Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.


С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.

Сообщений 1 страница 10 из 50

1

СОФЬЯ ВАСИЛЬЕВНА КАПНИСТ-СКАЛОН

ВОСПОМИНАНИЯ

ОТ АВТОРА

Живя более трех лет на севере, в мрачном туманном краю, в той столице, которая богатством зданий, гранитными набережными и великолепием дворцов и храмов своих изумляет каждого, но где все дышит сыростью и холодом, наполняющим не только воздух, но и души жителей,— я чаще чем когда-нибудь переношусь мыслями и чувствами на родину мою, в благословенный край Малороссии 1, где я провела самые счастливые дни моей жизни. Все здесь на севере наводит тоску, стесняет сердце, и если бы не семейство мое, в котором я так счастлива и спокойна, которое нежными заботами своими и попечением согревает душу мою, то, конечно, ничто не удержало бы меня здесь долее.

Приближаясь к старости и желая, пока еще силы и слабое зрение мое позволяют, изложить единственно в память детям   моим   и  близким  сердцу  моему   некоторые  очерки жизни  моей  и  родных  моих,— я  решилась  приступить  к этому делу...

0

2

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Раннее детство.— Семейные предания.— В. В. Капнист и его братья.— Кружок Г. Р. Державина.— Поэт Н. А. Львов.— Деревня Обуховка.— «Ода против рабства».— Корни «Ябеды».— Служба В. В. Капниста при императоре Павле.— Годы учения.— Старая Полтава.— Мечты о возрождении Украины.

Я помню себя с четырехлетней моей жизни; помню, что в то время я имела старшую сестру совершенных лет и четырех братьев2, трех старее меня и одного младше; помню маленький домик в три комнаты, с мезонином, с небольшими колонками, с стеклянной дверью в сад и с цветничком, который мы сами обрабатывали и который был окружен густым и высоким лесом.

Тут мы жили с няней, старушкой доброй и благочестивой, которая, выкормив грудью и старшую сестру мою и старшего брата, так привязалась к нашему семейству, что, имея своих детей и впоследствии внуков, не более как в четырнадцати верстах, не оставляла нас до глубокой старости своей и похоронена близ умерших братьев и сестер моих на общем семейном кладбище нашем.

Мать моя 3, истинный ангел красоты как душевной, так и телесной, жила часто совершенно одна семейством своим в деревне Обуховке4, занимаясь детьми своими, их воспитанием и выполняя в точности священный долг матери; она решилась поручить нас няне нашей единственно потому только (как говорили мне после), что имела несчастие терять первых детей своих (из пятнадцати нас у нее осталось только шесть); как она уверена была в преданности, в усердии и опытности этой доброй женщины, то и отдала нас на ее попечение.

Помню, как во сне, что, вставая с восхождением солнца, няня наша долго молилась перед образом св. мучеников Антония и Феодосия, висевшим в углу нашей комнаты, и клала земные поклоны с усердием и с большим умилением; потом будила нас, одевала и после короткой молитвы вслух, которую сама нам подсказывала, напоив нас молоком или чаем из смородинового листа, отсылала старших братьев с старым слугой Петрушкой в дом к матери нашей, а с нами, в награду за послушание, надев нам через плечо мешочки из простой пестрой материи, спешила идти в лес собирать, по желанию нашему, если это было осенью, между листьями упавшие лесные яблоки, груши и сливы, которые и сохраняла в зиму.

О! Какая радость это была для нас, с каким восторгом мы шумели листьями под ногами нашими и летали между лесом и кустарниками! Как часто добрая няня наша, не находя средства следить разом за обоими нами, для своего спокойствия связывала наши руки платком; тогда по необходимости мы должны были бегать вместе, и это казалось нам еще веселее. Весною же и летом мы делали те же прогулки, но вместо фруктов собирали иногда голубые подснежники, душистые фиалки, ландыши, а иногда целые букеты гиацинтов, нарциссов и роз и приносили их матери нашей, когда приходили здороваться с нею.

Так как мы с братом были очень схожи и как нас одевали всегда в одинаковые женские платьица, то нас и принимали часто сторонние люди за двух девочек. Мы жили очень дружно; я, как старшая сестра, всегда была его защитницей от нападения иногда старших братьев и страдала в душе, если его обижали. Он, с своей стороны, был всегда моим угодником и старался доставлять мне всевозможные удовольствия, но обижал меня иногда тем, что когда нам давали на одной тарелке суп или кашу, то он обыкновенно разделял ее, держа другую ложку посреди тарелки, а между тем наклонял потихоньку тарелку к себе, так что мне едва ли и третья часть доставалась. Заметив это, я, натурально, впоследствии брала свои меры против такой несправедливости.

Отец у нас5 был очень добрый, любил нас как нельзя больше; когда бывал дома, то, собрав нас всех вместе, любил гулять с нами и забавлял нас, чем только мог.

Дед мой, Василий Петрович К[апнист], отважный воин, сделавшийся известным в Малороссии, был родом грек; начал службу свою под знаменами Петра Великого в несчастный Прутский поход, неоднократно разбивал партии крымцев и ногайских татар и в 1734 г., будучи сотником Слободского полка, отличился примерной храбростью, отразив калмыцкого владельца Дондука-Омбо, впоследствии союзника русских, от изюмских пределов; потом, в 1736 г., он находился в Крымском походе под начальством графа Миниха и за оказанное мужество пожалован полковником миргородским. В следующем году К[апнист] с малороссийскими, Чугуевскими и донскими казаками находился при взятии Минихом Очакова. В 1738 г., предводя полком своим, разорил молдавский город Сороки, перерубил и взял в плен множество турок, обратил в пепел неприятельские магазины. Находился в Хотинском сражении и в других делах, за что награжден несколькими деревнями. В 1744 г. императрица Елизавета поручила К[апнисту] сочинить вместе с инженер-подполковником Боскетом подробную карту российским заднепровским местам. Они исполнили это в июле месяце.

