнаментом из серебра и бронзы. Два герба венчали раму.

— Да, — сказал я, — такой вещи место, действительно, в музее. Дивный портрет...

— Конечно, — согласился Григорий Александрович. — Тем более что это портрет Натальи Потоцкой, чье имя, быть может, вам и ни о чем не говорит, но тем не менее...

— Натальи Потоцкой! — вырвалось невольно у меня. — Да вы понимаете, что у вас в руках? Историкам не известны ее изображения. Лишь по описаниям мы знаем, как красива была эта молодая женщина... Декабрист Лунин писал о ней, вспоминая ее в Сибири, на каторге: «...двойной блеск юности и красоты...» Он любил ее...

В этот момент мне даже не пришло в голову, какой удивительный случай свел меня с этим человеком. Не купи я этот старинный альбом, не присядь я на скамью разглядывать его, не проходи мимо этот человек, я никогда, возможно, не увидел бы портрета...

— Так вот какая была она, — пробормотал я, — Наталья Потоцкая. И что же за гербы на рамке?

— Справа — Потоцкий, — отвечал Григорий Александрович. — Слева, я думаю, польского магната Сангушко, за которого в тысяча восемьсот двадцать девятом году Наталья Потоцкая вышла замуж. Умерла она год спустя...

— В те годы Михаил Лунин был уже в Сибири и ничего не знал обо всем этом...

— Может быть, узнал, но гораздо позднее, — сказал Григорий Александрович. — Дело в том, что после смерти жены Сангушко участвовал в Польском восстании тысяча восемьсот тридцатого — тысяча восемьсот тридцать первого года. Был арестован и пошел в кандалах в Сибирь, в те самые места, где томился Лунин...

— Откуда вы все это знаете? — спросил я.

— Я дальний потомок Потоцких, — отвечал Григорий Александрович.

Мы помолчали. Я снова взял в руки портрет Натальи Потоцкой и долго всматривался в лицо удивительной прелести.

— Простите, — сказал я, — пока вы не передали портрет музею, не могли бы вы позволить мне сделать с него фотографию?

— Пожалуй, — сказал Григорий Александрович. — Я вижу, что вы серьезно всем этим интересуетесь. Я мог бы вам показать и письма, и бумаги из архива Потоцких. Они у меня в гостинице. Где и как вы могли бы сделать фотокопию?

— Если удобно, — сказал я, — то можно у меня дома. У меня есть фотоаппарат. Иногда я переснимаю необходимые мне для работы документы, рисунки, страницы старинных книг.

— Где вы живете? — спросил Григорий Александрович.

— Не так далеко отсюда... На бывшей Пантелеймоновской улице, ныне улице Пестеля.

— А, знаю... Там, где храм в память Гангутской победы двадцать седьмого июля тысяча семьсот четырнадцатого года...

— Сразу можно узнать настоящего старого петербуржца, — сказал я.

Мы условились о времени, когда Григорий Александрович навестит меня, и расстались.

На следующий день в условленный час я поджидал Григория Александровича на улице, возле дома. Время шло. Более двух часов простоял я у ворот, всматриваясь в лица проходящих мужчин... Что могло случиться? Ведь я не знал даже названия гостиницы, где остановился Григорий Александрович... А может, он передумал и решил отказать мне в моей просьбе? Все могло быть.

Весь день я был в подавленном состоянии. Неужели я больше никогда не увижу портрет?

Прошел и второй день. Наступил третий. Встал я как обычно рано. Позвонил на работу, предупредив, что приду с запозданием или вовсе не явлюсь по неотложным обстоятельствам. В девять утра вышел на улицу. Снова внимательно вглядывался в лица прохожих. Поднялся к себе на седьмой этаж, позавтракал. Узнал у соседей, не спрашивали ли меня? Вновь спустился на улицу. Простоял там до двух часов дня. Решил больше не выходить.

