Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Н. Эйдельман. Пушкин и декабристы.


Н. Эйдельман. Пушкин и декабристы.

Сообщений 21 страница 30 из 194

21

56

бы понять, как мало у них знаний и опыта для подготовки образцового научного издания, но они сумели уговорить (не без труда!) своего младшего брата, тридцатишестилетнего литератора Павла Анненкова.

Павел Васильевич Анненков перевез к себе сундук с бумагами осенью 1850 года, проработал три года, еще год потратил на печатание и цензуру (связи старших братьев, конечно, помогли) и в 1855 году выпустил шесть томов (в 1857-м — дополнительный, 7-й том), в которых было много новых или исправленных текстов.

Первый том своего издания Анненков назвал «Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина», и хотя уже больше столетия прошло, как вышел этот том, и очень многое в нем устарело — но все же и сегодня это одна из лучших, если не самая лучшая биография поэта.

Тому «виною» — два обстоятельства:

Первое — литературный талант и художественный вкус Анненкова; авторский научный разбор не губит художественности, а художественность — не за счет науки.

Второе обстоятельство — богатство его источников. Ни один исследователь — ни до, ни после Анненкова не располагал столь полным собранием пушкинских рукописей (позже они «разбрелись»; сам Анненков не вернул Ланским несколько сот листов 1).

Составляя первую научную биографию Пушкина, Анненков, разумеется, обратился к друзьям поэта, которые в 1850-х годах еще здравствовали, а многие даже не успели еще слишком состариться; позже он признавался, что «биография Пушкина есть, может быть, единственный литературный труд, в котором гораздо больше разъездов и визитов, чем занятий и кабинетного сидения» 2.

В те же годы принялся записывать рассказы пушкинских друзей и П. И. Бартенев. Хотя Анненков и Бартенев оказались в некоторой степени конкурентами и Анненков сердился, — но сто лет спустя имена этих людей сближают куда чаще, чем при жизни: они успели собрать такие рассказы о Пушкине, такие материалы к его биографии, которые уж лет через десять — двадцать не нашлись бы. Местонахождение некоторых документов, которые были

1 См.; М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 271.
2 Б. Л. Модзалевский. Пушкин. Л., «Прибой», 1929, с. 295.

57

в руках Анненкова и Бартенева, сейчас неизвестно, так что их труды являются отчасти и первоисточниками.

Многое из собранного напечатать было негде и осталось в бумагах, дожидаясь «доброго цензора». И без того, когда Анненков «пробивал» в печать шесть пушкинских томов, глава петербургской цензуры M. H. Мусин-Пушкин, проявил недовольство некоторыми из дозволенных текстов и жаловался, что «целое ведомство принесено в жертву одному человеку» (неясно только — Анненкову или Пушкину?).

Еще два десятилетия прошло; пореформенная цензура, даже свирепствуя, сделалась «добрее» самых мягких николаевских цензоров, и тогда шестидесятилетний Анненков, уже знаменитый литератор и мемуарист, напечатал новый большой труд — «Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху».

Эта книга, при многих несовершенствах, также остается одной из лучших, талантливейших биографических работ о детских, лицейских, южных, михайловских годах Пушкина... И снова в эту работу были вкраплены новые тексты, неизвестные прежде воспоминания о поэте.

Анненков скончался в 1887 году, его архив поступал в Академию наук постепенно, в течение десятилетий. Основную часть собрания П. П. Анненков, сын Павла Васильевича, продал Пушкинскому дому в 1925 году.

Интереснейшая работа Б. Л. Модзалевского о неопубликованных пушкинских материалах, хранившихся в архиве Анненкова, появилась посмертно, в 1929 году, а через несколько лет в Поволжье обнаружилась еще часть анненковского собрания, непосредственно относящаяся к Пушкину. И все же многие важные рукописи из архива первого пушкиниста не обнаружены до сих пор...

Отступление к Анненкову и его бумагам — необходимое звено в рассказе об архиве Алексеева.

Дело в том, что Павел Васильевич чаще всего жаловался на недостаток материалов о кишиневских и одесских годах поэта. В столицах жили многие, хорошо помнившие Пушкина: там можно было воспоминания родственников и друзей проверить рассказами других очевидцев, свидетельствами третьих, впечатлениями четвертых... Труднее было найти южных друзей, достаточно близких и вовремя понявших, что о Пушкине надо побольше запомнить и записать.

0

22

58

Главным источником наших сведений о кишиневских годах Пушкина были и остаются воспоминания И. П. Липранди, но открылись они, как отмечалось, почти случайно в 1866 году, так что в 1850-х годах Анненков про них и не знал, а к самому Липранди не обращался (друг Герцена, Огарева, Белинского, Грановского — он, возможно, не захотел иметь дело с одиозной фигурой «гениального сыщика», как Липранди аттестован в анненковских литературных воспоминаниях). Не желая ограничиваться отдельными напечатанными воспоминаниями о пушкинском Кишиневе и Одессе, Анненков 5 декабря 1852 года известил историка М. П. Погодина, что писал «...к Вельтману и Полторацкому, прося их о сообщении историй их знакомства с Пушкиным, особенно касательно кишиневской и одесской ее эпох, но ответов еще не получил» 1.