В начале 1750 г. постигло Капниста несчастие: он был арестован, отрешен от должности и предан суду по ложному доносу войскового товарища Звенигородского, обвинившего его в измене, для чего наряжена была в Киеве секретная комиссия под председательством генерала Леонтьева. Но впоследствии Капнист доказал свою невинность и был оправдан. Императрица 18 января 1751 г. возвратила ему свободу и имение, произвела в бригадиры, пожаловала 1 000 червонных и определила начальником над Слободским полком.

В семилетнюю войну 1757 г. Капнист находился в сражении с пруссаками при Гросс-Эгернсдорфе 19 августа, где и был убит на поле сражения. Тело его не могли отыскать, но нашли на поле битвы окровавленную саблю его, которая и теперь в семействе нашем6.

Бабушка наша 7, Софья Андреевна, оставшись вдовою, жила в деревне своей Обуховке. Она происходила из хорошей дворянской фамилии в Малороссии, была простого образования, но умная женщина; пользуясь большим имением мужа своего, состоявшим из 6 000 душ в разных губерниях Малороссии, но имением неустроенным и, следственно, малодоходным, она, несмотря на это, употребила все средства, чтобы дать хорошее образование четырем сыновьям своим8: Николаю, Петру, Андрею и Василию, поместя их в лучший того времени петербургский пансион. Сама часто ездила к ним и, по желанию императрицы Елизаветы Петровны, была представлена ко двору в своем национальном богатом малороссийском костюме, который состоял из широкого штофного на фижмах9 роброна 10, вышитого снизу доверху жемчугом, из такой же кофты и так называемого кораблика на голове, вроде русского повойника11, но с двумя острыми зубцами, украшенными драгоценными камнями.

Я помню этот костюм из портрета ее. К тому же надо сказать, что она была красавица в полном смысле этого слова, с прелестными чертами и с удивительно приятным выражением лица.

Детей своих она очень любила и до того баловала, что всякий год посылала к ним в Петербург обоз с разными съестными припасами: с вареньем, сухими фруктами, маслом и разным соленьем.

Отец наш нам рассказывал, что разную птицу — индеек, дроф, гусей, уток и проч.— она укладывала одну в другую и, сложив таким образом в бочку, заливала все топленым маслом и в осеннее время отправляла в Петербург.

Окончив образование, братья все начали службу сержантами в гвардии; хотя жили они вместе и получили одинаковое воспитание, но были совершенно разных свойств и характеров.

Старший брат,  Николай Васильевич , как любимец матери и избалованный ею, всегда как-то отделялся от братьев своих и не был в дружбе с ними; три же меньших брата любили друг друга, в особенности были необыкновенны и даже трогательны дружеские отношения Петра Васильевича к моему отцу, Василию Васильевичу.

Все братья недолго оставались в Петербурге — старший, Николай Васильевич, вышел в отставку по приказанию матери своей и женился в Малороссии, тоже по ее приказанию, на девице хорошей фамилии, с небольшим состоянием, но вовсе не любил ее, отчего она и была впоследствии истинной страдалицей всю жизнь свою.

Андрей Васильевич, который учился лучше всех и был чрезвычайно умен, к несчастию, заболел и вскорости лишился ума. Говорят, что причиной тому была любовь; он возвысил чувства свои до Екатерины Второй, и эта страсть его погубила.

Петр же Васильевич, будучи совершенным красавцем и узнав, что он замечен государыней, не внимая мольбам и убеждениям друга и брата своего Василия Васильевича, бросил службу и, можно сказать, бежал из России в Англию. Там он оставался несколько лет и, наконец, возвратился в Малороссию с женою, прелестною англичанкой, не знавшей ни слова по-русски. Бабушка наша приняла ее ласково из одного сожаления, называя ее бедной немой.

0

3

Отец мой, Василий Васильевич, оставался долее всех в Петербурге, он имел там большие знакомства, большие связи. Всегда веселый, любезный, он был любим всеми и по справедливости назывался всегда душою общества.

Имея призвание к поэзии и любя ее, познакомился он в то время и подружился с свояком своим, Гавриилом Романовичем Державиным, с Хемницером12 и с Николаем Александровичем Львовым13. С последним он был в тесной дружбе, которую и доказал ему своим самоотвержением.

Будучи сговорен на матери моей, дочери статского советника Дьякова 14, воспитывавшейся в Смольном монастыре, и зная, что друг его, Н. А. Львов, был страстно влюблен в старшую сестру ее, Марию Алексеевну 15, руки которой он несколько раз просил, но был всегда отвергнут (единственно потому, что не имел никакого состояния), отец мой, накануне своей свадьбы, решился для друга своего на такой поступок, который, пожалуй, решал, можно сказать, его собственную участь и мог сделать его на всю жизнь несчастным.

Часто выезжая со своей невестой то с визитами, то на балы, и всегда в сопровождении Марии Алексеевны, отец воспользовался последним обстоятельством. Отправившись накануне своей свадьбы на бал, он, вместо того чтобы подъехать к дому знакомых, подъехал к церкви, где находился уже и Львов и священник и все нужное к венчанию. Таким образом обвенчав друга своего и сестру, он решил их участь. Все разъехались в разные стороны из церкви,— Львов к себе, а отец с невестой своею и сестрой ее на бал, где их ожидали братья матери моей и удивлялись, что их так долго нет.

Вскорости Львов получил назначение от правительства ехать за границу с какими-то поручениями и только через два года возвратился, выполнив с таким успехом возложенное на него дело, что в награду за то государыня Екатерина II пожаловала ему значительное имение; тогда родители матери моей согласились на брак его с дочерью своею Марией Алексеевной, потому еще более, что она в продолжение этих двух лет не хотела ни за кого другого выходить замуж и отказала нескольким весьма достойным женихам.

Можно легко себе представить удивление родителей и всех родных, когда отец мой объявил им, что Мария Алексеевна и Львов два года уже как обвенчаны и что он главный виновник этого их поступка. Львов до смерти сохранил дружеские отношения свои к отцу моему.

После своей женитьбы отец мой вышел в отставку и возвратился с молодой женой своею в Малороссию, в деревню Обуховку, где жила мать его. Старуха приняла очень холодно третью невестку, несмотря на ее ангельскую душу, на кротость характера и на чудную красоту; старуха не любила ее потому единственно, что она была русская, и не называла ее иначе, как «московка». Узнала же цену ей и полюбила ее только тогда, когда, оставшись одна в деревне и будучи разбита параличом, жила, можно сказать, только заботами и неусыпным попечением матери моей, которая ни на минуту не оставляла ее до смерти.