И вдруг около трех часов раздался звонок в квартиру. Я быстро подошел к двери и, открыв ее, увидел перед собой Григория Александровича. Трудно описать, как я обрадовался! Григорий Александрович извинился, что не мог прийти: «Прихворнул, знаете ли... Сердце сдает...» Он положил на стол объемистый пакет и принялся с увлечением просматривать и перебирать книги моей библиотеки, поражаясь подбору изданий, посвященных деятельности декабристов. Узнав, что я мечтаю о создании музея в Тульчине, он спросил, известно ли мне, что неподалеку от Тульчина были поместья Потоцких.

— Здесь, в пакете, — переписка, относящаяся именно к этим поместьям... Девятнадцатый век... Бумаги на польском, русском и французском языках. Чертежи на постройку дворца Потоцких. Деловые документы. Для вас много любопытного...

Мы принялись рассматривать отлично сохранившиеся письма, написанные разными почерками, на белой, голубой и розовой бумаге. Григорий Александрович, свободно владея языками, быстро прочитывал и переводил их содержание.

Незаметно наступил вечер. Я заторопился и, извинившись, принялся готовить фотоаппаратуру, чтобы переснять портрет Натальи Потоцкой. Григорий Александрович остановил меня.

— Знаете, — сказал он, — я очень рад, что познакомился с вами. И вот что я хочу вам сказать. Видя ваш искренний интерес ко всему, что касается декабристов, видя вашу любовь ко всему этому, я решил подарить этот портрет вам. Думаю, что портрет Натальи Потоцкой будет в надежных руках...

Вот так, неожиданно, портрет и оказался у меня. Многие годы сохранял я его. А потом передал Всесоюзному музею Александра Сергеевича Пушкина.

http://militera.lib.ru/prose/russian/gr … vn/17.html

0

4

В Польше Лунин встретил и полюбил прекрасную Наталью Потоцкую, родственницу последнего польского короля. Ее роман с русским офицером мог начаться во время его службы в Варшаве, то есть в 1824-1825 годах. Потоцкой было семнадцать лет, Лунину тридцать семь... Девушка из королевского рода, конечно, была не ровня тамбовскому дворянину. Через несколько лет после встречи с Луниным ее выдают за князя Сангушко, одного из первых польских магнатов. Красота ее, по воспоминаниям современников, была необыкновенна и сохранилась в восторженных стихах французской поэтессы Дельфины Гэ: "Она явилась мне посреди праздника как идеал, которого ищет поэт..."
Наталья Потоцкая-Сангушко прожила на свете всего 23 года и умерла в 1830-м, оставив единственную дочь.

Несмотря на то что Лунин имел славу ловеласа, его роман с юной Потоцкой скорее всего остался платоническим и необычайно возвышенным.
Позднее в Сибири Лунин писал, вспоминая Польшу и свою любовь:  "Католическая религия воплощается, так сказать, видимо, в женщинах. Она дополняет прелесть их природы, возмещает их недостатки, украшает безобразных и красивых, как роса украшает все цветы. Католичку можно с первого взгляда узнать среди тысячи женщин по осанке, по разговору, по взгляду. Есть нечто сладостное, спокойное и светлое во всей ее личности, что свидетельствует о присутствии истины. Последуйте за ней в готический храм, где она будет молиться; коленопреклоненная перед алтарем, погруженная в полумрак, поглощенная потоком гармонии, она являет собою тех посланцев неба, которые спускались на землю, чтобы открыть человеку его высокое призвание. Лишь среди католичек Рафаэль мог найти тип мадонны...

Католические страны имеют живописный вид и поэтический оттенок, которых тщетно искать в странах, где владычествует Реформация. Эта разница дает знать о себе рядом смутных впечатлений, не поддающихся определению, но в конце концов покоряющих сердце. То видимый путнику на горизонте полуразрушенный монастырь, чей дальний колокол возвещает ему гостеприимный кров, то воздвигнутый на холме крест или богоматерь среди леса указуют ему путь.

Лишь около этих памятников истинной веры слышится романс, каватина или тирольская песня. Для бедной Польши воскресенье - семейный праздник, для богатой Англии - это день печали и принужденности. Эта противоположность особенно сильно чувствуется в дни торжественных праздников. Католики окружают свою Мать-Церковь в простоте сердца, с самозабвением и полным упованием исполняют предписанные ею обряды, счастливы ее радостью; сектанты (так Лунин называет протестантов) суровы и необузданны, ищут причины, чему надо радоваться, или погружаются в излишества, чтобы избежать терзающего их сомнения".