А. Ф. Вельтман, по-видимому, тогда же показал Анненкову свои небольшие «Воспоминания о Бессарабии». Когда составлялись эти записки — неясно, но сохранились они на бумаге с водяным знаком «1837 год», и в них встречается уже цитированная фраза: «Вероятно, никто не имеет такого полного сборника всех сочинений Пушкина, как Алексеев». Прочитав эти слова, Анненков обязан был найти Алексеева, если только но встретился с ним еще прежде.

Нашел ли?

Об этом как-то не думали, тем более что оставалась неизвестной точная дата смерти Николая Степановича: если «1851», то Анненков вряд ли успел бы его расспросить. Но, заметим, Вельтман говорит об Алексееве, как о живом и здравствующем («никто не имеет такого полного сборника...»). Заметим также, что оба письма Пушкина к Алексееву Анненков знал: отрывки из письма от 1 декабря 1826 года вместе со стихами «Прощай, отшельник бессарабской...» впервые появились в печати на страницах анненковских «Материалов для биографии Пушкина» под заглавием «Послание к Н. С. А...ву, товарищу своего бессарабского житья-бытья» 2.

В бумагах Анненкова сохранились точные копии обоих писем Пушкина к «черному другу» и притом отмечены разнообразные подробности: что одно из писем, «без поч-

1 В. Л. Mодзалeвский. Пушкин, с. 295.
2 П. В. Анненков. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина. СПб., 1853, с. 173.

59

тового штемпеля» (оказия!), адресовано «Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Степановичу Алексееву в Бухарест», и что «на другом листке этого письма есть приписка, сделанная С. Д. Киселевым», и, наконец, что письмо Пушкина «истыкано дырами» 1.

Больше полувека никто не знал, где находятся подлинники этих писем, и печатали их именно по анненковским копиям.

Существование этих копий позволяет предположить, что Анненков и Алексеев либо встречались, либо пользовались посредничеством почты, общих знакомых.

Ссылок на Алексеева, даже полускрытых, в «Материалах» больше не встречается. Зато в книге «Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху» (1874) Анненков много откровеннее.

В пятой главе находим следующие строки об Иване Никитовиче Инзове:

«Инзов, между прочим, исповедовал — как и вся его партия — известное учение о благодати, способной просветить всякого человека, каким бы слоем пороков и заблуждений он ни был прикрыт, лишь бы нравственная его природа не была окончательно извращена. Вот почему, например, в распущенном, подчас даже безумном Пушкине Инзов видел более задатков будущности и морального развития, чем в ином изящном господине, с приличными манерами, серьезном по наружности, но глубоко испорченном в душе. По свидетельству покойного Н. С. Алексеева 2, он был очень искусен в таком распознавании натур, несмотря на кажущуюся свою простоту <...>

Замечательно, что он никогда не мог окончательно рассердить Инзова, так, как и Карамзина прежде. Напротив, когда в 1823 г. Инзов сдал должность начальника новороссийского края, которую исправлял с июля 1822 г., графу М. С. Воронцову, то всего более огорчен был добровольным переходом на службу к своему преемнику — бывшего своего чиновника, столько им любимого — Пушкина. «Ведь он ко мне был послан», — жаловался добрый старик» 3.

1 Средство борьбы с холерой: боялись, что зараза распространится через посредство писем.
2 У Анненкова ошибочно: «Н. А. Алексеева».
3 П. Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху, с. 168—170.

0

23

60

О кишиневских похождениях Анненков знает многое:

«Обыкновенно случалась беда для кого-нибудь, если при игре и самом ходе этих интриг встречался какой-нибудь непрошеный человек на пути, вроде неизвестного француза по имени Дегильи, которого Пушкин письменно вызывал на дуэль, вероятно, для отстранения его соперничества. Чтобы покончить с этим порядком фактов, приводим ответ Пушкина, когда Дегильи устранился от дуэли. Ответ сообщен нам Н. С. Алексеевым: 1

«К сведению г-на Дегильи, бывшего французского офицера.

Недостаточно быть трусом, нужно еще быть им в открытую.

Накануне паршивой дуэли на саблях не пишут на глазах у жены слезных посланий и завещания; не сочиняют нелепейших сказок для городских властей, чтобы избежать царапины; не компрометируют дважды своего секунданта 2.

Все то, что случилось, я предвидел заранее, и жалею, что не побился об заклад.

Теперь все кончено, но берегитесь.

Примите уверение в чувствах, какие вы заслуживаете.

6 июня 1821.

Пушкин.

Заметьте еще, что впредь, в случае надобности, я сумею осуществить свои права русского дворянина, раз вы ничего не смыслите в правах дуэли» 3.

В дневнике Пушкина сохранилось только начало этого послания, Анненков же, очевидно, получил от Алексеева полный текст записки к Дегильи. Затем (также, вероятно, по Алексееву) сообщается о кишиневской масонской ложе «Овидий»; обрисовываются главные черты личности поэта — явно со слов все того же расположенного к Пушкину рассказчика:

«Были минуты, и притом минуты, возвращающиеся очень часто, когда весь байронизм Пушкина исчезал

1 Курсив мой. — Н. Э.
2 Ни генерала, который удостаивает принимать негодяя у себя в доме. — Примеч. Пушкина.
3 См.: П. Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху, с. 192; XIII, 30, 522—523.

