Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ДРУЖЕСКИЕ СВЯЗИ ДЕКАБРИСТОВ » Веневитинов Дмитрий Владимирович.


Веневитинов Дмитрий Владимирович.

Сообщений 1 страница 10 из 13

1

ДМИТРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ВЕНЕВИТИНОВ

http://sd.uploads.ru/xo4tK.jpg
П.Ф. Соколов. Портрет Д.В. Веневитинова. 1827 г.

Дми́трий Влади́мирович Веневи́тинов (14 (26) сентября 1805, Москва — 15 (27) марта 1827, Санкт-Петербург) — русский поэт романтического направления, переводчик, прозаик и философ.

Дмитрий Веневитинов родился 14 (26) сентября 1805 г. в Москве, в старинной и богатой дворянской семье, его дальним родственником (четвероюродным братом) был А. С. Пушкин. Получил классическое домашнее образование, которым руководила мать (княжна Анна Николаевна Оболенская), изучил французский, немецкий, латынь и греческий. Увлекся немецкой философией и романтической поэзией. Слушал отдельные лекции в Московском университете, в частности курсы А. Ф. Мерзлякова, И. И. Давыдова, М. Г. Павлова и Лодера. Участвовал в собраниях студенческого литературного кружка Н. М. Рожалина.
В 1825 г. Веневитинов поступил на службу в московский архив коллегии иностранных дел («архивны юноши» — так иронически назвал служащих этого архива Пушкин в своем романе «Евгений Онегин»).
Организовал вместе с князем В. Ф. Одоевским тайное философское «Общество любомудрия», куда входили также И. В. Киреевский, А. И. Кошелев, В. П. Титов, Н. А. Мельгунов и другие. Посещали заседания кружка, не являясь формально его членами, А. С. Хомяков, М. П. Погодин и С. П. Шевырев. Кружок занимался изучением немецкой идеалистической философии — трудов Ф. Шеллинга, И. Канта, Ф. Шлегеля и других.
Веневитинов принимал деятельное участие в издании журнала «Московский вестник».
В ноябре 1826 г. Веневитинов перебрался из Москвы в Петербург, поступив на службу в Азиатский департамент министерства иностранных дел. При въезде в Петербург поэт был арестован по подозрению в причастности к заговору декабристов. Он провёл три дня под арестом, что обострило его болезнь легких. После этого, в марте, возвращаясь легко одетым с бала, Веневитинов сильно простудился.
Поэт умер 15 (27) марта 1827 г. в Петербурге, не дожив до 22 лет. Похоронен на кладбище Симонова монастыря в Москве. Он завещал надеть ему на палец в час кончины перстень - подарок Зинаиды Волконской. Когда он впал в забытье, перстень надели на его палец. Но вдруг Веневетинов очнулся, спросил: «Разве меня венчают?» И умер. На похоронах были А. Пушкин и А. Мицкевич. Перезахоронен в 1930-е гг. на Новодевичьем кладбище.

В своей литературной деятельности Веневитинов проявил разносторонние дарования и интересы. Он был не только поэтом, но и прозаиком, писал литературно-программные и критические статьи (известна его полемика с Н. А. Полевым по поводу 1 главы пушкинского «Евгения Онегина»), переводил прозаические произведения немецких авторов, в том числе Гёте и Гофмана (Е. А. Маймин. «Дмитрий Веневитинов и его литературное наследие». 1980).
Веневитиновым было написано всего около 50 стихотворений. Многие из них, особенно поздние, наполнены глубоким философским смыслом, что составляет отличительную черту лирики поэта.
Центральная тема последних стихотворений Веневитинова-- судьба поэта. В них заметен культ романтического поэта-избранника, высоко вознесенного над толпой и обыденностью:
…Но в чистой жажде наслажденья
Не каждой арфе слух вверяй
Не много истинных пророков
С печатью власти на челе,
С дарами выспренних уроков,
С глаголом неба на земле.
Ряд стихотворений Веневитинова 1826—1827 гг., написанных за несколько месяцев до смерти поэта («Завещание», «К моему перстню», «Поэт и друг») можно с полным правом назвать пророческими. В них автор словно предвидел свою раннюю кончину:
…Душа сказала мне давно:
Ты в мире молнией промчишься!
Тебе всё чувствовать дано,
Но жизнью ты не насладишься.
Веневитинов был также известен как одаренный художник, музыкант, музыкальный критик. Когда готовилось посмертное издание, Владимир Одоевский предлагал включить в него не только стихотворения, но и рисунки, и музыкальные произведения: «Мне бы хотелось издать их вместе с сочинениями моего друга, чудно соединявшего в себе все три искусства».

Библиография

Кошелев А.И., Литературные записки. — Берлин, 1884.
Барсуков Н., Жизнь и труды Погодина. — СПБ., 1888—1899 (см. по указателю при последнем XXII т.).
Пятковский А.П., Кн. Одоевский и Веневитинов, 3-е изд. — СПБ., 1901.
Бобров Е., Литература и просвещение в России XIX в., т. I. — Казань, 1901.
Котляревский Н., Старинные портреты. — СПБ., 1907.
Бобров Е., Философия в России, сб. II и Известия отделения русск. яз. и словесн., т. XV, кн. 1. — СПБ., 1910.
Сакулин П.Н., Из истории русского идеализма, кн. В. Ф. Одоевский, т. I. — M., 1913.
Шпицер С., Материалы для биографии Веневитинова // «Голос минувшего». — № 1. — 1914.
Оксман Ю., Цензурные материалы о Веневитинове // «Лит-й музеум». — I. — П., 1921.
Стратен В.В., Веневитинов и «Московский вестник», Известия отделения русск. яз. и словесн. Р. А. Н., т. XXIX. — Л., 1924.
Мордовченко Н.И., Русская критика первой четверти XIX в. — М. — Л., 1959.
История русской литературы XIX в. Библиографический указатель. — М. — Л., 1962.
Каменский З.А. Московский кружок любомудров. — М., 1980. — 327 с.

0

2

http://sd.uploads.ru/BDIgL.jpg
О.В. Дмитриенко. Портрет Дмитрия Владимировича Веневитинова. 2013 г.