В Польше Лунин становится ревностным католиком.
Однако лунинский католицизм отнюдь не только "эстетическая потребность". Принцип "свободы воли", особенно хорошо разработанный в католическом богословии, деятельная сторона католицизма - вот что должно было привлечь Лунина. Он мечтает о переустройстве мира и России, но Православная Церковь считает грехом любое выступление против императорской власти. Католики же, почитая непогрешимым Папу Римского, взамен получают свободу мыслить самостоятельно, а если их государь тиран, то могут его и свергнуть. Лунин уверен, что распространение католицизма могло бы ускорить путь к русской свободе.
Он считает, что необходимо "содействовать духовному возрождению, которое должно предшествовать всякому изменению в политическом порядке, чтобы сделать последний устойчивым и полезным".

Подобные мысли, конечно, сформировались у Лунина в Польше, где он видел большую, чем в России, степень свободы и связывал это обстоятельство с гражданственностью и культурой, "настоянными" на католицизме.

0

5

1829 Natalia Potocka-Sanguszkowa (Polish noblewoman, 1807- 1830) by Johann Nepomuk Ender (College of Europe, Natolin - Warszawa, Poland)

http://s2.uploads.ru/Ortjx.png

Her genealogical sketch can be seen here.

There are two College of Europe campuses - one in Natolin Park, Warsaw and the other in Bruges, Belgium.

From thepolishstufflove.tumblr.com; filled in shadows.

Natalia Potocka is dressed in Russian style, based on her sleeves, that follows mid 1820s Franco-European style.

Keywords:  Ender, Natalia Potocka, Potocki family, Sanguszko family, Natalia Potocka, Natalia Sanguszkowa, neo-hurluberlu coiffure, braided bun, ferroniere, bodice, off shoulder bateau neckline, bows, three quarter length Russian sleeves, lining, natural waistline, earrings, draped jeweled bodice ornament, bracelets, fur wrap.

0

6

http://s7.uploads.ru/zxnVp.jpg

Natalia Sanguszkowa by Josef Kriehuber (locarion unknown to gogm).

Natalia wears a flaring pelisse bodice and puffy dual sleeves for this Ender portrait. The braided hair, placed around the ears, was chic in the 1830s.

Keywords:  Kriehuber, Natalia Potocka, Potocki family, Sanguszko family, Natalia Potocka, Natalia Sanguszkowa, straight coiffure, braided bun, pelisse over-bodice, off shoulder straight neckline, under bodice, sweetheart neckline, full dual upper puffed sleeves, cuffs, waist band, natural high waistline, close skirt.

0

7

http://se.uploads.ru/M68Rm.jpg

Могила Наталии Сангушко-Потоцкой  в парке рядом с замком Natolin.

0

8

http://sg.uploads.ru/ZdcFW.jpg
Maria Klementyna z Sanguszków Potocka (ur. 30 marca 1830 w Sławucie, zm. 17 października 1903 we Lwowie) – polska księżna, żona namiestnika Królestwa Galicji i Lodomerii i dyplomaty Alfreda Józefa Potockiego.

Urodziła się w rodzinie patrioty i działacza społecznego, księcia Romana Sanguszki i jego żony Natalii z Potockich. Jej matka zmarła miesiąc po porodzie, a ojciec za udział w powstaniu listopadowym dostał się do niewoli. Marię wychowali dziadkowie, Eustachy Erazm Sanguszko i Klementyna Czartoryska. 18 marca 1851 w Sławucie poślubiła Alfreda Józefa Potockiego, który był o trzynaście lat starszym od niej kuzynem. W posagu wniosła ogromny posag, którym były odziedziczone po dziadkach dobra w Antoninach. Jako żona namiestnika Królestwa Galicji i Lodomerii organizowała bale, rauty i spotkania towarzyskie, była postrzegana jako osoba skrupulatna i nie znosząca braku subordynacji. Jej mąż w 1880 podjął decyzję o budowie wytwornego pałacu w południowo-zachodniej części Lwowa, przy obecnej ulicy Mikołaja Kopernika. Po śmierci męża w 1889 nadzorowała dokończenie budowy lwowskiego pałacu, majątek w Antoninach przekazała młodszemu synowi Józefowi. Pod koniec życia latem przebywała w Antoninach, a jesień i zimę we Lwowie. Zmarła we Lwowie.

