Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » СЛЕДСТВИЕ. СУД. НАКАЗАНИЕ. » М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.


М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.

Сообщений 1 страница 10 из 54

1

ДЕКАБРИСТЫ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ, НА СУДЕ И В ТЮРЬМАХ

М.Н. ГЕРНЕТ



В июльскую ночь 1826 года в Петербурге на остров Голодай, куда свозился мусор и где сваливались трупы павших животных, были привезены на телеге тела пяти повешенных декабристов: Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского. В темноте ночи, крадучись, их зарывали между кучами мусора.

Ровно через сто лет, в 1926 году, остров Голодай переменил свое название на другое — «Остров декабристов». На берегу его, у взморья, теперь воздвигнут памятник, на красном граните которого выгравированы фамилии пяти декабристов, казненных самодержавием. Рядом с этими именами стоит также имя того, кто воздвиг этот памятник. Это имя — Совет рабочих и крестьянских депутатов Ленинграда.

В общей цепи событий, занесенных в книгу истории русской революции, нашло себе почетное место революционное движение декабристов.

«...сколько было восстаний и возмущений на протяжении этих 300 лет,— говорит товарищ Сталин,— восстание Степана Разина, восстание Емельяна Пугачёва, восстание декабристов, революция 1905 года, революция в феврале 1917 года, Октябрьская революция» !.

Раньше, чем ярко заблистала пятиконечная звезда пролетарской революции, уже мерцала «Полярная звезда». Так назывался первый печатный орган борьбы с самодержавием, издававшийся за границей Герценом. На обложке каждого номера этого журнала помещены медальоны, с которых на читателя смотрят барельефы казненных декабристов.

Ленин в своих статьях не раз говорил о восстании 14 декабря 1825 г. Разделяя историю освободительного движения в России на три главных этапа в соответствии с тремя классами русского общества: период дворянский, период разночинский или буржуазно-демократический и период пролетарский, он считал, что «самыми выдающимися деятелями дворянского периода были декабристы и Герцен» 44.

В своем известном произведении «Былое и думы» Герцен вспоминает, какое огромное впечатление произвели на него, тогда еще мальчика, известия из Петербурга о восстании декабристов, о расстреле народа картечью и о казнях. «Встревоженное ребячье сердце, — писал он, — было не на стороне тех, кто расстреливал народ из пушек» 45. Герцен вспоминает, как он вместе с Огаревым давал на Воробьевых горах в Москве великую клятву служить делу русской свободы.

Великая Октябрьская социалистическая революция, кроме памятника в Ленинграде и организации в музеях революции отделов о восстании 1825 года, для увековечения памяти декабристов сделала еще и другое: она сделала доступными для нас богатейшие архивные материалы о восстании декабристов, о следствии и суде над ними, об их пребывании в крепостях, на каторге и в ссылке.

Эти материалы из министерства внутренних дел, из министерства юстиции и из архива «знаменитого» III отделения «собственной его величества канцелярии» хранились царским правительством как государственная тайна. И нет ничего удивительного в том, что царское правительство в продолжение свыше 90 лет, протекших со дня 14 декабря 1825 г., строго оберегало тайну всех материалов декабрьского восстания. Знакомство с этими материалами, теперь широко опубликованными и особо изданными в связи со стодвадцатипятилетней годовщиной восстания, рисует перед нами отвратительные приемы следствия, комедию суда, тяжелые картины казни пяти декабристов и наказания остальных, а вместе с тем и все состояние царской России первой половины XIX в.

Перед нами выявляется также истинная, тщательно скрывавшаяся роль Николая I на протяжении всего процесса декабристов, начиная от первоначального розыска и следствия, кончая приведением в исполнение приговоров над осужденными на казнь, и даже много лет спустя, при отбытии уцелевшими от казни декабристами наказания на каторге и в ссылке. Мрачная фигура Николая I рисуется нам не только в короне и со скипетром, но и с ключами от Петропавловской крепости, от страшного Алексеевского равелина, с приемами профессионального сыщика и с веревкою палача.

Академия наук, Центральный Государственный исторический архив (ЦГИА в Москве — бывший Архив революции), Общество политических каторжан и ссыльных, «Красный архив» и другие научные учреждения и журналы приступили к опубликованию материалов следствия, мемуаров, записок декабристов, их переписки, портретов, гравюр и пр., имеющих прямое или косвенное отношение к восстанию 14 декабря 1825 г. и к судьбе декабристов.

Особый интерес представляет издание Центральным архивом революции (ныне ГАУ) нескольких томов материалов следствия и суда над декабристами, остающихся пока еще очень мало изученными и использованными 46.

В VIII томе этого издания воспроизведен «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному высочайше утвержденною 17 декабря 1825 г. следственною комиссиею». Этот алфавитный список, включающий в себя перечень 570 лиц со сведениями о каждом из них, был составлен по повелению Николая I правителем дел следственной комиссии Боровковым. Переплетенный в красный сафьяновый переплет, этот секретный список находился в распоряжении царя и хранился в особом ларчике под ключом. Список носит следы частого обращения к нему и служит доказательством того, что и после подавления восстания и расправы с участниками заговора царь в течение очень долгих лет не забывал ни о ком из тех, кто попал на страницы этой «памятки», оставаясь все время вершителем их судьбы.

0

2

Помимо этого списка царь имел в своем распоряжении составленный тем же Боровковым «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства». В «Свод» вошли выдержки из показаний декабристов, главным образом, казненного Каховского, писателя Бестужева-Марлинского, а также проведшего 20 лет в Алексеевском равелине Батенкова и других. Царь, получив этот документ через несколько месяцев после окончания процесса декабристов, приказал снять с него одну копию для великого князя Константина Павловича, а другую — для председателя Государственного совета князя Кочубея. По словам последнего, царь часто просматривал этот «Свод» и черпал из него «много дельного». Этот сановник и не заметил, какой глубокой иронией звучат его слова: царь сначала одних своих «советчиков» повесил, других сослал на каторгу, рассадил по тюрьмам и крепостям, а потом у них же брал «много дельного».