Дмитрий Владимирович Веневитинов (14(26)09.1805–15(27)03.1827) родился в г.  Москве в Кривоколенном переулке, в дворянско-аристократической семье. Отец – Владимир Петрович Веневитинов (1777–1814) – отставной гвардейский прапорщик Преображенского полка, умер, когда Дмитрию было всего 9 лет. Мать – Анна Николаевна, урожденная княжна Оболенская (1782–1841) – троюродная тетка Александра Сергеевича Пушкина. Дом, в котором родился Дмитрий, сохранился до сих пор. Он стоит недалеко от Мясницкой улицы, на первом повороте переулка. На нём есть мемориальная доска, которая гласит, что в этом доме у Веневитиновых А. С. Пушкин читал «Бориса Годунова».
Д. В. Веневитинов получил прекрасное домашнее воспитание и образование. Непосредственное образование Дмитрия было доверено преподавателям Московского университета: учёному-материалисту, медику Иустину Егоровичу Дядьковскому; математику П. С. Щепкину; поэту, переводчику, литературному критику Алексею Федоровичу Мерзлякову; композитору, дирижёру, пианисту Иосифу Иосифовичу Гениште; художнику Лапершу. К 14 годам Дмитрий читал в подлиннике Вергилия, Горация, Гомера, Эсхила, переводил их на русский, в совершенстве владел французским, немецким, английским и изучал итальянский язык.
Первое из дошедших до наших дней стихотворение Веневитинова датировано 1821 г. Оно называется «К друзьям» и является ответом на «Послание Веневитиновым» А. С. Хомякова, адресованное Дмитрию и Алексею.
В 1822 г. шестнадцатилетний Дмитрий поступает в Московский университет вольнослушателем и посещает лекции сразу на всех 4-х отделениях: нравственно-политическом, словесном, физико-математическом и медицинском, получая поистине энциклопедические знания. В университете он сформировался как романтический поэт со свойственным ему стилем. Большое влияние на Д. В. Веневитинова в формировании его интереса к философии и глубокого её изучения оказал профессор М. Г. Павлов (уроженец г. Ельца, закончил Воронежскую духовную семинарию). Именно Павлов обратил Веневитинова к серьезному изучению классика немецкой философии – Шеллинга. Романтический характер миросозерцания Веневитинова нашёл выражение в философском познании жизни.
В ноябре 1823 г. Д. В. Веневитинов окончил университет и поступил в Московский архив Министерства иностранных дел. К этому времени он уже был автором нескольких стихотворений, по преимуществу вольно перелагавших античных и новоевропейских авторов.
В 1823 г. в Москве был организован Литературно-философский кружок «Общество любомудрия» (1823–1825). В кружок, помимо председателя В. Ф. Одоевского и секретаря Д. В. Веневитинова, вошли критик И. В. Киреевский, литераторы Н. М. Рожалин и А. И. Кошелев; примыкали к кружку прозаик и историк М. П. Погодин, поэт и филолог С. П. Шевырев. Члены кружка изучали сочинения Б. Спинозы, И. Канта, И. Фихте, Ф. Шеллинга, а впоследствии сыграли заметную роль в разработке русской философской мысли и литературы. На собраниях общества Веневитинов читал отрывки из своей философской прозы: «Скульптура, живопись и музыка», «Утро, полдень, вечер и ночь», «Беседы Платона с Александром». На краткое время с любомудрами сблизился Пушкин. Участники кружка печатались преимущественно в журнале «Вестник Европы» и альманахе «Мнемозина», а после роспуска общества большинство из них объединились вокруг созданного по совету А. С. Пушкина и по программе Д. В. Веневитинова журнала «Московский вестник», который выходил с начала 1827 г.
Столичная жизнь Веневитинова чередовалась с поездками в провинцию. У Веневитиновых были довольно многочисленные владения в Воронежском и Землянском уездах Воронежской губернии. В детстве Дмитрий вместе с родителями гостил в «родовом гнезде». После смерти отца семья Веневитиновых перестала приезжать в Новоживотинное. Имением руководил управляющий, не сумевший справедливо и честно вести дела с крестьянами. В конце лета 1824 г. Дмитрий вместе с братом Алексеем вынуждены были поехать в своё воронежское имение Новоживотинное, чтобы уладить проблемы в делах управления. Путь в имение лежал через Воронеж, где братья остановились на два дня и встретились с родственниками и знакомыми. О своём пребывании в Воронеже Дмитрий писал матери, сообщая о визите к воронежскому губернатору Н. И. Кривцову. Николай Иванович был участником Бородинского сражения, родным братом декабриста Сергея Ивановича Кривцова, а также близким знакомым А. С. Пушкина, Н. М. Карамзина, П. А. Вяземского и В. А. Жуковского. Веневитинов также нанёс визиты предводителю дворянства, прокурору и председателю гражданской палаты. У поэта была возможность увидеть Воронеж, погулять по его главной улице – Большой Дворянской. В Новоживотинном он прожил около месяца, часто вспоминал детство, писал письма матери и сестре Софье, сочинял стихи.
Поездка в воронежские владения многому научила поэта, помогла увидеть реальную жизнь крестьянской России. Восторг от красоты донской природы, привёл к размышлениям о причастности к нескончаемому чуду жизни и философскому восприятию бытия. По возвращению из Воронежской губернии у Веневитинова появятся философские новеллы и стихи о природе.
К 1825 г. окончательно сложился неповторимый литературный мир поэта. К 1825 г. относится и первое выступление Веневитинова в печати как литературного критика. В журнале «Сын Отечества» был опубликован его «Разбор статьи о «Евгении Онегине». Пушкину очень понравилась эта статья, а также отзывы Веневитинова о второй главе «Евгения Онегина» и отрывке из «Бориса Годунова».
Важным событием в жизни Д. В. Веневитинова стало знакомство его с Зинаидой Волконской, незаурядной женщиной, хозяйкой одного из самых блестящих московских литературных салонов. Веневитинов любил её сильной, без расчёта на взаимность, поэтической любовью, символом которой стал знаменитый перстень княгини, найденный в своё время при раскопках Геркуланума и Помпеи. Волконская подарила его поэту при отъезде Дмитрия Владимировича в Петербург. Веневитинов прикрепил перстень к часам, в виде брелока, объявив, что наденет его только перед женитьбой или смертью. Этому событию в его жизни посвящено стихотворение «К моему перстню», которое вполне можно назвать пророческим. Поэтическое предсказание Веневитинова сбылось. В 1930 г. могила Веневитинова, в связи с закрытием кладбища при бывшем Симоновом монастыре, была перенесена на Новодевичье кладбище. При эксгумации праха перстень был вынут и сейчас, как реликвия, хранится в Государственном литературном музее в Москве.
В ноябре 1826 г. Веневитинов уехал из Москвы в Петербург, поступив на службу в Азиатский департамент Министерства иностранных дел. При въезде в Петербург Веневитинов был арестован по подозрению в причастности к делу декабристов, среди которых он имел немало друзей. Арест оказал на поэта пагубное влияние: кроме тяжёлого нравственного впечатления, пребывание в сыром и холодном помещении вредно подействовало на его и так уже слабое здоровье. В дальнейшем он, при всей увлечённости новой службой в Азиатском департаменте, страдал от северного климата.
Петербургский период жизни Веневитинова наполнен напряжённой деятельностью и высоким творческим подъёмом. К этому времени о Веневитинове можно говорить уже как о сложившемся, зрелом поэте, способном не только находить оригинальные темы, но и оригинально выражать их, создавая свой неповторимый стиль философской лирики. Стихотворения, относящиеся к последнему году его жизни, отличаются совершенством формы и глубиной содержания, являясь вершиной его лирики. Это своеобразный цикл, состоящий из 6 стихотворений: «Моя молитва», «Жизнь», «Поэт», «Жертвоприношение», «Утешение», «Послание к Рожалину». Блестящи и его переводы из «Эгмонта» и «Фауста» Гёте. Веневитиновым было написано всего около 50 стихотворений. Многие из них, особенно поздние, наполнены глубоким философским смыслом, что составляет отличительную черту лирики поэта.
В Петербурге Дмитрий начал писать роман в прозе «Владимир Паренский». К сожалению, произведение не было окончено, отрывки из романа были опубликованы в 1831 г., уже после смерти автора. Поэту не пришлось осуществить многих своих намерений…
В начале марта 1827 г. Веневитинов сильно простудился, болезнь остановить не удалось. Поэт умер 15 (27) марта 1827 г., не дожив до 22 лет.
Веневитинову посвящены стихи З. А. Волконской «На смерть Д. В. Веневитинова» и А. В. Кольцова «Вздох на могиле Веневитинова».
Веневитинов был также известен как одарённый художник, музыкант, музыкальный критик. Когда готовилось посмертное издание поэта, В. Одоевский предлагал включить в него не только стихотворения, но и рисунки, и музыкальные произведения: «Мне бы хотелось издать их вместе с сочинениями моего друга, чудно соединявшего в себе все три искусства».
В 1994 г. на окраине Коминтерновского района г. Воронежа есть Веневитиновская улица.

В 2005 г. воронежцы отметили 200-летие со дня рождения поэта. В честь 200-й годовщины Дмитрия Веневитинова на территории Музея-усадьба Д. В. Веневитинова был открыт памятник поэту.

0

3

http://sd.uploads.ru/SK18n.jpg
Могила Д.В. Веневитинова на Новодевичьем кладбище в Москве.

0

4

Дмитрий Веневитинов

Всего двадцать два года прожил Дмитрий Владимирович Веневитинов. Родился он в старинной дворянской семье в Москве. Как и многие молодые люди его времени, получил прекрасное домашнее образование. Еще в детстве Веневитинов проявил разносторонние способности: в четырнадцать лет читал в подлинниках греческих и римских авторов. Позднее он посещал вольнослушателем Московский университет, по окончании которого в 1824 г. был принят на службу в архив Министерства иностранных дел. Веневитинов слыл хорошим музыкантом, живописцем, оригинальным литературным критиком, знатоком античной и новейшей философии, а также поэтом — «философским лириком».

Термин «философская лирика» не имеет устойчивого содержания и взятый сам по себе, вне исторического контек­ста, в достаточной мере условен. В разные времена разные люди вкладывали в него неодинаковый смысл. Философ­ские в понимании одних стихи могли казаться другим далеко не философскими, и наоборот. И все-таки термин этот в плане историко-литературном имеет право на существование. Во всяком случае для России 1820—1830-х гг. он был понятием живым и в большей степени определял содержание поэтической жизни той эпохи.

Дело совсем не в том, что стихи тех или иных русских поэтов 1820 — 1830 гг. полностью и во всем объеме соответ­ствовали понятию «философская лирика». Но была в это время установка на «философскую лирику», и эта установка во многом определяла саму жизнь стиха и особенности его восприятия, что находило отражение в том, что именно писали поэты и как, под каким углом зрения, прочитывались их произведения.

Опыты создания в начале XIX века философской поэзии связаны прежде всего с именами Веневитинова и поэтов его кружка. В 1823 г. группа молодых людей, выпускников Московского университета, служивших в Московском архиве Коллегии иностранных дел, образовала кружок любителей философии, так называемое «Общество любомудрия». Главным образом это были поклонники немецкой идеалистической философии, в частности Шеллинга. Членами этого кружка, несомненным идеологом которого стал Д. Веневитинов, были также поэт В. Ф. Одоевский, собиратель народных песен И. В. Киреевский, С. П. Шевырев, А. С. Хомяков и др. Формально «Общество любомудрия» просуществовало всего два года, но его распад в 1825 г. не прервал дружеские связи, не разрушил общие надежды и искания. В среде бывших любомудров остро стоял вопрос поэзии мысли — необходимости, объединения поэтического творчества и философского идеализма. Философские проблемы рассматривались в тесной связи с поэтическими, задачи русской философии — в связи с задачами русской поэзии.

Д. В. Веневитинов был одновременно и идеологом «Общества любомудрия», и практиком «философской» поэзии 1820-1830-х гг. Теоретическое обоснование необходимости философского направления в поэзии Веневитинов обосновал в статье «О состоянии просвещения в России»: «Первое чувство никогда не творит и не может творить, потому что оно всегда представляет согласие. Чувство только порождает мысль, которая развивается в борьбе и тогда уже, снова обратившись в чувство, является в произведении. И потому истинные поэты всех народов, всех веков были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения». Для Веневитинова философия теснейшим образом связана с поэзией. В конечном счете у них одни и те же задачи. Природа и человек, познание человеком загадок и тайн природы, природа и ум в их соотношении, в их согласии — вот, по Веневитинову, главный предмет философии. Но это «согласование природы с умом» и есть то, что наиболее доступно поэту. В поэзии и через поэзию происходит приобщение человека к первозданному, к природе, выражается и осознается первичная неразрывность человека и космоса.

Разумеется, не один Веневитинов проповедовал необходимость объединения поэзии и философии. К тому же стремились С. П. Шевырев, А. С. Хомяков, В. Ф. Одоевский, И. В. Киреевский и многие другие. Но Веневитинов был одним из первых, кто заговорил об этом и кто пытался воплотить идею в своей поэтической практике.

Жизнь и литературная деятельность Веневитинова были очень короткими,  что, однако, не помешало уже современникам чрезвычайно высоко оценить значение Веневитинова. В «Литературных мечтаниях» Белинский писал о нем: «Один только Веневитинов мог согласить мысль с чувством, идею с формою, ибо, изо всех молодых поэтов Пушкинского периода, он один обнимал природу не холодным умом, а пламенным сочувствием и, силою любви, мог проникать в ее святилище...». Интересно, что позднее (после Лермонтова), в 1845 г., Белинский скажет о Веневитинове осторожнее и в чем-то точнее: «Веневитинов умер во цвете лет, оставив книжечку стихов и книжечку прозы: в той и другой видны прекрасные надежды, какие подавал этот юноша на свое будущее, та и другая юношески прекрасны; но ничего определенного не представляет ни та, ни другая».