Старший сын ее, Николай Васильевич, переехал в то время жить в другую деревню, куда по смерти перевезен и прах матери его. Она умерла, оставив ему лучшие, по количеству и удобствам, земли, имения, все движимое свое богатство, драгоценные камни, жемчуги и серебро, из коего семействам Петра Васильевича и отца нашего не досталось ничего. Несмотря на то, они уважали всегда Николая Васильевича, как старшего брата, и во всех важных случаях жизни прибегали всегда к его советам.

Имение братьев, Петра Васильевича и Василия Васильевича, оставалось до смерти их нераздельным. Отец мой желал только, чтобы чудная деревня Обуховка принадлежала ему, и впоследствии говорил нам, что если бы она ему не досталась, то он решительно оставил бы отечество, переселясь в Америку....

Всем известно, что Малороссия считается одним из лучших краев России, по умеренному климату своему, по богатой растительности и по живописным местоположениям, в особенности там, где протекает Днепр или быстрая, прозрачная, извилистая река Псёл, правая сторона которого возвышается везде крутыми берегами и горами, покрытыми разнородным лесом, ущельями разноцветных глин и часто столетними дубами; левый же берег, почти везде плоский, широко расстилается зелеными лугами и рощами.

В одной из тех местностей на правом берегу Псёла, на уступе горы, покрытой многосенным лесом, стоит еще о сю пору тот небольшой дом, крытый соломою и защищенный от севера горою, который так хорошо описывал отец мой в стихотворении своем, начинавшемся так:

Приютный дом мой под соломой,

По мне,— ни низок, ни высок;

Для дружбы есть в нем уголок;

А к двери, знатным незнакомой,

Забыла лень прибить замок16.

Из окон дома этого открывается даль верст на двадцать, покрытая лугами, селениями, отрезанными вдали, как ленты, полосою желтого песку. При всходе солнца или при лунном свете этот вид очарователен: особенно когда луна проводит блестящий и трепещущий столб свой в реке, у подошвы горы, осененной густым лесом, при шуме мельниц, как при вечном шуме водопада, и при свисте соловьев, наполняющих воздух своим пением.

При всякой перемене времени года изменялись и виды этого очаровательного места. Весною, когда снег начинает таять и когда с вершин ущельев и гор при блеске солнечных лучей сбегали журчащие ручейки, вид в несколько дней изменяется: река выступает из берегов своих, луга верст на шесть покрываются водою и представляют вид моря, с голыми деревьями, отдающимися в воде в виде мачт. Иногда, при тихой погоде, картина эта представляет вид обширного зеркала.

0

4

С уменьшением воды открываются в разных местах зеленые острова, над которыми слышно иногда громкое пение жаворонков, чириканье разных весенних птиц и где в то же время показывается изредка заблудший скот, питающийся с наслаждением свежею и мягкою травою. Но когда река войдет в свои берега, то луга покрываются высокою, усеянною цветами травою, деревья и рощи зеленеют, колеса мельниц зашумят своим водопадным шумом и каждый раз напоминают стихи отца моего, где он говорит:

Там двадцать вдруг колес вертятся,

За кругом поспешает круг,

Алмазы от блестящих дуг,

Опалы, яхонты дождятся;

Под ними клубом бьет жемчуг.

Там призрак счастья движет страсти,

Кружится имя целый свет;

Догадлив, кто от них уйдет,—

Они все давят, рвут на части.

Что им под жернов попадет.

Площадь перед мельницами покрывается съездом сотен телег с мешками хлеба и толпой народа, трудящегося в поте лица. Вечером эта картина еще более оживляется огнями, которые раскладываются обыкновенно людьми для ужина в разных местах по берегу реки.

В летнее же время рабочие показываются на лугах, с блестящими косами своими, и воздух наполняется их национальным пением. В несколько дней луга покрываются богатыми копнами и скирдами сена и представляют глазам изобилие и плодородность этого благословенного края.

Но трудно изобразить картину осенью, когда при теплом и умеренном воздухе деревья покрываются разноцветными листьями и плодами, а поля золотою жатвою! Как тогда великолепен вид с вершины горы на эту обширную и разноцветную долину!

Зима даже имеет там свою прелесть; вид ее великолепен в то время, когда, при блеске солнечных лучей, деревья, как напудренные, покрываются блестящими искрами инея и когда мчишься иногда на чудной тройке, в санях, между сверкающим белизною лесом, по гладкому льду извилистого. Псёла.

Отец мой любил страстно родину свою и готов был жертвовать всем своим состоянием для блага Малоросии; при малейшем угнетении или несправедливости начальников он летел в Петербург, бросал семейство свое, делал долги (которые, впрочем, уплачивались всегда втайне другом и братом его, Петром Васильевичем) и, сражаясь часто с знаменитыми людьми, почти всегда возвращался победителем.

В 1785 г. он написал оду свою против рабства, посвятив ее императрице Екатерине II, которая приняла ее благосклонно, пожаловала в награду табакерку со своим именем, осыпанную бриллиантами, и тогда же уничтожила в России название раба 17.

Ода эта была напечатана в издании всех сочинений покойного отца моего в 1796 г. В последнем же издании Смирдина, в 1849 г., она не пропущена цензурою.

В то же время занимался он процессом по имению, который причинил ему столько неприятностей и хлопот, что, наконец, он решился бросить его, пожертвовав 2 000 душ, и вследствие этого написал первую и последнюю свою сатирическую комедию — «Ябеду» 18.

Двадцати трех лет он был избран губернским предводителем в Киеве и принимал Екатерину II в проезд ее через Киев в Новороссийский край. К тому времени он привез в Киев и молодую жену свою, которая была представлена государыне и красотою своею обратила на себя общее внимание.

Из переписки родителей моих я вижу, что отец мой довольно долго оставался в Киеве, а мать моя одна с детьми и с свекровью жила в Обуховке и, по-видимому, нуждалась во всем, несмотря на 6 000 душ, которыми владела в то время бабушка наша.

