Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".


Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".

Сообщений 21 страница 30 из 56

21

УЧАСТИЕ В КАМПАНИИ 1853 ГОДА НА ДУНАЕ

Для похода за Дунай были выделены войска из 4-го корпуса Данненберга и 5-го корпуса генерала Лидерса под общим командованием генерала Горчакова. Всего в группировку вошли войска 5-ти пехотных и 2-х кавалерийских дивизий – 82 тысячи человек при 196 орудиях.
21 июня 1853 года 12-я пехотная дивизия  в составе авангарда войск под командованием генерала Анрепа перешла у Скулян пограничную реку Прут,   вступила в Молдавию, и маршем проследовала в Валахию. Территория княжеств была оккупирована в течение трех недель. 9 октября Турция в ультимативной форме потребовала вывода русских войск из княжеств, а 16 октября объявила войну России.
К сожалению, генерал Горчаков «распылил» свои войска по всему течению Дуная – от Калафата до Галаца. Отдельные отряды не превышали численность пехотной бригады. Опытный и способный к принятию самостоятельных решений генерал Лидерс контролировал участок Нижнего Дуная, где решительных боевых действий не планировалось, а генерал Данненберг, с характеристикой которого читатель теперь вполне знаком, был назначен на главном оперативном направлении. Как говорится, результат не замедлил сказаться. 21 октября турецкий командующий Омер-паша переправился с 14 000 войск у Туртукая и захватил Ольтеницу на валахском берегу. С нашей стороны противнику противодействовали 6000 человек под командованием генерала Соймонова. Наши потери составили 44 офицера и 926 нижних чинов. Данненберг, пытавшийся руководить боем из глубокого тыла, по сути, не мог оперативно реагировать на изменяющуюся обстановку  и приказал войскам отходить, не смотря на наметившийся в ходе боя успех… Вполне закономерны обвинения генерала Данненберга в непринятии эффективных мер в ходе боя с турками, особенно на той стадии, когда наши воины подошли к укреплениям Ольтеницкого карантина, и наметился определенный успех. По мнению военного историка Богдановича, значительная доля вины в этой неудаче ложится на князя Горчакова, которому следовало нацелить на Ольтеницу не одну бригаду, а целую дивизию, и предварительно дать соответсвующие распоряжения генералу Данненбергу.
Для нас остается очевидным тот факт, что смелый и распорядительный генерал-майор Соймонов, имея в своем распоряжении в два с лишним раза меньше войск чем у турок, достойно отразил их удар, понеся, при этом, известные потери.
Назначение генерала Данненберга командиром корпуса, по настойчивой рекомендации Паскевича, при том, что император считал более подходящей кандидатуру генерала Липранди, всякий раз заставляет нас с некоторым пристрастием сравнивать боевую деятельность обоих генералов. Все участники последнего боя, с полным основанием на то, утверждали, что наши войска непременно овладели бы укреплениями ольтеницкого карантина, если бы не получили приказания отступить. Что же заставило генерала Данненберга отказаться от решительного завершения боя? Если бы в задачу турок входил разгром штурмующих русских батальоном своей мощной артиллерией, поставленной на возвышенностях противоположного берега Дуная, то, едва стали бы они так упорно отстаивать укрепление. Но если бы это и имело место, то подобное развитие событий следовало предусмотреть заранее, и в таком случае не следовало предпринимать штурма. В любом случае, очевидно, что рекогносцировка была проведена недостаточно грамотно, и как следствие – не было четкой постановки задач и представления о конкретных целях атаки.
Обращает на себя внимание подробный анализ сражения по Ольтеницей, сделанный императором Николаем Павловичем:
«1) Двух батарей было мало чтоб уничтожить артиллерию, стоявшую в укреплениях, тем более, что на правом берегу Дуная были устроены турками еще другие батареи. 2)Атака пехотою была ведена, вопреки всех правил, колоннами к атаке, почти в сплошном построении, ибо уступы были почти без интервалов. 3) Следовало придать в помощь артиллерии цепь всех штуцерных бригады, которые должны были сосредоточивать свой огонь по амбразурам турецких укреплений. 4) Переднюю линию вести ротными колоннами в шахматном порядке, или в две линии, со стрелками в интервалах. 5) Третью линию и резерв держать по крайней мере в 300 шагах позади, в колоннах к атаке, и не заслонять действия своих батарей. Тогда потеря была бы умереннее и вероятно успех соответствовал бы пожертвованиям». (Из письма военного министра, князя Долгорукова, князю Горчакову, от 12 декабря 1853 года).
Я не стану приводить здесь оправдания князя Горчакова по исключительно важным замечаниям императора, замечу лишь то, что и Горчаков, и Данненберг – оба ставленника и воспитанника князя Паскевича, показали исключительную беспомощность и некомпетентность в ходе подготовки и проведения боя. Более того, непосредственного руководителя боя, генерала Соймонова, они поставили в такие условия, что он не смог провести операцию так, как позволяли его знания и опыт…
Было еще сражение при Четати, которое в очередной раз выявило явную неспособность к эффективному управлению князя Горчакова и его непосредственного подчиненного, командира корпуса, генерала Данненберга. Благодаря распорядительности и мужеству полковника Баумгартена, генерал-майоров Бельгарда и Жигмонда, подчиненные им войска показали чудеса стойкости и храбрости, при том, что все звенья управления, начиная с командования отрядом, корпусом и заканчивая армией показали свою преступную беспомощность. На этот раз, государь, «с сердечным сокрушением узнав об огромной потере войск, ничуть не соразмерной с предметом, а еще менее понятной», изъявил князю Горчакову свое неудовольствие в следующих выражениях:
«Реляция написана так неясно, так противоречиво, так непонятна, что я ничего понять не могу. Я уже обращал твое внимание на эти донесения, писанные столь небрежно и дурно, что выходят из всякой меры. В последний раз требую, чтоб в рапортах ко мне писана была одна правда, как есть, без романов и пропусков, вводящих меня в совершенное недоумение о происходившем. Здесь, например: 1) Зачем войска были растянуты так, что в Четати стоял Баумгартен, с тремя батальонами, в Моцецее Бельгард с четырьмя, а Анреп в Быйлешти, на оконечном левом фланге, с главным резервом. 2) Зачем, по первому сведению о движениях турок, Анреп не пошел им прямо в тыл, что кажется просто было, и от чего бы, вероятно, из них никто не воротился в Калафат. 3) Отчего Анреп, с 15-ю эскадронами и конной батареей, опоздал и не преследовал бегущих турок? Все это мне объясни, ибо ничего этого из реляции понять не можно.
Ежели так будем тратить войска, то убьем их дух и никаких резервов не достанет на их исполнение. Тратить надо на решительный удар – где же он тут??? Потерять 2 т. человек лучших войск и офицеров, чтоб взять 6 орудий и дать туркам спокойно воротиться в свое гнездо, тогда как надо было радоваться давно желанному случаю, что они как дураки вышли в поле, и не дать уже ни одной душе воротиться; это просто задача, которой угадать не могу, но душевно огорчен, видя подобные распоряжения.
Итак, спеши мне это все разъяснить и прими меры, чтоб впредь бесплодной траты людей не было: это грешно, и вместо того, чтоб приблизить к нашей цели, удаляет от оной; ибо тратим бесплодно драгоценное войско тогда, когда еще много важного предстоит и обстоятельства все более и более становятся грозными. Спеши представить к награде отличившихся и не забудь об убитых и раненых, пришли им списки».
Князь Горчаков  в письме к Государю  приводил в извинение неясности своей реляции о деле при Четати то, что донесение отрядного начальника было неотчетливо, и что офицер, привезший его, не был сам в деле. Что же касается распоряжений генерала Анрепа, то, по мнению князя Горчакова, они были ошибочны…..
Государь, прочитав эту записку, писал князю Горчакову: «Подробности дела под Четати читал я с величайшим любопытством. Это меня утвердило в моем прежнем мнении. Нахожу, что Анреп оплошал непростительно; авось загладит в будущем, но подобные случаи к поражению не часто представляются. Надеюсь, что Липранди будет осторожен…».
Можно только посочувствовать Императору Николаю Павловичу  в том, что во главе действующей армии ему приходилось терпеть таких «выдающихся» военачальников как князь Паскевич, князь Горчаков генерал Данненберг, да и князь Меншиков от них далеко не ушел. В нашем, конкретном случае, отрадно уже то, что император настоял на назначении на место генерала Анрепа, Павла Липранди.
До конца 1853 года полки 12-й дивизии входили в состав разных отрядов и подчинялись временноназначенным командирам  и только после боя при Четати  генерал-лейтенант Павел Липранди был назначен начальником Мало-Валахского отряда. Назначение состоялось 17-го января 1854 года. В тот же день, войска его, оттеснив турок к Калафату, расположились следующим образом: одна часть, под личным начальством Липранди, в составе 12 батальонов, 16 эскадронов, 4 казачьих сотен, с 66 орудиями, расположилась у селений Модлавити и Гунии, с резервом у Моцецей и Добридора, а другая, под командой генерал-майора Бельгарда, из 8 батальонов, 8 эскадронов, 2 казачьих сотен, с 28 орудиями – у селения Пояны. Авангард, состоящий из казаков и одного очередного эскадрона, занимал селение Голенцы-Команы.
Для надежнейшего обеспечения войск от неожиданных нападений  было сооружено несколько укреплений у Модлавиты и Пояны. По расспросам пленных турок   оказалось, что у Калафата было устроено 20 укреплений, вооруженных каждое 3-5 орудиями, а в двухстах шагах впереди линии укреплений сделана траншея в рост человека, приспособленная к ружейной обороне. В Калафате, по их же показанию, находилось: 20 батальонов, каждый в 800 человек, три кавалерийских полка, по 700 человек, и 400 башибузуков, следовательно, вообще с артиллеристами до 20 тысяч человек. Орудий было от 130 до 150, из коих 45 полевых, а прочие крепостные, доставленные из Видина.
Князь Горчаков, решившись обложить Калафат, с целью воспрепятствовать неприятелю доступ в Малую Валахию, отправился туда сам и прибыл в Быйлешти 9 января. После прибытия подкреплений  Мало-Валахский отряд почти утроился. В это же время подвижный артиллерийский парк и передвижной госпиталь были приближены к войскам. Уже 19 января, князь Горчаков, сделав все распоряжения по Мало-Валахскому отряду, отправился в Бухарест, предоставив свободу действий генерал-лейтенанту Липранди. В состав сил Мало-Валахского отряда вошли: три батальона Екатеринбургского пехотного полка (четвертый батальон с двумя орудиями батарейной № 1 батареи был оставлен в Быйлешти, для прикрытия вагенбурга); семь эскадронов гусарского Фридриха-Карла Прусского полка (один эскадрон оставался у селения Ковей-де-Суд, на аванпостах); пять эскадронов гусарского князя Варшавского полка; десять орудий батарейной № 1 батареи 10-й артиллерийской бригады; конно-легкая №10-й батарея и две сотни Донского № 38-го полка.
Турецкая кавалерия почти ежедневно выходила из Калафата, направляясь к Голеницы и Пояны, но каждый раз, при появлении нашей кавалерии, отступала за укрепления. В конце января, Павел Петрович получил сведения, что турки, накапливаясь а Рахове, собрали там множество судов, по всей вероятности, для переправы на левый берег Дуная. В этой связи, он назначил особый отряд на левый берег реки Жио, в район селения Островени, близ Бикета. В состав отряда вошел Тобольский полк с 10 легкими орудиями 11-й артиллерийской бригады и дивизион  гусар Принца Фридриха-Карла. Выделенные силы прибыли в район 1-го февраля; включили в свой состав, находящийся там  батальон Украинского полка, два легких орудия 12-й артиллерийской батареи и сотню казаков Донского № 38 полка. Возглавил отряд. Возглавил отряд командир Тобольского полка генерал-майор Баумгартен, отлично зарекомендовавший себя в последних боях.
Вслед за тем, Павел Петрович, удостоверясь, что турецкая пехота, числом более 2500 человек с двумя орудиями, заняв селение Чепурчени, перевозила оттуда сено и солому в Калафат, направил в ночь с 2-го на 3-е февраля главные силы отряда в направлении Чепурчени, заходя со стороны Калафата. Мороз, не превышавший при выступлении войск 5 градусов, к рассвету достиг 15 градусов; до 20 солдат, подморозивших ноги, были отправлены с марша в госпиталь. К сожалению, турки, извещенные местными жителями о выдвижении нашего отряда, успели уйти в Калафат, бросив в Чепурчени значительные запасы сена, которые по неимению перевозочных средств  пришлось уничтожить. Войска наши на рассвете заняли прежние места стоянки.
Удачнее был повторно предпринятый поиск против неприятеля, снова занявшего селение Чепурчени. На этот раз  для рейда  была применена конница. Высланный против турок полковник, граф Алопеус, с шестью эскадронами гусар полка князя Варшавского, при четырех орудиях донской № 9 батареи, и с тремя сотнями донских казаков, № 38 и № 42 полков, выступив из Поян, 17-го февраля, в 8 часов утра, застиг турок врасплох и обошел их сотнею казаков со стороны Калафата.
Неприятель, обратясь в бегство в камышах, ушел с потерей 25 человек убитыми и пленными  и с тех пор, отказавшись от набегов на район Чепурчени, перевел тамошних жителей с их имуществом и скотом на правую сторону Дуная. Поскольку, к этому времени было принято решение готовить переправу войск в нижней части Дуная, то для нас было весьма выгодно отвлечь неприятеля в противоположную сторону, в район того же Калафата. Сам турецкий главнокомандующий, здраво рассуждая, полагал, что наши войска направятся через Видин на Софию и опасался, чтобы мы не вошли в прямое сообщение с Сербами, что и побуждало его обращать особое внимание на удержание за собой Калафата. Дальнейшая деятельность Мало-Валахского отряда состояла в том, чтобы продлить, выгодное нам, заблуждение турецкого командования.
С этой целью генерал Павел Липранди, не ограничиваясь стеснением неприятеля в Калафате, предпринимает ряд мер, демонстрирующих наступательные действия. Еще в начале февраля, получив сведения об интенсивном плавании турецких лодок между Видиным и устьем реки Тимок, представлявшей сербскую границу, Павел Петрович послал вверх по Дунаю, до селения Груи, одного из выдающихся офицеров нашего Генерального штаба, полковника Веймарна (будущий начальник штаба корпуса генерала Реада в Чернореченском сражении), с подвижной колонной   из дивизиона гусар  принца Фридриха-Карла полка, 3-й мушкетерской роты Азовского полка и команды штуцерных   с двумя легкими орудиями конной № 10 батареи.
Полковник Веймарн, выступив 13-го февраля из Модлавиты, действовал канонадою и огнем штуцерных по турецким лодкам и войскам, появлявшимся на левом берегу Дуная  и,  распространив тревогу до самой сербской границы,   17-го февраля возвратился в Модлавиту. 24-го февраля  поручена ему же усиленная рекогносцировка калафатских укреплений, с целью произвести съемку окрестной местности. В 9 часов 30 минут утра, были направлены из Поян на Чепурчени два эскадрона Бугских улан с двумя конными орудиями и полторы казачьи сотни. Казаки, опрокинув передовые турецкие посты, дали возможность осмотреть берег Дуная до Калафата. Между тем, турки выслали из калафатских укреплений два полка регулярной кавалерии с четырьмя конными орудиями, которые, под прикрытием густой толпы баши-бузуков, быстро двинулись в обход нашего правого фланга. Полковник Веймарн, допустив неприятеля на расстояние картечного выстрела, открыл канонаду, что заставило турок остановиться. Тогда наша кавалерия стала постепенно отходить с одной позиции на другую, встречая неприятеля, по мере приближения его, картечью. Неприятель также сделал несколько выстрелов, не причинивших никакого вреда нашим войскам, и, отойдя версты на четыре от своих укреплений, возвратился в Калафат. На следующий день Павел Петрович предпринял общее наступление. Войска Мало-Валахского отряда двинулись через Чепурчени и Голенду в сторону Калафата. Под прикрытием движения наших войск  была произведена подробнейшая рекогносцировка калафатских укреплений и впереди лежащей местности. Неприятель, убрав передовые посты, открыл канонаду по нашим приближающимся войскам, но не успел причинить им никакого вреда.
Против Рущука, где, по показанию пленных, находилось до 10 тысяч человек турецкого войска с многочисленной артиллерией, стоял у Журжи отряд генерал-лейтенанта Соймонова в составе: Томского и Колыванского егерских полков; гусарского Наследника Цесаревича полка; батарейной № 2 и легкой № 2 батарей 10-й артиллерийской бригады и конно-легкой батареи № 8. В начале января 1854 года турки пытались переправиться на левый берег Дуная, но каждый раз были отражены с уроном. Наконец, 22 января, Омер-паша, вероятно, желая отвлечь нас от Калафата, предпринял более решительное наступление. В 7 часов утра, турки высадились на левый берег одновременно в трех местах: 1) против журжинского карантина, около двух тысяч с шестью орудиями; 2) против Слободзеи, до 2-х тысяч человек, и 3) против Малу-де-Жос, до 500 человек.
У Журжи неприятель, поддержанный огнем крепостной артиллерии Рущука и канонерских лодок, оттеснил казаков и граничар и, быстро поставя привезенные им 6 орудий, стал обстреливать берег. Против него были немедленно посланы штуцерные Колыванского и части Томского полков, поддержанные 4-м батальоном Томского полка. После жаркой перестрелки, с расстояния не более 80 шагов, 10-я и 12-я роты, под личным предводительством подполковника Верещаки, дружно ударили в штыки и опрокинули турок к самому берегу, но этот успех был достигнут дорогой ценой: отчаянный Верещака пал геройской смертью, пораженный в грудь несколькими пулями. Подкрепления, подплывшие в помощь туркам, дали им возможность оправиться и потеснить наших егерей. Принявший команду над батальоном, капитан Халкионов, снова повел в атаку свои поредевшие роты, поддержанные двумя сотнями казаков, и вторично отбросил турок к их лодкам, причем, многие из неприятелей были перехвачены и переколоты. Егеря бросились на ближайшие к ним два орудия, но прибывшие из Рущука свежие подкрепления турок успели стащить их на лодки. Между тем, генерал Соймонов, при первом известии о появлении неприятеля, сделал следующие распоряжения: 3-й батальон Томского полка с двумя легкими орудиями и эскадроном гусар, под командой полковника Пересветова, был переведен с острова Радоман, а прочие войска быстро собраны к месту действия. Эффективный огонь нашей артиллерии и стремительное наступление 3-го и 4-го Томских батальонов заставили турок податься назад и вскоре обратиться в бегство. Причем, они оставили на берегу тела своих убитых, несколько ручных патронных ящиков и отрезанные ими головы наших солдат, павших в начале дела. Наша артиллерия провожала отплывающие турецкие суда картечью; крепостная же артиллерия Рущука хотя и сделала более тысячи выстрелов по небольшому острову, через который проходили наши войска, двигаясь на Радоман, однако же, не причинила нам значительного вреда.
С нашей стороны на этом участке были убиты: штаб-офицер 1, обер-офицеров 2, нижних чинов 37; ранены: обер-офицеров 2 (в числе которых штабс-капитан Крылов, остававшийся в бою до самого конца дела с простреленной на вылет рукой) и нижних чинов 156. В половине первого часа пополудни уже не оставалось у карантина ни одного турка.
Против Слободзеи турки, выйдя на берег, двинулись вперед в колоннах, прикрытых густой стрелковой цепью, и были встречены, при переходе через рытвины и лощины, залитые водой, огнем штуцерных и двух батарейных орудий, стоявших на батарее, возведенной на высоком берегу реки Кошары. Когда же, по распоряжению генерала Соймонова, прибыл из Станешти к Слободзее дивизион гусар с 4-мя конными орудиями, турки стали уходить к берегу, стараясь соединиться с отрядом, высаженным у Журжи. Тогда Соймонов приказал 4-й и 6-й егерским ротам Томского полка перейти через Кошару. Неприятель, уже ослабленный нашим огнем, завидя наступление егерей и двинувшихся в обход его правого фланга от Журжи эскадрон и две казачьи сотни, бросился к лодкам, с потерей на месте 45 человек. С нашей стороны ранены 3 и пропал без вести один из нижних чинов.
У селения Малу-де-Жос, высадившиеся турки ушли обратно после перестрелки с казаками. Турки, переправившиеся из Никополя на левую сторону Дуная, совершили большие жестокости в Турно. Чтобы защитить тамошних жителей от таких набегов, генерал Данненберг направил к Турно Алексапольский егерский полк подполковника фон-дер-Бринкена с 4-мя орудиями конно-легкой батареи № 9 полковника Рейсига…
Чтобы впредь лишить неприятеля возможности переправляться в значительных силах от Рущука на левую сторону Дуная, необходимо было истребить находившуюся в рущукской гавани сильную турецкую флотилию. Это дело было поручено начальнику инженеров армии, генерал-адъютанту Шильдеру. Это уже отдельный разговор, не входящий в наши планы. О мероприятиях по отражению противника между Никополем и Рущуком я упомянул в той связи, чтобы, с одной стороны, подтвердить очевидную значимость боевых действий, предпринимаемых Мало-Валахским отрядом, а с другой стороны  - чтобы добрым словом вспомнить деятельность генерала Соймонова,  – одного из молодых и самых талантливых генералов русской армии, последующая героическая смерть которого в сражении при Инкермане, полностью лежит на совести незадачливого генерала Данненберга.