Надо признать, что декабристы дали самые резкие показания о состоянии всех частей правления России, всех сторон ее хозяйства, о положении всех сословий. Центроархив в 1926 году опубликовал целиком указанный «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства». Ознакомление с его текстом и с опубликованными теперь показаниями многих декабристов обнаруживает неполноту в выборке извлечений автором «Свода» Боровковым. Но и то, что извлечено, свидетельствует, что показания о внутреннем состоянии России делались обвиняемыми декабристами большей частью в решительной и резкой форме. Обманутые царем на лично производившихся им допросах, многие из декабристов поверили, что он болеет за страну и хочет дать ей сам то, чего они рассчитывали достичь восстанием и заговором.

Показания декабристов о состоянии России в первой четверти XIX в. имеют такое большое принципиальное значение, что полезно наряду с использованием означенного «Свода» привести отзывы декабристов, сделанные ими перед следственной комиссией.

В глазах декабристов общее положение в стране вело ее неизбежно к революции. Так, Трубецкой на первом же допросе во дворце показывал: «Состояние в России таково, что неминуемо должен в оной последовать переворот. Сие мнение особенно основывали на частых возмущениях крестьян против помещиков, на продолжительности оных и на умножении таковых возмущений, на всеобщих жалобах на лихоимство чиновников в губерниях, и наконец, полагали, что образование военных поселений будет также со временем причиной переворота» 47.  ,,

Также и Каховский заявил: «Положение в государстве меня приводило в трепет: финансы расстроены, отсутствие справедливости суда, корыстолюбие; уничтожение внешней коммерции — все сие предшествовало в глазах моих полному разрушению» *.

Член Общества соединенных славян подпоручик Петр Борисов говорил в своих показаниях, что его любовь к вольности, «на-рододержавию» раздувалась «час от часу более» под влиянием того, что он видел кругом себя «несправедливости, насилия и угнетения помещиков, их крестьянам причиняемые». И особенно сильное впечатление на него производило наказание солдат целыми полками. Он дал себе клятву уничтожить такие наказания, хотя бы «это стоило ему жизни» 48.

Очень подробное показание о причинах заговора дал декабрист писатель Кюхельбекер. Он перечислил эти причины в нескольких пунктах. Приведем некоторые из них:

«1) злоупотребления, которые господствовали в большей части отраслей государственного управления, особенно же в тяжебном судопроизводстве, где лихоимство и подкупы производились без всякого стыда и страха;

2) угнетение истинно ужасное, в котором находится большая часть помещичьих крестьян...;

3) совершенный упадок торговли и промышленности и общин недостаток в деньгах;

4) распространяющееся в простом народе развращение нравов, особенно же лукавство и недостаток честности, которые приписывал угнетению и всегдашней неуверенности, в коей раб крепостной находится...;

5) недостаточное воспитание и поверхностное обучение высших состояний юношества, которое в училищах, пансионах и даже университетах учится всему, а на поверку редко что знает основательно;

6) совершенное невежество, в котором коснеют у нас простолюдины, особенно же землепашцы;

7) крайнее стеснение, которое российская словесность претерпевала не в силу цензурного устава, но, как полагали, от самоуправства цензоров» 49.

Очень коротко, но вместе с тем и очень сильно высказался о состоянии России Якушкин, признавшийся, что он взял на себя убийство Александра I. Он сказал, что решил предпринять покушение на жизнь царя, будучи уверен, что «государство не может быть в худшем положении, как под управлением Александра Павловича» *.

0

3

Завалишин писал в своих показаниях: «Что представлялось мне в свете? Неправды, обманы, хищения. Имена (т. е. слова. — М. Г.) преданности государю, чести, закона, справедливости служили токмо для прикрытия личных видов. Корысть, угнетение, ласкательство являлось всюду. Такое зрелище исполнило сердце мое негодования... восстановить правду, порядок и законные власти казалось мне предприятием славным, а исполнение сего достойным величия» 50.

Эти выдержки из показаний декабристов не вошли в указанный выше «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства». Такие выдержки могли бы быть сделаны в еще больших размерах. Обращаясь к «Своду» Бо-ровкова, мы видим, что составитель его не указал, кому именно из арестованных декабристов принадлежит то или иное приводимое им мнение. Эти мнения изложены Боровковым в систематическом порядке.

«Свод» начинается с показаний более общего характера. Почти в самом начале воспроизведено указание декабристов на настроения в народе после войны с Наполеоном: «Еще война длилась, когда ратники, возвратись в дома, первые разнесли ропот в народе: мы проливали кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине, мы избавили родину от тирана, а нас вновь тиранят господа».

В этом показании ударение делается на помещичьей тирании, которую испытывали широкие народные массы. Но тирания давала себя чувствовать повсюду, и декабристы отмечают ее гнет и в органах высшего управления страной, и в суде, и в экономическом положении страны, и пр.

Ярче всего сказалась тирания в крепостном праве. По этому вопросу мы читаем в «Своде»: «Поведение дворян с крестьянами их ужасно. Продавать в розницу семьи, похищать невинность, развращать жен крестьянских считается ни во что и делается явно, не говоря уже о тягостном обременении барщиной и оброками...».

Тирания имеет в своих руках суд и администрацию. Но здесь царят злоупотребления, волокита и взятки, и целой жизни недостаточно для того, чтобы провести дело по всем инстанциям. «Сенат, сие хранилище законов и блюститель благоустройства, обра-

Щен в простую типографию...». Относительно комитета министров обвиняемые показали, что учреждением такого комитета «нельзя было ничего придумать лучше к прикрытию всех беспорядков». «В управлении государством не было никакого положительного, твердого плана». «Губернаторы присвоили себе всю местную власть». «Во все 25 лет не сделано ничего особенного к улучшению по части управления губернией». «У нас указ на указ: одно разрушает, другое возобновляет... от сего сильные и ябедники торжествуют, а бедность и невинность страдают...»