В одном из писем своих она пишет к отцу моему: «Друг мой Васинька! Пожалуйста, пришли мне поскорее десять рублей, которые я заняла у матушки и которыми она мне докучает, и, если можно, еще пять рублей для покупки одеял детям». Из этого видно, как в то время или деньги были дороги, или имения не давали никакого дохода.

В другом письме мать моя пишет к нему же: «Приезжай, друг мой, поскорее, у нас здесь страшные беспорядки, люди уходят, и скоро вся деревня уйдет; не знаю причины, но думаю, что это происходит от того, что им неисправно дают пайки». Надо полагать, что крестьяне того времени нигде не основали постоянного жительства своего и что помещики обязаны были их кормить.

0

5

В царствование государя Павла I мой отец получил место директора всех императорских театров в Петербурге19. Пользуясь постоянно милостью его, отец не мог и впоследствии говорить о нем равнодушно, рассказывая нам всегда с особенным чувством уважения многие истинно благородные и великодушные поступки этого государя. Незадолго до своей кончины император Павел, в знак особого расположения к моему отцу, хотел ему пожаловать богатые имения в Малороссии, но составленной об этом пожаловании бумаги государь, вследствие своей смерти, не успел подписать.

Так как отец по службе своей обязан был жить в Петербурге и изредка только приезжал в Малороссию, то мать после смерти свекрови своей жила одна с семейством в Обуховке. Когда же по какому-то случаю сгорел старый дом, она переехала жить к дяде нашему, Петру Васильевичу, чрезвычайно любившему ее, заботившемуся о ней, как отец, и помогавшему ей выстроить в деревне тот дом, в котором впоследствии мы все жили и который о сю пору еще существует.

В 1801 г. отец мой был избран генеральным судьею, или, как теперь именуют, председателем уголовной палаты в Полтавской губернии, и обыкновенно зимнее время проживал с семейством в Полтаве, а летние месяцы в Обуховке. Хотя в это время мне было только четыре года, в моей памяти сохранилась и жизнь наша в Полтаве, и жизнь наша в деревне.

Городская жизнь имела для нас свои приятности. В праздники для забавы нашей приводили к нам маленький театр, называвшийся в то время вертепом 20, где устроена была небольшая освещенная комната и где куклы представляли разные сцены из священной истории: Адама и Еву с змеем, который их искусил, царя Ирода, отсекавшего головы младенцам, и пр. Помню, как однажды явилась на сцену смерть с длинною блестящею косой; я так испугалась, что заболела лихорадкой, продолжавшейся целый год; с тех пор запретили к нам приносить «вертеп», доставлявший нам столько удовольствия.

Еще помню я один случай, который нас чрезвычайно как встревожил и напугал. У нас жили в то время две сироты, племянницы отца моего, Верещагины. Старшая, Надежда Ивановна, была очень умная, добрая и образованная девушка, любила очень мать мою и проводила целые дни с нею в чтении или в игре в шахматы. Они до того любили эту игру, что иногда целые ночи просиживали за нею, вследствие чего отец часто прятал ее от них на несколько дней.

Меньшая же сестра ее, Вера Ивановна, была, можно сказать, красавица, занималась красотой своею, проводя целые дни перед зеркалом, а когда собирались ехать на бал, то с утра до ночи парикмахер пудрил и причесывал ее голову; это нас, детей, чрезвычайно как удивляло.

Нам  говорили   после,   что  в  то  время  за  нею  ухаживал очень генерал-губернатор князь Куракин21, и она до того занялась им, что впоследствии впала в ипохондрию22, запиралась в своей комнате и никуда не выходила. Вначале родители мои думали, что это были одни капризы, и тогда только увидели, что она совсем с ума сошла, когда в одно утро она явилась в комнату братьев моих с платьем их и с рукомойником, уверяя, что она их горничная Палашка. Можно себе представить их страх и удивление в ту минуту!

В сумасшествии своем она очень любила меньшого брата моего Лоню (так его называли с детства), всякий день звала его к себе и, пощекотав сильно несколько минут, отпускала, наделив его конфетами и приказав приходить завтра. На другой день рано утром он стоял уже, как теперь помню, у ее дверей и кричал громко: «Вера Ивановна, пустите, ведь сегодня завтра». Она отпирала ему дверь и опять за то же принималась. Рассудок ее до смерти не возвратился.

В г. Полтаве отец и мать мои были очень дружны с лютеранским пастором Вебером, очень почтенным и доброжелательным стариком 60 лет, и с женою его, Катериной Ивановной, которую мы, дети, очень не любили; она как-то, из дружбы, что ли, более всех командовала нами, наказывала, то посадив на стул, то поставив в угол или на камни, а это было хуже всего: требовала, чтобы мы все присутствовали, когда пастор говорил проповедь, разумеется, на немецком языке, которого мы, меньшие, вовсе не понимали; сердилась и наказывала нас, когда мы засыпали во время служения, что, конечно, часто случалось.

Когда мы просили иногда, чтобы пустили нас с няней в нашу церковь, то она всегда говорила: «Вы только там шалите»,— и никак не пускала нас. Она с мужем в летнее время почти всегда проживала у нас в деревне, чему мы, дети, вовсе не радовались.

Когда мне минуло семь лет, то меня перевели от няни к сестре моей, которая, как вторая мать, занималась мною, начав учить меня и грамоте, и музыке; так как я была одна девочка между братьями, то добрая мать моя, несмотря на то что у нее было достаточно забот со своими детьми, взяла на воспитание к себе еще трех девочек: одну — внучку общего друга семейства нашего и известного по искусству доктора Трохимовского, другую — из бедного и хорошего дворянского семейства, и впоследствии третью — родную тетку известного Николая Васильевича Гоголя. О, как весело мне было тогда с ними и гулять, и учиться! Но присутствие их никак не мешало дружбе моей с братьями.

0

6

Общие удовольствия и занятия наши остались те же, они всегда искренно любили меня, и дружба эта сохранилась у нас до старости.