На первый взгляд стихи Веневитинова производят впечатление достаточно традиционных. И это первое впечатление не так уж обманчиво. У Веневитинова мы встретим знакомые жанры (элегии, послания), знакомые темы (любовь, поэзия, природа), привычную, устоявшуюся образность (жизнь — «море», «океан безбрежный», поэт — «любимец муз и вдохновенья»), привычную для поэтического словаря лексику («чело таинственной природы», «пылающие ланиты», «хладный мрак могил»). Традиционна у него и стиховая форма: в его метрике абсолютно преобладают ямбы, притом чаще всего четырехстопные ямбы, его композиции, как правило, свободные, из строфических композиций встречаются только сонеты. Все это совсем не ново, все это типично для русской поэзии пушкинского периода. И только в немногих своих стихотворениях Веневитинов словно вырыва­ется из замкнутого круга поэтических условностей, преодолевает инерцию готового стиля и поражает читателя свежестью и силой мысли и выражения. Но по этим немногим лучшим стихам Веневитинова только и следует судить. И судить не о том лишь, что в них есть, но и о том, что в них намечено. В оценке поэзии Веневитинова особенно необходима проекция в будущее. Ведь перед нами только начало пути, по которому Веневитинову не суждено было пройти до конца.

Основной круг тем «зрелых» произведений Веневитинова связан с природой и человеком, бытием человека, и поэт — тот единственный среди людей, кому доступны тайны и человека, и природы. Стихи Веневитинова о жизни, о человеческом существовании субъективны настолько, чтобы волновать нас, но в них всегда есть философская, обобщенная мысль. В них решение не столько личной, сколько общей загадки, их герой не Я, а Мы, не человек, а человечество:

Сначала жизнь пленяет нас;

В ней все тепло, все сердце греет

И, как заманчивый рассказ,

Наш ум причудливый лелеет.

Кой-что страшит издалека, —

Но в этом страхе наслажденье:

Он веселит воображенье,

Как о волшебном приключенье

Ночная повесть старика.

Но кончится обман игривой!

Мы привыкаем к чудесам —

Потом на все глядим лениво,

Потом и жизнь постыла нам:

Ее загадка и завязка

Уже длинна, стара, скучна,

Как пересказанная сказка

Усталому пред часом сна.

(«Жизнь», 1826)

Стихотворение производит впечатление очень искреннего, согретого подлинным чувством, но оно и концептуально, в нем заключена целая философия жизни. Отсюда его необычная стройность, завершенность, логическая выдержанность. Это поэзия мысли в самом точном значении этого слова.

Типичный представитель русского романтизма, Веневитинов рисует в своих произведениях образ художника, «сына богов», стремящегося постигнуть тайны мироздания, быть поборником добра и правды, предназначенного стать вождем всего человечества. В программной статье «О состоянии просвещения в России» Веневитинов писал: «Художник одушевляет холст и мрамор для того только, чтобы осуществить свое чувство, чтоб убедиться в его силе; поэт искусственным образом переносит себя в борьбу с природою, с судьбою, чтоб в сем противоречии испытать дух свой и гордо провозгласить торжество ума».

Декабрьские события 1825 г., а также страстная, но, увы, безответная любовь Веневитинова к княгине 3. Волконской подорвали жизненные силы душевно хрупкого поэта. Осенью 1826 г. он покинул Москву и переехал в Петербург, где в марте 1827 г. скоропостижно умер в возрасте неполных двадцати двух лет.

0

5

Веневитинов и поэты-любомудры

Представители революционно-демократической мысли в лице Белинского, Герцена, Чернышевского высоко ценили поэтическое творчество Веневитинова. В книге «О развитии революционных идей в России» Герцен писал о нем, как о «чистой поэтической душе, задушенной в двадцать два года грубыми тисками русской жизни», как о поэте, «убитом обществом» (VI, 357).

Веневитинов впервые выступил в печати за несколько месяцев до 14 декабря 1825 года, а умер 15 марта 1827 года, т. е. восемь месяцев спустя после казни вождей декабристского движения. При жизни Веневитинова было напечатано всего девять его стихотворений и три критические статьи. Многое осталось незавершенным, в набросках и черновиках. Через два года после кончины Веневитинова, в 1829 году, вышло в свет собрание его сочинений, составившее славу его имени. «Веневитинов есть единственный у нас поэт, — писал Белинский в «Литературных мечтаниях», — который даже современниками был понят и оценен по достоинству. Это была прекрасная утренняя заря, предрекавшая прекрасный день...» (I, 369).

*

Дмитрий Владимирович Веневитинов родился в 1805 году в старинной и богатой дворянской семье и еще дома получил широкое литературное образование. В отроческие годы Веневитинов овладел не только новейшими, но и древними языками. Он обнаружил также большие способности к живописи и музыке и впоследствии прилежно занимался теорией музыки.

С 1822 по 1824 год Веневитинов состоял вольнослушателем Московского университета и посещал лекции А. Ф. Мерзлякова, занимавшего в то время кафедру «российского красноречия, стихотворства и языка», а также лекции профессоров-шеллингианцев М. Г. Павлова и И. И. Давыдова. В университете Веневитинов близко сошелся и подружился с другими учениками Мерзлякова: бр. Киреевскими, Н. М. Рожалиным, бр. Хомяковыми, В. Ф. Одоевским, А. И. Кошелевым, С. П. Шевыревым и др. Отчасти под влиянием лекций М. Г. Павлова и И. И. Давыдова у Веневитинова и его друзей по университету пробудился интерес к немецкой идеалистической философии.

Немецкая идеалистическая философия отвлекала от политической борьбы и объективно вела к оправданию монархического строя. В период подъема освободительного движения декабристов распространение идеалистической философии, и в частности шеллингианства, явилось одной из форм идеологической реакции, противостоящей декабризму.

В 1822 году в Москве возник литературный кружок под председательством известного литератора и педагога, переводчика виргилиевых «Георгик» С. Е. Раича, преподававшего русскую словесность в университетском пансионе и издавшего в 1823 году альманах «Новые аониды». Кружок объединил многих представителей московской литературной молодежи и, в первую очередь, учеников Раича по пансиону. В кружок входили В. Ф. Одоевский, М. П. Погодин, Д. П. Ознобишин, А. Н. Муравьев, С. П. Шевырев, Н. В. Путята и др. Здесь бывали декабрист В. К. Кюхельбекер и Н. А. Полевой. Об участии Веневитинова в кружке Раича у нас нет данных, но Веневитинов стал активнейшим деятелем родственного по направлению Общества любомудрия, основанного почти одновременно с кружком Раича (в 1823 году), причем в Общество любомудрия вошел ряд членов раичевского кружка. Один из участников Общества любомудрия А. И. Кошелев писал в своих мемуарах, что Общество «собиралось тайно и об его существовании мы никому не говорили. Членами его были: кн. Одоевский, И. Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин и я. Тут господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Гёррес и др. Тут мы иногда читали наши философские сочинения... Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед... Мы особенно высоко ценили Спинозу, и его творения мы считали много выше евангелия и других священных писаний».1

Общество любомудрия носило более интимный и замкнутый характер по сравнению с кружком Раича, но и кружок последнего серьезно интересовался немецкой идеалистической философией. Также несомненна идейная связь обоих литературно-философских объединений с «Мнемозиной», редакторами которой были В. Ф. Одоевский и В. К. Кюхельбекер.

В программной статье «Мнемозины», определяя задачи альманаха, В. Ф. Одоевский раскрывал самое понятие «любомудрия». «До сих пор, — писал он, — философа не могут себе представить иначе, как в образе французского говоруна XVIII века; посему-то мы для отличия и называем истинных философов любомудрами».2 Одоевский призывал «положить предел нашему пристрастию к французским теоретикам» и обратиться к распространению «новых мыслей, блеснувших из Германии». Французское просвещение и французскую революцию Одоевский отвергал, встав на защиту немецкой идеалистической философии, распространение которой являлось главной целью Общества любомудрия. Это Общество не имело сколько-нибудь серьезного влияния на развитие русской литературы, но оно идейно противостояло движению декабристов и воспитало будущих славянофилов, которые в период 30—40-х годов, в период николаевской реакции, возглавили идеалистическое направление, враждебное передовой революционно-демократической мысли. Сказанному не противоречит тот факт, что с Обществом любомудрия был связан декабрист В. К. Кюхельбекер, являвшийся одним из редакторов «Мнемозины». Хотя Кюхельбекер и расходился с любомудрами по основным общественно-политическим вопросам современности, он поддерживал общение с ними на почве заинтересованности романтической теорией искусства. Кроме того, любомудры, стремясь к обоснованию теории искусства на основе философского идеализма, были, в противовес этой философии и эстетике, отчасти захвачены общественным подъемом преддекабрьской поры и стремились к сотрудничеству с декабристами. При всем том, оппозиционные настроения любомудров накануне 14 декабря 1825 года, о которых повествует в своих «Записках» А. И. Кошелев, ничего общего не имели с революционностью декабристов и носили весьма умеренный характер, подготовляя помещичье-дворянскую идеологию славянофилов и сторонников реакционной «официальной народности». По существу среди любомудров только Веневитинову по-настоящему были близки чаяния и перспективы декабристского движения.

В 1824 году Веневитинов, окончив университет, поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел. Сотоварищами Веневитинова по службе сделались некоторые из его друзей по университету и по Обществу любомудрия. Одновременно с ним на службу в архив поступили: И. В. Киреевский, В. П. Титов, С. П. Шевырев, Н. А. Мельгунов, С. А. Соболевский и др. Никакой систематической работы в архиве не было, и молодые люди, являясь на службу два раза в неделю, все свое время проводили в беседах на литературно-философские темы. Архив стал своего рода клубом московской аристократической молодежи, а сотрудники архива получили название «архивных юношей». Это название было закреплено Пушкиным в «Евгении Онегине» при характеристике московского светского общества.