0

22

УЧАСТИЕ В КАМПАНИИ 1854 ГОДА НА ДУНАЕ

Кампанию 1854 года, с нашей стороны сперва предполагалось открыть переправою армии через Дунай близ Видина, чтобы, войдя в непосредственную связь с сербами и другими славянскими народами, содействовать их восстанию против Турции. Но, вместе с тем, делались приготовления на Нижнем Дунае другой переправы, которая должна была служить для демонстрации и облегчения переправе основной группировки войск. Князь Паскевич, которому государь Император сообщил свои предложения по предполагаемым действиям, нашел, что главная цель – совершить переправу против Видина «мысль новая и блестящая; что, действуя, таким образом, мы могли бы войти в непосредственное сношение с самыми воинственными христианскими племенами Турции: сербами, болгарами, и далее с черногорцами, и что, обратив против Турции часть ее населения, мы сохраним наши силы и сбережем русскую кровь. Но привести в исполнение сей план – по мнению фельдмаршала – можно было не ранее весны, как по недостатку подножного корма, так и потому, что потребуется перевозка на оконечность нашего правого фланга осадной артиллерии, а также продовольственных и военных запасов, чего в зимнее время, по распутице, сухим путем, сделать невозможно».
Чтобы, между тем, не потерять в бездействии зимние месяцы – фельдмаршал предлагал – в продолжение зимы воспользоваться дунайской транспортной магистралью. Притом, планируя основные действия на правом фланге, необходимо, прежде всего, обеспечить свой левый фланг и центр. Для достижения этих целей князь Варшавский предполагал: в Измаиле приготовить осадную артиллерию, запасы хлеба и овса, и вообще все тяжести, и нагрузить их на суда дунайской флотилии и транспортные, взяв с собой также плавучий мост. Устроив, таким образом, заблаговременно плавучий магазин, выждать прибытие резервов и двух дивизий 3-го пехотного корпуса. Затем, с тремя пехотными дивизиями и кавалерией, перейти, между 1-м и 15-м февраля, на правый берег Дуная и двинуться вверх по реке, наравне с флотилией, так чтобы постоянно иметь возможность навести мост для сообщения с левым берегом. На марше взять Исакчу, Мачин,  Гирсово  и оставить в них гарнизоны от 500 до 1000 человек, а потом – подняться до Силистрии. Между тем, 4-й пехотный корпус, расположенный около Бухареста, наблюдает течение Дуная, а с приближением наших войск к Силистрии, усиливает их одной дивизией. Тогда, имея четыре дивизии, осадную артиллерию и большой парк, можно было надеяться на скорое взятие Силистрии.
Если бы неприятель, желая помешать в том, вышел в поле, тем лучше, потому что мы, владея обеими берегами Дуная, могли бы разбить неприятельскую армию. По взятии Силистрии, должно оставить там достаточный гарнизон. В это время  можно было бы отправить в Малую Валахию одну из дивизий 4-го корпуса; прочие же войска с плавучим магазином следуют к Туртукаю и Рущуку  и по овладении этими крепостями  оставляют в них гарнизоны. Таким образом, очистив правый берег Дуная, мы продвинулись бы со всеми нашими запасами к Малой Валахии. Если бы плавучего моста не было, или оказалось нужно оставить его в Силистрии, то можно заменить его пароходами и судами, на которых перевозились бы войска с одного берега на другой, куда потребуется. Подходя к Видину, можем, пользуясь этими судами, тотчас устроить мост там, где будет нужно.
Между тем, сербы и болгары приготовятся к восстанию  и весною, т.е. около 15-го апреля, с появлением подножного корма, кампания откроется по предначертанному, совершенно новому плану, который может повести к разрушению Турецкой Империи. До сих пор, во всех войнах, мы поддерживали сербов лишь небольшими отрядами. Ныне же, когда мы явимся к ним с флотилией, осадным парком и целым корпусом, можно будет овладеть не только Видиным, но и Белградом, что поведет к освобождению Сербии от турецкого ига.
Ознакомление с этим, академически обоснованным, впечатляющим планом, вызывает сложные эмоции и вполне логичные вопросы: 1) Где был князь Паскевич и его штаб со своим планом весной 1853 года? 2) Как бы поступил в складывающейся ситуации фельдмаршал Иван Дибич, столь ненавидимый Паскевичем? Более чем очевидно, что Дибич, отвергнув громоздкий и сложно реализуемый план Паскевича, опираясь только на наличные силы, достиг бы победы в самые кратчайшие сроки. Но Дибича, к сожалению, не было в живых  и ушел он из жизни, как уже говорилось, опять таки, не без помощи Паскевича. Вообще, вся деятельность князя Варшавского в ходе Крымской войны настораживает, не сказать бы, изумляет своей инертностью и непоследовательностью. Так, обосновывая столь «специфический» план кампании, Паскевич утверждает, что тройственный союз Турции, Англии и Франции не позволяет ему предпринимать решительных наступательных действий,  и что, при всем том, мы не должны ограничиваться пассивною обороной течения Дуная, считая однако же опасным производить переправу на Нижнем Дунае, меж тем,  как часть наших сил будет оставаться против Видина… и т.д. Такая позиция главнокомандующего, изначально, по сути своей, была пораженческой. По его мнению, турки, двинувшись более чем с 80-ю тысячами человек от Силистрии и Рущука, против двух пехотных дивизий, оставленных у Бухареста, могли занять Валахию в тылу нашей армии… устройство мостов на Дунае крайне затруднительно, а предпринимать какие-либо важные действия, пока не просохнут дороги и не появится подножный корм, т.е. до половины или конца апреля, в тамошнем краю невозможно… И все в таком же духе.
В развитии этих соображений  князь Горчаков полагал: во-первых, до весны ограничиться вытеснением турок из Малой Валахии и взятием Калафата. Если же калафатские укрепления окажутся столь сильны, что успех штурма окажется сомнителен, то вогнать неприятеля в Калафат, и обнести его редутами, дабы не допустить турок оперировать из укреплений на левую сторону Дуная; во-вторых, заняться ныне же устройством моста у Галаца, и раннею весной произвести демонстрацию переправы у Сатунова, Мачина  или Гирсова  и, смотря по обстоятельствам, совершить ее в действительности, дабы привлечь внимание неприятеля и, если можно, овладеть Тульчею, Исакчею, Мачином и Гирсовым; в-третьих, утвердясь в Малой Валахии, что, вероятно, последует по прибытии туда двух дивизий 8-го пехотного корпуса, приступить к заготовлению судов в верховьях реки Жио, либо Ольты для переправы через Дунай…
Я не стану утомлять читателя всеми деталями обширного плана, разработанного штабом фельдмаршала князя Варшавского, под его непосредственным руководством, тем более, что большинству пунктов этому плану не суждено было осуществиться. Видимо, император Николай Павлович реально представлял боевые и моральные качества князя Паскевича и всех его ставленников от Горчакова до Данненберга, и поэтому сразу по получении плана компании поставил уже конкретные, реальные задачи: «Ежели Бог благословит взять Силистрию и Рущук, тогда у нас на Дунае будет сильная позиция, и мы далее не пойдем, доколь не объяснится, какое влияние на деле иметь будет восстание христиан и в какой силе оно разовьется… Начать осадою Силистрии считаю теперь необходимым, дабы обеспечену быть на левом фланге, в случае десанта французов и англичан в Варне, или где либо в сей стороне»… (Из собственноручного письма императора Николая князю Дмитрию Горчакову).
В записке государя, приложенной к этому письму, о предполагаемых действиях на март 1854 года:   «…из прежних предположений осталось только одно – переправа у Мачина и Тульчи, которая, вероятно, исполняется, или, с помощью Божией, исполнена. Когда и как приступить к Силистрии, остается неопределенным; а за этим и все наши дальнейшие действия…».
Итак, по ходу событий, наши войска с боем  успешно переправились через Дунай и подступают к Силистрии, мы же теперь, стараясь удержаться в русле основных текущих событий, обратимся к тем эпизодам кампании, где пришлось непосредственно участвовать Мало-Валахскому отряду под командованием Павла Петровича Липранди.
Что же касается «основных текущих событий», то они были настолько противоречивы и трудно объяснимы, что придется все-таки процитировать отдельные документы. Так, 16-го марта Гирсов был занят казаками донского № 34 полка. В тот же день, князь Горчаков получил предписание князя Паскевича, от 9 марта, не переходить через Дунай, а если переправа уже исполнена, то остановиться, вывести войска из Малой Валахии и принять меры к очищению магазинов и госпиталей. Такое предписание, переданное Паскевичем и, внушенное, якобы, опасениями агрессивного поведения Австрии, не должно было бы остановить князя Горчакова, уполномоченного лично государем действовать сообразно обстоятельствам. (Из письма Императора Николая князю М.Д. Горчакову, от 8-го марта 1854 года). И действительно, наши войска двинулись дальше. За несколько дней была очищена турками вся Бабадагская область и неприятель бежал по дорогам к Базарджику, Шумле и Варне.
К сожалению, время начинало «работать» на наших противников – в Сулинском гирле и у Кюстенджи (Констанца – Б.Н.) появились английские и французские пароходы. Князь Горчаков, и без того панически боявшийся ответственности перед князем Паскевичем,  который должен был вскоре принять от него командование Дунайской армией,  сделался еще более нерешительным и стал всячески сдерживать наступление войск генерала Лидерса, который мог в десять-двенадцать дней перейти от Гирсова к Силистри и, застав турок врасплох, овладеть неизготовленной к обороне крепостью, при помощи активной демонстрации своей мощи с левого берега Дуная («Записки очевидца» Генерал Н. Ушаков, стр. 78-81).
Таково было положение дел, когда прибыл к армии новый главнокомандующий, фельдмаршал князь Варшавский. Как это не печально отмечать, здесь просматривается очередная интрига Паскевича. Как это было  в свое время под Варшавой  в 1831 году, прожженный интриган Паськевич, искусственно «раскачивая» ситуацию и доведя до предыстеричного состояния впечатлительного и слабовольного Горчакова, в роли спасителя пребывает на театр военных действий. Назначение его главнокомандующим обеими группировками армии было следствием неудовольствия государя на медлительность и нерешительность действий князя Горчакова. Чем были вызваны эти нерешительные и медлительные действия, мы только что могли лицезреть из его настоятельных требований к Горчакову. Самое мерзкое это то, что Паськевич, таким образом, интриговал и против Императора, что было уже совсем из ряда вон… Тем не менее, император   продолжал слепо верить в военные дарования и счастливую звезду князя Варшавского  и надеялся, что он приведет в исполнение, хотя отчасти, составленный им самим план кампании.
Остается только, искренне, по-человечески, посочувствовать императору, Николаю Павловичу, искренне желавшему блага России, решительно боровшегося с ее врагами, но не имевшему на данном этапе своего царствования полководцев, которым он смог бы со спокойной душой доверить командование армией… Ермолов был стар и озлоблен за многолетнюю опалу; Воронцов в течение последних 40 последних лет не имел военной практики, не считая несчастного похода в Дарго, и скоротечной операции под Варной в 1828 году, да и по линии своей английской родни являлся родным дядюшкой военному министру Англии, Сиднею Герберту, лорду Ли, что автоматически делало его «профнепригодным» в нынешней кампании; Федор Васильевич Ридигер последние годы много болел; Генералы Лидерс и Панютин были хорошими командирами корпусов, но не более того…Но, пройдет несколько месяцев и на должность командующего в Крыму будет назначен начальник Главного Морского штаба адмирал Меншиков, что только подтвердит отсутствие более достойных кандидатов на должность командующего армией…
Как и следовало ожидать, назначение князя Варшавского главнокомандующим Дунайской армией не способствовало более решительным действиям. Прибыв в феврале по вызову Императора  в Петербург, он уже тогда настойчиво предлагал Государю отвести Дунайскую армию за Сереет и даже за Прут  и ограничиться исключительно оборонительными действиями. Только настойчивые требования Императора Николая Павловича вынудили Паскевича одобрить переправу через Нижний Дунай и занятие Бабадагской области, с тем, чтобы после многих проволочек приступить к осаде Силистрии. Большинство историков традиционно утверждают, что «преклонные лета фельдмаршала ослабили прежнюю его деятельность».
Это не совсем убедительно, физической, и тем более, умственной слабостью Паскевич не отличался, значит, были причины, заставляющие его действовать не только против воли императора, но и вопреки кажущегося здравого смысла? Прямые контакты уважаемого фельдмаршала с масонскими ложами Европы не прослеживаются, но следовало бы принять во внимание, что русский посланник в Вене, барон Мейендорф, с которым князь Варшавский имел устойчивый канал связи, очень активно влиял на принятие князем всех последних решений. Так, 3-го апреля, князь Варшавский получил из Вены очередную депешу, в которой барон Мейндорф настоятельно советовал не переходить Дунай у Видина, не ручаясь в противном случае, чтобы Австрия не была «увлечена в войну против нас усилиями Англии и Франции». Это известие так «озаботило» фельдмаршала, что он, минуя дипломатические каналы, отозвал из Сербии нашего военного агента Фонтона и предписал отряду генерал-лейтенанта Павла Липранди срочно отойти в Крайову. Генералу Лидерсу, готовому обрушиться на Силистрию, приказано «подвинуться» к Черноводам (всего в двух переходах от Гирсова), и маневрировать.
Становятся уже привычными разговоры об «измене»(?) в штабе армии… Я не ставил себе задачу выявления масонских связей в окружении князя Варшавского и их возможное влияние на ход событий Восточной войны. Желающим проследить эти причинно-следственные связи, могу сказать, что, начиная от посланника в Вене и генерал-квартирмейстеров штаба наместника до адъютанта князя Варшавского, гвардии ротмистра Протасова, выполнявшего самые ответственные и деликатные поручения, такие как доставка предписания о немедленном снятии осады Силистрии с последующим отводе войск, все это были действующие масонские функционеры… Возьмем только основное звено в этой порочной цепи, посланник в Вене, барон Мейендорф, активный масонский функционер, входил в ближайшее окружение герцога Александра Вюртембергского, также  известного своими связями со многими ложами, в том числе Познанской ложей, ложей «Палестины», «Соединенных друзей» и пр., большая часть его родственников имели родственные и финансовыми связи с Австрией и Пруссией…
Фельдмаршал пишет Государю, что «в случае войны с Австрией, нам невозможно держаться на Дунае и в княжествах, и что потому нельзя предпринимать никаких наступательных движений до получения положительных сведений о намерениях Австрии». Далее он убеждал Императора, что «может быть лучше было б очистить добровольно Княжества, чтобы занять в наших пределах надежную позицию и вместе с тем отнять у Германии всякий предлог к разрыву с нами». (Письмо Государю от князя Варшавского от 11 апреля 1854 года.) Недоумевающий император, в ответ фельдмаршалу писал, что не видит никакой уважительной причины все изменить, все бросить и отказаться от всех положительных, решительных выгод, не даром нами приобретенных. «Неужели – спрашивал Государь – появление союзных флотов у Одессы, и даже потеря ее, ежели она должна последовать, были не предвидены? Неужели появление каких-то французских партий с артиллерией у Кюстенджи, тогда как их туда просить надобно, чтобы наверно уничтожить? Право – стыдно и подумать. Итак, остается боязнь появления Австрийцев. Действительно, могло бы быть дурно месяц тому, когда мы были слабы, и войска, с тем предвидением приведенные, не были еще на местах. Но они теперь там. Да и нет никаких сведений, чтобы подобное нападение готовилось теперь, а разве, когда бы мы двинулись к Балканам, чего мы и не затеваем… Словом, эта опасность дальняя и во многом измениться может по нашим успехам. Между тем – время дорого; мы положительно знаем, что ни Французы, ни Англичане в силах и устройстве не смогут примкнуть к Омер-паше, разве как в июне. И при таких выгодных данных, мы все должны бросить, даром, без причин, и воротиться со стыдом!!! Мне, право, больно и писать подобное. Из сего ты положительно видишь, что Я отнюдь не согласен с твоими странными предложениями, а, напротив, требую, чтобы ты самым решительным образом исполнил свой прежний прекрасный план, не давая себя сбивать опасениями, которые ни на чем положительном не основаны. Здесь стыд и гибель, там честь и слава!
А буде бы Австрийцы изменнически напали, разбей их 4-м корпусом и драгунами: станет и этого для них. Ни слова больше: ничего прибавить не могу...
В конце – приписка: «Ожидаю нетерпеливо твоего донесения, что Лидерс под Силистриею, и удалось ли устроить новую переправу у Калараша. Ради Бога,  не  теряй драгоценного времени».
Складывается «интересная» ситуация - император воодушевляет «героического» военачальника на выполнение его святого долга, а военачальник самым бессовестным образом саботирует прямые указания императора…. Под давлением очевидных аргументов в пользу наступательных действий, которые способствовали бы и решению стратегической цели – отвлечению внимания союзников от Черноморского побережья России, фельдмаршал, наконец, решился на наступательное движение… Этому способствовало и известие о том, что Австрия не сможет привести в боеготовое состояние свои войска прежде 5 - 6-ти недель. Признаки «странной» медлительности имели место при выдвижении войск на правой стороне Дуная. Только лишь 18 апреля разрешено было генералу Лидерсу перейти главными силами к Черноводам. Но и там войска оставались целые десять дней, до 29-го апреля, и только 4-го мая подошли к Силистрии.
Таким образом, потеряно было более месяца драгоценного «работного» времени. Этому обстоятельству должно, по всей справедливости, приписать неудачу наших последующих действий за Дунаем.