С братом Иваном у нас было все общее: птички, собаки и, наконец, мышка, которую мы вместе поймали, вместе вырыли для нее в земле маленький погреб и, посадив туда, так усердно вдвоем ее кормили, что она, разумеется, выросла как большая крыса и в один прекрасный день, к большому горю нашему, убежала.

Старший брат мой, Семен, любимец родителей моих, был всегда очень серьезен и так справедлив, что мы во всех делах или спорах, когда надо было рассудить или помирить кого, адресовались всегда к нему и всегда оставались довольны его решением.

Второй брат мой, Владимир, был большой весельчак и доброй души, но любил иногда подтрунивать, в особенности над меньшим братом, Лоней, за которого я тотчас же и вступалась, готова была сражаться с каждым, кто его обижал.

Один раз досталось от меня и отцу моему, когда он, по доносу братьев на Лоню, за то, что будто бы он выкопал в их цветнике луковицы дукероз для того, чтобы посадить их в наш общий с ним цветник, хотел привязать его веревочкой к дереву близ дома. Меня это так возмутило и огорчило, что я со слезами на глазах побежала к отцу и начала так сильно бить его по рукам в то время, как он привязывал его к дереву, что он, наконец, почувствовав боль и оглянувшись, закричал на меня так сильно: «А ты что тут?»,—что я стремглав убежала.

Странное дело, что брат Алексей и в детстве умел все сделать, что только захотел, не учившись и не приготовлявшись, и это достоинство осталось у него во всю жизнь его. Нужно ли было починить какую-нибудь вещь, он тотчас ее чинил, нужно ли было выстроить домик, сделать удочку, сплести сети для рыбной ловли, он преисправно и с радостью все это делал. Вот за что брат Владимир не оставлял его в покое и иногда при всех за обедом, когда судили о каком-нибудь важном деле и не знали, как решить, громко говорил: «О чем вы хлопочете, спросите об этом Лоню!» Этот, натурально, краснел, а я, жалея его, выходила из себя от досады на брата Владимира.

Но бедный Владимир был с детства не совсем здоров, у него, можно сказать, от рождения или, скорее, от кормилицы оставалось всегда затвердение, вроде железы, на руке и на ноге; как ни лечил его искусный доктор наш, не мог пособить и, наконец, решил тем, что при этой золотушной болезни его никогда не должно везти в холодный климат. Впоследствии вы увидите, что он был справедлив и что, к большому горю нашему, напрасно добрые родители наши не последовали его совету.

Воспитание наше шло таким образом. Нас будили рано утром, а в зимнее время даже при свечах; дядька Петрушка с вечера приготовлял для нас длинный стол в столовой, положив каждому из нас на листе чистой бумаги книги, тетради, перья, карандаши и пр. После длинной молитвы, при которой все мы стояли рядом, один из нас читал ее громко, мы садились на свои места и спешили приготовить уроки к тому времени, как мать наша проснется; тогда несли ей показывать, что сделали, и если она оставалась довольна нами, то, заставив одного из нас прочесть у себя одну главу из Евангелия или из священной истории, после чаю отпускала нас гулять, а впоследствии старших братьев и на охоту, которую они очень любили.

Часто брат Алексей, чтобы заслужить одобрение матери и получить тоже позволение ехать с братьями на охоту, приходил к ней очень рано утром и сам предлагал ей читать священную историю, чем она была чрезвычайно довольна, хвалила его, ставила нам в пример и в награду отпускала всегда на охоту. Он любил очень праздники и накануне всегда приходил к матери спрашивать: будем ли учиться завтра? Она всегда ссылалась на календарь, говоря, что если крест в кругу, учиться не надо.

Алеша и умудрился так искусно сделать кружки около крестов во всем календаре, что праздники для нас все были торжественными, и мы с большим удовольствием их праздновали по милости Алексея. Календарь этот долго сохранялся у нас в доме, и мать наша всегда с улыбкой говорила, смотря на кружки: «Экой плут — Алеша!» Но, несмотря на наши праздники и на разные другие развлечения, все дети, особенно братья мои, очень успевали в науках, впоследствии выдержали все экзамены при вступлении на службу без сторонней помощи, и этим обязаны единственно доброй, незабвенной матери нашей!

Только один старик-немец Кирштейн немного помогал ей, давая всем нам уроки немецкого языка и арифметики, отчего братья мои и теперь не считают иначе, как по-немецки.

Нам приказывали всегда говорить месяц по-французски и месяц по-немецки: тому же, кто сказывал хотя слово по-русски (для чего нужны были свидетели), надевали на шею на простой веревочке деревянный кружок, называемый не знаю почему, калькулусом 3, который от стыда старались мы как-нибудь прятать и с восторгом передавали друг другу. На листе бумаги записывалось аккуратно, кто сколько раз таким образом в день был наказан, в конце месяца все эти наказания считались, и первого числа раздавались разные подарки тем, кто меньшее число раз был наказываем. Русский же язык нам позволялся только за ужином, это была большая радость для нас, и можно себе представить, сколько было шуму и как усердно мы пользовались этим приятным для нас позволением.

Случилось раз, что мать моя, по чьей-то рекомендации, решилась взять для меня старушку-француженку, горбатенькую m-me du Faye* и для того, чтобы я более упражнялась во французском языке, поместила меня с нею в одной комнате.

Сначала француженкой были довольны, только братья никак не могли оставить ее в покое, рисуя ее с ее горбом в разных смешных видах. Но впоследствии оказалось, что она любила выпить и что штофик с водочкой стоял всегда под ее кроватью. А чтобы не слышно было запаха водки, она всегда, к большому моему удивлению, ела со вкусом, во всякое время, печеный лук, при запахе которого я и теперь невольно вспоминаю мою бывшую гувернантку. Разумеется, что мать моя, узнав об этом ее достоинстве, немедленно отправила ее.

Такая же неудача была и с дядькой французом, га-r Соcuet**, которого было взяли для братьев моих и должны были очень скоро удалить.

После этого никогда уже не решались иметь ни гувернера, ни гувернантки. Но жил у нас до смерти один старичок-француз, m-r Asselin***, которого отец мой очень любил, поместив его в нашем бывшем детском домике. Старичок жил там, как какой-нибудь антикварий24, никуда не показываясь: сильно страдая астмою, он боялся воздуха. Много читал, занимался химией, особенно же архитектурой и постройкой храмика на траве близ нашего дома.