Положение солдат в армии обращало на себя внимание большинства декабристов-офицеров. Чрезвычайная длительность воинской службы и жестокий режим с широким применением зверских телесных наказаний возмущали передовую офицерскую молодежь, а потому и в показаниях обвиняемых нередко встречаются указания на положение солдата.

Таковы были, по показанию самих декабристов, те общие условия, которые вызвали к жизни их тайные общества—Союз спасения или союз истинных и верных сынов отечества— в 1816 году и Союз благоденствия — в 1818 году. В образовании этих тайных обществ немалую роль сыграло знакомство офицеров во время заграничных походов с существовавшими там тайными союзами.

Напомним читателю, что декабристы были непримиримыми врагами крепостного права. Некоторые из них (Пестель) считали необходимым отобрать значительную часть земли у крепостни-ков-помещиков. В политической области одни из декабристов ставили своей целью ограничение самодержавия, другие — введение республики. На последней более радикальной программе стояло Южное общество во главе с адъютантом главнокомандующего второй армией полковником Пестелем. Во главе же Северного общества, члены которого были в большинстве сторонникашПсон-стйтуционной монархии, стояли Рылеев, Трубецкой, Муравьев и другие. Наиболее демократичным по своему составу и программе было Общество сое динешдох хлашщ*.. основанное в 1823 году на юге России безземельными дворянами — братьями Борисовыми. Целью этого Общества было образование федерации, уничтожение национальной ненависти и освобождение России от императорской власти. Средствами осуществления переворота предполагалась организация военного восстания и, как считали необходимым некоторые, истребление царской фамилии. Восстание предполагалось на лето 1826 года, но неожиданная смерть Александра I и доносы предателей создали необходимость ускорить восстание, которое и произошло 14 декабря 1825 г. в Петербурге, а 29 декабря — на Украине (восстание Черниговского полка).

Не будем излагать обстоятельств восстания декабристов, известных из многочисленной литературы о декабристах.

Не успел еще на Сенатской площади и над замерзшей Невой рассеяться дым от пушек, стрелявших в народ почти в упор, еще лежали на площади перед дворцом и на улицах в кровавой окрошке тела убитых и раненых, а царь уже приступил к подготовке финала декабрьского восстания. Таким финалом явилось учреждение следственной комиссии по делу о восстании, а затем и суда. В действительности все происшедшее затем было лишь жалкой пародией следствия и суда. Укрывшись за кулисами, дирижировал этой пародией сам император. 14 декабря 1825 г. царю пришлось дважды отдавать команду стрелять по восставшим солдатам и по народу, — и не солдат, а офицер выполнил этот повторный приказ. Но царю не пришлось дважды повторять своего приказа генералам, сенаторам и архиереям, всем основным членам следственной комиссии и (верховного суда: послушно они вешали одних, ссылали на каторгу других, назначали по восемь тысяч ударов шпицрутенами солдатам.

0

4

ЦАРЬ В РОЛИ СЛЕДОВАТЕЛЯ И СЫЩИКА

Первый день царствования Николая I был и первым днем его деятельности как следователя по делу декабристов.

Сыщиком он оказался очень искусным, ничем не брезговавшим для достижения успеха предварительного расследования. Еще в 1906 году историк П. Е. Щеголев ярко обрисовал эту «криминалистическую» деятельность царя. Он писал: «Первые дни и первые месяцы своего царствования император всероссийский Николай I всю энергию и все способности своего духа употребил по делу декабристов. Всю жизнь прочно и крепко сидел в нем сыщик и следователь, вечно подозрительный и выслеживающий, вечно ищущий кого бы предать суду и наказанию. Но в первые месяцы царствования эта основная сущность его души раскрылась с необычайной полнотой и зловещей яркостью. В это время не было в России царя правителя, был лишь царь-сыщик, следователь и тюремщик. Вырвать признание, вывернуть душу, вызвать на оговоры и изветы — вот «священная» задача следователя, и эту задачу в конце 1825 и 1826 гг. исполнял русский император с необыкновенным рвением и искусством. Ни один из выбранных им следователей не мог и сравниться с ним. Действительно, Николай Павлович мог гордиться тем, что материал, который лег в основу следствия, был добыт им и только им на первых же допросах. Первые допросы арестованных декабристов производились во дворце" генералом Левашовым и самим царем, который~<ш6дБйралмаска каждый раз новые для нового лица». «Для одних он был грозным монархом, которого оскорбил его же верноподданный, для других — таким же гражданином отечества, как и арестованный, стоящий перед ним, для третьих — старым солдатом, страдающим за честь мундира, для четвертых — монархом, готовым произнести конституционные заветы, для пятых — русским, плачущим над бедствиями отчизны и страстно жаждущим исправления всех зол. А на самом деле он не был ни тем, ни другим, ни третьим, он просто боялся за свое существование и неутомимо искал всех нитей заговора с тем, чтобы все эти нити с корнем вырвать и успокоиться»

Действительно, царь, несмотря на отсутствие предшествующей практики, оказался как бы прирожденным сыщиком. Приходится удивляться разнообразию его подходов к отдельным допрошенным им самолично декабристам. Здесь вся гамма от тихих минорных нот человека, якобы страдающего не менее самих декабристов за свою родную страну, до громовых фортиссимо бешеной ругани самодержца.

Царь совсем не был бесстрастным следователем. Он, конечно, и не мог быть таковым в деле, касавшемся его самого. Это понятно; но он был при этом еще и мстительным человеком, сводя в эти тяжелые моменты свои личные счеты. Так было при допросе подполковника Норова. Когда Николай был еще великим князем и командовал бригадой, он, разгорячась, взял Норова за пуговицу мундира. Тот оттолкнул руку и сказал: «Не трогайте, ваше высочество, я очень щекотлив». Когда после 14 декабря арестованного Норова привезли во дворец, Николай сказал: «Я знал наперед, что ты, разбойник, здесь будешь». Он начал осыпать его бранью. Норов слушал внутренне взбешенный и сказал: «Ну-ка еще, прекрасно, что же вы стали?». Царь вышел из себя и закричал: «Веревок, связать его». Присутствовавший при этой сцене командир гвардейского корпуса Воинов увел Норова со словами: «Помилуйте, здесь не съезжая» 51.