Разгром декабрьского восстания привел к ликвидации Общества любомудрия. Председатель общества В. Ф. Одоевский торжественно предал сожжению уставы и протоколы Общества. По свидетельству А. И. Кошелева, это вызвано было тем, что «политические события сосредоточивали на себе все наше внимание». Кружок Раича тоже ликвидировался после 14 декабря, но и литературное и идейное общение между бывшими членами кружка не прекращалось, так же как не прекращалось оно и между бывшими любомудрами. Именно в последекабрьский период заявило о себе новое поэтическое направление, связанное с общественно-политическими и литературными установками как раичевского кружка, так и Общества любомудрия. Это направление с достаточной ясностью и определенностью выразилось в альманахе «Урания» М. П. Погодина, вышедшем в 1826 году, а также в альманахе «Северная лира», изданном С. Е. Раичем и Д. П. Ознобишиным в 1827 году. То же направление получило дальнейшее развитие и обоснование в «Московском вестнике»(1827—1830) М. П. Погодина.

Политическое содержание этого направления являлось одним из проявлений реакции на идеологию декабризма и было связано с принципиальным отказом от активной борьбы против крепостничества и самодержавия. После разгрома декабрьского восстания для бывших любомудров характерны были ревизия «стремления к лучшей действительности» и провозглашение нового тезиса — «уважения действительности», т. е. примирения с николаевским строем. Так именно поставил вопрос один из бывших любомудров и будущих славянофилов Ив. Киреевский в «Обозрении русской словесности за 1829 год».

В последекабрьские годы бывшие любомудры и участники раичевского кружка стремились объединить поэтическое творчество с философским идеализмом и таким образом создать философскую лирику. В этом плане шли теоретические и творческие искания Раича, под влиянием которого находился и молодой Тютчев; ту же задачу ставили перед собой поэты-любомудры Шевырев и Хомяков. Проблема соединения поэзии с философским идеализмом требовала решительной переоценки гражданских литературных традиций, в частности, поэтического наследия декабристов. Между тем в преддекабрьские годы некоторые из любомудров и участников раичевского кружка в своей творческой практике соприкасались с вольнолюбивой поэзией декабристов.

Несомненно, что от традиций гражданской поэзии отправлялся прежде всего сам Раич, который, согласно показаниям Бурцова и Никиты Муравьева, до 1821 года являлся членом Союза благоденствия. В 1822 году Раич напечатал «Рассуждение о дидактической поэзии»,1 в котором, со ссылкой на философские поэмы в прозе Платона, предсказывал, что дидактическая (или, как называл ее сам Раич, догматическая) поэзия должна пережить новый расцвет. Раича привлекала «мифология древних» как средство обогащения поэтического языка, его привлекало сходство поэта-дидактика с оратором.

Такие стилеобразующие принципы декабристско-литературного направления, как «мифология древних» и ораторская установка, были использованы поэтами-любомудрами, но использованы в других целях, уводящих от общественных и политических проблем. Сравнительно с гражданской поэзией декабристов, любомудры толкали ее развитие в ложном направлении, создавая культ «чистого искусства». Явившись реакцией гражданскому направлению, лирика любомудров открывала путь для регрессивных и антиреалистических тенденций в поэзии, для проникновения в поэзию реакционных начал немецкой идеалистической философии.

В последекабрьский период путь Раича определился как путь поэта-эклектика. Неослабевавший интерес к дидактическим жанрам соединился у него с ориентацией на «благозвучие» итальянской поэзии. В статье «Петрарка и Ломоносов» («Северная лира») Раич призывал к воскрешению ломоносовского образа в сочетании с принципами итальянской эвфонии. Наряду с устремлением к ораторскому пафосу Раич воскрешал мистико-романтические тенденции поэзии Жуковского, под влиянием которого во многом развертывалась поэтическая деятельность раичевского кружка. В то же время Раич следовал за Мерзляковым в области имитации русской народной песни. Много работал Раич как переводчик: он перевел «Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо и поэму Ариосто «Неистовый Роланд». Выступал Раич и в качестве журналиста, издавая в течение нескольких лет «Галатею» (1829—1830 и 1839—1840). Эклектизм раичевского направления дал ему возможность объединить в своем кружке таких различных поэтов, как Д. П. Ознобишин, с его ориентацией на итальянскую поэзию, и Андрей Муравьев, выступавший в своей «Тавриде» в качестве подражателя Пушкину. В раичевском кружке были, наконец, и такие поэты-любомудры, как Тютчев и Шевырев.

Тютчев в 20-е годы еще мало выделялся из ряда второстепенных поэтов. В ответе на пушкинскую оду «Вольность» Тютчев приветствовал Пушкина как обличителя тиранов, но предлагал ему «смягчать, а не тревожить» сердца царей. Порицая «самовластье», Тютчев в то же время отнесся с осуждением к декабрьскому восстанию (стихотворение «14 декабря 1825 года»). Расцвет поэтического таланта Тютчева относится к более позднему времени, когда он создал собственный оригинальный язык философской лирики. В начале 20-х годов поэтические опыты Тютчева в общем были еще мало самостоятельны, но к концу 20-х годов относятся уже такие его замечательные вещи, как «Снежные горы», «Сон на море» и др., а к 1830 году — «Цицерон», «Есть в светлости осенних вечеров» и знаменитое «Silentium».

Под воздействием раичевского кружка и Общества любомудрия складывался как поэт и Шевырев. Через раичевский кружок Шевырев воспринял мистико-романтическую поэзию Жуковского. Наконец, Шевырев испытал сильное влияние идеалистической философии, в плену которой он в конце концов полностью оказался.

Оппозиционные настроения, вызванные общественным подъемом преддекабрьской поры, коснулись и Шевырева, но они не были устойчивыми. После разгрома декабристского движения он довольно быстро пришел к оправданию российской социально-политической действительности, эволюционировав от любомудрия в лагерь реакционной «официальной народности».

В стихах Шевырева, воскрешавших одические принципы, ярко отразились идеи и эмоции натурфилософской эстетики Шеллинга; по-шеллингиански Шевырев пытался философски раскрывать явления природы как символы духа. Образы и идеи таких стихотворений Шевырева, как «Стансы», «Ночь», «Сон» и др., в своей философской основе во многом сходны с соответствующими образцами лирики Тютчева. Вот пример одного из характернейших стихотворений Шевырева:

Два солнца всходят лучезарных
В порфирах огненно-янтарных —
И над воскреснувшей землей
Чета светил по небокругу
Течет во сретенье друг другу.
Все дышит жизнию двойной:
Два солнца отражают воды,
Два сердца бьют в груди природы —
И кровь ключом двойным течет
По жилам божия творенья,
И мир удвоенный живет —
В едином миге два мгновенья.
И с сердцем грудь полуразбитым
Дышала вдвое у меня, —
И двум очам полузакрытым
Тяжел был свет двойного дня.

(«Сон», 1827).

Торжественный одический пафос этого стихотворения в поэтических символах выражает натурфилософские идеи двойственности, будто бы заложенной в природе и человеке.

Белинский говорил о Шевыреве, что стих его обнаружил «более усилия ума, чем излияние горячего вдохновения» (I, 369).

Ко всему этому следует добавить, что по ходу своего поэтического развития, связанного с обострением идеологической борьбы в русском обществе в последекабрьские годы, Шевырев закономерно пришел к борьбе с принципами пушкинского реализма. В связи с дальнейшей эволюцией Шевырева и усвоением шеллингианской реакционной философии откровения, в его поэзии усиливались мистико-романтические и натуралистические тенденции. В противовес прозрачности и ясности пушкинского реалистического стиха, Шевырев пытался создать новый поэтический стиль введением прозаизмов и «антиэстетических» образов. Он полемизировал с Пушкиным в своем стихотворном «Послании к Пушкину» (1830); в борьбе со стихом пушкинской школы была задумана им также реформа русской просодии («О возможности ввести октаву в русское стихосложение», 1831). Но, противопоставив себя Пушкину, Шевырев окончательно отошел от передовых литературных позиций и обрек себя на творческое бесплодие. Созданный им поэтический стиль, с принципиальным «антиэстетическим» устремлением и насыщенный прозаизмами, стал достоянием эпигонского романтизма, в частности Бенедиктова, которого Шевырев восторженно приветствовал как «поэта мысли».

Из других поэтов-любомудров следует упомянуть еще Хомякова, эволюция которого была в некоторых чертах сходна с эволюцией Шевырева.

Хомяков сначала поддерживал связи с деятелями декабризма, например, с Рылеевым, который печатал его стихи в «Полярной звезде»; затем Хомяков испытал большое влияние Общества любомудрия и, наконец, пришел к славянофильству, главным идеологом и теоретиком которого он стал. В 20—30-е годы Хомяков написал две исторические трагедии — «Ермак» и «Дмитрий Самозванец», а также ряд стихотворений, проникнутых ораторским декламационным пафосом и связанных с идеями и образами идеалистической философии. В 1834 году Белинский еще причислял Хомякова «к числу замечательных талантов Пушкинского периода» (I, 393). С возникновением славянофильства Хомяков свою поэтическую деятельность целиком и полностью посвятил защите славянофильских доктрин, с которыми настойчиво боролся Белинский.

Раич, Тютчев, Шевырев, Хомяков — таковы главнейшие имена, с которыми связано направление, поставившее задачу объединения поэтического творчества с философским идеализмом. Если исключить Раича, творчество которого не было оригинальным (он остался только переводчиком); если исключить и Тютчева, поэзия которого, в силу особенного характера его огромного дарования, не укладывалась в рамки идеалистических построений, — наиболее видными представителями лирики любомудров в 20—30-х годах были Шевырев и Хомяков. В их поэзии отразились самые реакционные стороны шеллингианской идеалистической философии. Критические элементы, в какой-то мере имевшиеся у Шеллинга, в поэзии Шевырева и Хомякова были полностью заслонены шеллингианским иррационализмом.