Храм этот назывался храмом умеренности, близ него были посажены три дерева: груша, сосна и дуб в ознаменование плодов вечной твердости. Он любил приготовлять разные кушанья. (Вероятно, во Франции он был где-нибудь поваром.)

* Мадам Файё (фр.).
** Господин Кокюё (фр.).
*** Господин Асселен (фр.).

0

7

Раз он предложил нам спечь какой-то чудесный пирог; мы, дети, ожидали его с нетерпением; на вид он казался очень вкусным; но сколько смеха и удивления было, когда, при снятии верхней части его, вылетел из него целый десяток воробьев и начали летать по всем комнатам. Старик тогда же прислал поздравить нас всех с первым апреля.

Но ужасно напугала нас его смерть. Накануне мать моя просила его приготовить нам с сливами живого судака, он с вечера начал его готовить, утром же человек его, пришедший к нему, был страшно поражен, увидя его лежащим без чувств посреди комнаты — и рыба приготовлена им на столе; страху нашего трудно описать, мы несколько ночей не могли уснуть и долго боялись по вечерам проходить мимо домика, в котором он жил,— люди наши убеждены были долгое время, что тень его ходит по ночам близ прежнего жилища его и вокруг храмика, который оставил он неоконченным.

Добрая мать наша не только одна, с помощью старшей сестры нашей, занималась воспитанием всех нас, но и домашнее хозяйство, а впоследствии управление экономией в деревне, все лежало на ней. Несмотря на это, она находила еще время заниматься сама немецким языком, чтением, разными выписками из книг и с большим усердием лечила, по совету доктора, больных бедных детей, приходивших к ней со всех сторон; в этом случае, как и в домашнем хозяйстве, она имела усердную помощницу в жене дядьки братьев моих, Наталье Митрофановне, женщине настолько умной, усердной и расторопной, что сделалась необходимою в доме. Наталья Митрофановна была в такой доверенности у матери нашей, что надо было иногда, чтобы получить что-нибудь, сначала угодить ей, читая любимые ее повести Геснера —«Авелеву смерть»25 и пр.

Обыкновенно, после прогулок, мы все с работами, с рисованьем и другими занятиями, собирались в гостиную и залу, ибо нам строго запрещали оставаться по своим комнатам. Отец наш любил очень, когда мы были все вместе. Обыкновенно в это время он приносил большие букеты цветов, часто сам убирая ими наши головы. Он просыпался рано и лежал обыкновенно до десяти часов в постели, занимаясь своими сочинениями, всегда прося, чтобы в это время никто и ничем его не тревожил. Потом, одевшись в серенький фрак свой (он никогда и дома не носил сюртуков) и взяв фуражку и палочку, отправлялся в сад, который его очень занимал и где любил он устраивать всегда что-нибудь новое.

После обеда, отдохнув самое короткое время на диване в гостиной, выпив с трубочкой свою чашечку кофею, он сходил по террасам вниз в свой любимый небольшой домик, выстроенный на берегу реки и окруженный высоким лесом, где царствовали вечный шум мельниц и вечная прохлада; здесь по большей части он писал все, что внушало ему вдохновение.

Часто видели мы, что крестьяне, большею частью казаки, жившие в деревне Обуховке, приходили туда толпою за каким-нибудь советом или с жалобою на несправедливости и притеснения исправников и заседателей. Отец всегда ласково принимал их, расспрашивал с живым участием обо всем и тотчас же относился к начальству, требуя справедливости, за что все в деревне не называли его иначе, как отцом своим.

Я помню, в какое негодование, в какой ужас он пришел раз, когда увидел, катаясь зимою по деревне, в сильный холод и мороз, почти нагих людей, привязанных к колодам на дворе за то, что они не платят податей. Он немедленно приказал отпустить их. Он так был встревожен этим зрелищем, что, приехав домой, чуть было не заболел и впоследствии своим ходатайством лишил исправника места.

Вообще он принимал живое участие во всем, что касалось Малороссии, и как бы страдал вместе с нею, отчего по большей части был грустен и в дурном расположении духа. Одно желание его было — восстановить прежнее благоденствие и богатство Малороссии и оживить, так сказать, народ, помнящий еще свою свободу, но угнетенный и преследумый несправедливостью земской полиции того времени. С нами он развлекался только изредка. По вечерам, после ужина (в летнее время мы ужинали всегда рано), любил он гулять в саду, водил нас по темным аллеям и собирал вместе с нами по дорожкам лежавших в зелени светлых червячков, которых, принеся домой, мы клали на террасу и на другой день тешились их светом.

Таким образом проходило наше детство.

0

8

ГЛАВА ВТОРАЯ

Деревня Турбайцы — усадьба П. В. Капниста.— Украинский вольнодумец на покое.— Манжелея — поместье Н. В. Капниста.— «Буде так, як Софийка скаже!»— Красавицы кузины и их печальная участь.

Мы часто проживали у доброго дяди нашего, Петра Васильевича; он жил от нас в 70 верстах, в деревне Турбайцы, которую он сам устроил и где на всяком шагу видно было довольство и счастье его крестьян.

Деревня состояла из красивых белых домиков с чистыми дворами, со всеми нужными для хозяйства постройками, с садиками, огородами, с скирдами хлеба и сена, занимавшими большую часть дворов. Посреди деревни была выстроена им же хорошенькая церковь, окруженная садом, в которую он постоянно и несмотря ни на какую погоду ходил пешком по воскресеньям и где, по его просьбе, священник всякий раз должен был говорить проповедь не иначе как на малороссийском языке, для того чтобы крестьяне могли его лучше понимать.

Небольшой домик дяди был устроен вдали от селения, на острове, окруженном тростником и болотистою рекою Хоролом. Сад был вроде английского парка: небольшая дорожка шла вокруг острова, покрытого отдельными куртинами больших деревьев и кустарников и зелеными лужками, усеянными разноцветными полевыми цветами. Домик был окружен клумбами душистых цветов, которыми любила заниматься жена нашего дяди.