0

23

ДЕЙСТВИЕ МАЛО-ВАЛАХСКОГО ОТРЯДА ПОСЛЕ ПЕРЕХОДА ВОЙСК ЧЕРЕЗ НИЖНИЙ ДУНАЙ

С декабря 1853 года в Княжества стали подходить войска 3-го пехотного корпуса, дивизии которого размещались южнее и юго-западнее Бухареста. В ожидании войск, в течение летнего времени 1853 года, в Малой Валахии усиленно заготавливалось продовольствие и фураж. О масштабах этих заготовок говорят следующие цифры: к 1 мая было заготовлено 62 670 четвертей муки, частью по подряду. Только для обеспечения продовольствием Мало-Валахского отряда по 1 мая 1854 года, требовалось заготовить 32 тысячи четвертей муки с пропорцией круп. С целью организации заготовок в дополнение к четырем бессарабским полубригадам подвижного магазина, в числе 4 тысяч подвод, пришлось сформировать еще 6 тысяч подвод в южных губерниях, закупить 12 000 кос, для заготовления сена самими войсками. Процесс обеспечения войск, прежде всего продовольствием, всегда остро стоял и в мирное и, особенно, в военное время. А если учесть сложности организации этого процесса в условиях военных действий на чужой территории, то становится немного понятней проблемы воинских начальников, в сфере действия которых производятся эти заготовки. У турок проблемы с обеспечением войск были примерно те же, с той лишь небольшой разницей, что заготовку и транспортировку продуктов и фуража они производили, как бы, на своей территории. Так или иначе, но большинство мелких боевых столкновений, частных передвижений войск и отдельных рейдов, кроме чисто тактических задач, зачастую были связаны с защитой своих заготовителей, либо с нарушением системы заготовок противника. Проблема продовольственного обеспечения войск и по сей день является первостепенной задачей в обеспечении жизнедеятельности любой воинской структуры: не зависимо от того, пойдет ли солдат в бой, или будет месяцами только грязь месить сапогами и гадить в округе, начальники обязаны трижды в день этого воина накормить…
Проблема заготовок осложнялась тем, что у генерал-лейтенанта Липранди, по его временной должности начальника Мало-Валахского отряда, не было штатного штаба и, опираясь в своей боевой и повседневной деятельности на офицеров штаба 12-й дивизии и наиболее деятельных офицеров отряда, без большого ущерба для строя, он создал целую заготовительную структуру. Основной период заготовительных работ совпал с осенне-зимним периодом, когда дороги раскисли и сообщения практически прервались, а в декабре наступили морозы, при которых водяные мельницы перестали действовать. Несмотря на такие непростые условия, провиант заготавливался по весьма умеренным ценам. В Княжествах было достаточно хлеба в зерне, но постоянно встречались затруднения в его перемоле, и, потому, чтобы дать войскам средства самим приготавливать муку, в тех случаях, когда не поспевали бы к ним интендантские склады, отдельные предприимчивые начальники приобрели у населения ручные жернова, происхождение некоторых из них явно уходило в античные времена, и возили их на покупных крестьянских телегах, впрягая в них, опять таки, покупных «порционных» волов.
В конце декабря 1853 года начались сильные морозы, и войска наши расположились на зимние квартиры. В это самое время в 14 верстах от Калафата, в селении Чатати расположился Тобольский полк с четырьмя орудиями и двумя дивизионами гусар  под командой генерала Баумгартена. Одесский же полк, с бригадным командиром Бельгардом, был сзади, верстах в пятнадцати, в другом селении, Модоцей. Главный отряд, состоявший из двух полков под командованием генерала Анрепа, стоял в Боялешти, так что между этим последним отрядом и Чатати было около тридцати верст перехода. 25 декабря, на заре, раздался первый выстрел. День стоял морозный, было более 20 градусов, выстрелы ясно доносились за 30 верст. Услышав их, Бельгард поспешно двинулся к Баумгартену на помощь и, опасаясь опоздать, решил идти прямо в тыл неприятельскому отряду, чтобы отвлечь турок на себя, чем спас весьма стойко державшегося Баумгартена. Однако, и Баумгартен и Бельгард понесли оба значительные потери, потому что Анреп, из-за глубокомысленных стратегических планов, не пошел им на выручку, опасаясь, как он впоследствии оправдывался, за свою базу. Он решил выступить только в час дня и, подойдя к месту сражения уже в сумерках, застал только хвост уходящей турецкой колонны.
Так обстояли наши дела под Калафатом, когда Австрия, удивив мир своей неблагодарностью, потребовала ухода русской армии из Дунайских княжеств и объявила крайне нежелательным взятие нами Силистрии. Мало-Валахский отряд под командой генерала П.П. Липранди стал медленно отступать от Калафата (против крепости Виддин), прикрываясь притоками Дуная и в конце апреля 1854 года остановился у города Слатина, за рекою Ольтою. Чтобы следить за отступающим отрядом, турки выдвинули с противоположного берега Дуная всю свою кавалерию, в количестве 6-8 тысяч всадников, под начальством Михаила Чайковского.
При таком скоплении кавалерии  турки скоро почувствовали недостаток фуража и для добывания его стали засылать своих фуражиров чуть ли не под выстрелы русского отряда.
При переправе основной нашей группировки на правую сторону Дуная, затруднения в доставке продовольствия и фуража увеличились и стали еще в большей степени зависеть от местных заготовок. Но прежде изложения мер, предпринимаемых для последующего снабжения войск, оценим боевую деятельность войск Мало-Валахского отряда на отведенном ему участке.
Переправа наших войск через Нижний Дунай оказала резкое влияние на гарнизоны турецких крепостей Систова и Никополя, которые, оставив 19 и 21 марта занимаемые ими острова Богорескулуй, Беллину и Рени, перешли на правый берег Дуная.
Напротив того, в Рущуке, Турки, по-видимому готовясь к упорной обороне, деятельно занимались работами на укреплениях.
16-го апреля, утром, Турки, заметив ослабление нашего отряда, стоящего против Никополя, переправили из своей крепости на берег до 800 человек. Батареи, устроенные против устья реки Осьмы, открыли огонь по неприятельским лодкам, и вслед затем прибывшие к месту высадки 4 орудия конно-легкой № 9 батареи, осыпали картечью турок, засевших за валом старых укреплений. Чтобы не дать неприятелю возможности утвердиться в шанцах до прибытия нашей пехоты, командир 5-й конно-артиллерийской бригады полковник Рейсих выслал против них эскадрон уланского, герцога Нассауского (Одесского) полка, под начальством штабс-ротмистра Реута и три сотни Донцов № 37 полка, под командой есаула Шейкина. Эти конники, в лихой атаке, выбили турок из укреплений и втоптали их в воды Дуная, но, будучи атакованы вновь высаженными войсками, в числе более тысячи человек, были вынуждены отступить.
Между тем, генерал-майор Баумгартен направил по шоссе, ведущему от Турно, против неприятеля с фронта четыре орудия и 1-й батальон Тобольского полка, расположив их  в лесу; а влево от шоссе, для обстреливания шанцев и для действия по судам турок, 4 орудия конно-легкой батареи. После нескольких выстрелов, командующий Тобольским полком, полковник Дудицкий-Лишин, с 4-ю гренадерскую и 12-ю мушкетерскою ротами, поддержанными батальоном, смело кинулся на шанцы, и, несмотря на канонаду Никопольских батарей и батальный огонь,  засевших в укреплениях турок, выбил оттуда неприятеля. Одновременно с атакой Тобольцев, приближались к левому берегу три большие судна с подкреплением туркам; но четыре конные орудия № 9 батареи встретили их меткими выстрелами, потопив одно из них вместе с находившимися на нем людьми, заставили другое повернуть назад и осыпали картечью третье, уже практически достигшее берега..
Турки, бросая оружие, просили о пощаде. Оставалось только привести судно к берегу. Рядовой 12-й мушкетерской роты Сидор Ревлюк, раздевшись, под градом пуль, кинулся в воду, прикрепил канат к судну и притащил его к берегу. На судне находилось до 50-ти убитых и раненых и 30-ти человек сдавшихся в плен, два ящика с патронами и много оружия. По показанию пленных  на наш берег было высажено до 3-х тысяч турок, из коих утонуло, убито и ранено около 800 человек. В плен взято 123 человека. С нашей стороны убито 18 нижних чинов и ранено 2 обер-офицера и 58 нижних чинов. В следующую ночь, по распоряжению генерал-майора Баумгартена, остатки турецких ретраншементов на левом берегу Дуная были срыты, и, таким образом покушения турок переправляться на нашу сторону надолго прекращены. Неприятель, вероятно, опасаясь нападения на Никополь, усилил тамошний гарнизон 19-го апреля двумя тысячами человек пехоты.
Основной состав Мало-Валахского отряда в самый день переправы наших войск через Нижний Дунай, 11-го марта был собран у Модлавиты, занимая селения Голенцы и Пояны летучими отрядами. Для извещения о покушениях неприятеля в ночное время учреждены специаотные сигналы.
Уже 15 марта 1854 года Павел Петрович донес князю Горчакову о том, что: 14-го марта, еще до рассвета, неприятель выслал из Калафата всю свою кавалерию для нападения на отряд генерал-майороа Гастфера, стоявший в Поянах. В состав отряда входили: 4 эскадрона Бугских улан и 4 сотни донского полковника Желтоножкина полка. Пользуясь темнотой, турки подошли скрытно к нашим аванпостам, которые, завязав перестрелку, отступили к своим резервам. В то же время, генерал Гастфер, выдвинув вправо от селения свои войска и встретив отступавшие части, построив отряд в две линии: в первой – казаков лавами, во второй, несколько правее первой – один дивизион улан в развернутом фронте, а другой – по одному эскадрону за флангами, во взводных колоннах. В таком порядке, генерал-майор Гастфер атаковал неприятеля и, опрокинув его, отбросил по направлению к Голеницам-Команам. Тогда же находившийся на передовом посту у Голеницы, командир гусарского принца Фридриха-Карла Прусского (Ахтырского) полка, генерал-майор Сальков, с двумя дивизионами своего полка, тремя сотнями казаков и двумя орудиями конной №10-й батареи, узнав по сигнальным огням о появлении неприятеля у Пояны, послал туда на рысях полковника Желтоножкина, с двумя с половиной сотнями своих казаков, и сам пошел за ним следом с одним дивизионом гусар. Полковник Желтоножкин, заманив скопище башибузуков притворным отступлением, повернул своих казаков назад и неожиданно атаковал турок, которые, будучи наголову разбиты, потеряли убитыми 80 человек и пленными 14, в числе коих одного офицера. С нашей стороны убит один казак, ранены 5, без вести пропали 2 казака и 2 улана.
На передовых постах под Калафатом почти ежедневно происходили стычки, либо устраивались казаками засады, целью захватить турок, выходивших на острова и в ближайшие селения, для рубки дров и фуражировки. Чтобы вполне удостовериться в силе турецких войск, занимавших Калафат, Павел Петрович Липранди произвел  5-го апреля  с кавалерией своего отряда  усиленную рекогносцировку неприятельского лагеря. С этой целью   наши войска были направлены следующим образом:
1) 4 сотни донцов № 42 полка и 2 дивизиона гусарского князя Варшавского (Александрийского) полка   под начальством флигель-адъютанта графа Алопеуса, выступив из Поян в 7 часов утра, следовали по дороге на Чепурчени  и, не доходя двух верст до этого селения, приняли вправо и расположились против правофлангового турецкого укрепления   вне выстрелов. Полковник Алопеус, получив от разъездов донесение, что в Чепурчени находилось много турок, выслал для перехвата их   две казачьи сотни и эскадрон гусар.
2) 14 эскадронов ( 4 эскадрона Бугских улан; 6 эскадронов гусарского принца Фридриха-Карла прусского и 4 гусарского князя Варшавского полков), с 10-ю орудиями конной № 10 батареи  под начальством генерал-лейтенанта Фишбаха  двинулись из селения Гунии, тоже в 7 часов утра, следовали мимо селения Голенцы, где присоединились к ним две сотни Донского № 38 полка, и расположились против середины калафатских укреплений.
3) 4 эскадрона Бугских улан и две сотни Донского №38-го полка с двумя орудиями конной № 10 батареи   под начальством Бугского уланского полка подполковника Бакаева  следовали по дороге из Голеницы к Калафату  уступом позади средней колонны, и расположились против левого фланга турецких укреплений. Начальство над всеми этими войсками было поручено начальнику 5-й легкой кавалерийской дивизии  генерал-лейтенанту Фишбаху.
Полковник Алопеус успел отрезать от Калафата находившихся в селении Чепурчени турок, которых значительная часть, не успев пробиться, была изрублена, либо отброшена к непроходимым болотам и к Дунаю, где многие из неприятелей потонули.
В центре, наша главная колонна, подойдя к Калафату, развернулась и оттеснила турецкие аванпосты к укреплениям, что дало нам возможность обозреть толпы башибузуков, за которыми двигались два полка регулярной кавалерии с 4 конными орудиями; но меткий огонь нашей конной артиллерии и наступление первой линии заставили турок поспешно скрыться в укрепления. Несколько спустя, турецкая кавалерия с 4 орудиями, поддержанная штуцерными, снова выехала в поле и направилась против отряда Алопеуса,  но была опрокинута смелыми атаками гусар и казаков, а состоящая при ней пехота изрублена. Когда же полковник Алопеус стал отводить свой отряд назад, против него вышла вся турецкая кавалерия с конными орудиями, которые стали провожать своим огнем отступавшие войска. Генерал Фишбах, заметив наступление турок, направил против них из главной колонны два дивизиона Бугских улан с двумя конными орудиями, под командой генерал-майора Гастфера, который выйдя во фланг неприятеля, открыл огонь вдоль его линии и заставил турок уйти в укрепления. С нашей стороны в этом деле, убиты 1 обер-офицер и 9 нижних чинов, ранены 2 обер-офицера и 22 нижних чинов.
Уважаемый читатель, я взял на себя смелость несколько утомить Вас подробностями двух боевых столкновений с турками, в которых участвовали кавалерийские части, конная артиллерия, казаки. Вы убедились, что по ходу этих лихих кавалерийских вылазок иногда складывалась сложная ситуация, требующая от командиров этих рейдов и отдельных отрядов известного опыта и знания местных условий ведения войны. Обо всем этом нам придется вспомнить, рассматривая подробности трагического «дела при Каракуле», в ходе которого, будет потеряна артиллерия отряда, большие потери понесут гусары, а главное, трагически погибнет командир рейда полковник Андрей Карамзин.  Ответственность, в том числе и моральную, за это происшествие пронесет до конца своих дней и Павел Петрович Липранди.
Что же касается только что описанной нами рекогносцировки, так из показаний лазутчиков и пленных, оказалось, что Калафатский гарнизон был слабее, нежели в прежнее время, при том, что неприятель постоянно усиливал тамошние укрепления. Действительно – непосредственным последствием нашей переправы через Дунай был переход из Калафата в Видин, а оттуда вниз по Дунаю, в Силистрию до 8 тысяч человек турок. Число орудий на калафатских батареях также заметно уменьшилось. Все это отмечалось в донесении Павла Петровича Липранди князю Горчакову от 7 мая 1854 года.
Сразу же по принятии князем Варшавским личного начальства над Дунайской армией, Павел Петрович Липранди получил предписание, которое требовало незамедлительный отвод всех частей вверенного ему отряда к Крайову  при перемещении обозов, тылового имущества и госпиталей в Бухарест. Выполняя полученное предписание, основные части отряда 13 апреля стали лагерем у Шегарчи, близ Крайова; 3-й батальон Украинского полка с двумя орудиями батарейной № 4 батареи перешел в Бикет, близ устья реки Жио, на место Тобольского пехотного полка  который, с шестью орудиями легкой № 1 батареи  под начальством генерал-майора Баумгартена  расположился у Турн,  а Екатеринбургский полк  также с шестью орудиями легкой № 1 батареи  двинулся от Модлавиты прямо к Бухаресту, куда должен был прибыть 25-го апреля. При войсках Мало-Валахского отряда находился полный 13-тидневный запас сухарей  и такое же количество сухарей и 6 тысяч четвертей муки были отправлены из Крайовы в Слатин и Текуч, провиантский же магазин, находившийся в Каракуле, переведен в Руссе-де-Веде.
В  последующие дни  1-я бригада 12-й пехотной дивизии в составе Азовского и Днепровского полков с 6-ю и 9-ю легкими батареями 12-й артиллерийской бригады, под начальством генерал-майора Семякина, отошли в Текуч, а Бугский уланский полк – в Дорешти, близ Бухареста. Таким образом, у Павла Петровича  в Крайове остались: 2-я бригада 12-й пехотной дивизии  с одной батарейной и одной легкой батареями, 2-я бригада 5-й легкой кавалерийской дивизии и два казачьих полка. При уходе частей отряда из под Калафата, пришлось разоружить граничар, отказавшихся следовать за нашими частями. Доробанцы были приглашены на русскую службу, но только небольшое число их присоединилось к войскам; прочие же все опасались, что турки станут мстить их семействам  и разошлись по домам.
Уже в середине мая  части отряда Павла Петровича Липранди были переведены за реку Ольту, к Слатину; ему же был подчинен отряд генерал-майора Баумгартена  в составе Тобольского пехотного и гусарского принца Нассаусского полков, стоявших у Турно.