61

без остатка, как облако, разнесенное ветром по небу. Случалось это всякий раз, как он становился лицом к лицу к небольшому кругу друзей и хороших знакомых. Они имели постоянное счастье видеть простого Пушкина без всяких примесей, с чарующей лаской слова и обращения, с неудержимой веселостию, с честным и добродушным оттенком в каждой мысли. Чем он был тогда — хорошо обнаруживается и из множества глубоких, неизгладимых привязанностей, какие он оставил после себя. Замечательно при этом, что он всего свободнее раскрывал свою душу и сердце перед добрыми, простыми, честными людьми, которые не мудрствовали с ним о важных вопросах, не занимались устройством его образа мыслей и ничего от него не требовали, ничего не предлагали в обмен или прибавку к дружелюбному своему знакомству. Сверх того, в Пушкине беспрестанно сказывалась еще другая замечательная черта характера: он никак не мог пропустить мимо себя без внимания человека со скромным, но дельным трудом, забывая при этом все требования своего псевдо-байронического кодекса, учившего презирать людей, без послаблений и исключений. Всякое сближение с человеком серьезного характера, выбравшим себе род деятельности и честно проходящим его, имело силу уничтожить в Пушкине до корня все байронические замашки и превращать его опять в настоящего, неподдельного Пушкина. Он становился тогда способным понимать стремления и заветные надежды лица, как еще они ни были далеки от его собственных идеалов, и при случае давать советы, о которых люди, их получившие, вспоминали потом долго и не без признательности. Таким образом, душевная прямота, внутренняя честность и дельное занятие, встречаемые им на своем пути, уже имели силу отрезвлять его от наваждений страсти; но была и еще сила, которая делала то же самое, но еще с большей энергией — именно поэзия».

Можно также привести еще несколько «южных рассказов» Анненкова, которые не встречаются ни в каких известных мемуарах о Пушкине. Это описание кишиневских нравов, отношения Пушкина с друзьями и близкими 1, а

1 Частично использованы в начале главы I нашей книги. См.: П. Анненков. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху, с. 210—211.

0

24

62

также интереснейшие подробности о жизни поэта в Одессе (см. дальше, на с. 155—156).

Методом исключения, а также по духу самого повествования, сходству с только что упомянутыми и цитированными текстами, можно смело считать, что Анненков и здесь в какой-то мере использовал воспоминания Николая Степановича.

Как видим, мемуары Н. С. Алексеева не совсем исчезли, но частично «растворились» в известном труде первого пушкиниста, и хотя соответствующих подготовительных материалов к книгам Анненкова не сохранилось, воспоминания Алексеева, без сомнения, к ним относятся. Неотделимые от связанного с ними изложения-пересказа Анненкова, они все же с должной осторожностью могут быть прибавлены к известным прежде рассказам современников о «южном Пушкине».

Разумеется, нельзя ручаться, что все упомянутые выше эпизоды услышаны от одного Алексеева; однако и без него не обойтись. Ведь он принадлежал к «добрым, простым, честным людям», с которыми Пушкин «всего свободнее раскрывал свою душу и сердце...» и которые «не мудрствовали с ним о важных вопросах, не занимались устройством его образа мыслей и ничего от него не требовали, ничего не предлагали в обмен или прибавку к дружелюбному своему знакомству».

Притом Анненков получил от Алексеева не только исчезнувшие его «Записки» и сохранившиеся копии писем.

То, что первый пушкинист не решился или не смог напечатать, он частично раздал другим — уже упоминавшимся Е. И. Якушкину, А. Н. Афанасьеву и П. А. Ефремову. Вот откуда в их тетрадях появились ссылки на Ноэль и «Исторические замечания...», почерпнутые «из альбома Алексеева». В конце 50-х — начале 60-х годов Е. И. Якушкин и его друзья сумели провести в печать немало «опасных текстов», а что не сумели — отправили в Лондон, где самые запретные страницы напечатали Герцен и Огарев в своей «Полярной звезде» и других изданиях 1.

Анненковская копия «Сказки Noel» («Ура, в Россию скачет...»), к сожалению, не сохранилась.

1 См.: Н. Я. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». М., «Мысль», 1966, гл. VIII и IX.

63

Зато уцелел список с «Заметок по русской истории XVIII века» (не устанем повторять, что название это условное, что у Анненкова было заглавие «Некоторые исторические замечания»).

Кстати, копия эта снята рукою генерала Федора Васильевича Анненкова, который (как и другой брат, Иван Васильевич) не совсем устранился от громадных трудов Анненкова-младшего.

В конце рукописи следует пояснение, сделанное рукою Павла Васильевича: «Написано в Кишиневе и списано со сборника Н. С. А...ва» 1.