Слова «разбойник» «свинья», «подлец» и другие им подобные употреблялись монархом при допросе тех декабристов, кто отказывался давать нужные показания или кого царь хотел сломить резким напором. Так было, между прочим, с Якушкиным.

Он отказался назвать соучастников допрашивавшему его генералу Левашову, а потом повторил свой отказ и перед самим Николаем. Тогда царь крикнул: «Если вы не хотите губить ваше семейство и чтоб с вами обращались как со свиньей, то вы должны во всем признаться». Якушкин отвечал, что о себе лично он дал показания, а относительно других он дал честное слово не называть никого. Николай снова грубо крикнул: «Что вы мне с вашим мерзким честным словом!». Услышав опять упорный отказ назвать соучастников, царь отскочил на три шага, протянул руку и приказал:  «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».

У Якушкина навсегда остались в памяти тяжелые минуты этого царского допроса. Через десятки лет он вспоминал, что вначале боялся быть побежденным великодушием, участием и мягкостью, нападками на слабые стороны тайного общества. Этого не случилось, и Якушкин был спокоен, чувствуя себя морально сильнее царя. Но, вспоминает далее Якушкин, «когда по знаку Левашова я вышел и фельдъегерь повез меня в крепость, то мне больше прежнего стала приходить мысль о пытке: я был уверен, что новый император не произнес слова «пытка» только потому, что считал для себя это непристойным». Привезенного в Алексеевский равелин Якушкина переодели в толстую, разорванную в лохмотья рубаху и такие же панталоны и заковали в тяжелые ручные и ножные оковы *.

0

5

Декабрист Штейнгель в своих записках вспоминает, как, отказавшись назвать соучастников, он мотивировал это следующим образом: «Я не могу и мысли допустить дать кому-нибудь право назвать меня подлецом!». Царь спросил: «А теперь тебя как назовут?». Вопрос был задан саркастически и гневно 2. Но понятия о чести у декабристов и их венценосного следователя были различны, столковаться на этом вопросе они не могли, и вслед за бранью следовало повеление о заточении в Петропавловскую крепость.

Жена декабриста Анненкова в своих воспоминаниях приводит эпизод из допроса царем ее мужа. Когда Анненков сказал царю, что считает нечестным доносить на товарищей, то царь грозно крикнул: «Вы не имеете понятия о чести! Знаете, что заслуживаете?.. Вы думаете, что вас расстреляют, что будете интересны? Нет, я вас в крепости сгною!»А

Декабрист Фон-Визин, давая общую оценку непомерно грубого обращения царя с частью допрашивавшихся им арестованных, вспоминал: «Сначала некоторых допрашивал во дворце сам император; к нему приводили обвиняемых со связанными назад руками, как в полицейскую управу, а не в царские чертоги. Государь России, забывая свое достоинство, позволял себе ругаться над людьми беззащитными, которые были в полной его власти, и угрожал им жестокими наказаниями».

Прибегал царь и к таким приемам допроса, которые описывал барон Розен. Как и многих других декабристов, его допрашивали во дворце поздно вечером. Во время допроса Розена Левашовым вошел царь и повелительно и грозно сказал: «Стой!». Подойдя к Розену, Николай положил свою руку на его эполет, на плечо, и, повторяя: «Назад, назад», поставил его так, что восковые свечи, горевшие на столе, пришлись прямо против глаз Розена. Тогда царь уставился пристально в его глаза и смотрел в них так более минуты. Не заметив смущения, царь начал вспоминать, как он всегда был доволен службой Розена, как он его отличал, и на этом основании требовал чистосердечного признания 52.

Примером совсем иного подхода может служить допрос поручика Гангеблова. Это были, по словам Щеголева, ухватки ласковой кошки. «Что вы, батюшка, наделали, что вы это только наделали?.. Вы знаете, за что вы арестованы?». И, взяв Гангеблова под руку, он водил его по зале: «Я с вами откровенен, платите и вы мне тем же» 53.

Для достижения своей цели — узнать о заговоре как можно более — царь не ограничивался одними обещаниями, он и оказывал обвиняемым те или иные «милости» и таким образом стремился выманить новые признания. Из показаний Рылеева и из воспоминаний очевидцев и участников событий 14 декабря известно, как страдал Рылеев за судьбу своей жены и маленькой дочурки. Какая же радость охватила все существо этого заключенного, запертого в Алексеевском равелине, когда он получает письмо жены и узнаетГ^то царьПГГрислалг нуждавшейся женщине две тысячи рублей, а царица — маленькой дочери Рылеева в день именин — тысячу рублей54. Этим иезуитским приемом царь вынудил у Рылеева новые признания, готовя ему виселицу.

Перед энтузиастом Каховским, решившимся отдать свою жизнь за счастье родины и принявшим на себя совершение того, на что не решались другие, царь выступил в роли доброго чело-века-гражданина, думающего устранить несчастья родной страны. Ловкий актер умел даже вызвать у себя слезы, когда он слушал вдохновенную речь Каховского о бедствиях страны. «Обласканный» энтузиаст поверил обманщику и писал ему из крепостного застенка: «Государь, что было причиной заговора нашего, спросите самого себя; что, как не бедствия отечества? Добрый государь, я видел слезы сострадания на глазах ваших. Вы — человек, вы поймете меня!! Можно ли допустить человеку, нам всем подобному, вертеть по своему произволу участью пятидесяти миллионов людей? Где — укажите мне страну, откройте историю, — ^где, когда были счастливы народы под властью самодержавною, без закона, без прав, без собственности?».

Так писал о самодержавии царю-самодержцу Каховский. Царь в своем дворце, читая это письмо от человека, посаженного им в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, вероятно, саркастически улыбался.