0

24

«ДЕЛО» ПРИ КАРАКУЛЕ

В большинстве основательных исторических источниках о Крымской войне осада турецкой крепости Силистрия рассматривается в одном разделе с так называемым «делом при Каракуле». Эти два, совершенно не сравнимые по значимости события, связывает лишь совпадение по времени. Так сложились обстоятельства, что за несколько часов до несанкционированного командованием армии, штурма главного укрепления крепости Силистрия, форта Араб-Табия, произошла неудачная встреча одного из наших отрядов с неприятелем в Малой Валахии.
Подавляющее большинство читателей  еще со школьных уроков истории, знакомых с древним Доростолом, успешно оборонявшимся великим князем Святославом в его войне с византийцами,  с естественным любопытством знакомятся с боевыми действиями под Силистрией-Доростолом  и только мельком просматривают страницы главы, посвященной бое при Каракуле. Вне всякого сомнения, знакомство с осадой крупнейшей турецкой крепости на Дунае, явившейся, по сути, кульминацией всей кампании 1854 года на Дунае, не идет ни в какое сравнение по значимости с описанием двадцатиминутного боя русского «летучего» отряда с турками в окрестностях крошечного городка Каракула. Но, в нашем случае, именно бой при Каракуле представляет особый интерес. В ходе этого боя, войска, организационно входящие в состав Мало-Валахского отряда, направленные в разведывательный рейд к турецким позициям, потерпели сокрушительное поражение. Этот трагический эпизод, в известной степени, отразился на последующей служебной карьере Павла Петровича Липранди и поэтому я остановлюсь на нем подробно.
О  сражении при Каракуле, и  конкретно   по факту гибели полковника Карамзина существовало несколько версий. Одна из них могла бы считаться основной, потому что  приводилась она  очевидцем событий генерального штаба поручиком Черняевым. Сам  Черняев впоследствии  стал генерал- майором и получил широкую известность  как командующий  сербской армией  в войне против турок в 1876 году.   Вторая версия гибели дается сослуживцем и подчиненным Карамзина, поручиком Федором Вестингофом. Третья версия гибели Карамзина изложена в публикации немецкого журнала «Jahrbucher fur die deutsche Armee und Marine» за 1874 год (№ 35 и 36).
Говоря об основном  источнике информации, сразу следует отметить, приводимое М.Г. Черняевым описанием кавалерийского боя, в ходе которого погиб А.Н. Карамзин, написано было по просьбе князя Николая Петровича Мещерского, пожелавшего узнать от очевидца подробности смерти своего дяди по материнской линии, каковым  и приходился ему полковник Карамзин. Естественно, щадя родственные чувства князя Мещерского, Черняев частично смягчает некоторые обстоятельства боя, инициатором, руководителем и одной из жертв которого был полковник Карамзин.
Я имел возможность ознакомиться с  отчетом о бое, написанном поручиком генерального штаба Черняевым. Этот отчет до конца не объясняет причин поражения в бою. Не дает  он  и ясного представления о том, почему офицер генерального штаба, прикомандированный к кавалерийской группе, не смог способствовать успешному решению поставленной задачи. Более того, не смог удержать командира кавалерийского рейда от опрометчивых действий, приведших к катастрофе. При этом, Черняев, отчитываясь о рейде, был вполне уверен, что офицеры, участвовавшие в трагическом рейде, не станут противоречить его версии боя, так как сами показали в этом бою далеко не самые лучшие свои боевые и моральные качества.
Оставшись с одиннадцатилетнего возраста без отца, Андрей Карамзин в течение всей своей сознательной жизни не совершил ни единого поступка, могущего бросить тень на память отца-историка и на честь офицера-гвардейца. Но при этом следует признать, что всю жизнь его сопровождал некоторый ореол неисправимого романтика. Служа в привилегированной части гвардии (конной артиллерии), он оставил у своих сослуживцев только хорошие воспоминания. Известный общественный деятель и публицист второй половины девятнадцатого века Г.Д. Щербачев, в прошлом тоже  офицер гвардейской конной артиллерии, имевший с Карамзиным много общих знакомых, отзывается о нем только положительно.
Да, действительно, боевого опыта приобрести Андрей Николаевич не успел. По семейным обстоятельствам он вышел в отставку в  звании капитана гвардии  и по существовавшему положению  при выходе в отставку  ему было присвоено воинское звание «подполковник».
После объявления войны между Россией и Турцией, в ноябре 1853 года, движимый патриотическими чувствами, подполковник Андрей Карамзин вновь определяется на службу с непременным условием служить в частях, принимающих участие в боевых действиях. Он не был одинок в своем патриотическом порыве. В этот же период вернулись из отставки в строй подполковник Еропкин, будущий герой обороны Севастополя, капитан 2 ранга граф Апраксин, будущий активный участник боевых действий. Перевелся с Кавказа в Крым подпоручик артиллерии граф Толстой. Перевелся с гвардейской кавалерии в пехотный полк подполковником, гвардии ротмистр князь С.С. Урусов – будущий герой обороны Севастополя. Этот список можно было бы продолжать очень долго.
По существовавшему положению, офицер, возвращающийся в строй из отставки, принимался в армию или на флот, тем чином, который он имел до отставки. К примеру, капитан 2 ранга граф Апраксин был принят на службу прежним чином «капитан-лейтенанта». Если бы отставной подполковник Карамзин возвратился из отставки в гвардейскую конную артиллерию, то он продолжил бы службу капитаном гвардии. Но, поскольку он был назначен в гусарский армейский полк, то ему было сохранено звание, данное при отставке - «подполковник». При переходе из гвардии в армейскую часть, офицер не в зависимости от вакансий повышался в звании на две ступени. Мы не будем сейчас полемизировать на предмет плюсов и минусов военного законодательства второй половины девятнадцатого века, которое, кстати,  сохранилось до 1917 года. Офицеры гвардии с таким положением военного законодательства вполне мирились. Тем более, что, отличившись в боях, они имели реальный шанс «по высочайшему повелению» сохранить вновь приобретенное звание, возвращаясь в гвардию.
Но в нашем случае, Карамзину, находившемуся в отставке шестнадцать лет, и до этого не командовавшему даже батареей, теперь поручается командование кавалерийским рейдом, усиленным конной артиллерией, что требовало служебной практики соответствующего уровня и немалого военного опыта.
В предыдущей главе мы с вами ознакомились с двумя предшествующими рейдами, проведенными отрядами, сформированными на базе Мало-Валахского отряда  в первых числах мая. Именно в эти дни и прибыл к новому месту службы подполковник Андрей Николаевич Карамзин. До прибытия в полк, он некоторое время находился при Главной квартире армии, среди офицеров, с которыми нам предстоит познакомиться в следующей главе, посвященной осаде крепости Силистрия.
Несколько дней перед тем в высочайших приказах было доведено, что состоявший в отставке лейб-гвардии конной артиллерии подполковник Карамзин определяется на службу в Александрийский гусарский полк подполковником, а три дня спустя последовало производство его в полковники. Большинство офицеров этого полка было польского происхождения. Возможно, что это явилось одной из причин более чем прохладной встречи нового сослуживца. Полковничий чин Карамзина сбивал все расчеты на производство заслуженных командиров дивизионов. Седые дивизионные и эскадронные командиры не могли охотно подчиняться ему, а солдаты не могли иметь к нему особого доверия по малому сроку пребывания Карамзина в полку. Если бы он прибыл как полковой командир, то с этим легче бы смирились, так как к назначению из гвардии молодых полковников в армии уже привыкли, и это было тогда не редкостью. В довершение всего, прибывший офицер был красив и богат, а это кроме общей неприязни вызвало у некоторых и нездоровую зависть. Дело в том, Андрей Карамзин был женат на одной из самых богатейших и красивейших женщин России, Авроре Демидовой, княгине Сан-Донато, хозяйке и наследнице богатейшей империи горнозаводчиков Демидовых,  и что еще более удивительно, был счастлив в браке…
Итак, старые офицеры полка были очень недовольны Карамзиным и не скрывали своей неприязни. Командир 2-го дивизиона (3-й и 4-й эскадроны), подполковник Сухотин, подавший рапорт о болезни и прошение об увольнении в отставку, сдал дивизион Карамзину. В состав этого дивизиона входили только русские офицеры. Полковой командир, флигель-адъютант полковник граф Алопеус, встретил Карамзина не особенно приветливо, рассматривая его как возможного претендента на должность командира полка. Карамзин сразу проявил себя как справедливый и общительный начальник, и у него установились вполне доверительные отношения с офицерами дивизиона. В то же время, Карамзин не скрывал того, что стремится испытать свое военное счастье, бездействие отряда, однообразная служба, видимо тяготили его. Видя, что многие из офицеров, особенно поляки, явно отделяются от него, и, не считая нужным навязываться своим товариществом, Карамзин проводил время в обществе офицеров своего дивизиона. Как уже говорилось, 9 мая была произведена усиленная рекогносцировка к городам Каракалу и Крайову. Командовал отрядом командир Ахтырского гусарского полка генерал-майор Сальков. В состав этого отряда входили следующие подразделения: четыре конных орудия легкой № 10 батареи под командой штабс-капитана Шемякина, сотня донских казаков 38-го полка при капитане генерального штаба Кибеко, два дивизиона (четыре эскадрона) Ахтырского гусарского полка, каждый со своим дивизионным командиром, и второй дивизион (два эскадрона) Александрийского гусарского полка с командиром, полковником Карамзиным.
Фактически, это было боевое крещение полковника Андрея Карамзина. На привале были получены от жителей сведения, что турецкие фуражиры грабят близлежащее селение. Полковник Карамзин настаивал немедленно двинуться против них, но капитан Кебеке, более осторожный, советовал послать предварительно казаков в разведку. С этим мнением Кебеке согласился начальник отряда. Между тем, турки, нагрузившись фуражом и ограбив население, быстро удалились и когда русский отряд пришел к месту, то противника и след простыл. Полковник Карамзин был возмущен и всю вину приписывал Кебеке. По возвращении с рекогносцировки у Карамзина обнаружились признаки лихорадки. Генерал Сальков был уверен в правоте своих действий, его богатый служебный и боевой опыт подсказывал ему, что, не имея достоверных сведений о численности неприятеля, полагаться только на донесения коварных валахов было бы опрометчиво. Но, тем не менее, он чувствовал себя неловко после резкой критики Карамзина в его адрес и поэтому, отчитываясь перед князем Васильчиковым о результатах рекогносцировки обмолвился об «особом» мнении полковника Карамзина. Это, видимо, и явилось одной из причин, способствующих назначению Карамзина командиром очередной рекогносцировки. Первой и основной причиной назначения Карамзина руководителем рейда явилось неожиданное(?) недомогание командира полка, полковника Алопеуза. Так или иначе, но, следуя принципам должностного старшинства, командование отряда поручило Карамзину командование рейдом. Хотя генерал Липранди и его начальник штаба князь Васильчиков сознавали всю неподготовленность Карамзина, но при описанных выше условиях им трудно было обойти его в назначении начальником отряда, и, таким образом, он стал во главе поиска 16-го мая. Более того, тот же Васильчиков, по своей прежней службе в гвардии, знал Карамзина как грамотного и умного офицера. Конечно, не мешало бы при этом учесть и период пятнадцатилетней отставки.
Штаб генерала Павла Липранди был расположен на левом берегу реки Ольты, у Слатина. Получив сведения о появлении значительных сил турецкой кавалерии на дороге, ведущей в Каракул, было принято решение произвести разведочный рейд, с целью получения дополнительных сведений о действительных силах неприятеля. В состав отряда выделялось: три дивизиона гусарского князя Варшавского полка, четыре конных орудия № 10 батареи и сотня Донского 38-го полка, всего в числе около 700 человек.
Полковник Карамзин получил подробное предписание: «выступив 16-го мая, в 6 часов утра, двигаться к селению Владулени, остановиться на ночлег близ речки Ольтец и выслать сильный разъезд к городу Каракул, чтобы удостовериться – не занят ли он небольшим неприятельским отрядом, который можно было бы охватить, но в то же время разведать разъездами и пространство вверх по Ольтецу, примерно до сел Пиршковени. Если разъезд, посланный в Каракул, возвратясь оттуда, донесет, что вблизи этого города нет значительных неприятельских сил, то 17-го числа перейти через Ольтец и направиться правым берегом сей речки в тыл неприятелю, могущему занимать село Балаш. Если же там не встретится неприятель, то перейти по мосту через Ольтец и расположиться на ночлег у Мериллы, либо Горгош, а 18-го числа возвратиться в город Слатино. Как при движении, так и на ночлегах принимать самые строгие меры осторожности… Судя по полученным сведениям и смотря по обстоятельствам, командующему отрядом предоставляется право несколько изменить направление движения отряда, но ни в коем случае не иметь ночлега на правом берегу речки Ольтец» (Приказание по войскам Мало-Валахского отряда, от 15-го мая 1854 года, за  № 13-м).
Получив это приказание и пройдя подробнейший инструктаж, полковник Карамзин повел отряд. День был невыносимо жаркий. Пройдя несколько верст в авангарде с сотней казаков, поручик Черняев остановился около родника и прискакал к начальнику отряда спросить, не следует ли остановиться отряду. Полковник Карамзин не признал нужным останавливаться, и отряд безостановочно проследовал до реки Ольтеца, пройдя 35 верст. Отряд расположился на привал перед мостом, не переходя его. Поручик Черняев расставил аванпосты и послал казачьи разъезды в соседние селения привести языков. Пожилые командиры дивизионов, подполковник Дика и майор Бантыш просили поручика Черняева убедить Карамзина в опасности дальнейшего рейда в глубь неприятельской территории на изнуренных конях с уставшими людьми. Черняев не решился докладывать, а сами командиры дивизионов со своими предложениями не подошли к Карамзину. Гордыня явно мешала выполнению поставленной задачи.
Из опроса местных жителей удалось выяснить, что турецкого отряда они не видели, но что впереди, по дороге к городу Каракалу, верстах в десяти от места привала, в селе Доброславени, с предыдущего дня стоит 10-15 конных турок. Карамзин был недоволен тем, что приходится действовать без поддержки остальных офицеров рейда.
Здесь уместно вспомнить об одном немаловажном факте. В рейде не участвовал второй дивизион полка. По приказанию командира полка накануне  дивизион Карамзина был выделен в аванпосты по месту основного расположения войсковой группировки. Иметь рядом с собой в бою хотя бы несколько преданных ему офицеров было бы не лишним, учитывая сложные отношения между Карамзиным и офицерами других дивизионов полка.
Едва отряд успел позавтракать, как Карамзин приказал выступать. Черняев с казаками выдвинулся вперед. Перейдя мост и, пройдя версту, Черняев увидел, что весь отряд, не отставая ни на шаг, следует за его авангардом. Таким образом, практически без авангарда, без разведки, отряд подошел к Доброславени. Турецкий пикет, увидев русских всадников, произвел сигнальный выстрел и ускакал. Бросившиеся за ним казаки не догнали турок. Штабс-капитан Черняев, произведя личную разведку, обнаружил у выхода из Каракула около 800 человек регулярной турецкой конницы, построенной в четыре колонны и готовой к бою. Между турками и нашим отрядом протекал в обрывистых берегах болотистый ручей Тузлуй, проходимый лишь по одному узкому мосту. Переходить в таких условиях ручей и развертываться в боевой порядок в виду готового к бою равносильного противника было весьма рискованно, почему Карамзину рекомендовалось Черняевым отвести обратно за ручей, переводимый им на неприятельскую сторону отряд, построить боевой порядок и выжидать пока не обнаружатся силы и намерения противника. Но Карамзин не внял голосу рассудка и свой утомленный длинным переходом отряд развернул в боевой порядок тылом к крутому берегу болотистого ручья, предполагая сделать несколько выстрелов из орудий и после этого начать отступление.
Перед отрядом открылась обширная равнина, окаймленная с левой стороны рекой Ольтой и городом Каракалом, впереди которого были выстроены четыре эскадрона турецких улан. День клонился к вечеру, от основной группировки летучий отряд отошел на 47 верст. Рассредоточив своих казаков, штабс-капитан Черняев вернулся к отряду и решился доложить Карамзину, что из прошлого опыта ему не приходилось видеть, чтобы турки в меньшем числе и без артиллерии решались принять нашу атаку. Явно просматривалась тактическая ловушка. На этот доклад Черняева Карамзин ответил: «Неудобно нам, настигнув неприятеля, вернуться назад без положительных о нем сведений. Что я смогу доложить теперь генералу Липранди? Поэтому мы приблизимся к туркам на пушечный выстрел, откроем огонь и заставим их развернуть свои силы». Штабс-капитан Черняев доложил начальнику отряда, что следовало бы донести в Слатино об открытии неприятеля, но Карамзин отвечал: «мы дадим о том знать по возвращении на ночлег» (Из рапорта командующему 2-й бригадой 5-й легкой кавалерийской дивизии, от Генерального штаба штабс-капитана Чернява, от 21 мая 1854 года).
По переходе отряда через овраг, в котором течет ручей Тезлуй, оказалось, что неприятельская кавалерия, в числе от 700 до 800 человек, была построена в четырех колоннах, впереди города Каракула. Поскольку, при переходе через ручей, наш отряд двигался по ровной местности, совершенно открыто, и неприятель, имел возможность оценить его силу, то не трудно было заключить, что сам неприятель находится в превосходном числе, и что впереди города выставлена только часть его войск. Черняев решился подать начальнику отряда совет – отступить. Командиры дивизионов, подполковники Бантыш и Дик, изъявили такое же мнение,   но полковник Карамзин отвечал, что, сделав несколько выстрелов, начнет отступление, вызвал артиллерию на позицию и построил гусар в боевой порядок. Затем артиллерия сделала первую очередь пальбы, как будто для того, чтобы показать число наших орудий. Как только раздался наш первый выстрел, из-за обоих флангов стоявших против нас турецких войск выскакали густые толпы иррегулярной кавалерии, которые тотчас охватили сперва левый, а потом и правый наши фланги. Турки, стараясь не вступать в бой, охватывали фланги русского отряда, устремляясь к мосту через ручей, от которого наш отряд выдвинулся вперед версты на полторы.
Дело завязалось, и выпутаться из него, как из всякого кавалерийского боя, было уже невозможно. Отряд Карамзина начал отступать, отстреливаясь из орудий, но турецкая конница, состоявшая большей частью из албанцев, вооруженных длинноствольными винтовками, наносила громадную убыль нашим артиллерийским лошадям, так что под конец боя орудия, возившиеся на шести лошадях, оставались на двух, на трех. Отстаивая артиллерию и защищаясь ею против нахлынувшей турецкой кавалерии, отряд медленно отступал, и турки воспользовались возможностью охватить и опередить левый наш фланг. Полковник Карамзин был бледен как полотно, но самообладания не терял, предпринимая попытки руководства подразделениями. Дан был сигнал к «общей атаке». Эскадроны не тронулись с места, офицеры и солдаты растерялись, не слушали ни трубача, ни команд Карамзина. В попытке восстановить положение на левом фланге в атаку был послан эскадрон под командованием поручика Винка (штатный эскадронный командир был болен лихорадкой и остался в лагере), но он был убит первым, и эскадрон, потеряв начальника, не доскакал до неприятеля, атака захлебнулась. На правом нашем фланге также отбивались саблями. Ситуация складывалась более чем сложная, но явных признаков катастрофы пока не просматривалось. Некоторое время отступление еще носило организованный характер, паника еще не охватила эскадроны.