Документ столь опасен, что даже в «домашних бумагах» рискованно называть источник получения. Вероятно, лишь после смерти Николая Степановича Анненков перечеркнул «закодированную» фамилию и написал сверху: «Алексеев». Маленькая подробность, то, что копия сделана Федором Васильевичем, позволяет заподозрить, что с Алексеевым непосредственно общался старший Анненков и передавал все добытое младшему (который с 1851 года сидел в деревне и разбирал кипы пушкинских бумаг). Но если это так — надо поискать еще какие-либо пушкинские копии, сделанные Ф. В. Анненковым и относящиеся к кишиневским и одесским временам.

В Пушкинском доме сохранился большой лист, на одной стороне которого рукою Федора Анненкова списано пушкинское послание Вигелю:

Проклятый город Кишенев!

Тебя бранить язык устанет...

На обороте листа — известное стихотворение «Генералу Пущину»:

В дыму, в крови, сквозь тучи стрел

Теперь твоя дорога...

К последнему — примечание, рукою того же Федора Анненкова: «Он <П. С. Пущин> был председателем масонской ложи в Кишиневе. Стих написан експромтом» 2.

Вполне возможно, что и это все списано с «альбома» или «сборника» Алексеева:

Оба стихотворения — из Кишинева.

Оба скопированы Ф. Анненковым.

1 ПД, ф. 244, оп. 6, № 18.
2 Там же, оп. 4, № 142.

0

25

64

Оба никогда прежде не публиковались «по отношениям», и было бы странно, если б их не оказалось в собрании Николая Степановича.

Примечание ко второму стихотворению могло быть сообщено только кишиневским приятелем Пушкина — кто знал и про «експромт», и про масонскую ложу: Алексеев же как раз был казначеем ложи «Овидий», куда входил Пушкин и которую возглавлял генерал Пущин... 1

Итак, первый пушкинист пользовался бумагами и сведениями первого кишиневского друга Пушкина.


ПОТОМКИ

Исчезнувшие части анненковского архива давно унесли с собою и важную часть алексеевского; разыскания казались безнадежными. Стоит ли тревожить свое и чужое воображение подлинной «Гавриилиадой», «Noel» и другими, может быть, совсем неведомыми пушкинскими сочинениями, письмами, посвящениями, если они не попали в число блистательных находок, сделанных за столетие П. И. Бартеневым, Е. И. и В. Е. Якушкиными, П. А. Ефремовым, Л. Н. Майковым, П. О. Морозовым, Б. Л. Модзалевский, М. А. Цявловский, И. О. Лернером, П. Е. Щеголевым, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тыняновым и многими другими несравненными искателями.

Однако современного пушкиниста несколько обнадеживает то обстоятельство, что ученые XIX и первых десятилетий XX столетия жили в эпоху великих открытий, когда сразу выявлялись целые слои пушкинских материалов, и руки до многого не доходили...

Возможно, не стоило бы все-таки браться за систематические розыски, если б весь архив Алексеева исчез бесследно.

Но ведь это не так, и архив Алексеева бесследно не исчезал.

Два письма Пушкина к Алексееву — два возвращения в кишиневскую юность из последнего десятилетия пуш-

1 Сохранившийся черновик стихотворения «Генералу Пущину» не противоречит тому, что это «експромт», только сочиненный не мгновенно, а за краткое время (черновой автограф Пушкина помещается не в тетради, где Пушкин вел свои «регулярные» работы, а на отдельном листке!).

65

кинской жизни — печатались долгое время по копии Анненкова, автографы же считались навсегда утерянными.

И вдруг два подлинных письма появляются. Узнав, откуда взялись эти «обломки» алексеевского архива, можно было бы двинуться по следу, пусть остывшему...

В Ленинграде хранительница пушкинских рукописей Римма Ефремовна Теребенина подсказывает, где и как искать: издавна все поступавшие в Пушкинский дом рукописи фиксировались, заносились в толстые «книги поступлений» и при этом обязательно выражалась благодарность тем, кто передавал драгоценный текст. Но если благодарят, то и адрес указывают, и копию благодарственного письма оставляют.

В толстом томе деловых бумаг Пушкинского дома сохранились два документа, вернее, их черновики, написанные изящным и твердым почерком Бориса Львовича Модзалевского.

I

«№ 2451

Петроград
16 января 1916 г.
Его высокородию Н. И. Алексееву

Милостивый государь Николай Иванович!

Получив от Вас, через М. Л. Гофмана, подлинники двух писем Пушкина к Вашему деду, Николаю Степановичу Алексееву, которые Вы жертвуете в собрание Пушкинского дома при Имп. Академии наук, имею честь принести Вам от имени Высочайше учрежденной комиссии по постройке Памятника Пушкина и от моего лично выражение искренней благодарности <...> и просьбу принять при сем бронзовую медаль, выбитую Имп. Акад. наук в честь столетия со дня рождения Пушкина» 1.

II

«№ 2458

Ее превосходительству
23 января 1916 г.

Софье Ивановне Алексеевой;

Петроград

Милостивая государыня Софья Ивановна!

Получив от Вас для Пушкинского дома, через по-

1 ПД, ф. 244, оп. 26, № 348, л. 112.