Напротив, в плену шеллингианства не остался Веневитинов, поэзия которого резко отличается от поэзии Шевырева и Хомякова своими реалистическими тенденциями. «Веневитинов сам собою составил бы школу, — писал Белинский, — если б судьба не пресекла безвременно его прекрасной жизни, обещавшей такое богатое развитие. В его стихах просвечивается действительно-идеальное, а не мечтательно-идеальное направление; в них видно содержание, которое заключало в себе самодеятельную силу развития...» (VII, 38—39).

В этой характеристике Белинского определено основное направление исканий Веневитинова. Говоря о «действительно-идеальном», а не «мечтательно-идеальном» направлении его стихов, подчеркивая «содержание» поэзии Веневитинова, Белинский имеет в виду ее реалистические тенденции. Герцен отмечал, что Веневитинов был полон «фантазий и идей 1825 года» (VI, 372). Действительно, политические мотивы, близкие декабризму, нашли отражение в его стихах. Так, отрывки из неоконченной исторической поэмы Веневитинова (о гибели рязанских князей в пору татарского нашествия) характерны для той же линии воскрешения исторических образов, которая была представлена в «Думах» Рылеева. Боевую героическую тему разрабатывает Веневитинов и в своей скандинавской повести «Освобождение скальда». В этой повести дан выразительный образ «поэта», который владеет тяжелым «мечом» не хуже, чем арфой. Как и декабристы, Веневитинов откликнулся на события греческого восстания, воспев «меч мщения» в своей «Песне грека»:

Под небом Аттики богатой
Цвела счастливая семья.
Как мой отец, простой оратай,
За плугом пел свободу я.
Но турок злые ополченья
На наши хлынули владенья...
Погибла мать, отец убит,
Со мной спаслась сестра младая,
Я с нею скрылся, повторяя:
За все мой меч вам отомстит.

Показательно, что и оценка Веневитиновым Байрона близка декабристской. Он пишет вдохновенный пролог «Смерть Байрона», а в послании к Пушкину говорит о Байроне, как о «пророке свободы»:

Когда пророк свободы смелый,
Тоской измученный поэт,
Покинул мир осиротелый,
Оставя славы жаркий свет

И тень всемерныя печали,
Хвалебным громом прозвучали
Твои стихи ему вослед.

Как и декабристам, Веневитинову был дорог вольнолюбивый пафос великого английского поэта, героически погибшего в борьбе за независимость Греции и ненавидевшего поработителей. Политические ноты звучат и в прозаическом отрывке «Европа», переведенном Веневитиновым из Герена, и особенно ярко в его позднейшем стихотворении «Новгород». Тема древнего Новгорода, как очага свободы, была одной из основных тем политической лирики декабризма. В свободолюбивом духе трактует эту тему и Веневитинов. Его стихотворение овеяно глубокой грустью о невозвратных «вольных» временах древнего города.

Веневитинову остались чуждыми одические принципы, которые воскрешал Кюхельбекер и которые вслед за ним, но в другом направлении использовал Шевырев. На стихах Веневитинова вовсе не отразилась экспериментальная поэтическая работа, шедшая в кружке Раича. Если Тютчев и Шевырев под влиянием Раича обращались к традициям Жуковского, то Веневитинов стремился быть продолжателем Пушкина, ориентируясь на пушкинскую поэтическую культуру.

Творчество Веневитинова следует рассматривать в свете тех требований, какие он предъявлял поэту, указывая его назначение и место в общественной жизни. Такие философские отрывки Веневитинова, как «Анаксагор (Беседа Платона)» или «Несколько мыслей в план журнала», замечательны ярко выраженными в них реалистическими тенденциями.

В статье «Несколько мыслей в план журнала» Веневитинов развивал взгляд на искусство и на литературу как на орудие самопознания. «Самопознание — вот идея, одна только могущая одушевить вселенную; вот цель и венец человека», — утверждал Веневитинов. «Художник одушевляет холст и мрамор для того только, — писал он дальше в той же статье, — чтоб осуществить свое чувство, чтоб убедиться в его силе; поэт искусственным образом переносит себя в борьбу с природою, с судьбою, чтоб в сем противуречии испытать дух свой и гордо провозгласить торжество ума». По мысли Веневитинова, искусство — это своеобразная борьба с природой, закаляющая человеческий дух.

Процесс художественного творчества Веневитинов рассматривал как противоречивый процесс, в котором главную роль играет мысль. «Первое чувство никогда не творит, и не может творить, потому что оно всегда представляет согласие. Чувство только порождает мысль, которая развивается в борьбе, и тогда, уже снова обратившись в чувство, является в произведении». Из этого положения Веневитинов делал замечательный вывод, что «истинные поэты всех народов, всех веков, были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения».1

Анализ противоречий Веневитинов из области абстрактно-умозрительной переносил на почву реальной действительности. В связи с этим у него на первый план выступали общественные задачи искусства. Характерно поэтому, что о конкретных делах для пользы России говорил он в статье «Несколько мыслей в план журнала».

Особое внимание Веневитинов обращал на область поэзии. «У нас язык поэзии, — писал он, — превращается в механизм; он делается орудием бессилия, которое не может себе дать отчета в своих чувствах и потому чуждается определительного языка рассудка. Скажу более: у нас чувство некоторым образом освобождает от обязанности мыслить и, прельщая легкостию безотчетного наслаждения, отвлекает от высокой цели усовершенствования. При сем нравственном положении России одно только средство представляется тому, кто пользу ее изберет целию своих действий». Этим средством, по мысли Веневитинова, является борьба за большую идейную насыщенность литературы. Задача самопознания России, как он считает, неразрывна с народным просвещением. Веневитинов указывал, что «цель просвещения или самопознания народа есть та степень, на которой он отдает себе отчет в своих делах и определяет сферу своего действия...».1 Истинная поэзия, с точки зрения Веневитинова, должна быть естественным результатом народного самопознания.

Впоследствии Чернышевский, восхищавшийся статьей Веневитинова, писал по поводу этой статьи: «Проживи Веневитинов хотя десятью годами более — он на целые десятки лет двинул бы вперед нашу литературу...» (II, 1949, 926).

Веневитиновское понимание народности искусства преемственно связано с пушкинским пониманием народности. В определении народности Веневитинов был близок к той формулировке, которая была дана как обобщение пушкинского творчества в статье Гоголя «Несколько слов о Пушкине». Полемизируя с редактором «Московского телеграфа» Н. Полевым, в связи с его оценкой первой главы «Евгения Онегина», Веневитинов писал: «Я полагаю народность не в черевиках, не в бородах и проч. (как остроумно думает г. Полевой), но и не в том, где ее ищет издатель „Телеграфа“». Веневитинов указывал, что народность следует искать не в отдельных образах и картинах, «но в самих чувствах поэта, напитанного духом одного народа и живущего, так сказать, в развитии, успехах и отдельности его характера. Не должно смешивать понятия народности с выражением народных обычаев: подобные картины тогда только истинно нам нравятся, когда они оправданы гордым участием поэта».2

Первым выступлением Веневитинова в печати была его полемическая статья, направленная против рецензии Н. Полевого на первую главу «Евгения Онегина». Вслед за этой его статьей последовала и другая, только что цитированная нами, в которой Веневитинов отвечал на возражения Полевого. В связи с дискуссией вокруг первой главы «Евгения Онегина» Веневитинову и пришлось формулировать для печати свои мысли, имевшие большое значение как для понимания творчества Пушкина, так и для истории русской критики вообще. Две статьи Веневитинова в связи с первой главой «Евгения Онегина» замечательны не столько конкретными суждениями о самом произведении, сколько теми общими требовавниями, которые Веневитинов предъявлял критикам Пушкина. Он доказывал, что поэзия вовсе «не есть неопределенная горячка ума», как думал Н. Полевой, а что она «имеет в себе самой постоянные свои правила» и что «в пиитике должно быть основание положительное, что всякая наука положительная заимствует свою силу из философии, что и поэзия неразлучна с философией».1

Сохранилось известие, идущее от брата Веневитинова, будто о статье Веневитинова Пушкин отозвался так: «Это единственная статья, которую я прочел с любовью и вниманием. Все остальное — или брань, или переслащенная дичь».2 Возможно, что именно статьи Веневитинова в связи с первой главой «Евгения Онегина» и послужили поводом для его знакомства с Пушкиным. Во всяком случае, Пушкин, по приезде своем в Москву в сентябре 1826 года, неоднократно встречался с Веневитиновым и читал в квартире Веневитинова «Бориса Годунова». Гениальную пушкинскую драму Веневитинов оценил одним из первых. Одним из первых он понял также существо характера Евгения Онегина. В заметке о второй главе пушкинского романа Веневитинов отверг сравнение Онегина с Чайльд-Гарольдом, подчеркнув, что «характер Онегина принадлежит нашему поэту и развит оригинально». Веневитинов добавлял при этом, что «для такого характера все решают обстоятельства».3

Время знакомства и личных встреч Пушкина с Веневитиновым и другими любомудрами было временем подготовки к организации «Московского вестника», который должен был стать органом любомудров. В создании журнала Веневитинов принял деятельнейшее участие. Есть предположение, что статья его «Несколько мыслей в план журнала» была написана в связи с проектом «Московского вестника», хотя в процессе издания журнала этот проект реализован не был. Вероятно, к тому же времени, к сентябрю — октябрю 1826 года, следует отнести и стихотворное послание Веневитинова «К Пушкину».