Итак, из Зимнего дворца уводят допрошенных царем декабристов, то обруганных, как Якушкин, Норов и другие, то «обласканных», как Каховский, Гангеблов. Одни выходят в полной уверенности, что их ждет пытка, смерть; другие преисполнены верой, что новая жизнь начинается в родной стране, что их идеалы близки к осуществлению... На некоторых угрозы царя не оказали желанного воздействия, но таких было немного.

0

6

Мы имеем возможность показать с цифрами в руках, что царь в непристойной для него роли агента первоначального полицейского розыска проявил не только отмеченные нами отвратительные качества ничем не брезгающего сыщика, но и удивительную неутомимость и энергию. Объяснение этого надо искать в том, что на этот раз дело шло не об интересах России, а об его собственных, личных. На карту были поставлены его трон и даже жизнь. Он проводил за делом розыска целые дни и вначале даже без сна напролет целые ночи.

О такой «работе» царя мы имеем его собственное признание. В 1924 году впервые появились в печати собственноручно написанные воспоминания Николая I о 14 декабря 1825 г. Подлинная рукопись этих записок, составленных императором для его семьи, хранится ныне во втором отделении бывшего Государственного архива в Москве в числе документов из бывшего Зимнего дворца. Таким образом, мы имеем возможность пользоваться материалами не только из воспоминаний декабристов, прошедших через руки царя-следователя, но и воспоминаниями самого этого «следователя».

В записках мы читаем: «В этих привозах, тяжелых свиданиях и допросах прошла вся ночь. Разумеется, всю ночь я не только не ложился, но даже не успел снять платья и едва на полчаса мог ррилечь на софе, как был одет, но не спал. Генерал Толь всю ночь напролет не переставал допрашивать и писать. К утру мы все походили на тени и насилу могли двигаться. Так прошла эта достопамятная ночь. Упомнить, кто именно взяты были в это время, никак уже не могу, но показания пленных были столь разнообразны, пространны и сложны, что нужна была особая твердость ума, чтоб в сем хаосе не потеряться». Заменив генерала Толя генералом Левашовым, царь записал в своих воспоминаниях, что Левашов «...в течение всей зимы, с раннего утра до поздней ночи безвыходно сим был занят и исполнял сию тяжелую обязанность с примерным усердием, терпением и, прибавлю, отменной сметливостью...». «Всякое арестованное здесь или привезенное сюда лицо доставлялось прямо на главную гауптвахту. Давалось о сем знать ко мне через генерала Левашова. Тогда же приводили лицо ко мне под конвоем... в котором часу бы ни было, даже во время обеда. Вводили арестанта дежурные флигель-адъютанты, в комнате никого не было, кроме генерала Левашова и меня. Всегда начиналось моим увещеванием говорить сущую правду, ничего не прибавляя и не скрывая и зная впредь, что не ищут виновного, но желают искренне дать возможность оправдаться, но не усугублять своей виновности ложью или отпирательством».

Слова царя неискренни и лживы: из воспоминаний допрошенных декабристов мы уже знаем, что царь далеко не всегда выступал в роли кроткого увещевателя, а бывал и страшным вымогателем не только личного признания декабристов, «о и выдачи других участников восстания. Впрочем, доказательства царского гнева при допросе имеются и в цитируемых нами записках. Несмотря на то, что записки были составлены Николаем I лишь в 1831 году, т. е. 5—6 лет спустя после допросов, царь не мог сохранить хладнокровия. Вот, например, как злобно он писал о допросе князя Волконского: «Сергей Волконский — набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь себя таким же показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, он собою представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека». Или такой пример. Вспоминая привод к нему арестованного князя Оболенского, царь сам проговаривается: «Следив давно уже за подлыми поступками этого человека, я как будто предугадал его злые намерения, и признаюсь, с особенным удовольствием объявил ему, что не удивляюсь ничуть видеть его в теперешнем его положении перед собой, ибо давно его черную душу предугадывал. Лицо его имело зверское и подлое выражение...». Напомним здесь же, что эта ненависть царя к обоим названным лицам сказалась и на их приговоре: оба были приговорены к пожизненной каторге и оба же попали в число тех шести, которые были немедленно отправлены в сибирские рудники. Такой же злобой дышит воспоминание царя и о допросе Пестеля^ которого он называет «злодеем во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелостью в запирательстве; редко найдется подобный изверг!».

Зимний дворец, по словам одного из декабристов, напоминал в дни допросов полицейский участок. Со всего Петербурга и из разных городов страны сюда свозили арестованных и размещали их в комнатах дворца с приставленной к дверям вооруженной стражей. Отсюда арестованных, иногда со связанными назад руками, отводили в зал, где первый допрос обычно производился генерал-лейтенантом Левашовым. За портьерами одной из дверей, царь, притаившись, подслушивал, невидимый для допрашиваемого, его ответы. После генеральского допроса арестованный поступал на допрос к самому царю. Сам же царь делал распоряжения о дальнейшей судьбе арестованного, направляя его по большей части в различные места для предварительного заключения.

0

7

До нас дошел чрезвычайно интересный документ, проливающий яркий свет на деятельность Николая I не только как следователя, но и как тюремщика. Мы имеем в виду собственноручные короткие записки императора, с которыми он препровождал арестованных им декабристов к коменданту Петропавловской крепости генерал-майору Сукину. Эти записки написаны на почтовой бумаге и на клочках. Комендант крепости отмечал день и час их получения в особом реестре.

После смерти Сукина эти записки поступили на хранение в Государственный архив *.

Известно, что допрошенные царем декабристы отправлялись в Петропавловскую крепость немедленно. Таким образом, дата поступления записки к Сукину говорит и о времени, когда царь допросил арестованных. Содержание записок всегда очень краткое. В них указывается фамилия препровождаемого, определяется место его заточения и режим, который должен быть к нему применен; попадаются отдельные записки, содержащие повеле-

1 П. Е. Щеголев, Декабристы, М., 1926, стр. 261—277.