0

26

66

средство М. Л. Гофмана, экземпляр «Истории Пугачевского бунта» с посвятительной надписью Пушкина Н. С. Алексееву и автограф стихотворения Ф. Н. Глинки...» (Далее — благодарность и сообщение о вручении памятной медали, как в первом письме.) 1

По этим письмам можно было, казалось, легко заключить следующее:

1. Что в семье Алексеевых хранились пушкинские материалы — письма, книги с посвящениями.

2. Что существовал внук Н. С. Алексеева, Николай Иванович, и что, стало быть, сына Н. С. Алексеева звали Иван Николаевич (позже выяснилось, сколь обманчиво такое умозаключение: Николай Степанович всю жизнь оставался холост, гипотетический Иван Николаевич — такая же абстракция, как подпоручик Киже, а Николай Иванович Алексеев был в действительности внуком Александра Степановича Алексеева — родного брата «бессарабского отшельника»).

3. «Его высокородие» — принятое обращение к чиновнику V класса, статскому советнику.

4. Софья Ивановна Алексеева — «ее превосходительство» — скорее всего жена генерала (статского либо военного).

5. Разумеется, и Николай Иванович, и Софья Ивановна Алексеевы состоят в родстве: конечно, не случайно то, что они примерно в одно время, через посредство одного и того же человека, известного пушкиниста М. Л. Гофмана, передают в Академию наук материалы, касающиеся Пушкина и Н. С. Алексеева. Проще всего представить, что Софья Ивановна — мать Николая Ивановича.

Среди пятисот с лишним Алексеевых, упомянутых в огромных томах «Весь Санкт-Петербург» и «Весь Петроград», внимание автора привлек полковник Николай Иванович Алексеев, который жил по адресу: Миллионная улица, дом № 4, а также «Софья Ивановна Алексеева, вдова генерал-майора, Крюков канал, дом 11»: «ее превосходительство»; и, конечно, именно у нее хранилась книга «История Пугачевского бунта» с посвящением Пушкина ее родственнику. Однако в книгах «Весь Ленинград» за 1925 год и позже нет С. И. Алексеевой (может быть, умерла или уехала?) — и вообще, как это ни удивительно, в том году в Ленинграде не было ни одной Софьи Ивановны

1 ПД, ф. 244, оп. 26, № 348, л. 117.

67

Алексеевой (Николаев Ивановичей Алексеевых же — всего три: бухгалтер, пом. управляющего Ленинградской таможней и владелец мастерской).

Стоит ли разыскивать? Ведь крупный специалист М. Л. Гофман, очевидно, бывал в этой семье и, конечно, не пропустил бы альбома с автографами или других документов, относящихся к Пушкину. Впрочем, Гофману, возможно, не показывали всех бумаг, иначе трудно объяснить одно обстоятельство. В уже упоминавшемся томе деловых бумаг Пушкинского дома обнаруживается письмо Петра Петровича Вейнера, редактора-издателя журнала «Старые годы», от 19 сентября 1917 года: «Прошу... принять от меня в дар для Пушкинского дома прилагаемые девять писем Ф. Ф. Вигеля к Н. С. Алексееву и одно приложенное к ним стихотворение. Письма эти мне достались от потомка Н. С. Алексеева».

12 октября 1917 года (за тринадцать дней до Октябрьской революции) Борис Львович Модзалевский благодарил за присылку от имени Пушкинского дома. Зачеркнув начатое по инерции обращение «Его превосходительству», он пишет: «Г-ну П. П. Вейнеру. Получив от Вас в дар для собрания Пушкинского дома 8 писем Ф. Ф. Вигеля к Н. С. Алексееву, считаю своим приятным долгом...» и т. д. 1

Два пушкинских знакомца — Вигель и Алексеев — переписываются в пушкинские времена и из пушкинских мест. Письма дружеские, с приветами «Ивану Петровичу» (Липранди) и другим знакомым кишиневцам; с рассуждениями о Воронцове и его окружении.

Гофман не миновал бы таких бумаг, если б знал о них, но, видимо, ему не удалось подробно ознакомиться со всеми материалами. Если так, если ценные бумаги из алексеевского архива таинственно странствовали и до и после 1916—1917 годов, то, может быть, у родни или друзей родни Н. С. Алексеева и поныне что-либо хранится. Но как же еще искать потомков, к тому же обладающих столь распространенной фамилией — Алексеевы?

В 1922 году вышло первое научное издание пушкинской «Гавриилиады». Редактировавший книгу Б. В. Томашевский поместил в ней портрет Н. С. Алексеева и при

1 Архив Академии наук СССР, ф. 150 (канцелярия Пушкинского дома), оп. 1, 1899 г., № 1, л. 113, 120. П. П. Вейнер ошибочно разделил одно из писем, отчего и возникла разница в счете с В. Л. Модзалевским.

0

27

68

этом благодарил за предоставление портрета Е. И. Алексееву.