Осенью 1826 года Веневитинов выехал в Петербург, где он собирался служить. При въезде в город Веневитинов был арестован, так как вместе с ним ехал француз Воше, только что возвратившийся из Сибири после проводов кн. Е. И. Трубецкой, последовавшей за своим мужем-декабристом. Просидев под арестом два или три дня, Веневитинов подвергся допросу, причем отвечал он решительно и резко, а на вопрос об отношении к декабристам заявил, что если он и не принадлежал к обществу декабристов, то «мог бы легко принадлежать к нему».4

Несколько месяцев, проведенных Веневитиновым перед своей смертью в Петербурге, были заполнены напряженной поэтической деятельностью. Его угнетало светское общество, в котором приходилось ему часто бывать. Веневитинову была глубоко чужда вся атмосфера Петербурга после казни декабристов. О Веневитинове этой поры так вспоминает его современница: «Помню его грустные глаза, его ресницы, какие едва нашлись бы еще в мире, и помню слезы, когда вспоминали о Рылееве».5

К петербургскому периоду, к последним месяцам жизни Веневитинова относятся лучшие его достижения в области лирики. В это время им были написаны второе «Послание к Рожалину» («Оставь, о друг мой, ропот твой»), «Жертвоприношение», «К моему перстню», «Завещание» и др. За неделю до смерти Веневитинов писал Погодину: «Последнее время меня тяготит сомнение в себе... Надо что-то сделать хорошее, высокое, а жить и не делать ничего — нельзя».1

Веневитинов задумал большой роман, он мечтал о поездке в Персию на дипломатическую службу, но все замыслы были оборваны смертью. «Милый друг, бедного Веневитинова ты уже вероятно оплакал, — писал Дельвиг Пушкину 21 марта 1827 года. — Знаю, смерть его должна была поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасною молодостью» (Пушкин, XIII, 325).

Судьба поэта, исполненного возвышенных страстей и гибнущего в трагическом столкновении с чуждым ему обществом, — такова стержневая тема лирики Веневитинова петербургского периода.

Поэтический диапазон Веневитинова не был широк, вернее, он по-настоящему еще не раскрылся, в силу чего не следует преувеличивать значения поэзии Веневитинова. Но прогрессивные ее начала несомненны.

Большинство стихотворений Веневитинова выдержано в трагических тонах, однако у Веневитинова нет пассивного примирения с судьбой и роком. Поэт негодует и грустит, но даже полная безысходность, которую он видит для себя, не приводит его к капитуляции перед внешними силами. Поэт горд своим одиночеством и не ищет утешений, зная, что примириться с чуждым ему обществом он не сможет:

Не верь, чтоб люди разгоняли
Сердец возвышенных печали.
Скупая дружба их дарит
Пустые ласки, а не счастье;
Гордись, что ими ты забыт, —
Их равнодушное бесстрастье
Тебе да будет похвалой.
Заре не улыбался камень;
Так и сердец небесный пламень
Толпе бездушной и пустой
Всегда был тайной непонятной!
Встречай ее с душой булатной
И не страшись от слабых рук
Ни сильных ран, ни тяжких мук.

(«Послание к Рожалину»).

В ряде стихотворений Веневитинова раскрывается тема непримиримого конфликта поэта со светским обществом. В том же «Послании к Рожалину» поэт говорит:

Когда б ты видел этот мир,
Где взор и вкус разочарован,
Где чувство стынет, ум окован,
И где тщеславие — кумир,
Когда б в пустыне многолюдной
Ты не нашел души одной, —
Поверь, ты б навсегда, друг мой,
Забыл свой ропот безрассудной...

В таких стихотворениях Веневитинова, как «Завещание», «Утешение» и др., наряду с темой любви, настойчиво звучат мотивы гибели, которую поэт предрекает себе. К мысли о гибели его приводит, однако, не любовь, а невозможность найти в современном обществе счастье и радость. В этом смысле особое значение получает и тема бессмертия:

Мне тайный голос обещал,
Что не напрасное мученье

До срока растерзало грудь.
Он говорил: «когда-нибудь
Созреет плод сей муки тайной,
И слово сильное случайно
Из груди вырвется твоей:
Уронишь ты его не даром;
Оно чужую грудь зажжет,
В нее как искра упадет,
А в ней пробудится пожаром».

(«Утешение»).

Замечательно, что последние строки находят себе соответствие в словах декабриста А. И. Одоевского из его ответа Пушкину — «из искры возгорится пламя».

Весть о смерти Веневитинова дошла до ссыльного Одоевского, и он откликнулся на нее стихотворением «Умирающий художник». Через три года трогательное восьмистишие посвятил Веневитинову Кольцов («Вздох на могиле Веневитинова», 1830), эпитафию безвременно погибшему поэту написал юный Лермонтов («Простосердечный сын свободы», 1830), а еще через несколько лет (в 1840 году) вспомнил о Веневитинове поэт-петрашевец А. П. Баласогло, прямо назвавший Веневитинова «вольнодумцем»:

Где Веневитинов — угрюмец?
Философ жизни в двадцать лет,
Он, сирый в мире вольнодумец,
Осиротивший мир и свет.

«14 декабря слишком глубоко отделило прошедшее, чтобы можно было продолжать предшествовавшую ему литературу, — писал Герцен. — Уже на другой день этого великого дня мог прийти молодой человек, полный фантазий и идей 1825 года, Веневитинов. Отчаяние, как и боль от раны, наступает не тотчас. Но едва только он произнес несколько благородных слов, как исчез, подобно цветам, под более теплым небом, умирающим от мерзлого дуновения Балтийского моря.

«Веневитинов не родился способным к жизни в новой русской атмосфере. Нужен был другой закал, чтобы вынести воздух этой мрачной эпохи; нужно было с детства привыкнуть к этому резкому и непрерывному холодному ветру; надо было приспособиться к неразрешимым сомнениям, к горьчайшим истинам, к собственной немощности, к постоянным оскорблениям каждого дня; надо было с самого нежного детства приобрести навык скрывать все, что волнует душу, и не растерять того, что хоронилось в ее недрах, — наоборот, надо было дать вызреть в немом гневе всему, что ложилось на сердце» (VI, 372—373).

Биографы обычно связывали смерть Веневитинова с его личной драмой (неразделенная любовь к кн. З. Волконской); один Герцен указал на общественные условия последекабрьской России, определившие и направление творчества Веневитинова и преждевременную гибель юного поэта.
Сноски

Сноски к стр. 450

1 А. И. Кошелев. Записки. Берлин, 1884, стр. 12.

2 Мнемозина, 1824, ч. IV, стр. 163.

Сноски к стр. 451

1 Вестник Европы, 1822, № 7 и 8.

Сноски к стр. 455

1 Д. В. Веневитинов, Сочинения, ч. II, М., 1831, стр. 24, 28—29.

Сноски к стр. 456

1 Д. В. Веневитинов, Сочинения, ч. II, 1831, стр. 29, 25.

2 Ответ г. Полевому. Сын отечества, 1825, ч. 104, № 24 (Прибавление). Ср. гоголевское понимание народности, впоследствии целиком принятое Белинским: «... истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами своего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами» («Несколько слов о Пушкине»).

Сноски к стр. 457

1 Разбор статьи о «Евгении Онегине». Сын отечества, 1825, ч. 100, № 8.

2 Д. В. Веневитинов. Полное собрание сочинений. СПб., 1862, стр. 21.

3 Московский вестник, 1828, ч. VII, № 4, стр. 468—469.

4 А. П. Пятковский. Князь В. Ф. Одоевский и Д. В. Веневитинов. СПб., 1901, стр. 127.

5 Д. В. Веневитинов, Полное собрание сочинений, изд. «Academia», 1934, стр. 406.

Сноски к стр. 458

1 Д. В. Веневитинов, Полное собрание сочинений, Изд. «Academia», 1934, стр. 343.

0

6

ЖИЗНЬ
Сначала жизнь пленяет нас:
В ней все тепло, все сердце греет
И, как заманчивый рассказ,
Наш ум причудливый лелеет.
Кой-что страшит издалека,-
Но в этом страхе наслажденье:
Он веселит воображенье,
Как о волшебном приключенье
Ночная повесть старика.
Но кончится обман игривой!
Мы привыкаем к чудесам.
Потом - на все глядим лениво,
Потом - и жизнь постыла нам:
Ее загадка и развязка
Уже длинна, стара, скучна,
Как пересказанная сказка
Усталому пред часом сна.

Конец 1826

К ДРУЗЬЯМ НА НОВЫЙ ГОД

Друзья! настал и новый год!
Забудьте старые печали,
И скорби дни, и дни забот,
И все, чем радость убивали;
Но не забудьте ясных дней,
Забав, веселий легкокрылых,
Златых часов, для сердца милых,

И старых, искренних друзей.
Живите новым в новый год,
Покиньте старые мечтанья
И все, что счастья не дает,
А лишь одни родит желанья!
По-прежнему в год новый сей
Любите шутки, игры, радость
И старых, искренних друзей.

Друзья! Встречайте новый год
В кругу родных, среди свободы:
Пусть он для вас, друзья, течет,
Как детства счастливые годы.
Но средь Петропольских затей
Не забывайте звуков лирных,
Занятий сладостных и мирных,
И старых, искренних друзей.

* * *
Я чувствую, во мне горит
Святое пламя вдохновенья,
Но к темной цели дух парит...
Кто мне укажет путь спасенья?
Я вижу, жизнь передо мной
Кипит, как океан безбрежной...
Найду ли я утес надежный,
Где твердой обопрусь ногой?
Иль, вечного сомненья полный,
Я буду горестно глядеть
На переменчивые волны,
Не зная, что любить, что петь?

Открой глаза на всю природу,-
Мне тайный голос отвечал,-
Но дай им выбор и свободу,
Твой час еще не наступал:
Теперь гонись за жизнью дивной
И каждый миг в ней воскрешай,
На каждый звук ее призывный -
Отзывной песнью отвечай!
Когда ж минуты удивленья,
Как сон туманный, пролетят
И тайны вечного творенья
Ясней прочтет спокойный взгляд,-
Смирится гордое желанье
Весь мир обнять в единый миг,
И звуки тихих струн твоих
Сольются в стройные созданья.

Не лжив сей голос прорицанья,
И струны верные мои
С тех пор душе не изменяли.
Пою то радость, то печали,
То пыл страстей, то жар любви,
И беглым мыслям простодушно
Вверяюсь в пламени стихов.
Так соловей в тени дубров,
Восторгу краткому послушный,
Когда на долы ляжет тень,
Уныло вечер воспевает
И утром весело встречает
В румяном небе светлый день.