Я знакомился и в подлинниках с этими собственноручными записками царя к коменданту крепости. Они написаны на почтовой бумаге с траурной каймой и на каждой из них отметка коменданта крепости с указанием дня и часа получения записки. В настоящее время они хранятся в ЦГИА в Москве, 1826, ф. 48, дело № 465. «Собственноручные высочайшие повеления, последовавшие на имя коменданта С.-Петербургской крепости генерал-адъютанта Сукина с 14 декабря 1825 г. по 22 февраля 1826 г.» (в трех частях).

Ние о заключении не одного лица, а двух, трех и даже четырех лиц.

Образчиком таких собственноручных приказов Николая I может служить, например, такая записка: «Присылаемого при сем Николая Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строжайший арест, дав писать, что хочет». Особенно суров приказ Николая I относительно Якушкина: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железы, поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея».

Некоторые записки касаются условий тюремного режима для уже заточенных в крепость, его отягощения или, наоборот, облегчения, вопросов переписки заключенных, их свиданий. Первая очередная записка помечена 14 декабря в 11 часов вечера и свидетельствует о беспокойстве царя в день восстания за Петропавловскую его твердыню, а также об отсутствии уверенности в войсках: «Александр Яковлевич, — писал царь, обращаясь к коменданту крепости Сукину, — я разрешаю Вам, в случае нужды, оставить у себя две роты Измайловского полка и 6 Семеновского, который в конвое у арестантов, но отнюдь недоверчивости Л. Гренадерскому караулу не оказывать».

Нами составлен на основании этих записок перечень тех заключенных, которые «удостоились чести» быть допрошенными самим царем или его генералами в Зимнем дворце и оттуда были отправлены в Петропавловскую крепость с собственноручными повелениями императора. Список этот, охватывающий период с 11 час. ночи 14 декабря 1825 г., когда был доставлен первым Рылеев, до 3 час. 22 февраля 1826 г., содержит в себе 156 фамилий. Однако деятельность царя на поприще следователя в процессе декабристов отнюдь не исчерпывается этой крупной цифрой. В списке не встречаются фамилии некоторых декабристов, из мемуаров которых мы точно знаем, что царь сам их допрашивал в Зимнем дворце, откуда они были отправлены в Петропавловскую крепость (например, барон Розен, Завалишин). Очевидно, часть декабристов попала в казематы Петропавловской крепости по устным распоряжениям царя. Известно также, что некоторые декабристы, допрошенные царем, направлялись и в другие тюрьмы.

В списке 156-и мы встречаем имена осужденных по процессу декабристов. Но наряду с ними здесь и фамилии таких лиц, в отношении которых дело закончилось без суда. Это почти исключительно молодые офицеры, в том числе титулованные (например, два графа Булгари).

На общем фоне известных дворянских фамилий выделяются имена, упомянутые в двух царских записках. В одной из нихл вместо титула и офицерского чина, царь просто называет препровождаемого «жидом Давыдкой» *; из другой узнаем, что рук царя-тюремщика не миновал и скромный унтер-офицер Ильин. История не сохранила до нас, какую форму подхода к этим двум арестованным избрал при их допросе император.

Самым интенсивным периодом следственной деятельности Николая I были дни, ближайшие к 14 декабря. Редкий из этих дней проходил без отправки новых заключенных в Петропавловскую крепость. Нельзя сказать, что следственно-розыскная работа в данном случае производилась в установленные рабочие часы. Наоборот, часы царских допросов были большей частью совсем не общепринятые и не урочные. По нашим подсчетам, только от 5 до 6 часов утра и в 6 часов вечера не поступали заключенные после их допросов в Петропавловскую крепость. В ночное время, от 11 часов вечера до 4 часов ночи, в Петропавловскую крепость были водворены 29 декабристов; в вечерние часы, от 7 до 10, были доставлены туда с царскими записками 57 человек; в утренние часы, от 7 до 11, — 9 декабристов и днем между 12 и 5 часами — 61 человек. Перед арестованными, присылавшимися из дворца, двери казематов открывались во всякое время дня и ночи.

0

8

ЦАРЬ-ТЮРЕМЩИК

Направляя декабристов в Петропавловскую крепость, Николай I в своих записках 29 арестованных предписал заключить их в Алексеевский равелин, уже и тогда пользовавшийся позорной славой страшного застенка. В 11 случаях царь назначил местом предварительного заключения гауптвахту крепости, в остальных 117 препроводительных записках он предоставлял выбор места заключения арестованного усмотрению коменданта.

1 Это был бердичевский еврей Давид Лошак, через которого Пестель закупал лошадей для полка, но доносчик Майборода высказал предположение, что Пестель вел через Лошака сношения с польскими революционерами. Арестованный Лошак был доставлен в Петербург, заключен в Кронверкскую куртину Петропавловской крепости, был допрошен, но за недоказанностью освобожден (см. о нем статью Баумана в сборнике «Столетие восстания декабристов», изд. О-ва политкаторжан, М., 1928).

ЦГИА в Москве. Имеется специальное дело «О заковывании в железа некоторых арестованных лиц и снятии оных». Фонд декабристов, № 35, оп. 1, 1825—1826 гг. Здесь мы нашли повеление царя от 7 января 1826 г. заключить в крепость денщика Пестеля рядового Свенко. На следующий же день последовало повеление заковать «в железы» этого солдата. Очевидно, гнев Николая обрушился на этого рядового вследствие его близости к Пестелю или вследствие характера его ответов на допросе.

При выборе места заточения царь руководствовался поведением декабриста на допросе и степенью его предполагавшейся вины. Побеги из Петропавловской крепости, и в том числе из ее гауптвахты, были совершенно невозможны. Но самодержец-следователь самым выбором места заключения до суда явно выступал уже в роли судьи, отягощая положение тем подследственным, которые отказывались назвать других участников или с которыми он хотел свести (как, например, с Норовым) свои личные счеты. Вот почему он не только указывал место, но всегда определял и самый режим содержания в крепости. Эти приказы царя о режиме показывают, как мало считался российский самодержец с российскими законами: в предварительном заключении он видел прежде всего могущественное средство получить желаемые показания от арестованных.