Е. И. Алексеева, согласно дореволюционному «Всему Санкт-Петербургу», оказалась «Екатериной Ивановной Алексеевой, дочерью генерал-майора», проживала же она вместе с матерью, уже известной нам Софьей Ивановной Алексеевой, по адресу: Крюков канал, 11. В справочнике за 1925 год этого имени уже не было, однако Р. Е. Теребенина сообщила автору этих строк, что тот самый портрет Николая Степановича Алексеева (за который Томашевский благодарил «его внучку Екатерину Ивановну») находится сейчас в Пушкинском доме. Он был передан туда в 1939 году Натальей Ипполитовной Алексеевой, проживавшей по адресу: Васильевский остров, 10-я линия, дом 13, квартира 16.

По, закону парадокса, счастливого случая, столь безнадежные поиски должны либо совсем не удаться, либо привести к цели «в двух шагах». К счастью, на этот раз все сложилось очень удачно, и вскоре состоялся телефонный разговор, во время которого собеседница сообщила автору следующее:

«Наталья Ипполитовна Алексеева — это моя бабушка, ей девяносто лет, ее муж, Николай Иванович, был внучатым племянником Николая Степановича Алексеева; меня зовут Марина Алексеевна Салмина... Я работаю в Пушкинском доме в отделе древнерусской литературы».

Таким образом, праправнучка Николая Степановича Алексеева работает в Пушкинском доме, всего через несколько комнат от того Рукописного отдела, где автор ломал голову над задачей — в каком месте России или земного шара разыскивать потомков Алексеева.

Воспроизвожу (с сокращениями) запись о встрече с ныне уже покойной Натальей Ипполитовной Алексеевой, сделанную через час после окончания нашей беседы (по мере возможности опуская собственные вопросы и воспоминания).

21 ноября 1966 года.

Наталье Ипполитовне Алексеевой 91-й год, почти не видит, но говорит образно, энергично; как все старики, хорошо помнит прошлое.

В конце XIX столетия вышла замуж за Николая Ивановича Алексеева (он сдавал пушкинские письма в Пушкинский дом). Пережила три революции, блокаду; лишь

69

в конце войны ее эвакуировали в Воткинск, на родину Чайковского.

Наталья Ипполитовна. Я дочь Ипполита Ильича Чайковского, Петр Ильич — мой дядя. Алексеевы не раз роднились с Чайковскими: еще Александр Степанович Алексеев, родной брат Николая Степановича и дед моего мужа, женился на Екатерине Ассиер, а сестра ее, Александра Ассиер, была матерью Петра Ильича Чайковского.

К сожалению, Николай Степанович умер бездетным. Не понимаю, почему год смерти его неизвестен пушкинистам? У меня хранится свидетельство о смерти: «Николай Степанович Алексеев умер в Москве, 26 февраля 1854 года, 64-х лет, от разрыва легких, отпет в Ржевской церкви близ Пречистинских ворот и погребен 1 марта 1854 года на Ваганьковском кладбище...

(До сей поры, значит, у Алексеева «отнимали» три года жизни, которая, оказывается, кончилась не в 1851-м, а в 1854-м. Вот почему Анненков, работавший в 1850—1854 годах, вполне мог послать ему вопросы и получить ответы, материалы!)

— У мужа моего, я помню, были какие-то старинные документы, и в их числе — пушкинские... Это наследство нашего деда Александра Степановича; наверное, брат Николай отдал ему свои бумаги 1.

Моя belle-mere, Софья Ивановна Алексеева, также не раз при мне говорила о Пушкине и его близости с Николаем Степановичем. К мужу моему часто собирались друзья — он служил в Павловском полку. Офицеры часто брали книги и рукописи, но не имели обыкновения их аккуратно возвращать. Мысль о передаче в Академию наук двух писем Пушкина, кажется, и появилась оттого, что мы опасались, как бы и эти письма случайно не ушли из нашего дома... Если бы лет пятьдесят — шестьдесят назад меня расспросить, возможно — вспомнилось бы еще, но прежде как-то не так интересовались...

— Не помнит ли Наталья Ипполитовна Петра Петровича Вейнера?

— Он был знаком с моим мужем и получил от него несколько писем, кажется, для Лицейского музея... (Вот

1 Об Александре Степановиче Алексееве известно, что он служил около 1820 г. в Конногвардейском полку и одновременно с братом Николаем Степановичем был масоном (в Петербургской ложе «Соединенных братьев»). — См.: «Русская старина», 1907, № 8, с. 418.

0

28

70

откуда письма Алексеева к Вигелю!) Из вещей и бумаг дедушки, Николая Степановича, осталась подорожная с эмблемой Константина Павловича и подписью Вигеля (от 1 декабря 1825 года!). Мы сдали ее в Пушкинский музей. Сохранился кубок, из которого, говорят, пили Пушкин и Алексеев (темно-красный бокал, на каждой грани которого женские фигуры в старинных костюмах). По семейному преданию, Пушкина и Алексеева в Кишиневе шутливо именовали Орестом и Пиладом...

Любопытно, действительно ли это предание идет с пушкинских времен или родилось позже, под влиянием чернового стихотворения, вероятно, обращенного к Алексееву:

Мой друг, уже три дня

Сижу я под арестом

И не видался я

Давно с моим Орестом...