1826 или 1827

МОЯ МОЛИТВА

Души невидимый хранитель,
Услышь моление мое!
Благослови мою обитель
И стражем стань у врат ее,
Да через мой порог смиренный
Не прешагнет, как тать ночной,
Ни обольститель ухищренный,
Ни лень с убитою душой,
Ни зависть с глазом ядовитым,
Ни ложный друг с коварством скрытым.
Всегда надежною броней
Пусть будет грудь моя одета,
Да не сразит меня стрелой
Измена мстительного света.
Не отдавай души моей
На жертву суетным желаньям;
Но воспитай спокойно в ней
Огонь возвышенных страстей.
Уста мои сомкни молчаньем,
Все чувства тайной осени,
Да взор холодный их не встрети,
Да луч тщеславья не просветит
На незамеченные дни.
Но в душу влей покоя сладость,
Посей надежды семена
И отжени от сердца радость:
Она - неверная жена.

1826

К МОЕМУ ПЕРСТНЮ

Ты был отрыт в могиле пыльной,
Любви глашатай вековой,
И снова пыли ты могильной
Завещан будешь, перстень мой.
Но не любовь теперь тобой
Благословила пламень вечный
И над тобой, в тоске сердечной,
Святой обет произнесла...
Нет! дружба в горький час прощанья
Любви рыдающей дала
Тебя залогом состраданья.
О, будь мой верный талисман!
Храни меня от тяжких ран,
И света, и толпы ничтожной,
От едкой жажды славы ложной,
От обольстительной мечты
И от душевной пустоты.
В часы холодного сомненья
Надеждой сердце оживи,
И если в скорбях заточенья,
Вдали от ангела любви,
Оно замыслит преступленье,–
Ты дивной силой укроти
Порывы страсти безнадежной
И от груди моей мятежной
Свинец безумства отврати.
Когда же я в час смерти буду
Прощаться с тем, что здесь люблю,
Тебя в прощанье не забуду:
Тогда я друга умолю,
Чтоб он с руки моей холодной
Тебя, мой перстень, не снимал,
Чтоб нас и гроб не разлучал.
И просьба будет не бесплодна:
Он подтвердит обет мне свой
Словами клятвы роковой.
Века промчатся, и быть может,
Что кто-нибудь мой прах встревожит
И в нём тебя отроет вновь;
И снова робкая любовь
Тебе прошепчет суеверно
Слова мучительных страстей,
И вновь ты другом будешь ей,
Как был и мне, мой перстень верный.

1826 или 1827

ЗАВЕЩАНИЕ

Вот час последнего страданья!
Внимайте: воля мертвеца
Страшна, как голос прорицанья.
Внимайте: чтоб сего кольца
С руки холодной не снимали:
Пусть с ним умрут мои печали
И будут с ним схоронены.
Друзьям – привет и утешенье:
Восторгов лучшие мгновенья
Мной были им посвящены.
Внимай и ты, моя богиня:
Теперь души твоей святыня
Мне и доступней, и ясней;
Во мне умолкнул глас страстей,
Любви волшебство позабыто,
Исчезла радужная мгла,
И то, что раем ты звала,
Передо мной теперь открыто.
Приближься! вот могилы дверь!
Мне всё позволено теперь:
Я не боюсь суждений света.
Теперь могу тебя обнять,
Теперь могу тебя лобзать,
Как с первой радостью привета
В раю лик ангелов святых
Устами б чистыми лобзали,
Когда бы мы в восторге их
За гробом сумрачным встречали.
Но эту речь ты позабудь:
В ней тайный ропот исступленья;
Зачем холодные сомненья
Я вылью в пламенную грудь?
К тебе одно, одно моленье!
Не забывай!.. прочь уверенья –
Клянись!.. Ты веришь, милый друг,
Что за могильным сим пределом
Душа моя простится с телом
И будет жить, как вольный дух,
Без образа, без тьмы и света,
Одним нетлением одета.
Сей дух, как вечно бдящий взор,
Твой будет спутник неотступный,
И если памятью преступной
Ты изменишь, беда с тех пор!
Я тайно облекусь в укор;
К душе прилипну вероломной,
В ней пищу мщения найду,
И будет сердцу грустно, томно,
А я, как червь, не отпаду.

1826 или 1827

ЭЛЕГИЯ

Волшебница! Как сладко пела ты
Про дивную страну очарованья,
Про жаркую отчизну красоты!
Как я любил твои воспоминанья,
Как жадно я внимал словам твоим
И как мечтал о крае неизвестном!
Ты упилась сим воздухом чудесным,
И речь твоя так страстно дышит им!
На цвет небес ты долго нагляделась
И цвет небес в очах нам принесла.
Душа твоя так ясно разгорелась
И новый огнь в груди моей зажгла.
Но этот огнь томительный, мятежный,
Он не горит любовью тихой, нежной,–
Нет! он и жжет, и мучит, и мертвит,
Волнуется изменчивым желаньем,
То стихнет вдруг, то бурно закипит,
И сердце вновь пробудится страданьем.
Зачем, зачем так сладко пела ты?
Зачем и я внимал тебе так жадно
И с уст твоих, певица красоты,
Пил яд мечты и страсти безотрадной?

1826 или январь 1827

СОНЕТ

Спокойно дни мои цвели в долине жизни;
Меня лелеяли веселие с мечтой.
Мне мир фантазии был ясный край отчизны,
Он привлекал меня знакомой красотой.

Но рано пламень чувств, душевные порывы
Волшебной силою разрушили меня:
Я жизни сладостной теряю луч счастливый,
Лишь вспоминание от прежнего храня.

О муза! я познал твоё очарованье!
Я видел молний блеск, свирепость ярых волн;
Я слышал треск громов и бурей завыванье:

Но что сравнить с певцом, когда он страсти полн?
Прости! питомец твой тобою погибает
И, погибающий, тебя благословляет.

1825

ТРИ УЧАСТИ

Три участи в мире завидны, друзья.
Счастливец, кто века судьбой управляет,
В душе неразгаданной думы тая.
Он сеет для жатвы, но жатв не сбирает:
Народов признанья ему не хвала,
Народов проклятья ему не упреки.
Векам завещает он замысл глубокий;
По смерти бессмертного зреют дела.

Завидней поэта удел на земли.
С младенческих лет он сдружился с природой,
И сердце камены от хлада спасли,
И ум непокорный воспитан свободой,
И луч вдохновенья зажегся в очах.
Весь мир облекает он в стройные звуки;
Стеснится ли сердце волнением муки -
Он выплачет горе в горючих стихах.

Но верьте, о други! счастливей стократ
Беспечный питомец забавы и лени.
Глубокие думы души не мутят,
Не знает он слез и огня вдохновений,
И день для него, как другой, пролетел,
И будущий снова он встретит беспечно,
И сердце увянет без муки сердечной -
О рок! что ты не дал мне этот удел?

1826 или январь 1827

ТРИ РОЗЫ

В глухую степь земной дороги,
Эмблемой райской красоты,
Три розы бросили нам боги,
Эдема лучшие цветы.
Одна под небом Кашемира
Цветет близ светлого ручья;
Она любовница зефира
И вдохновенье соловья.
Ни день, ни ночь она не вянет,
И если кто ее сорвет,
Лишь только утра луч проглянет,
Свежее роза расцветет.

Еще прелестнее другая:
Она, румяною зарей
На раннем небе расцветая,
Пленяет яркой красотой.
Свежей от этой розы веет
И веселей ее встречать:
На миг один она алеет,
Но с каждым днем цветет опять.

Еще свежей от третьей веет,
Хотя она не в небесах;
Ее для жарких уст лелеет
Любовь на девственных щеках.
Но эта роза скоро вянет:
Она пуглива и нежна,
И тщетно утра луч проглянет -
Не расцветет опять она.

1826

КИНЖАЛ

Оставь меня, забудь меня!
Тебя одну любил я в мире,
Но я любил тебя как друг,
Как любят звездочку в эфире,
Как любят светлый идеал
Иль ясный сон воображенья.
Я много в жизни распознал,
В одной любви не знал мученья,
И я хочу сойти во гроб,
Как очарованный невежда.

Оставь меня, забудь меня!
Взгляни - вот где моя надежда;
Взгляни - но что вздрогнула ты?
Нет, не дрожи: смерть не ужасна;
Ах, не шепчи ты мне про ад:
Верь, ад на свете, друг прекрасный!

Где жизни нет, там муки нет.
Дай поцелуй в залог прощанья...
Зачем дрожат твои лобзанья?
Зачем в слезах горит твой взор?

Оставь меня, люби другого!
Забудь меня, я скоро сам
Забуду скорбь житья земного.

1826

ИТАЛИЯ

Италия, отчизна вдохновенья!
Придет мой час, когда удастся мне
Любить тебя с восторгом наслажденья,
Как я люблю твой образ в светлом сне.
Без горя я с мечтами распрощаюсь,
И наяву, в кругу твоих чудес,
Под яхонтом сверкающих небес,
Младой душой по воле разыграюсь.
Там радостно я буду петь зарю
И поздравлять царя светил с восходом,
Там гордо я душою воспарю
Под пламенным необозримым сводом.
Как весело в нем утро золотое
И сладостна серебряная ночь!
О мир сует! тогда от мыслей прочь!
В объятьях нег и в творческом покое
Я буду жить в минувшем средь певцов,
Я вызову их сонмы из гробов!
Тогда, о Тасс! твой мирный сон нарушу,
И твой восторг, полуденный твой жар
Прольет и жизнь, и песней сладких дар
В холодный ум и в северную душу.

1826

ДОМОВОЙ

"Что ты, Параша, так бледна?"
- "Родная! домовой проклятый
Меня звал нынче у окна.
Весь в черном, как медведь лохматый,
С усами, да какой большой!
Век не видать тебе такого".
- "Перекрестися, ангел мой!
Тебе ли видеть домового?"

"Ты не спала, Параша, ночь?"
- "Родная! страшно; не отходит
Проклятый бес от двери прочь;
Стучит задвижкой, дышит, бродит,
В сенях мне шепчет: отопри!"
- "Ну, что же ты?" - "Да я ни слова".
- "Э, полно, ангел мой, не ври:
Тебе ли слышать домового?"