Не понимая русского языка и не желая изучать его, она достигла того, что почти все дворовые люди или говорили по-английски, или понимали этот язык. От этого Дом их казался иностранным, тем более еще, что он был, так сказать, приютом для всех иностранцев. Их столько там жило и умерло, что пришлось устроить особенное кладбище, называемое теперь немецким.

Я уже говорила, что дядя провел молодость в чужих краях, более же всего в Лондоне. Он много читал в то время Вольтера 26, Руссо и других писателей, считался атеистом, что чрезвычайно огорчало отца моего, который хотя и не наблюдал ни постов, никаких других наружных изъявлений набожности, но был в душе истинным христианином. Он редко говел, но если говел, то с таким чувством, с таким умилением, что трогательно было видеть его, стоявшего, как теперь помню, в углу алтаря и часто проливавшего слезы. С таким религиозным направлением ему, конечно, тяжело было видеть атеистические наклонности своего брата и друга*.

Жизнь его протекала в уединении, посвященная единственно благу семьи и ближних. Управляя общим имением, он только и думал о том, как улучшить и облегчить участь крестьян своих, наделял их землею, сколько желали, назначая за нее цену самую ничтожную (по 1 рублю ассигнациями за десятину), и, таким образом, сделал их всех оброчными, не терпя никогда барщинной работы.

Довольствуясь небольшим, он жил очень скромно, несмотря на то что имел на свою часть до тысячи душ. Его домик, крытый тростником, был очень удобен, чист и покоен. В осеннее и даже в зимнее время его мало топили, ибо дядя наш, привыкнув к теплому климату, не мог и в старости переносить топленных комнат и потому целый почти день сидел перед камином, как теперь вижу, во фраке и в шинели, которая была сшита еще в молодости его в Лондоне, и в бархатных длинных штиблетах.

0

9

Имея единственного сына, он взял на воспитание к себе одного из сыновей друга своего Лорера27, умного и достойного человека, обремененного большим семейством и не имевшего почти никакого состояния. С этими двумя детьми он проводил большую часть времени, занимаясь их воспитанием. Языками английским, французским и русским он занимался с ними один, без всякой помощи; но для немецкого языка и математики выписал из Сарепты почтенного старика, гернгутера 28, с женою, которым в отсутствии своем и поручал своих детей,— я говорю своих, потому что он истинно любил их совершенно одинаково и ни в каком случае не показывал предпочтения сыну своему.

Жена дяди моего в молодости, говорят, была очень хороша собою, стройна, очень ловка и смела до неимоверности в верховой езде. Я помню ее только в пожилых летах, очень полной, с завитыми и напудренными волосами; она была хорошей хозяйкой и часто сама приготовляла чудные закуски, разные английские пудинги и другие кушанья. Не зная русского языка и часто видя, что ее не понимают,

* Впоследствии чувства и мысли Петра Васильевича несколько поколебались под влиянием убеждений брата. С течением времени он сделался истинным христианином, всегда припоминая, что обязан этим младшему брату.—С. К.

она была раздражительна и почти всегда в дурном расположении духа.

Когда дядя приходил к ней утром в гостиную и, поздоровавшись, садился в углу комнаты с своей трубочкой, она обыкновенно начинала ему жаловаться то на людей, которые ее не слушают, то на управляющего, то, наконец, на него самого за разные безделицы; все это слушал он равнодушно, как философ, молча, приговаривая только иногда: «Гм, гм!» Наконец, докурив трубку свою и приласкав собачку ее или понюхав и похвалив на английском языке цветы, стоявшие перед нею на столе, преспокойно выходил из комнаты. Это повторялось почти всякий день. Иногда она и развеселялась, но это случалось очень редко и только тогда, когда приходил к ней ее сын, которого она страстно любила. Обыкновенно она сама утром одевала обоих мальчиков и, поставив их на колени, заставляла молиться на английском языке. В комнатах у нее было столько разных птиц, попугаев, скворцов, канареек, что за криком их мы не могли иногда слышать друг друга.

Меня она очень любила и, посадив иногда подле себя, показывала разные картинки, объясняя их на английском языке, или заставляла меня чистить вместе с нею молодой горох или резать зеленые бобы; не понимая языка и догадываясь, я исполняла всегда с большим удовольствием все ее желания. Не получив особенного образования, она от природы была очень добра, всегда помогала бедным и лечила очень усердно и удачно всех тех, которые просили ее помощи. Мы досадовали на нее только за то, что она строго запрещала рвать цветы и только в знак особенной ласки давала иногда, нам по цветочку.

Впрочем, Николай Иванович Лорер , с которым с детства мы были очень дружны, который всегда берег меня и брал под особенное свое покровительство, не знаю каким образом находил средство приносить мне очень часто чудные букеты.

Дядя наш, Николай Васильевич, жил от нас в 120 верстах, в прекрасной деревне своей Манжелее, которая лежала на берегу Псёла и славилась тоже прелестным своим местоположением. Будучи гораздо богаче братьев, любя роскошь и великолепие, он ничего не щадил для выполнения своих прихотей. На самом берегу чистой и прозрачной реки он. выстроил великолепный двухэтажный каменный дом прелестной архитектуры, который, впрочем, никогда не был закончен. Сам он жил с старшей и любимой дочерью своею, Софиею Николаевной, в небольшом деревянном флигеле. Жена его с другими детьми помещалась в большом деревянном доме, тоже неоконченном.

Семейство его состояло из пяти дочерей: Софии, Веры, Надежды, Любови и Анастасии — и одного сына, Петра 29. Все дочери были так хороши собой, что, истинно, нельзя было сказать, которая их них лучше; все — брюнетки с прелестными черными глазами, преисполненными ума и приятности, с черными, как смоль, волосами, с правильными чертами лица; их не называли иначе, как красавицами. Брат их тоже был очень хорош собой: брюнет с прекрасными черными глазами, выражающими и приятность, и ум, и благородство. Как единственный сын, он был всеми в семействе любим и балован до крайности, в особенности матерью, которая, находя в нем одно свое утешение, исполняла все прихоти его и ни в чем ему не отказывала.