0

25

Между тем, турки, видя все происходящее у нас, начали заскакивать к нам в тыл, торопясь завладеть тем самым мостиком, который был перекинут через топкое болото, чтобы преградить путь к отступлению нашему отряду. Тотчас, весь отряд, поняв этот маневр, увидел себя в безвыходном положении Подполковник Бантыш с 5-м и 6-м эскадронами на левом крыле произвел несколько атак, чтобы дать возможность артиллерии отойти через мост. В атаку был направлен пятый эскадрон, командир которого, майор Красовский, вырвался вперед, но оглянувшись, увидел возле себя только одного юнкера фон-Гана. Эскадрон с полдороги до неприятеля повернул назад. Турки на месте изрубили Гана, а Красовский с раздробленной рукой ускакал назад. Видя невозможность устоять перед значительно превосходящим неприятелем, эскадроны Бантыша стали отступать по мосту через ручей. По словам очевидцев, прозвучала чья-то громкая команда: «Налево кругом! Марш! Марш!». Все бросились назад, устремляясь к мосту, спасая себя.
Напрасно Карамзин кричал им: «Стойте, господа! Куда вы?», но никто его не слушал. Турецкая кавалерия уже успела обойти нашу позицию и с правого фланга; 1-й и 2-й эскадроны подполковника Дика были отброшены к болотистому берегу ручья. Артиллерия, спустившись к мосту, нашла его загроможденным нашей кавалерией, перемешанной с кавалерией неприятеля. При одном орудии оставалось три, при другом – только две коренные лошади, да и те на мосту были изрублены турками, вместе с последними ездовыми. Первое орудие на трех лошадях, не имея возможности пробиться к мосту, было направлено в сторону через ручей, но при спуске с берега, настигнуто неприятелем; ездовые лошади и прислуга были изрублены, либо изранены, и, несмотря на усилия артиллеристов и гусар,  было захвачено турками. Повернули два оставшиеся орудия, но пока наши успели очистить фронт для стрельбы, турки уже были так близко, что слышен был звук нашей картечи по телам их людей. Турки не выдержали огня артиллерии и рассеялись. Последняя позиция этих орудий была в 25-ти саженях от загроможденного моста,  продолжали стрелять картечью и,  когда уже не стало зарядов, были окружены со всех сторон турками. Артиллеристы продолжали отчаянно обороняться банниками и тесаками и большей частью пали в бою, до конца отстаивая свои орудия.
Турки, воспользовавшись паникой среди русских кавалеристов, бросились на них с саблями и пиками, настигли артиллерию, перебили почти всю растерявшуюся прислугу, перекололи всех лошадей их, захватили орудия. На мосту образовалась свалка, уже мало напоминавшая бой. Мост был занят перемешенными частями нашими и турецкими. В рукопашной схватке у моста, делающей честь Александрийским гусарам, проявившим здесь целую массу отдельных подвигов, удалось пробиться через врага и, наконец, сгруппироваться на противоположном берегу ручья Тузлуй. В этой свалке погибли первого эскадрона поручик Брошневский и юнкер князь Голицын. Корнеты Ознобишин и Булатов, оставив Карамзина посередине фронта, будучи посланы для передачи его приказаний, уверяют, что по возвращении их не нашли его на месте и, полагая, что он со всей массой кавалеристов поскакал к мосту, сами помчались туда же, удачно пробились и перескочили его.
В тот момент, когда гусары, охваченные паникой, повернули коней к мосту, лошадь Карамзина бросилась за прочими конями, он придержал ее, та взвилась на дыбы и опрокинулась назад. Когда лошадь встала, Карамзин уже не мог сесть на нее, потому что во время падения, она порвала подперсья, вследствие чего седло съехало к самому хвосту, она начала бить задними ногами до тех пор, пока не сбила седла совсем, затем ускакала вслед за другими нашими лошадьми. Карамзин остался пеший, совершенно один; два трубача, бывшие при нем, и те ускакали. Скакавший мимо него унтер-офицер второго эскадрона Кубарев, видя такое положение своего начальника, остановился, мгновенно схватил под узду бродившую поблизости лошадь из-под убитого турка и подвел ее к Карамзину. Карамзин сел на нее, но она была слишком мала для его большого роста, слабосильна и ленива до того, что, не взирая на пришпоривание, почти не трогалась с места.
В это время один из артиллеристов, увидев это, подвел ему прекрасную из-под орудия подручную лошадь, но в этот момент наскочившие турки, убили артиллериста, взяли лошадь и окружили Карамзина. Турок было человек двадцать. Они сорвали с него золотые часы, начали шарить по карманам, вынули все находившиеся при нем полуимпериалы, сняли кивер, серебряную лядунку, кушак, саблю, пистолет, раздели его догола, оставив на нем только канаусовую рубашку,  затем били его плашмя саблями по голым ляжкам и ногам, погоняя идти проворнее в плен. В это самое время один из турок, заметив золотую цепочку, болтавшуюся у него под рубашкой, разодрал ее и сорвал с груди медальон с портретом жены. Карамзин побледнел как смерть; на лице его отобразилось горькое отчаяние, он выхватил саблю у одного из турок, ударил его со всего размаха по голове. Другой турок бросился к нему – Карамзин перешиб ему руку,  тогда все остальные турки, рассвирепев, бросились на него разом, кололи его пиками, рубили саблями, нанеся восемнадцать смертельных ран, и, бросив труп, сели на лошадей и ускакали. Все эти обстоятельства стали позднее известны из рассказа раненого гусара из 1-го дивизиона, который все это время прятался под мостом и видел все происходящее. Ночью гусар выбрался из своего убежища и добрался к месту расположения основного отряда. Со слов крайовских купцов, выяснилось, что паша (Чайковский) был очень недоволен действиями турок, не доставивших Карамзина в плен живым, зная наперед, какой громадный выкуп можно было бы получить за него; те рассказали ему подробности дела, оправдываясь невозможностью выполнить его желание.
В этом бою были потеряны все бывшие при «летучем отряде» орудия и все зарядные ящики за исключением одного. Все ездовые были изрублены. Убито в трех дивизионах гусар: обер-офицеров 2, нижних чинов 85; ранено: штаб-офицеров 4, обер-офицеров 11, нижних чинов 37; без вести пропало нижних чинов 20. Всего выбыло из фронта 109 человек, при 689 участниках боя. Понесенные в бою потери  вполне соответствовали ожесточению боя  и вполне вписывались в стандартные схемы ведения боевых действий. Чрезвычайность бою придавала потеря артиллерии и гибель начальника отряда. Артиллерия была потеряна из-за крайне невыгодной позиции боя; полковник Карамзин был пленен из-за своей крайне слабой индивидуальной кавалерийской подготовки.
Все тела убитых были раздеты мародерами. Тело Карамзина было опознано его камердинером, следовавшим на место боя с отрядом, посланным на следующий после боя день.
Уже ночью, наступившей за этим печальным днем, армию ждало еще одно чрезвычайное происшествие – несанкционированный командованием и, к сожалению, неуспешный и кровопролитный штурм турецкого форта Араб-Табиа, о чем мы будем вести речь в следующей главе.
Как уже говорилось, описание кавалерийского боя под Каракалом было поручено составить офицеру генерального штаба поручику Черняеву. Ему же, как очевидцу событий, было поручено составление донесения, которое было послано Государю Николаю Павловичу. « Заметить этого молодого офицера» начертал на донесении Черняева государь, предугадав по талантливо составленному описанию боя будущего полководца, не лишенного дарований дипломата. Согласно донесению Омер-паши маршалу С. Арно, Карамзин имел дело с рекогносцировочным отрядом генерального штаба полковника Искандер-бея, одного из выдающихся офицеров оттоманской армии. В состав отряда входил 2-й румелийский кавалерийский полк  под командованием полковника Хаджи-Мехмет-бея. Хотя Омер-паша в своем донесении говорит только об одном шести эскадронном полке, но, по свидетельству русских и английских источников, в отряд входило и до 2-х тысяч иррегулярной конницы. Этому показанию следует придать веру, так как навряд ли для командования одним полком с турецкой стороны был бы назначен не только командир полка, но и особый начальник отряда. Карамзин имел дело с очень серьезным противником. Алабин в своем труде «Восточная война» ч. 2 стр. 258-262 подробно описывает Карамзинское дело на основании тех слухов, которые ходили по театру военных действий. Бегство и паника доблестного полка чуть ли не на десяток верст, которые он так красноречиво описывает, не подтверждается ни одним официальным документом.
Неудача, понесенная отрядом, потерявшим всю находившуюся при нем артиллерию, побудила главнокомандующего предписать о строжайшем расследовании, с целью выяснения, виновников катастрофы. Каждому из офицеров были предложены опросные листы; нижние чины артиллерийского дивизиона были приведены к присяге и опрошены. Как и следовало ожидать, из опроса непосредственных участников «дела», единственным виновником понесенного урона был определен полковник Карамзин, «не исполнивший данной ему инструкции и увлекшийся неуместным усердием». Сообщение Императору о бое при Каракуле было послано одновременно с отчетом о штурме форта Араб-Табиа, поэтому я еще вернусь к последнему эпизоду. Реакция Императора, Николая Павловича, на сообщение о бое при Каракуле, была вполне предсказуема – он печально заметил, что явно поспешил с присвоением Карамзину звания полковника…
Увлекшись описанием подробностей «дела при Каракале», я не сказал о самом главном, ради чего я потревожил печальную тень несчастного Карамзина. Уже говорилось о том, что Карамзину со всех сторон не повезло,  а главное, это то, что в поддержке регулярной турецкой конницы был полк нашего старого знакомого, Михаила Чайковского. Встречаясь с ним неоднократно, можно было бы и поближе познакомиться поближе. В 1841 году по предложению Адама Чарторийского  Чайковский был послан его дипломатическим агентом к князю Вассоевичу, задумавшему с помощью польских офицеров-эмигрантов захватить черногорский престол. Когда же эта попытка кончилась неудачей, Чайковский был отправлен в Константинополь, с целью образовать постоянное казацкое войско из славян Турции, для поддержки польских провокаций против России. Он сумел добиться доверия Риза-паши, тогдашнего военного министра и фаворита султана, благодаря чему был принят и поддержан в турецких административных сферах. Чайковский принялся за осуществление грандиозного проекта: привлечение славянских подданных султана в казацкие формирования, с перспективой восстановления Задунайского казачества, которое, в перспективе, должно было объединить представителей всех славянских народов, включая и Польшу.
Для достижения этой цели Чайковским была организована обширная агентура в Турции, Австрии, Сербии, Болгарии, даже на Кавказе у Шамиля. Параллельно с этим проектом, он основал на Азиатском берегу Босфора две польские колонии: «Алеем-Дор» и «Адам-Кае», первая из которых имела 3000 жителей – поляков и находилась под покровительством Франции. Когда власть в Турции перешла к Решид-паше и Фет-Ахмет-паше, – друзьям Станислава Чайковского  и Адама Чарторийского, польская агентура закрепилась на Босфоре основательно и надолго. В этот период Чайковский пользовался полнейшим доверием турецкого правительства, имел регулярные встречи с султаном Абдул-Меджидом  и официально выступал представителем интересов славянских подданных Османской империи. Он покровительствовал священникам Неофиту и Иллариону, основателям болгарской национальной церкви, боснийцам, белокриницким старообрядцам,  содействовал болгарам в развитии народного образования,  был посредником между сербским правительством и Портой. Выдвигая на первый план единение славянских народностей, Чайковский всеми силами противился сотрудничеству поляков с мадьярами во время венгерского восстания 1848 года,  но после поражения восстания в Венгрии, усиленно помогал беглецам из Австрии и России, чем вызвал крайнее негодование Императора Николая Павловича, который собственноручным письмом к султану требовал высылки Чайковского из Турции.