Заковывание в кандалы считалось одним из тех видов телесных наказаний,' которые еще по «Жалованной грамоте» Екатерины II российскому дворянству не должны были применяться к дворянам. Но Николай I нисколько не считался с этим запретом в отношении дворян-декабристов. В отношении 16 человек из них он отдал письменные распоряжения о заковывании в кандалы, причем разнообразил эти распоряжения: либо просто приказывал «заковать», либо указывал, что надлежит заковать в ручные кандалы или даже в ручные и ножные Не посчитался с законом в деле декабристов Николай еще и в том отношении, что вместо одинакового для всех подследственных режима установил несколько степеней: начиная от такого режима, который он в записках коменданту определял словами «содержать хорошо» (мы увидим, во что выливалось это «хорошо»), и кончая повелениями «содержать наистрожайше, как злодея».

Итак, уже в роли следователя Николай I становился судьей над своими политическими врагами, а его «препроводительные записки» о предварительном аресте в некоторой степени были уже приговорами к наказанию.

«Содержать наистрожайше» или «содержать строжайше» царь предписал 14 арестованным из 156. Сюда следует добавить еще

1 По специальному делу о заковывании декабристов в кандалы (ЦГИА в Москве, 1825—1826 гг., № 35, оп. 1 по фонду декабристов) выяснились фамилии следующих 16 человек, закованных в кандалы: Бестужев, Цебриков, Якубович, Якушкин, Бобрищев-Пушкин 1-ый, Муравьев Артамон, Арбузов, князь Оболенский, Норов, Бестужев-Рюмин, Борисов, Башмаков, Андриевич 2-ой, Семенов, Щепин-Ростовский, Батурев. Из них 11 человек носили кандалы от 2 до 4 месяцев. Наибольшие сроки пришлись на долю Бестужева, Якубовича, Цебрикова.

5 человек, которые по его повелению были закованы в кандалы. Желая подсказать коменданту крепости особое отягощение такого «наистрожайшего» содержания в равелине, царь в отношении Якушкина, как мы знаем, добавил:  «содержать,  как злодея».

0

9

Точно так же было выражено и в отношении Артамона Муравьева: царь именует его злодеем и приказывает содержать насколько возможно «наистрожайше». Следующей степенью тюремного режима, согласно указанию царя в его препроводительных записках, являлось «строгое содержание», которое расточалось с царской щедростью: 59 декабристов испытали на себе этот режим.

Некоторые послабления, очевидно, делались тюремной администрацией для тех декабристов, которые поступали в крепость с приказом содержать их «строго, но хорошо». Впрочем, таких арестованных оказалось всего 9 человек. Наконец, 34 человека царь прислал с приказом содержать «хорошо».

Неизвестно, как фактически должно было проводиться различие в содержании декабристов в крепости. Никаких или почти никаких разъяснений на этот счет в царских записках не содержится. Но вот образчик царского пояснения, проливающий некоторый свет на условия содержания в крепости. Препроводив в заключение декабриста Свистунова, Николай I дословно написал: «Снабжать его всем, что пожелает, т. е. чаем». Эти слова великолепны! Получается впечатление, что режим в крепости настолько хорош, что заключенному недостает только чая, причем монаршее милосердие удовлетворяет и это желание.

В мыслях царя предоставление чая заключенному, повиди-мому, вообще рисовалось как крупное облегчение условий содержания. Так, было повелено отпускать чай и Каховскому и при этом разрешено давать и «прочее, что пожелает, но с должной осторожностью». После такой оговорки («с должной осторожностью») царь добавляет, что берет содержание Каховского на себя. До нас не дошли счета коменданта крепости на оплату стоимости содержания Каховского в казематах Алексеевского равелина за счет «его величества». Но известно, что Каховский за свою наивную доверчивость к царю, обманувшему его, заплатил жизнью.

Декабристы Завалишин, А. М. Муравьев, Розен, Якушкин и другие оставили описания своего пребывания в Петропавловской крепости в предварительном заключении. Трудно себе представить, как можно было бы содержать «хорошо» или даже «строго, но хорошо» в условиях, которые нам описали испытавшие их декабристы.

ДЕКАБРИСТЫ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

В связи с процессом декабристов в течение второй четверти XIX в. впервые в таком большом объеме появляются сведения о царской тюрьме, исходившие не из официальных источников, а от самих бывших заключенных декабристов, что за более ранние периоды имело место лишь в исключительных случаях и было редчайшим явлением.

О пребывании декабристов в крепостях, в том числе Петропавловской и Шлиссельбургской, в сибирских тюрьмах, а также о жизни их на поселении в Сибири до нас дошли воспоминания их самих, их близких и современников. В этом отношении история царской тюрьмы не может пожаловаться на недостаток материала.

Очень многие декабристы оставили свои мемуары и дали нам возможность ознакомиться с состоянием различных мест заключения. Оставленные ими описания и воспоминания приобретают для нас особую ценность. Они исходили от лиц, стоявших на высокой ступени культурного развития своего времени и связанных между собой общностью одного и того же политического дела. Некоторые из этих воспоминаний были записаны вскоре после пребывания арестованных в Петропавловской крепости, т. е. совсем по свежей памяти. Так, например, Зубков написал для своих родных еще в мае или июне 1826 года о своем пребывании в этой крепости. Также под свежим впечатлением дал описание своего заключения в ней прикосновенный к делу декабристов Н. П. Краков, освобожденный из Трубецкого бастиона в конце января 11526 года. Воспоминания же большинства декабристов записаны ими значительно позднее, после их освобождения и в некоторых случаях в глубокой старости. Однако мало оснований сомневаться в большей или меньшей точности этих описаний. За их правильность, с одной стороны, говорит согласованность между собой в основных чертах содержания их описаний. С другой же стороны, пребывание декабристов в крепостях, на каторге и на поселении было таким крупнейшим фактом их жизни, который, несомненно, глубоко врезался в память каждого из них.