— Не слыхала ли Наталья Ипполитовна о рукописи «Гавриилиады», «Noel», пушкинских исторических заметках, книгах с пушкинскими посвящениями?

— Софья Ивановна, сестра моего мужа, скончавшаяся несколько лет назад, владела книгой Пушкина о Пугачеве и пожертвовала ее Пушкинскому дому. Екатерина Ивановна имела известный портрет Николая Степановича. Она умерла в блокаду Ленинграда, как и мой двенадцатилетний внук Дмитрий Алексеев. О «Гавриилиаде» или запрещенных сочинениях Пушкина ничего не помню. В годы революции многое из наших вещей и книг пропало, но я не слыхала даже от моей belle-mere, чтобы в семье было что-либо подобное... Может быть, Николай Степанович раздарил рукописи еще при жизни или что-нибудь попало к сестре Николая Степановича и Александра Степановича — Варваре Степановне, в замужестве Холоповой... Нет, об Анненкове и его встречах с Алексеевым никто не говорил...

Тут Наталья Ипполитовна припоминает, что муж ее «еще лет шестьдесят назад вспоминал о каких-то записках Николая Степановича, где рассказывалось, как он сопровождал Грибоедова в его первом персидском вояже...» (об этом ничего не известно).

Наш разговор о семье Алексеевых движется по трем столетиям: начинается от живших при Екатерине II Степана Алексеева и его супруги, урожденной Сытиной, у которых сын Николай родился в 1789 году в том городе, где

71

через десять лет у Пушкиных родится сын Александр; затем — XIX век: взятие Парижа, Пушкин, персидский поход — это как будто позавчерашний день; вчерашний — это Петр Ильич Чайковский, которого Наталья Ипполитовна, конечно, хорошо помнит. Наконец, революция и блокада — день сегодняшний.

Наталья Ипполитовна хочет помочь розыскам и спрашивает, известна ли тетрадка, заполненная рукою Николая Степановича, — «та, которую мы с мужем когда-то читали: ее отдали в Пушкинский дом вместе с письмами, в 1916 году...»?

На другой день, конечно, делается запрос — и тетрадка быстро обнаруживается в фондах Отдела рукописей Пушкинского дома. Ее содержание неожиданно приближает к важнейшим событиям южной биографии поэта.

0

29

Глава III

«ПО СМЕРТИ ПЕТРА I...»

«Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон».

Пушкин, 1822

За письма и книгу Алексеевым были посланы в 1916 году благодарности и памятные медали, «тетрадку» же (сборник) — как не столь ценное подношение — в благодарственных письмах не отметили...

Сборник довольно велик по формату (215х340 мм), но состоит всего из пяти вложенных друг в друга двойных листов (что составляет 10 отдельных листов или 20 страниц) 1.

Вначале — несколько строк рукою Б. Л. Модзалевского, с еще дореволюционной орфографией:

«От Алексеевой С<Софьи> И<вановны>. Сборник писан одним почерком. Водяной знак «1818». Рукою Н. С. Алексеева в Кишиневе. 1821—1823 гг.»

Вспомнилось примечание П. В. Анненкова сопровождавшее его копию «Некоторых исторических замечаний» Пушкина: «Писано в Кишиневе в 1821—22 годах. Почерпнуто из сборника Н. С. Алексеева».

На первом же листе принесенного сборника — почерком Алексеева, «опрятным и чопорным», заглавие: «Некоторые исторические замечания».

Далее текст со слов: «По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось...»

1 ПД, ф. 244, оп. 6, № 24.

73

Снова — то сочинение Пушкина, с которого начиналась предыдущая глава: и отношения кишиневских «друзей-соперников», и архив Алексеева, столь же замечательный, сколь недоступный, и труды Анненкова, и беседы с потомками, и появление «тетрадки-сборника» — все это в дальнейшем понадобится для проникновения в загадочное и важное сочинение двадцатитрехлетнего Пушкина, которое даже назвать непросто, потому что оно имеет два названия, но, в сущности, — ни одного, в то время как название в данном случае может быть важнее, чем в любом другом.

Очевидно, это именно тот сборник, с которого снимал когда-то копию для брата Федор Васильевич Анненков.

Видимо, в течение полувека, прошедшего с того дня, как сборник поступил в Пушкинский дом, им специально не интересовались. Он «спрятался» в громадных описях главнейшего рукописного фонда № 244 (фонд Александра Сергеевича Пушкина) и еще спокойно пролежал бы неведомо сколько, если бы не вспомнила Наталья Ипполитовна Алексеева.

Рукописный сборник — довольно типичный, часто встречающийся элемент культурного быта той эпохи, и Алексеев, собирая его, вряд ли представлял тот интерес, который он будет иметь в далеком будущем: рукой близкого Пушкину человека на страницы сборника внесена копия уникального и загадочного пушкинского сочинения, а вслед за ним — текст еще шести историко-политических документов, составленных на разных общественных полюсах, но освещающих под разными углами некоторые существенные события декабристско-пушкинского времени, между 1812 и 1825 годами.