0

26

Когда же турецкое правительство в том отказало, то Император добился от французского правительства, чтобы у Чайковского отобрали французский паспорт. Тогда же, по предложению султана, Чайковский принял магометанство  и за заслуги был награжден пожизненным пенсионом в 60 000 пиастров и большим поместьем около Константинополя. В это время он второй раз женился  по магометанскому обряду. Вторая его супруга своей мятежной судьбой и характером очень ему подходила. Она была дочерью Андрея Снядецкого, известного виленского профессора математики, очень красивая, блестяще образованная молодая женщина, с крайне увлекающейся натурой. В Турции она разыскивала могилу своего мужа, русского офицера, пропавшего в ходе последней русско-турецкой войны. С Чайковским она встретилась в Константинополе и вышла за него замуж.
В 1853 году, с началом крымской кампании, Чайковский, как офицер кавалерии, был призван в ряды действующей армии, с назначением атаманом всего казацкого населения Порты. В кратчайший срок Чайковский сформировал регулярный казачий полк из славян христианских вероисповеданий, получивший впоследствии название «Славянского легиона», и выступил с этим полком к Шумле. Оставив свой полк в Шумле, он прибыл в Варну, где вместе с великим визерем Кипризли-Мехмет-пашой, маршалом Сент-Арно и лордом Рагланом обсуждал первоначальный план Крымской кампании. При осаде Силистрии князем Горчаковым, Чайковский снабжал осажденную крепость провиантом и вооружением. Именно в этот период и произошел так называемый бой при Каракале, в ходе которого конница Станислава Чайковского так лихо схлестнулась с нашими гусарами и артиллеристами,  к сожалению, не к чести последних…
При отступлении наших войск от Силистрии, Михаил Чайковский командовал авангардом турецкой армии, которая направлялась к дунайским переправам с последующим переходом в Валахию. После сражении при Журже и Фратешти Чайковский по пятам русской армии вошел в Бухарест и занимал этот город со своими казаками в течение 15-ти дней, до прибытия Омер-паши. Позже он командовал 15-тысячным корпусом, расположенным на Серете и Пруте, откуда был послан со своими казаками и некрасовцами в Добружджу, чтобы восстановить порядок в этой провинции. Отсюда им был подан проект освобождения Карса от русских войск походом на Тифлис, но проект не был реализован вследствие противодействия Англии и Австрии, желавших скорейшего окончания войны. По заключению мира, Чайковский был назначен Румелийским беглербеем (начальником султанской кавалерии) и получил задание очистить Балканы от разбойничьих шаек, размножившихся после войны. Его полк, в награду за службу султану, был включен в число регулярных полков армии (низам). В течение двух лет Чайковский со своим полком искоренял разбойничество в Фессалии и Эпире, откуда был переведен в обсервационный лагерь на Косовом поле, а затем отправлен на границы Греции, по случаю революции, низвергшей короля Оттона.
Вот какого достойного противника послал Аллах против Мало-Валахского отряда генерал-лейтеанта Павла Липранди…

0

27

ОСАДА СИЛИСТРИИ В 1854 ГОДУ

Вести речь о кампании русской армии в Дунайских княжествах в 1854 году, и не сказать об основном событии, осаде крепости Силистриии, равносильно тому, как если я вел речь о пребывании братьев Липранди в Кишиневе и не рассказал бы об их встречах с Пушкиным.
Непосредственного отношения к событиям под Силистрией весной и летом 1854 года, генерал Липранди не имел. Если, конечно, не принять во внимание то, что в задачу Мало-Валахского отряда входило активными боевыми действиями на Среднем Дунае в максимальной степени связывать турецкие войска, могущие прийти на помощь осажденной крепости. К сожалению, после отхода Мало-Валахского отряда в район Бухареста, турки получили возможность перевести на усиление Силистрии до 8 тысяч своих солдат и часть крепостной артиллерии.
Более тягостной, более запутанной и замороченной ситуации, чем она сложилась для России в Дунайских княжествах летом 1854 года , даже сложно себе представить. В результате действий князя Паскевича, сознательно саботирующего план летней кампании на Дунае, наши войска только 4 мая переправились на правый берег Дуная и приступили к блокаде Силистрии. Четко следуя инструкциям Паскевича, главнокомандующий князь Михаил Горчаков, уже тем позволил князю Варшавскому претворять в жизнь план, сводящий на нет все предыдущие усилия русского оружия на Дунае. В нашем  конкретном случае преступную медлительность, нераспорядительность, замешанные на заведомой бестолковщине в ходе осады крепости легко смогли русскую армию из потенциального победителя превратить в побежденного. Располагая силами, какие еще никогда не были сосредоточены ни против одной из турецких крепостей, фельдмаршал в течение месяца не озаботился обложением Силистрии со всех сторон, что позволило туркам подвозить в крепость все виды боевого снабжения и продовольствие. Дороги из Рущука и Шумлы не были блокированы нашими войсками.
Свою явно преступную нерешительность князь Горчаков мотивировал опасениями активных действий со стороны союзников, к тому моменту высадившихся в Варне, а с другой стороны – ожидаемого вступления в княжества австрийской армии. Только этими сложно объяснимыми соображениями можно было с трудом оправдать сооружение вокруг лагеря русских войск явно бесполезных полевых укреплений, беспорядочно расположенных, вооруженных осадною артиллерией, которую беспрестанно, с величайшими трудами, туда перемещали с осадных батарей, а потом возвращали на прежние места без видимой причины. И это все происходило на фоне того, что главный инженер армии генерал Шильдер был уверен в успехе блокады и осадных действий под крепостью…
Карл Андреевич Шильдер отличался глубочайшими знаниями по своей части и поразительной находчивостью и воображением. Добродушный в спокойные минуты, ревностный в исполнении служебных обязанностей, Шильдер по свойственной ему вспыльчивости, высказывал и защищал свои идеи с крайней горячностью, и тогда выходил из себя, как перед младшими, так и перед старшими. Однажды князь Горчаков посетил его, и после жаркого спора с ним, садясь на лошадь, сказал довольно громко: «Сущий сатана!». Услышав эти слова, Шильдер выскочил из палатки в одной рубашке и закричал в вдогонку Горчакову: «Да, я сатана, настоящий сатана!». Инженерный лагерь Шильдера, ближайший к траншеям, находился далеко впереди всех прочих штабных лагерей; он обычно выезжал на работы на белом коне в белой рубашке, служа верной целью неприятельским пулям. По всей вероятности, такому презрению опасностей много содействовал фатализм Шильдера, который верил учению спиритов и даже утверждал, будто бы находился в сношениях с умершими, и в особенности с императором Александром I, по словам Шильдера, предрекавшим успехи России в Восточной войне.
Осадные работы производились деятельно, под руководством Шильдера, группой его сподвижников и помощников: подполковником Тотлебеном, капитанами Хлебниковым, Фолькмутом, штабс-капитаном Тидебелем и пр. В их группу вошел отставной инженер-поручик, состоявший в канцелярии главнокомандующего, по дипломатической части, коллежский асессор барон Оффенберг. Войска в траншеях, блокирующих крепость находились под командованием старого, опытного воина, начальника 8-й дивизии, генерал-лейтенанта Сельвана. Командовали бригадами в дивизии генерал-майор Веселитский и генерал-майор Попов. При обеспечении работ в траншеях, хорошо себя проявили полковник граф Опперман и подполковник князь Урусов. По ночам, для «обеспечения работ в траншеях» выделялись от штаба дежурные флигель-адъютанты: полковники князь Варшавский (сын главнокомандующего),  граф Николай Орлов; майор князь Лобанов-Ростовский; штабс-капитан Воейков  и все личные адъютанты фельдмаршала. Несложно себе представить, какая польза была от них в траншеях при том, что генерал Шильдер ежесуточно назначал для обеспечения работ инженерного офицера. Буквально еще две недели назад в этой великосветской компании пребывал и наш старый, и теперь уже печальной памяти, знакомый, полковник Карамзин, и потому как весело он проводил с ними время, можно сделать выводы о целесообразности такого «великосветского» обеспечения.
По авторитетному заключению генерала Шильдера  Арабский форт  по своему положению  являлся ключевым укреплением в системе обороны Силистрии, и подступам к нему уделялось особое внимание.
Из всей многодневной осады крепости  я рискну рассмотреть только один, на мой взгляд, самый значительный эпизод. Речь пойдет о несанкционированном, спонтанном штурме Арабского форта в ночь с 16 на 17 мая. Мой выбор основывается еще и на том, что этот боевой эпизод практически совпал по времени с уже рассмотренным нами «делом» при Караколе, в ходе которого трагически погиб полковник Карамзин.
16 мая по случаю сильной канонады работы в траншеях не производились. Предполагалось заложить ближайшей ночью траншею параллельно фронту Арабского форта, в расстоянии от него в 80-ти саженях. В 11 часов вечера рабочие уже успели углубить траншею на два фута; в это самое время турки, выйдя из форта и своих ближайших траншей, на гласис укрепления, с шумным гиканьем открыли сильный ружейный огонь по нашим работам но, встретив достойный отпор обеспечивающей роты, поддержанной залпом ракетной батареи, замолкли и поспешно скрылись в своем укреплении.
В эту ночь на работах находился 3-й батальон Полтавского пехотного полка, а в траншеях – батальон Алексапольского егерского полка. Кроме того, влево от форта был выдвинут наблюдательный отряд лейб-гвардии конной артиллерии полковника Костанды, в составе 2-х батальонов Замостского егерского и 2-х эскадронов Ольвиопольского уланского полков, с шестью пешими и четырьмя конными орудиями, из которого по тревоге был направлен к левому флангу траншеи 1-й батальон Замостского полка. Верстах в трех от нашей головной траншеи стояла в лагере 2-я бригада 8-й пехотной дивизии, в составе двух батальонов Алексапольского и трех батальонов Кременчугского егерских полков, под командованием генерал-майора Попова Первого. Спустя около часа по отражении турок, генерал-лейтенант Сельван атаковал Арабское укрепление.
Я постараюсь сохранить корректность при оценке этого факта, уже, хотя бы потому, что в ходе этого боевого эпизода погибли люди.
В предыдущей главе мы с Вами рассмотрели эпизод, в ходе которого трагически погиб полковник Карамзин. Оба рассматриваемых нами эпизода произошли в интервале 6-ти часов. Можно было бы, при желании, поднять астрономические календари за май месяц 1854 года  и проверить даты полнолуния, только вряд ли сможем мы этим объективно оценить действия поступки людей, не привыкших трезво оценивать свои действия… С очень большой долей вероятности, основной причиной такого необдуманного дела была авантюрная выходка, состоявших при Главной квартире армии, группы молодых, самоуверенных, неопытных в военном деле великосветских шалопаев, увлекших своей авантюрой старого, многоопытного  ветерана – генерала Сельвана.
Итак, спустя час «по отражении»(?) турок, генерал-лейтенант Сельван атаковал Арабский форт. По официальным источникам причиной атаки послужило «скопление неприятельских масс против правого (ближайшего к Дунаю) фланга наших работ, давшее повод предположить, что Арабский форт занят слабыми силами.
Войска, вызванные по тревоге и назначенные к штурму, выстроились в одну линию, в колоннах к атаке, тылом к нашим траншеям. На правом фланге стал 3-й Алексапольский батальон  подполковника фон-дер-Бринкена, левее, шагах в сорока, 3-й Полтавский батальон  майора Пиленко, а на левом фланге 1-й батальон Замостского полка, полковника Гладышева под общим начальством полковника Костанды. Расстояние между нашими траншеями и укреплениями Араб-Табиа было около 300 шагов. Когда все было готово к штурму, генерал Сельван, находившийся вместе с генералом Веселитским на левом фланге Алексапольцев, обратясь к командиру их, и, указав на укрепление, сказал: «Вот вам Георгиевский крест! Возьмите Араб-Табиа. С Богом! Ведите ваш батальон».
Подполковник Бринкен двинулся со своим батальоном вперед, провожаемый генералом Сельваном, который, подойдя к укреплению и приказав ударить барабанный бой к атаке, возвратился к батальону Полтавского полка. Темнота ночи и тишина движения дали возможность Алексапольцам приблизиться совершенно скрытно к форту. Когда же раздался барабанный бой, турки зашевелились в укреплении и встретили наши войска картечным и ружейным огнем, но это не остановило батальона. Не имея при себе ни фашин, ни лестниц  они быстро спустились в ров укрепления, откуда, с неимоверными усилиями, в темноте, под губительным огнем, поддерживая друг друга, ощупью, стали взбираться на крутой вал. Первым взошел на вал сам батальонный командир, за ним устремились его солдаты. В продолжение четверти часа  весь вал и амбразуры с орудиями уже были в наших руках. Алексапольцы, поддержанные двумя прочими батальонами, ворвались в укрепление, где завязался упорный рукопашный бой. В числе первых, ворвавшихся в укрепление, был флигель-адъютант полковник Николай Орлов.
В процессе рукопашной свалки был смертельно поражен подошедший ко рву генерал Сельван, и тогда же в тылу штурмующих войск неожиданно раздался сигнал отбоя атаки. Был ли подан этот сигнал самим Сельваном, или принявшим после него начальство Веселитским, который опасаясь ответственности за дело, предпринятое без ведома главнокомандующего, решился отозвать войска в траншеи – осталось неизвестно. Подполковник Бринкен в отчете опишет, что он четко слышал произнесенные громко, знакомым ему голосом генерала Веселитского, слова: «Назад! Назад! Отступление!». Ободренные нашим неожиданным отступлением, турки яростно преследовали отступающие через ров войска и нанесли им огромные потери. Между тем, командир 2-й бригады 8-й дивизии, генерал-майор Попов не получал от генерала Сельвана никакого приказания. Услышав шум перестрелки в районе турецкого форта, Попов послал подпоручика Ляшенко за приказаниями к начальнику дивизии, приказав тогда же бригаде стать в ружье и готовиться к выступлению. Посланный офицер, возвратившись через час, сообщил, что начальник дивизии штурмует форт Араб-Табиа. Попов немедленно двинулся вперед, но по темноте ночи  не решился вести шестирядные колонны по пересеченной местности, и направился окольным путем через линию траншей. Все это замедлило движение, так что батальоны его подошли в тот момент, когда штурмовые колонны возвращались в свои траншеи. При выходе на исходный для атаки рубеж, генерал-майор Попов был ранен, и атаку 1-го батальона Алексапольского полка майора Науменко повел на приступ генерал-майор Свиты Павел Александрович Урусов. Атака батальона велась весьма решительно, но не мола уже восстановить дело. Батальон отступил с большими потерями.
Урон наших войск, по числу сражавшихся, был весьма значителен: тяжело ранен полковник граф Орлов; из числа четырех батальонных командиров, трое, именно: полковник Гладышев, майоры Пиленко и Науменко, на следующий день умерли от ран; подполковник Бринкен контужен осколком гранаты; из числа офицеров убито и ранено 22; нижних чинов убито 315 и ранено 596. Со стороны турок, если верить их показанию, убито 68 и ранено 120 человек.
На следующий день, в десять часов утра, на Арабском форте был выставлен белый флаг и заключено перемирие на два часа для уборки убитых. Тела наших солдат были перенесены с гласиса и из рва Араб-Табиа  в занимаемый нами близлежащий овраг и там погребены, а тело генерала Сельвана, с трудом отысканное, похоронено, с положенными воинскими почестями, в Калараше, на церковном кладбище.
Хотелось бы рассматривать вышеописанный боевой эпизод как следствие отчаяния войск на поразительную инертность, бездеятельность и бездарность высшего армейского руководства. Но это будет слишком поверхностная оценка происшествия. Случай этот исключительно рельефно характеризует князя Паскевича и князя Горчакова как командующих армией, показывает обстановку и порядки, царящие среди офицеров штаба армии и главной квартиры… и вызывает невольное удивление столь спокойной реакцией Императора на это, я бы сказал, чрезвычайное происшествие. Как уже говорилось, после неудачного боя под Каракулом, в ходе которого погиб полковник Карамзин,  и были потеряны четыре орудия; указом Императора было проведено тщательное расследование и сделаны известные организационные выводы. Гибель солдат, офицеров, да и генералов вполне предусматривалась в ходе военных действий, а уже потеря знамен и орудий, в соответствии с военным законодательством требовали тщательного расследования и наказания виновных. Что касается наказания виновных, то у проводящего расследование генерал-лейтенанта Гротенгельма особенных вопросов не возникло, хотя он проводил по «Высочайшему приказу» расследование обоих происшествий. Основным виновником разгрома отряда противником при Караколе, как уже говорилось, был обозначен начальник отряда, полковник Карамзин, поскольку, он же был и наиболее заметной, в некотором роде, наиболее значимой жертвой этого трагического рейда.
Что же касается последствий ночного штурма форта Араб-Табия, то  уже утром следующего за происшествием дня  к расследованию причин столь гибельного происшествия приступил все тот-же генерал-лейтенант Гротенгельм. Но, как это не покажется странным, Император Николай Павлович, получив донесение об этом деле, писал князю Варшавскому: «Вчера вечером Я узнал по телеграфу из Вены о бывшей вылазке 17-го числа, об отбитии ее и о бесплодной храбрости при преследовании, имевшей последствием отбитие от форта, но депеша кончается тем, что будто в ночь 20-го мая форт был, однако, нами взят. Сегодня же утром прибыл твой фельдъегерь с твоим письмом, Любезный Отец-Командир, от 19-го, которое подтверждает первую часть известия, но не упоминает о второй. – Душевно скорблю о напрасной трате драгоценного войска и потере стольких храбрых, во главе которых ставлю почтенного Сельвана, дорого заплатившего за свою излишнюю отвагу, но мир праху его: он умер геройской смертью! Тем более жалеть должно столь тщетной траты людей, что осада шла до того успешно и с неимоверно-малою потерею. Но буди воля Божия! Надеюсь, что возьмем свои меры, чтоб впредь таковой необдуманной отваги и бесплодной траты людей не было»…
Самое интересное во всей этой истории  это то, что в процессе штурма  форт фактически был уже захвачен, и если бы не смерть Сельвана и, мягко скажем, «перестраховка»(?) генерала Веселитского, отозвавшего атакующие батальоны, то уже утром следующего дня над фортом Араб-Табия развивался бы российский флаг. Стоило бы генералу Сельвану к началу атаки вывести на исходный рубеж и вторую бригаду своей дивизии, и успех штурма был бы гарантирован. Деятельность же командира 1-й бригады  генерал-майора Сергея Гавриловича Веселитского  и раньше настораживала.
Так, в ночь с 5 на 6 мая полки его бригады обеспечивали работы по закладке траншей. Кто-то из наших солдат по неосторожности выстрелил из ружья, и вся наша передовая цепь, приняв этот выстрел за вылазку турок, открыла огонь в сторону неприятеля. Генерал Веселитский, командовавший батальонами прикрытия, усиленными четырьмя орудиями, «счел нужным» отвести свои войска. Таким образом, рабочие роты и саперы остались без прикрытия и вместе с ними – в траншеях у Дуная  генерал Шильдер,  а в траншеях на высоте  подполковник Тотлебен. Отход бригады Веселитского был произведен в спешке и беспорядке: войска столпились в овраге, беспорядочно стреляли, и потеряли при отходе несколько ранцев и касок… Свидетелем этого безобразного явления был начальник штаба генерал-адъютант Коцебу, который должной оценки этому факту не дал… Нам же предстоит еще столкнуться с «боевой» деятельностью генерала Веселитского под Севастополем в 1855 и в Варшаве в 1861 году…
Для начала, не мешало бы разобраться с инициаторами этого импровизированного штурма. Мы уже вели речь о том, что «инициативная» группа состояла из сына фельдмаршала Паскевича, флигель-адъютанта, полковника князя Федора Ивановича, 1823 года рождения,  сына князя генерал-адъютанта Алексея Орлова, полковника, флигель-адъютанта князя Николая Алексеевича, 1827 года рождения; флигель-адъютанта, майора князя Лобанова-Ростовского,  флигель-адъютанта подполковника князя Урусова,  флигель-адъютантов штабс-ротмистров Протасова и Воейкова. Старшему из этой кампании великосветских шалопаев, Паськевичу, было 30 лет, все остальные были значительно моложе. Учитывая тот факт, что в ходе описываемого события пролилась кровь, и не малая, не хотелось бы ерничать и передергивать факты, но то, что «молодые люди» подогрели свои воинственные чувства изрядным количеством «жженки», было очевидно.
Уровень их воинского опыта легко можно представить по главному инициатору «штурма» – князю Николаю Орлову. С 15 лет Николай Орлов с Высочайшего разрешения прослушал курс законоведения вместе со своим ровесником, Великим князем Константином Николаевичем, а с февраля 1843 года он был определен в пажи Высочайшего двора. В августе 1845 года Николай Орлов успешно выдержал экзамен при Пажеском корпусе и произведен в корнеты лейб-гвардии конного полка, и в июне 1846 года определен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству. В том же году, произведенный в поручики, князь сопровождал Великого князя Константина Николаевича в заграничном путешествии. В 1848 году, во время пребывания в Петербурге эрцгерцога виртембергского Вильгельма, князь Орлов, в чине штабс-ротмистра, состоял при его особе, затем вновь сопровождал князя Константина Николаевича в Ольмюц и Прагу. В 1849 году он был отправлен с депешами в главную квартиру действующей в Венгрии армии и принял участие в военных действиях. За отличие, оказанное в сражении при Дебричине 21 июля 1849 года князь Орлов был произведен в ротмистры и награжден орденом Святого Владимира 4-й степени. В 1850-1852 гг. князь Николай Орлов сопровождал Императора в его путешествиях по России и за границей. С декабря 1851 года Николай Орлов числился «прикомандированным» к департаменту Генерального штаба, с «причислением» к канцелярии военного министерства. 30 августа 1853 года князь Николай Орлов производится в полковники  и в марте 1854 года направляется в «распоряжение» фельдмаршала Паскевича. Возьмите на заметку тот факт, что по своей основной должности  Николай Орлов  был подчиненным  генерал-майора  барона  Вревского. С подвигом этого «канцеляриста»  нам предстоит  познакомиться в  процессе  Чернореченского сражения.
Как себя проявил начальник походной канцелярии фельдмаршала, мы уже знаем. То, что фельдмаршал Паскевич, в своих донесениях о ночном происшествии Императору  вынужден был, что называется, «наводить тень на плетень», тоже понятно – в истории со штурмом форта участвовал и его «сынишка», а реакция императора на объективное сообщение могла быть несколько иная… Но, похоже, император, будучи хорошим семьянином и чутким отцом, пощадил отцовские чувства своего ближайшего помощника, князя Алексея Орлова. В послужном списке князя Николая Орлова появилась запись: «При штурме форта Араб-Табиа, взятием которого он руководил(???), при осаде Силистрии, в ночь с 16 на 17 мая 1854 года, получил девять тяжелых ран и лишился глаза. За это дело награжден орденом Святого Георгия 4 степени и получил золотое оружие с надписью «за храбрость». Тяжелые раны заставили его взять отпуск и ближайшие полтора года он провел в Италии, и по возвращении оттуда был произведен Указом от 26 августа 1856 года в генерал-майоры с назначением в Свиту Императора.
Видимо, «подвиг» Николая Орлова, все последующие месяцы не давал спокойно жить его непосредственному начальнику, заведующему Военной канцелярией, генерал-адъютанту барону Вревскому. Как он реализует свои полководческие амбиции мы сможем наблюдать в ходе Чернореченского сражения, в августе 1855 года…
Нерешительность и сомнения князя Паскевича в успехе осады Силистрии прослеживались во всех его посланиях Государю Императору  и подкреплялись «страшилками» о якобы неминуемом вступлении в войну Австрии: «… Турки беспрестанно подкрепляют гарнизон крепости. У них уже до 25 тысяч в самой Силистрии и по деревням в тылу. Ожидая их, я приказал укрепить лагерь, сделать новые удобные мосты; но Омер-паша доселе в поле не показывается и вероятно, через 15 дней, т.е. в то время, когда Австрия, собрав уже, как известно, большой лагерь около Германштадта, также откроет кампанию… В семь переходов Австрийцы могут быть в Плоешти, а нам от Силистрии до Фокшан 15 дней… Здоровье мое ото дня расстраивается, но я постараюсь остаться здесь елико возможно долее, думаю, что могу быть полезен»…
28 мая   под личным начальством фельдмаршала, было предпринято общее наступление главных сил осадного корпуса к Силистрии, с целью «обозрения отдельных неприятельских укреплений и расположения турецких войск, и, вместе с тем, с намерением показать неприятелю значительность наших сил, а главное – показать войскам нашим, каким образом маневрировать и устраиваться в виду неприятеля»…
В ходе этого, малопочтенного мероприятия, имела место грубая имитация контузии, якобы полученной князем Варшавским…. Состояние здоровья фельдмаршала не возбуждало никаких опасений, но на следующий же день он слег в постель, от «контузии и старинной молдавской лихорадки», и вскоре отправился в Яссы, передав начальство над войсками и продолжение осады Силистрии князю Горчакову.
Князь Михаил Горчаков, снова приняв командование над армией, всеми своими действиями и приказами продемонстрировал полную свою неуверенность в успехе действий под Силистрией. В довершение к этому  1 июня  был смертельно ранен генерал Шильдер.
Из-за отсутствия сплошной блокады крепости  турки имели возможность постоянно наращивать свои силы и средства. Немалую роль в организации этих поставок сыграл наш старинный знакомый, Садык-паша, он же – Михаил Станиславович Чайковский, возглавлявший группировку конницы, сформированной из казацкого населения Турции, «разбавленного» раскольниками и польскими эмигрантами. Именно его головорезы постоянно проводили в Силистрию транспорта с оружием, продовольствием и пополнением. На подступах к крепости с конницей Чайковского сражались наши подвижные заслоны, возглавляемые генералом Хрулевым.
7 июня были произведены взрывы мин в галереях, подведенных под турецкую крепость. Действие взрывов было вполне успешным. От первого из них, исходящий угол и часть куртины форта были опрокинуты и внутренность части форта открыта; от второго весь бруствер обвалился в ров; от третьего – разрушенный контр-эскарп еще более засыпал ров, вообще же образовался удобный для приступа обвал в 20 саженей шириной. Первый взрыв был сигналом для усиленного действия нашей артиллерии.