Отец его, обратя всю любовь свою и все внимание на старшую дочь, Софию Николаевну, не заботился вовсе о других детях, не занимался воспитанием даже единственного сына, и если б не мать их, женщина простая и вовсе необразованная, то едва ли он и сестры его научились бы грамоте.

Николай Васильевич был умный человек, но с большими странностями; он так много думал о себе и о своем уме, что не говорил иначе, как какими-то иногда вовсе непонятными аллегориями, и удивлялся, если его не понимали в семействе своем. Он и все они говорили обыкновенно по-малороссийски. .

Сидел он всегда посреди комнаты в больших креслах (он был очень толст) перед черным столом, исписанным мелом сверху донизу цифрами. Его единственным занятием были разные математические исчисления, а большею частью исчисления доходов из имений; однажды ему пришла странная мысль собрать тридцать тысяч рублей медью в приданое второй дочери своей, Вере Николаевне, и закопать их в землю. Вероятно, он рассчитал, что впоследствии извлечет из этого большие выгоды.

Вообще в семействе он был большим деспотом; в особенности бедная жена его страдала от этого. Сколько раз нам случалось быть свидетелями его жестокого обращения с нею! За малейший беспорядок в доме, за дурно изготовленное блюдо он не только бранил ее самыми гнусными словами, но иногда, засучивая рукава свои и говоря: «А ходы лишь сюда, моя родино!»— он доходил до того, что  в присутствии всех бил ее своеручно. После подобных поступков его мудрено ли, что и дочери ее не имели к ней должного уважения и впоследствии наносили ей страшные огорчения!

В особенности она терпела всю жизнь свою от старшей дочери, Софии Николаевны, которая завладела до того и отцом, и всем домом, что, наконец, и мать была в совершенной ее зависимости и должна была получать от нее же деньги, нужные для разных расходов в доме. Обыкновенно, при каких-нибудь важных семейных спорах или вопросах, дядя говаривал: «Буде так, як Софийка скаже!» И это действительно исполнялось.

Так как сын их в детстве был слабого здоровья, то дядя со всем семейством ездил на два года за границу. Возвратясь оттуда и приехав к нам, он поразил нас всех великолепием экипажей своих и пышностью нарядов.

Я помню, как мне было совестно, стыдно и неприятно подходить в простом беленьком платьице к богато одетым двоюродным сестрам. Но более всего поразил нас костюм брата, Петра Николаевича, тогда десятилетнего мальчика. Он был одет в какой-то блестящий мундир, с каской на голове; чудные черные волосы рассыпались длинными локонами по плечам; как будто сконфуженный своим нарядом, он стоял серьезно у дверей, и никто из братьев моих не смел подойти к нему; это продолжалось до тех пор, пока его не переодели; тогда он как будто ожил, и братья мои дружески приняли его в свое общество.

Сестра София Николаевна возвратилась из-за границы в полной красоте своей; она, истинно, тогда была обворожительна! И скольких она в то время сводила с ума. Но отец, ценя ее слишком высоко, никогда не находил и до смерти своей не нашел достойного ей!

Имев более сорока женихов (этот счет впоследствии она сама нам показывала), она никогда не вышла замуж и, оставшись в девках, не только не жалела, но и употребляла все средства, чтобы и сестры ее не устроили своей судьбы. К несчастью, она достигла этой цели, как мы увидим впоследствии.

Николай Васильевич по виду был чрезвычайно набожен, он наблюдал все посты, молился долго и усердно не только по утрам и вечерам, но всегда перед обедом и после обеда, и требовал той же набожности от всех своих. Обыкновенно меньшие дети приходили к нему только утром здороваться и молча выслушивать наставления, как вести себя и проч.

0

10

Он сделал заблаговременно духовную, в которой отдавал все свое имение пополам сыну своему и старшей дочери, Софии Николаевне, так что каждый из них должен был получить, по крайней мере, по пятисот тысяч рублей, а другим дочерям назначил не более как по тридцати тысяч. Эта несправедливость и вообще все поступки его были истинно возмутительны и произвели горькие последствия, действуя морально явным образом на здоровье младших детей его.

Обыкновенно в обществе он окружал себя всеми своими дочерьми, как бы гордясь красотой их, и так гордо себя держал, что никто не смел подходить к ним. Он не позволял им танцевать, находя это неблагопристойным, и, не знаю по какой причине, положил себе правилом не учить их музыке. Если они выучились немного французскому языку, то и этим обязаны единственно матери своей, которая употребила последние средства свои, чтобы нанять им для этого языка француженку.

Вторую дочь, Веру, дядя наш любил более меньших детей своих именно потому, что она часто забавляла его своими шутками и странностями. Он с малых лет приучил ее болтать всякий вздор, рассказывать и объяснять сны и иногда предсказывать и видел в этом какое-то сверхъестественное вдохновение. Будучи убеждена в этом сама и полагая, что ей это откровение послано свыше, она до того ударилась в набожность, что в своей комнате устроила престол, окружила его образами своей работы, изображавшими разные ее видения то во сне, то наяву, и часто перед престолом, уставленным крестами, Евангелием и свечами, она в белом облачении, запершись, по ночам отправляла какие-то служения и в это-то время видела разные видения. Она от натуры была добра, мы все ее любили за ее причуды и иногда жалели о ней, потому что в доме она была истинной сиротой, живя совершенно одна, в отдаленном строении, называемом оранжереей и тоже неоконченном. Часто по целым неделям она оставалась там больная, и никто не навещал ее и не спрашивал о ней.

Таким образом провела она свою молодость, можно сказать, в обществе одних своих горничных. Сватали и ее очень хорошие люди, но отец им отказывал до тех пор, пока, будучи уже не молода и желая переменить горькую жизнь свою, она, несмотря ни на что, решилась выйти замуж за самого ничтожного и пустого армейского офицера, стоявшего тогда у них в деревне; прожив с ним до старости, она умерла, оставив единственную дочь, которая, не получив никакого образования, будучи очень красива собой, но избалована и своенравна до крайности, рассорись впоследствии с отцом своим, которого никогда не уважала, и оставшись совершенно одна, повела какую-то странную жизнь, от которой должна была ожидать горьких последствий и которые в недавнее время и осуществились.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » С.В. Капнист-Скалон. Воспоминания.