Maria Klementyna była damą krzyża gwiaździstego.

0

9

http://s2.uploads.ru/Z25HC.jpg

0

10

Станисла́в Ко́стка Пото́цкий (Станислав Евстафьевич Потоцкий; польск. Stanisław Kostka Potocki; ноябрь 1755 — 14 сентября 1821) — граф, подстолий великий коронный (с 1781 года), комендант кадетского корпуса, генерал коронной артиллерии (1792), председатель Государственного Совета и Совета министров Варшавского герцогства (1807), сенатор-воевода Варшавского герцогства (1807), министр народного просвещения и исповеданий Царства Польского (1815—1820), президент Сената Царства Польского в царствование императора Александра I (1818), польский писатель.

http://sg.uploads.ru/nEuFr.jpg


Представитель знатного польского магнатского рода Потоцких герба «Пилява». Родился в ноябре 1752 года в Люблине, в семье графа Евстафия Георгиевича Потоцкого (ок. 1720—1768), генерала литовской артиллерии, противника короля Станислава-Августа, и Марианны Контской (ум. 1768)

Образование получил в учебном пансионе Станислава Конарского, монаха-пиариста, известного реформатора учебного дела в Польше, затем совершил образовательное путешествие по Италии и Франции. Смерть отца вызвала графа в 1768 году из-за границы. В 1781 году ему было присвоено звание подстолий великий коронный. Однако, придворная жизнь была ему не по душе. Несмотря на успех при дворе и награждение обоими польскими орденами, граф прослужил в должности стольника всего три года.

В 1784 году он поступил в коронную артиллерию, в которую был принят с чином генерал-майора. С 1782 года граф Потоцкий являлся на всех сеймах земским депутатом от Люблинского воеводства и проявил особенную деятельность на Гродненском сейме (1784 года), много занимавшемся интересовавшими его вопросами о военном образовании и усовершенствовании военного дела вообще. Избранный затем членом Постоянного Совета (Rady Nieustajacej), граф заседал в департаменте финансов. К этому времени относится появление первого печатного его сочинения, именно: «Похвального слова мазовецкому воеводе Мокроновскому». Избранный депутатом на четырехлетний сейм, Потоцкий сначала был предназначен в посланники во Францию, но туда не поехал и принимал горячее участие во всех законодательных работах сейма. Принадлежа к числу сторонников так называемой конституция 3-го мая, граф Потоцкий был одним из самых красноречивых и самых деятельных депутатов сейма, и его сильные, горячие речи, осуждавшие liberum veto и его последствия, производили большое впечатление. Когда граф Станислав-Феликс Щенсный-Потоцкий оставил польскую службу, граф Станислав Евстафьевич занял должность главного генерала коронной артиллерии, с которой совершил кампанию против Тарговицкой конфедерации, но в сражениях не имел успеха.

После второго раздела Польши он отправился в Карлсбад, но был арестован австрийским правительством и 8 месяцев провел в заключении в Йозефштадте. Выпущенный оттуда, граф удалился в свое поместье Виллянов, под Варшавой, и посвятил себя научным изысканиям, между тем как его дом стал местом многолюдных собраний блестящего общества. Живший в то время в Лазенках под Варшавой в изгнании Людовик XVIII часто приглашал в среду немногочисленных своих собеседников Потоцкого, с которым его связывала общая любовь к классическим древним писателям.