0

28

Наконец-то, 8 июня  князь Горчаков вынужден был «признать возможным взять штурмом укрепления Араб-Табиа и Песчаное». Атаку было предположено вести в ночь с 8 на 9 июня. Для действий на правом фланге, против Песчаного форта, был назначен пехотный Черниговский полк под командованием генерал-майора Заливкина, а за ним в резерве Брянский егерский полк. На левом фланге для штурма Араб-Табиа, с фронта и тыла, генерал-майор Веселитский с Замостским и полковник Голев с Камчатским егерскими полками, а за ними в резерве Люблинский и Охотский егерские полки. Общий резерв состоял из полков: Прагского и Полтавского пехотных и егерского Орловского. Всеми войсками, назначенными к штурму, было поручено командовать генерал-лейтенанту Бельгарду.
Для отвлечения неприятеля в период общего штурма, выделялись отряды генерал-лейтенанта Хрулева и генерал-майора князя Бебутова, которые должны были двинуться на рассвете, одновременно с наступлением прочих частей, первый – по лощине между Араб-Табиа и Абдул-Меджидом, а второй – прямо на Абдул-Меджид. Все приготовления к штурму были закончены и войска уже двинулись на указанные им места, как вдруг, около полуночи, прибыл адъютант князя Варшавского, гвардии ротмистр Протасов, с предписанием фельдмаршала – немедленно снять осаду и перейти со всеми силами на левую сторону Дуная. Никогда еще вестник самого бедственного события не был встречен так неприветливо, как встретили наши офицеры и солдаты Протасова.
Вместе с предписанием о снятии осады, князь Горчаков получил от фельдмаршала письмо, от 6 июня, которое начиналось следующими словами: «Любезнейший и почтенный князь Михаил Дмитриевич. Наши желания исполняются. Дай Бог, чтобы в это время не застала вас атака от Турок, Французов и прочих»… В предписании князя Варшавского, от того же числа, сказано: «Государь Император, в Собственноручном письме, от 1-го июня,… Высочайше разрешить соизволил: снять осаду Силистрии, ежели до получения письма Силистрия не будет взята или совершенно нельзя будет определить, когда она взята будет»…
Из этого письма следует, что Император разрешал снять осаду, но только в том случае, если бы осадный корпус не мог взять Силистрии, не подвергаясь опасности быть атакованным превосходящими силами противника прежде окончания осады.
Трудно оценить вред причиненный России и Русскому имени  последовательными и вполне осознанными действиями этих двух горе-военачальников  старший из которых возомнил себя еще и гениальным стратегом и политиком…
Для большинства невольных участников этой драматической пьесы под названием «Военная кампания русской армии на Дунае в 1854 году» было очевидно, что если бы не был бездарно потерян целый месяц и Силистрия была взята нами в мае, то, с одной стороны, Австрия была бы осторожнее в своих наглых домогательствах, а с другой – Англо-Французы, будучи заняты непосредственно защитой Турции, увязнув на Дунае, не решились бы предпринять Крымскую экспедицию.
Император Николай Павлович, получив донесение о снятии осады Силистрии, писал князю Горчакову: «Вчера вечером получил Я наконец твои донесения от 9-го июня, пробыв таким образом почти две недели в совершенной безызвестности о том, что у вас происходило. Сколько мне грустно и больно, любезный Горчаков, что Мне надо было согласиться на настоятельные доводы Кн. Ивана Федоровича, об опасности угрожающей армии от вероломства спасенной нами Австрии, и, сняв осаду Силистрии, возвратиться за Дунай, истоща тщетно столько трудов и потеряв бесплодно столько храбрых – все это Мне тебе описывать незачем; суди об этом по себе!!!.... Пойдут ли за тобой Союзники с Турками – сомневаюсь; скорее думаю, что все их усилия обратятся на десанты в Крым, или Анапу, и это не меньшее из всех тяжких последствий нашего теперешнего положения».

0

29

ВЫСТУПЛЕНИЕ РУССКИХ ВОЙСК ИЗ ДУНАЙСКИХ КНЯЖЕСТВ

При отступлении нашей армии на левую сторону Дуная, мы имели в Княжествах 7 дивизий пехоты, 4,5 дивизии кавалерии, 3 стрелковых батальона, 3 саперных батальона и 8 казачьих полков. Всего же с местными волонтерами, до 120 тысяч человек с 392 орудиями, не считая отряда генерала Ушакова, в составе: 7-й пехотной дивизии, резервной бригады 15-й пехотной дивизии  и 2-й бригады 3-й легкой кавалерийской дивизии, остававшихся в Бабадагской области. Турецкая армия Омер-паши состояла из 100 тысяч человек, из которых 45 тысяч были собраны в укрепленном лагере под Шумлою и до 6 тысяч в Варне; прочие же находились по гарнизонам дунайских крепостей: Силистрии, Рущука, Видина и Калафата.
Главные силы Англо-Французов в числе 50 тысяч  не могли открыть боевых действий ранее начала июля. Следовательно, мы имели существенный перевес в силах, и нам нечего было опасаться каких-либо решительных действий со стороны Турок. Что же касается Австрии, то она оставалась в нейтральном положении, и к тому же на нашей юго-западной границе собиралась грозная военная сила в составе: 1-го и 2-го пехотных корпусов, кирасирский корпус был направлен в район Хотина; гренадерский и гвардейский корпуса шли к Варшаве. Очевидно, что, находясь в таком положении, мы могли бы не только наказать Турок за всякую попытку их вторгнуться в Княжества, но и померяться силами с Англо-Французами, усиленными турецким корпусом Омер-паши. (Гл. 14. Сочинения М. Богдановича «Восточная война»).
Поскольку из дипломатической переписки нетрудно было вывести заключение, что со стороны Австрии   в июле 1854 года нельзя было ожидать явного разрыва, и тем более внезапного открытия военных действий – значит, не было никакой основательной причины торопиться с очищением Княжеств, дальнейшее занятие коих заставило бы Англо-Французов вести войну на Дунае, где у нас были сосредоточены значительные воинские силы.
Даже и теперь, с отводом наших войск за Дунай,  далеко не все было потеряно: решись мы атаковать турок, стоявших впереди Журжи, имея большие шансы на их разгром,  то австрийское правительство продолжало бы действовать медленным путем дипломатии и не осмелилось бы направить свои войска в Княжества  до тех пор, пока там  находилась наша армия.
К сожалению, князь Горчаков, основываясь на чрезмерно завышенных данных о противнике  и опасаясь наступления с одной стороны 150 тысяч австрийцев, а с другой – 100 тысяч турок, сомневался в возможности отступления за Прут без значительных потерь.
Торопясь очистить территорию Княжеств, князь Горчаков отдал приказ войскам 3-го, 4-го и 5-го корпусов на отход. Движение наших главных сил было направлено через Синешти и Кошарени на реке Яломице, к Бузео, куда главная квартира прибыла 27 июля.
Отряд генерал-лейтенанта Липранди, выступил 20-го июля из Плоешти, прибыл 25-го в Бузео, а оттуда двинулся на Фокшаны к Бырлату. На момент отхода отряд состоял:
Азовский пехотный полк, 4 батальона; Украинский егерский полк 4 батальона;
Гусарские полки принца Фридриха-Карла Прусского и князя Варшавского 16 эскадронов;12-й артиллерийской бригады; батарейная батарея №4 и легкая батарея № 6; конно-легкой №10 батареи 4 орудия,- всего 28 орудий; 3-я рота 4-го саперного батальона; Донского казачьего №38 полка шесть сотен. Итого: 11659 человек.
Главные силы отряда генерал-адъютанта Лидерса, в составе 15-й пехотной дивизии с ее артиллерией, 5-го стрелкового батальона, трех рот 5-го саперного батальона и валахской батареи, вместе с госпиталями, выступили из Обилешти-Ноу к Браилову  20 июля. Аръергард, под командованием генерал-лейтенанта Гротенгельма, в составе 14-ти эскадронов 1-й бригады легкой кавалерийской дивизии, с конно-легкой батареей и тремя сотнями казаков № 22 полка, следовал за войсками Лидерса, в расстоянии одного перехода. Отряд генерал-майора Немчинова, стоявший в Калараше, присоединился у Слободзеи к войскам генерала Лидерса, которые 30-го июля благополучно прибыли в Браилов.
В завершении этой печальной по сути и пустоватой по содержанию главы, остается добавить, что в авангарде турецких войск, следовавших за обоими отрядами шла конница Михаила Чайковского – он же Садык-паша и генерал-лейтенант турецкой армии.
В это время войска Англо-Французских союзников сосредотачивались в Варне. 6 июля состоялся совет союзных главнокомандующих, на котором присутствовали адмиралы Дундас, Гамелен, Брюа и Лайонс. На совещание были приглашены великий визирь Кипризли-Мехмет-паша, Риза-паша и Садык-паша (Чайковский). Судя по всему, долго задерживаться в Варне союзники не собирались, тем более, что инструкции, полученные из Парижа и Лондона нацеливали их на десант в Крым. Но такое предприятие, по их глубокому убеждению, требовало серьезных приготовлений и огромных средств. Для обозрения крымского побережья в районе Севастополя отправляется авторитетная комиссия из английских и французских офицеров. Одновременно с этим, маршал Сент-Арно, надеясь ослабить влияние повальных болезней, свирепствовавших в союзной армии, еще с Галлиполи, предпринял экспедицию в Добруджу (Бабадагская область – Б.Н.), где по собранным союзниками сведениям, было не более 10-12 тысяч русских, рассеянных между Мачином и Кюстенджи. Если судить по инструкциям, данным генералам Эспинассу и Юзефу, маршал планировал сильную демонстрацию, посредством которой надеялся заставить князя Горчакова окончательно очистить Дунайские княжества, после чего союзные войска должны были стянуться к Варне и отправиться в Крым. Судя по дальнейшим событиям, князь Михаил Горчаков оправдал надежды союзников и всячески способствовал их быстрейшему десанту в Крым.