Перелистывая алексеевский сборник, мы будто слышим давно умолкнувшие речи, звучавшие в маленькой «глиняной избушке», или на обедах у Инзова, или между картами у Липранди, среди стихов, философских литературных споров у Орлова, Владимира Раевского, в разговоре с Пестелем «метафизическом, политическом, нравственном...».

Однако, прежде чем подробно рассмотреть материалы этого сборника, которые помогут лучше понять удивительное историческое сочинение поэта, остановимся на пушкинском автографе «Исторических замечаний...»:

0

30

74
«И СОХРАНЕННАЯ СУДЬБОЙ...»

Жандармских чернил нет ни на одной странице автографа. Значит, как уже говорилось, в доме Пушкина этой рукописи не было ни в 1837-м, ни раньше: Пушкин сжег свои наиболее откровенные бумаги в конце 1825 — начале 1826 года, когда ожидал обыска или ареста. Если б «Исторические замечания...» были привезены с юга и сохранялись в Михайловском, то непременно бы погибли.

Следовательно, одно из двух: либо эти листы были привезены Пушкиным на Псковщину и кому-либо переданы на хранение (семье Вульфов? Брату Льву Сергеевичу?), либо летом 1824 года, отправляясь из Одессы, поэт при себе уж рукописи не имел.

Первая гипотеза кажется маловероятной: у «северных приятелей» Пушкин мог позже десятки раз получить свое сочинение обратно, до 14 декабря 1825 года с него непременно сделали бы списки, но, насколько известно, ни одна копия «Исторических замечаний...» в декабристской среде не обращалась. Если же примем второй, «южный» вариант, то остаются два года — с августа 1822-го по июль 1824-го, когда эти шесть листов могли быть кому-то отданы.

Анненков, Е. Якушкин, Афанасьев и Ефремов ссылались, как известно, на сборник Н. С. Алексеева, из чего впоследствии заключили, что подлинная рукопись хранилась у Алексеева и благодаря этому избежала Дубельта 1.

Но вдруг в «тетрадке» Николая Степановича (о которой напомнила Наталья Ипполитовна Алексеева) обнаруживается копия с рукописи Пушкина, и тоща становится непонятным, зачем же Алексееву было снимать копию, если у него оставался автограф?

Мы уже говорили, что в 1910 году беловой автограф «Исторических замечаний...» поступил в Лицейский музей из собрания Дашкова. Теперь надо понять, откуда же Павел Яковлевич Дашков получил такой текст?

В Пушкинском доме хранится не только громадное собрание рукописей П. Я. Дашкова, но и несколько десятков переплетенных тетрадей, в которые Дашков почти сорок лет записывал все свои приобретения, вклеивал счета, деловые письма и т. п. На каждом шагу встречаются при-

1 См.: И. Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина, изд. пятое. М., «Советский писатель», с. 314.

75

мерно такие записи: «Бумаги Н. И. Греча. 50 руб. В том числе стихи Гнедича, письма Полевого, Велио, Ф. Глинки, Дм. Языкова, Дубельта, Сербиновича, Ростовцева, Липранди, Лонгинова, Перовского, Даля, В. Одоевского, Корфа, Воронцова 1.

Или такие:

«Добрейший Павел Яковлевич! Вы можете сделать мне большое одолжение, уступив мне какой-нибудь автограф Пушкина. Мне необходимо теперь услужить им одному господину: со временем я надеюсь достать несколько рукописей Пушкина, но в настоящую минуту мне остается только обратиться к Вашему великодушию и доброму расположению ко мне». Подпись: С. Н. Шубинский (издатель журнала «Древняя и новая Россия», позже — «Исторического вестника»). На письме рукою П. Я. Дашкова отмечен сделанный подарок: «Письмо Пушкина Н. И. Гречу с шуткой насчет гонорара» 2.

Уже в третьей тетрадке («разные документы, касающиеся покупки автографов разных лиц, счета, письма с предложениями и т. п. за 1878—1881 годы») удается найти то, что нужно:

Вот какие приобретения поступили к Дашкову 2 апреля 1878 года:

«Пушкин — письмо — 5 (руб)

Пушкин — второе послание

к цензору 3 — 5 (руб)

Пушкин — Русская история — 7 (руб) ».

Рядом — запись, относящаяся ко всем этим приобретениям: «от Константинова (бумаги Лобанова)» 4.

«Русская история»: просматривая список пушкинианы Дашкова, не найдем другого текста, кроме «Исторических замечаний...», к которому могло бы относиться такое название. Отсутствие какого бы то ни было заглавия в рукописи Пушкина позволяло новым владельцам предлагать свои, «приблизительные» наименования. Гипотезу подкрепляет следующее сопоставление дат: в 1878 году

1 ПД, ф. 93 (собрание П. Я. Дашкова), оп. 1, № 2, л. 44.
2 Там же, л. 117. Письмо Пушкина см.: XIII, 32—33.
3 На самом деле — копия пушкинского послания рукою брата, Л. С. Пушкина (не раз вводившей в заблуждение коллекционеров и специалистов сходством с почерком Александра Сергеевича).
4 ПД, ф. 93, оп. 1, № 3, л. 20.

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Пушкин » Н. Эйдельман. Пушкин и декабристы.