Внимательная обработка воспоминаний декабристов позволяет нам попытаться нарисовать общую картину их пребывания в Петропавловской крепости.

Первые арестованные декабристы: Сутгоф, Щепин-Ростовский и Рылеев — поступили в Алексеевский равелин. Сюда царь направлял тех, кого он считал наиболее важными участниками восстания. Но так как число арестованных в несколько раз превышало количество камер Алексеевского равелина, то пришлось размещать арестованных по другим местам лишения свободы в Петропавловской крепости и даже приспосабливать для такого заключения и солдатские казармы. На основании разбросанных в воспоминаниях декабристов указаний можно установить, где они были размещены.

0

10

В Кронверкской куртине среди многих пребывавших здесь декабристов были между прочим, заключены Басаргин, Андреев, Бобрищев-Пушкин 1-й, Розен, Бестужев-Рюмин, Лунин, Кожевников, Трубецкой (в каземате № 23), Рылеев, Муравьев-Апостол, Каховский, Пестель. Последние названные нами «смертники» были переведены в Кронверкскую куртину из Алексеевского равелина после приговора верховного суда.

В Невской куртине были заключены в разное время два брата Беляевых и Трубецкой (в каземате № 3) — с 15 июля 1826 г. до его отправки в Сибирь.

В куртине у Никольских ворот побывали Фон-Визин и Нарышкин.

Некоторые заключенные называли место своего заточения «камерами на лабораторном дворе» (два брата Беляевых, Бодиско и Дивов) или «лабораторной камерой» (Басаргин, Ивашев и За-валишин).

Мы встретили определенные указания на пребывание в Трубецком бастионе Крюкова Н. П.

Описали свое заключение в какой-то куртине, не зная ее названия: Беляев П., Зубков, Барятинский, Якубович, Лапа и Вадковский

По словам А. М. Муравьева, в гарнизонных казармах крепости были настроены клетушки из бревен, и таким образом общие солдатские казармы были превращены в тюрьму с одиночными камерами.

В ряде случаев арестованных помещали на гауптвахту. Значительная часть декабристов прошла через казематы Алексеевского равелина. Здесь побывали Якушкин, Рылеев, Каховский, Муравь-ев-Апостол, Одоевский (в камере, которая почему-то называлась «офицерская»), два брата Бестужевых, Трубецкой (в № 7), Батенков, Корнилович и, как было указано выше, Сутгоф, Щепин-Ростовский и другие 55.

При таком обилии мест заключения декабристов в крепости не могло быть единообразия типа заточения. У одних заключенных камеры были довольно обширны, даже в два окна, но у большинства — очень небольшие. Зубков определил размеры своей камеры в какой-то куртине в 6 шагов длины и 5 ширины. Беляев, называя свою камеру гробом, указал один размер — в 4 шага. Якушкин в Алексеевском равелине — 6 шагов длины и 4 ширины. Один из братьев Бестужевых, вспоминая, что комендант крепости Сукин «похоронил его» в одном из гробов Алексеевского равелина, определил размеры камеры в 8 шагов длины и 6 ширины и назвал ее «довольно пространной». У Капниста была камера в два окна. Наиболее значительные размеры камер встретились в воспоминаниях Крюкова Н. П., заключенного в Трубецком бастионе: камера его имела 12 шагов в длину и 6 в ширину. В клетках, устроенных в гарнизонных казармах, можно было сделать по диагонали три-четыре шага. В камере Трубецкого в Кронверкской куртине было 5 шагов в длину и 3 в ширину.

Но у всех этих разнообразных мест заключения в различных куртинах, бастионах и равелинах С.-Петербургской крепости были одни и те же общие черты: невероятная сырость и недостаток света, доходивший до мрака.

Беляев, сидевший в камере «на лабораторном дворе», называл сырость страшной. Басаргин вспоминал «чрезвычайную сырость» в Конверкской куртине: здесь «со стен текло», темнота в камере не позволяла ему делать никакого движения. Он заболел кровохарканием, и его перевели в другой конец куртины в каземат более просторный, но настолько темный, что он долго не мог различить предметы, находившиеся в камере, пока глаза его не освоились с мраком. А. М. Муравьев описал свою камеру как грязную, сырую, мрачную и тесную. Вообще после бывшего наводнения сырость в казематах была повсюду, и декабристы вспоминали, что при топке печей вода лилась со стен потоками, так что за день выносили отсюда по двадцать и более тазов воды. Страшные головные боли, флюсы и ревматизм были широко распространены среди узников, и в этом смысле пытка была непрерывной.

Окна в камерах всюду были замазаны белой краской. В некоторых камерах оставалось незамазанным верхнее стекло. Только в камере декабриста Трубецкого в Алексеевском равелине, как он вспоминал, окно, по неизвестной для него причине, не было замазано. В куртинах окнами служили амбразуры в толстых стенах. Все окна были за железными решетками, и, по словам Бестужева, они были из толстых полос железа. Окно в камере Трубецкого бастиона, где находился Крюков, по словам последнего, было не только за железными решетками, но еще и снабжено поперечной железной полосой с тяжелым замком; при наличии двух рам в толще амбразуры свет тускло проникал в камеру. Однако это окно, должно быть, не было замазано, так как узник видел через куртины другие здания крепости, двоих часовых у ворот, бастион с флагом, Неву, часть Летнего сада и пр. Но можно предположить, что этот вид открывался для заключенного через верхнее стекло рамы, которое, по свидетельству нескольких узников куртин и казарм, оставалось незакрашенным. Впрочем, в те дни, когда происходили похороны Александра I, а затем царицы, были замазаны и эти верхние стекла.

0


Вы здесь » Декабристы » СЛЕДСТВИЕ. СУД. НАКАЗАНИЕ. » М. Гернет. Декабристы в Петропавловской крепости, на суде и в тюрьмах.