0

30

РУКОВОДСТВО ВОЙСКАМИ В БАЛАКЛАВСКОМ СРАЖЕНИИ

За успешное руководство боевыми действиями Мало-Валахского отряда генерал-лейтенант Липранди был награжден орденом Белого Орла 1-й степени с мечами. При выводе войск из Княжеств, Мало-Валахский отряд прикрывал левый фланг нашей армии, сдерживая турок и контролируя обстановку на границе с Австрией. В середине августа 1854 года, после расформирования Мало-Валахского отряда, Павел Петрович опять вступил в командование 12-й пехотной дивизией. 20 августа 12-я пехотная дивизия перешла реку Прут у Местечка Леово и расположилась по квартирам в Бессарабии. На этот раз отдых был непродолжительный. Уже 10-го сентября, 12-я пехотная дивизия, с приданной ей артиллерийской бригадой, начала форсированный марш в Крым. Сознавая всю важность организации быстрого перехода, Павел Петрович воспользовался значительным числом подвод, безвозмездно предложенных местными колонистами, и сократил срок марша на два дня, против стандартной нормы перехода.
При отправлении дивизии в Крым, учитывая сложность и непредсказуемость развития там обстановки, князь Горчаков, напутствуя Павла Петровича, не исключал боевого столкновения с войсками союзников в районе Перекопа, поэтому, генерал Павел Липранди получил полномочия, в ходе форсированного марша, присоединять к своей дивизии все части, следующие в Крым, с перспективой командования этим объединенным отрядом, и выбить противника из Перекопа, если он там окажется. Начальником штаба этого оперативно созданного отряда был назначен бывший начальник штаба Мало-Валахского отряда полковник флигель-адъютант князь В.И. Васильчиков. Достигнув Перекопа, и не обнаружив в районе противника, Павел Петрович, продолжая марш дивизии, послал вперед князя Васильчикова к командующему нашими войсками в Крыму, князю Меншикову, за дальнейшими указаниями.
Князь Васильчиков застал князя Меншикова в палатке, на Бельбеке. Меншиков, при всем своем природном уме, блестящем образовании, отличных организаторский способностях, был человеком весьма своеобразным. Видимо, хорошо помня о происхождении своего выдающегося деда – ближайшего соратника Великого Петра, и комплексуя при этом, он окружал себя сотрудниками исключительно родовитыми, а к остальным относился с нескрываемым пренебрежением. Так, при вручении ему князем Васильчиковым донесения Павла Петровича, князь Меншиков, признавая ровню в Васильчикове, и заранее, пытаясь унизить Павла Петровича, с явным вызовом спросил: «Что такое Липранди?» Получая от полковника Васильчикова краткие данные по служебной характеристике Павла Петровича, не дав ему закончить, сказал: «Да, интриган-фанариот, я его помню по тому времени, когда он командовал Семеновским полком, а затем добавил: «Пусть двигается к Бельбеку». При свидании с Липранди, князь Васильчиков, искренне его уважая, счел нужным сообщить содержание своего разговора с Меншиковым, и понятно состояние Павла Петровича, в каком он отправился 7-го октября на свидание с командующим. Но за этот промежуток времени князь Меншиков успел получить письмо от Императора, в котором тот весьма лестно отзывался о боевых достоинствах Липранди. Встретив Павла Петровича весьма любезно, Меншиков начал с того, что показал ему письмо государя, в котором, между прочим, значилось: «Генералу Липранди можно поручить отдельный отряд и на него можно смело положиться как на опытного генерала. Я уверен, что он оправдает мое к нему доверие». Тут же князь приказал Павлу Петровичу 8-е и 9-е октября употребить на личную рекогносцировку всего неприятельского расположения, а 9-го вечером доложить ему ее результаты.
Сопровождаемый только дивизионным квартирмейстером  Генерального Штаба  капитаном Феоктистовым и двумя казаками, Павел Петрович, начиная от Байдарской долины и до городского Севастопольского кладбища, осмотрел все расположение войск союзников, приближаясь к неприятельским сторожевым постам и часто спешившись настолько близко, насколько позволяла местность. 9-го октября, вечером, Липранди доложил князю Меншикову, что, по его мнению, самым уязвимым местом в обороне союзников является   основная база англичан - Балаклава. По его убеждению, сравнительно слабо был занят и укреплен весь правый фланг непомерно растянутого расположения союзников. В этой связи, целесообразно, дождавшись прибытия 10-й и 11-й дивизий и 30 эскадронов драгун, предпринять наступление в направлении Балаклавы, и далее действовать с северо-востока на северо-запад, правым флангом от Телеграфной горы, а левым от деревни Кадыкиой, имея в середине фронта действий Воронцовскую дорогу. При выборе такого направления атаки, можно будет с успехом использовать и многочисленную конницу. Успешные наши действия в направлении Сапун-горы, с южного ее склона, поставили бы союзников в довольно сложное положение. Князь Меншиков вполне согласился с этими соображениями и сказал: «будем ожидать». Но уже вечером 10 октября Павел Петрович был опять вызван к князю Меншикову и получил приказ на перевод 12-й дивизии этой же ночью в Севастополь, для последующего усиления ее другими частями для последующего использования сформированного отряда в сильной вылазке против неприятеля. Павел Петрович, насколько мог, возражал против такого предприятия и, наконец, настоял на своем прежнем плане. «Ну, так действуйте на Балаклаву» -  сказал Меншиков. Тут, как ни доказывал Павел Петрович, что с недостаточными силами рассчитывать на серьезный успех, мы не сможем, более того, – своими действиями в избранном направлении, мы только откроем глаза противнику на уязвимымые места в его позиции. Князь Меншиков оставался  непреклонен в своем решении  и приказал форсированными темпами готовить операцию против Балаклавы.
Силы нашей армии в первой половине октября 1854 года простирались до 65 тысяч человек и в ходе ближайшего времени, с прибытием 10-й и 11-й дивизий, могли возрасти, как минимум, до 85-ти тысяч. Таким образом, прибытие ожидаемых под Севастополем подкреплений, могло дать нам перевес или, по крайней мере, восстановить равновесие в силах, что позволило бы нам создавать известные проблемы союзникам. Явно торопя события, боясь упустить столь очевидную выгоду, просматривающуюся в нашем наступлении на Балаклаву, князь Меншиков принимает решение на вылазку, не дожидаясь прибытия остальных дивизий 4-го пехотного корпуса.
12 октября  начальник отряда генерал-лейтенант Липранди  со своим штабом и всеми командирами отдельных  приданных ему частей  произвел рекогносцировку неприятельской позиции, используя наблюдательный пункт на высоте, расположенной перед селением Чоргунь, откуда хорошо просматривались неприятельские позиции, избранные для атаки. Во время рекогносцировки, во избежание недоразумений в предстоящем сражении, начальником отряда были указаны первоначальные места для отдельных штурмовых колонн и уточнены ориентиры для атаки. Как выяснил при рекогносцировке Павел Липранди, подходы к Балаклаве прикрывались двойным рядом укреплений. Внутренний, ближайший к городу, состоял из нескольких батарей, соединенных между собой, сплошной траншеей, упирающейся правым флангом в неприступную гору Спилию, простираясь до дороги, ведущей из Балаклавы через Трактирный мост к Симферополю. Второй, внешний ряд укреплений, на холмах, отделяющих Балаклавскую долину от долины Черной речки, состоял из шести редутов, из которых, правофланговый, № 1-й находился на высоте, в расстоянии около двух верст к северо-западу от селения Комары. Остальные редуты были устроены левее первого, вдоль высот, частью, вблизи от Воронцовской дороги, частью – впереди деревни Кадыкиой. Как выявилось в ходе предыдущих рекогносцировок и подтвердилось уже в ходе боя, редут № 1 был вооружен тремя крепостными орудиями,  редут №2 – двумя; № 3 и 4 – тремя  и № 5 – пятью. Эти укрепления были весьма тесны и не составляли системы взаимной обороны. Местность перед укреплениями была покрыта густым кустарником, весьма способствующим штуцерной обороне. Левее неприятельской позиции, по направлению к Трактирному мосту, тянется довольно ровная долина, ограниченная кадикиойскими возвышенностями и восточным склоном Федюхиных гор. Аванпосты союзников были выявлены в селении Камары и против Трактирного моста.
Город Балаклава и обе линии укреплений были заняты 3350 англичан и 1000 турок, из которых 1100 человек составляли экипажи судов и находились непосредственно в Балаклаве, и на ближайших батареях; 93-й шотландский пехотный полк, в числе 650 человек  и 100 инвалидов – впереди селения Кадыкиой, влево от Симферопольской дороги; драгунская бригада Скарлета, в составе 5-ти полков двухэскадронного состава, – всего 800 человек; и легкая бригада Кардигана – 5 полков двухэскадронного состава, всего 700 человек, левее Кадикиой. Вся кавалерия состояла под командой графа Лукана. Передовые редуты были заняты турецкими войсками.
Большинство историков XIX столетия, употребляя термин «инвалид», были уверены в том, что у читателя военно-исторической литературы и периодической военной прессы это слово однозначно ассоциируется с привычным для наших современников словом – ветеран. А то, ведь, читая о том, что во главе элитных войск занимала позицию рота «инвалидов», могут возникнуть разные вопросы…
В сторону английских позиций  нами заранее были выдвинуты три батальона Владимирского полка с 4-мя орудиями и 2-мя казачьими сотнями под командованием подполковника Раковича  – временно командовавшего Владимирским полком. Спустившись ночью от хутора Мекензия к Черной речке, Ракович занял  на рассвете 2-го октября  деревню Чоргун и на следующий день установил сообщение со Сводным уланским полком подполковника Еропкина, высланным для наблюдения за неприятелем в Байдарскую долину. Вслед за тем, к Чоргуну была направлена 1-я бригада 12-й пехотной дивизии с 1-м Уральским казачьим полком под командованием генерал-майора Семякина. Это с их позиций генерал-лейтенант Липранди 6-го и 7-го октября производил рекогносцировку противника в направлении Балаклавы. 11октября, в спешном порядке, в районе Чоргуна шло сосредоточение войск, выделявшихся под командование Павла Липранди. В дальнейшем, эта группа войск именовалась как «Чоргунский отряд» генерала Липранди. В состав Чоргунского отряда входили: 17 батальонов пехоты, 20 эскадронов, 10 сотен, 48 пеших и 16 конных орудий. Общая численность сабель и штыков в отряде достигала 16 тысяч человек. В состав отряда входили: пехотные полки Азовский и Днепровский; егерские полки Украинский и Одесский; 4-й стрелковый батальон. Это и составило 17 батальонов, численностью до 13-ти тысяч человек. Кавалерия была представлена: гусарским, Его Высочества, герцога Николая Максимилиановича, Киевским полком и гросс-герцога Саксен-Веймарского - Ингерманландским в числе 14-ти эскадронов; Сводным уланским полком, 6 эскадронов; казачьих полков: Уральского № 1, 6 сотен, и Донского № 53, 4-х сотен, всего 20 эскадронов и 10 сотен, в числе 2500 человек. Артиллерия: 12-й артиллерийской бригады четыре батареи, 48 орудий; батареи: конно-легкой № 12-я и Донская № 3-я, по 8 орудий, всего 64 орудия. Я умышленно перечислил все части, составившие Чоргунский отряд, чтобы ни у кого не возникало и тени сомнения, в том, что основу отряда составили полки 12-й пехотной дивизии. А даже те части, что были приданы на усиление дивизии, в большинстве своем, прежде входили в Мало-Валахский отряд, опять таки, действовавший под командованием генерал-лейтенанта Липранди.
Нападение на англичан предполагалось произвести 13-го октября  в трех колоннах: левая, под командованием генерал-майора Грибе, из трех с четвертью батальонов, 6 эскадронов, одной сотни и 10 орудий, должна была направиться по ущелью, ведущему в Байдарскую долину, а потом свернуть на Камары и занять эту деревню. В состав колонны входили: 3 батальона Днепровского полка, одна рота 4-го стрелкового батальона, 4-я батарейная и 6-я легкая батареи 12-й артиллерийской бригады, сотня 53-го Донского полка и Сводный уланский полк полковника Еропкина.
Средняя колонна  генерал-майора Семякина  состояла из двух эшелонов: левого, под непосредственным командованием Семякина, из пяти с четвертью батальонов с 10-ю орудиями, и правого, под командованием генерал-майора Левуцкого, из 3-х батальонов с 8-ю орудиями. Эта колонна была направлена непосредственно в сторону Кидикиойя. Состав колонны генерал-майора Семякина: левый эшелон состоял из Азовского полка, батальона Днепровского полка, одной роты 4-го стрелкового батальона, 12-й артиллерийской бригады № 4 батарейной из 4-х орудий, и № 6 легкой из 6 орудий; правый эшелон: 3 батальона Украинского полка, 12-й артиллерийской бригады № 4 батарейной батареи 4 орудия и № 7 легкой батареи 4 орудия.
Правая  колонна  под командованием полковника Скюдери, из четырех с четвертью батальонов Одесского полка и трех сотен  с 8 орудиями  должна была двинуться по направлению к редуту № 3. В состав колонны входили: Одесский полк, 4-го стрелкового батальона одна рота, Донского полка 3 сотни, 12-й артиллерийской бригады легкой № 7 батареи 8 орудий, . 14 эскадронов и 6 сотен, с двумя конными батареями, под командованием генерал-лейтенанта Рыжова, получили приказание – по переходе через Черную речку, выстроиться в колоннах к атаке и действовать по указанию начальника отряда  - генерала Липранди. В состав конной группы Рыжова входили: гусарские полки: Киевский, 8 эскадронов; и Ингерманландский, 6 эскадронов; шесть сотен 1-го Уральского полка и две конные батареи. В резерве начальник отряда оставлял всего один батальон и роту стрелкового батальона с одной батареей.
Я специально перечислил силы и средства, задействованные Павлом Липранди для наступления на Балаклаву, чтобы читатель  смог реально оценить всю авантюрность плана наступления, на котором настоял князь Меншиков. Для того, чтобы сформировать штурмовые колонны, Павлу Петровичу пришлось отрывать от полков отдельные батальоны, выделять колоннам отдельные роты стрелков, практически, поорудийно распределять артиллерию. Начальниками отдельных колонн пришлось назначить не только командиров бригад, но и командиров полков. И только, когда слабость сформированных штурмовых колонн слишком стала очевидной и для князя Меншикова, то он распорядился выделить в обеспечение операции бригаду 16-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Жабокритского. В состав отряда Жабокритского вошли: Владимирского пехотного полка 3 батальона, Суздальский пехотный полк в 4-х батальонном составе; 6-го стрелкового батальона 2 роты; Черноморских пластунов одна рота; гусарского Ингерманландского полка 2 эскадрона; Донского № 60 полка 2 сотни; 16-й артиллерийской бригады батарейной № 1 батареи 10 орудий  и легкой № 2 батареи 4 орудия. Задачей отряда Жабокритского являлось содействие Чоргунскому отряду и его прикрытие со стороны обсервационного корпуса Боске. Отряд был направлен правее Воронцовской дороги, на Федюхины высоты, фронтом в Сапун-горе.
С учетом выделенных сил и средств  рассчитывать на решительный успех не приходилось, но боевая задача была поставлена, и генерал-лейтнант Липранди приступил к ее выполнению.
13-го октября, еще до рассвета, на основании согласованной накануне диспозиции, войска Чоргунского отряда начали выдвижение по назначенным маршрутам.
Если верить Кинглейку, то генералы Коллинг-Кемпбель и Лукан, выехавшие в это раннее время по направлению от Кадикиой к холму Канробера, заметили наступление наших колонн и выдвинули к редуту № 4 всю свою кавалерию, ограничиваясь демонстрацией. Только конная батарея  стала правее редута № 3.

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЗЛ » Б. Никольский. "Липранди Павел Петрович герой Крымской войны".