Незадолго до 1806 года Потоцкий опять выступил на поприще общественной деятельности. Сначала ему было предложено прусским правительством место директора лицея, открытого в Варшаве; по заключении же Тильзитского мира он был избран в члены Правительственной комиссии (Komisji Rzadzocej), в которой много трудился на пользу народного просвещения. Назначенный затем министром статс-секретарем Варшавского Герцогства, граф Потоцкий занял одновременно должности директора Эдукационной Палаты и командира кадетского корпуса. Благодаря его стараниям и ходатайствам, в течение девяти лет было открыто 1200 начальных или сельских училищ, 38 городских, 12 гимназий, высшая школа права и медицины, институт глухонемых и слепых (тоже в Варшаве), три учительские семинарии, два кадетских корпуса для детей недостаточных лиц военного звания и много других учебных заведений; им же было учреждено Общество для составления и издания школьных учебников.

По образовании Царства Польского император Александр I назначил графа Потоцкого министром исповеданий и народного просвещения и в его управление этим министерством был открыт в Варшаве Александровский Университет (1816 г.) и Публичная библиотека. Занимаясь делом народного просвещения, граф Потоцкий при всяком удобном случае произносил речи, стараясь привлечь к участию в расходах на просвещение общественные силы.

Деист и философ, Потоцкий свои теории развивал в небольших брошюрах, которые выпускал в свет под названием «Критических свистков» (Swistki krytyczne). Брошюры эти вызывали своим содержанием горячую полемику и доставили Потоцкому много недоброжелателей. Деятельный покровитель Библейского Общества и сторонник прогресса, граф выхлопотал в Риме вместе с архиепископом Мальчевским разрешение на закрытие многих духовных институций и уничтожил несколько коллегий и монастырей. Это обстоятельство в связи с речами Потоцкого на сеймах о необходимости разводов навлекло на него нерасположение духовенства, которое стало строить против графа козни, хотя и безуспешно.

31 июля 1818 года граф Потоцкий был назначен президентом Сената Царства Польского, что заставило его врагов на время замолчать. Будучи одним из наиболее деятельных членов Общества любителей наук, Потоцкий много писал. В Ежегодниках этого общества он поместил свои рассуждения: «О духе сочинений Макиавелли» (O duchu pism Machiawela), «О польском языке», «О критике», «Об искусстве писать, то есть о стиле» (O sztuce pisania czyli o stylu) и речи в честь Фаддея Чацкого, Фаддея Матушевича, Григория Пирамовича, Иосифа Шимановского, в честь поляков, погибших в войне с Австрией в 1809 г. и много других. Отдельно появились в печати следующие его сочинения: «Об искусстве у древних, или польский Винкельман» (O sztuce u dawnych czyli Winkelman polski, Варшава 1803 и 1816); «О красноречии и стиле» (O wymowie i stylu, Варшава, 1815—1816); «Похвальные слова, речи и рассуждения» (ibidem, 1816). В 1820 году граф Потоцкий издал поэтическую фантазию: «Путешествие в Темноград» (Podroz do Ciemnogrodu) в 4-х томах, в которой подвергает беспощадному осмеянию суеверия, народную веру в чудесное, легенды и предания. Сочинение это наделало много шуму; враги Потоцкого постарались обвинить его в демагогических стремлениях, и указом императора Александра I, подписанным в Троппау 9/17-го декабря 1820 года, он был уволен от должности министра народного просвещения, хотя и оставлен во всех прочих должностях.

Последние годы управления Потоцкого министерством просвещения ознаменовались особенным развитием школьного дела: им были основаны медицинские и юридические училища, учреждены государственные экзаменационные комиссии при высших учебных заведениях и положены основания для многих других учреждений. Увольнение от должности сильно огорчило Потоцкого: он удалился в Виллянов и занялся своими собственными делами, но всего 9 месяцев пережил постигший его удар и скончался 14 сентября 1821 года. Он обогатил вилляновскую библиотеку множеством исторических и археологических памятников, и собрал много «сокровищ исторических», как говорит историк Бартошевич.

2 июня 1776 года Станислав Костка Потоцкий женился на княжне Александре Любомирской (1760—1836), третьей дочери маршалка великого коронного и старосты винницкого Станислава Любомирского (1722—1783) от брака с княжной Изабеллой Чарторыйской (1736—1816). У них родился единственный сын Александр Станислав Потоцкий (1778—1845).

0


Вы здесь » Декабристы » ДРУЖЕСКИЕ СВЯЗИ ДЕКАБРИСТОВ » Сангушко (Потоцкая) Наталия.