"Параша, ты не весела;
Опять всю ночь ты прострадала?"
- "Нет, ничего: я ночь спала".
- "Как ночь спала! ты тосковала,
Ходила, отпирала дверь;
Ты, верно, испугалась снова?"
- "Нет, нет, родимая, поверь!
Я не видала домового".

Декабрь 1826

ПОСЛАНИЕ К Р[ОЖАЛИ]НУ

Оставь, о друг мой, ропот твой,
Смири преступные волненья;
Не ищет вчуже утешенья
Душа, богатая собой.
Не верь, чтоб люди разгоняли
Сердец возвышенных печали.
Скупая дружба их дарит
Пустые ласки, а не счастье;
Гордись, что ими ты забыт,-
Их равнодушное бесстрастье
Тебе да будет похвалой.
Заре не улыбался камень;
Так и сердец небесный пламень
Толпе бездушной и пустой
Всегда был тайной непонятной.
Встречай ее с душой булатной
И не страшись от слабых рук
Ни сильных ран, ни тяжких мук.
О, если б мог ты быстрым взором
Мой новый жребий пробежать,
Ты перестал бы искушать
Судьбу неправедным укором.
Когда б ты видел этот мир,
Где взор и вкус разочарован,
Где чувство стынет, ум окован
И где тщеславие - кумир;
Когда б в пустыне многолюдной
Ты не нашел души одной,-
Поверь, ты б навсегда, друг мой,
Забыл свой ропот безрассудный.
Как часто в пламени речей,
Носяся мыслью средь друзей,
Мечте обманчивой, послушной
Давал я руку простодушно -
Никто не жал руки моей.
Здесь лаской жаркого привета
Душа младая не согрета.
Не нахожу я здесь в очах
Огня, возженного в них чувством,
И слово, сжатое искусством,
Невольно мрет в моих устах.
О, если бы могли моленья
Достигнуть до небес скупых,
Не новой чаши наслажденья,
Я б прежних дней просил у них.
Отдайте мне друзей моих,
Отдайте пламень их объятий,
Их тихий, но горячий взор,
Язык безмолвных рукожатий
И вдохновенный разговор.
Отдайте сладостные звуки:
Они мне счастия поруки,-
Так тихо веяли они
Огнем любви в душе невежды
И светлой радугой надежды
Мои расписывали дни.

Но нет! не всё мне изменило:
Еще один мне верен друг,
Один он для души унылой
Друзей здесь заменяет круг.
Его беседы и уроки
Ловлю вниманьем жадным я;
Они и ясны, и глубоки,
Как будто волны бытия;
В его фантазии богатой
Я полной жизнию ожил
И ранний опыт не купил
Восторгов раннею утратой.
Он сам не жертвует страстям,
Он сам не верит их мечтам;
Но, как создания свидетель,
Он развернул всей жизни ткань.
Ему порок и добродетель
Равно несут покорно дань,
Как гордому владыке мира:
Мой друг, узнал ли ты Шекспира?

1826

УТЕШЕНИЕ

Блажен, кому судьба вложила
В уста высокий дар речей,
Кому она сердца людей
Волшебной силой покорила;
Как Промефей, похитил он
Источник жизни, дивный пламень
И вкруг себя, как Пигмальон,
Одушевляет хладный камень.
Немногие небесный дар
В удел счастливый получают,
И редко, редко сердца жар
Уста послушно выражают.
Но если в душу вложена
Хоть искра страсти благородной,-
Поверь, не даром в ней она,
Не теплится она бесплодно...
Не с тем судьба ее зажгла,
Чтоб смерти хладная зола
Ее навеки потушила:
Нет!- что в душевной глубине,
Того не унесет могила:
Оно останется по мне.

Души пророчества правдивы.
Я знал сердечные порывы,
Я был их жертвой, я страдал
И на страданья не роптал;
Мне было в жизни утешенье,
Мне тайный голос обещал,
Что не напрасное мученье
До срока растерзало грудь.
Он говорил: "Когда-нибудь
Созреет плод сей муки тайной
И слово сильное случайно
В нежданном пламени речей
Из груди вырвется твоей;
Уронишь ты его недаром:
Оно чужую грудь зажжет,
В нее как искра упадет
И в ней пробудится пожаром".

1826

КРЫЛЬЯ ЖИЗНИ
Из Мильвуа

На легких крылышках
Летают ласточки;
Но легче крылышки
У жизни ветреной.
Не знает в юности
Она усталости
И радость резвую
Берет доверчиво
К себе на крылия.
Летит, любуется
Прекрасной ношею...
Но скоро тягостна
Ей гостья милая;
Устали крылышки,
И радость резвую
Она стряхает с них.
Печаль ей кажется
Не столь тяжелою,
И, прихотливая,
Печаль туманную
Берет на крылия
И вдаль пускается
С подругой новою.
Но крылья легкие
Все болей, более
Под ношей клонятся.
И вскоре падает
С них гостья новая,
И жизнь усталая
Одна, без бремени,
Летит покойнее,
Лишь только в крылиях,
Едва заметные,
От ношей брошенных
Следы осталися –
И отпечатались
Лишь только в перышках
Два цвета бледные:
Немного светлого
От резвой радости,
Немного темного
От гостьи сумрачной.

1826 или 1827


* * *
Люби питомца вдохновенья
И гордый ум пред ним склоняй;
Но в чистой жажде наслажденья
Не каждой арфе слух вверяй.
Не много истинных пророков
С печатью власти на челе,
С дарами выспренних уроков,
С глаголом неба на земле.

Март? 1827

ПОЭТ

Тебе знаком ли сын богов,
Любимец муз и вдохновенья?
Узнал ли б меж земных сынов
Ты речь его, его движенья?
Не вспыльчив он, и строгий ум
Не блещет в шумном разговоре,
Но ясный луч высоких дум
Невольно светит в ясном взоре.
Пусть вкруг него, в чаду утех,
Бушует ветреная младость,
Безумный крик, нескромный смех
И необузданная радость:
Всё чуждо, дико для него,
На всё спокойно он взирает,
Лишь редко что-то с уст его
Улыбку беглую срывает.
Его богиня - простота,
И тихий гений размышленья
Ему поставил от рожденья
Печать молчанья на уста.
Его мечты, его желанья,
Его боязни, упованья -
Всё тайна в нем, всё в нем молчит:
В душе заботливо хранит
Он неразгаданные чувства...
Когда ж внезапно что-нибудь
Взволнует огненную грудь -
Душа, без страха, без искусства,
Готова вылиться в речах
И блещет в пламенных очах...
И снова тих он, и стыдливый
К земле он опускает взор,
Как будто слышит он укор
За невозвратные порывы.
О, если встретишь ты его
С раздумьем на челе суровом -
Пройди без шума близ него,
Не нарушай холодным словом
Его священных, тихих снов;
Взгляни с слезой благоговенья
И молви: это сын богов,
Любимец муз и вдохновенья.

Конец 1826

ПОЭТ И ДРУГ
(Элегия)

          Д р у г
Ты в жизни только расцветаешь,
И ясен мир перед тобой,-
Зачем же ты в душе младой
Мечту коварную питаешь?
Кто близок к двери гробовой,
Того уста не пламенеют,
Не так душа его пылка,
В приветах взоры не светлеют,
И так ли жмет его рука?

         П о э т
Мой друг! слова твои напрасны,
Не лгут мне чувства - их язык
Я понимать давно привык,
И их пророчества мне ясны.
Душа сказала мне давно:
Ты в мире молнией промчишься!
Тебе всё чувствовать дано,
Но жизнью ты не насладишься.

          Д р у г
Не так природы строг завет.
Не презирай ее дарами:
Она на радость юных лет
Дает надежды нам с мечтами.
Ты гордо слышал их привет;
Она желание святое
Сама зажгла в твоей крови
И в грудь для сладостной любви
Вложила сердце молодое.

        П о э т
Природа не для всех очей
Покров свой тайный подымает:
Мы все равно читаем в ней,
Но кто, читая, понимает?
Лишь тот, кто с юношеских дней
Был пламенным жрецом искусства,
Кто жизни не щадил для чувства,
Венец мученьями купил,
Над суетой вознесся духом
И сердца трепет жадным слухом,
Как вещий голос, изловил!
Тому, кто жребий довершил,
Потеря жизни не утрата -
Без страха мир покинет он!
Судьба в дарах своих богата,
И не один у ней закон:
Тому - процвесть развитой силой
И смертью жизни след стереть,
Другому - рано умереть,
Но жить за сумрачной могилой!

          Д р у г
Мой друг! зачем обман питать?
Нет! дважды жизнь нас не лелеет.
Я то люблю, что сердце греет,
Что я своим могу назвать,
Что наслажденье в полной чаше
Нам предлагает каждый день.
А что за гробом, то не наше:
Пусть величают нашу тень,
Наш голый остов отрывают,
По воле ветреной мечты
Дают ему лицо, черты
И призрак славой называют!

          П о э т
Нет, друг мой! славы не брани.
Душа сроднилася с мечтою;
Она надеждою благою
Печали озаряла дни.
Мне сладко верить, что со мною
Не всё, не всё погибнет вдруг
И что уста мои вещали -
Веселья мимолетный звук,
Напев задумчивой печали,-
Еще напомнит обо мне,
И смелый стих не раз встревожит
Ум пылкий юноши во сне,
И старец со слезой, быть может,
Труды нелживые прочтет -
Он в них души печать найдет
И молвит слово состраданья:
"Как я люблю его созданья!
Он дышит жаром красоты,
В нем ум и сердце согласились
И мысли полные носились
На легких крылиях мечты.
Как знал он жизнь, как мало жил!"
        ________

Сбылись пророчества поэта,
И друг в слезах с началом лета
Его могилу посетил.
Как знал он жизнь! как мало жил!

1827

ПОСЛАНИЕ К Р[ОЖАЛИ]НУ

Я молод, друг мой, в цвете лет,
Но я изведал жизни море,
И для меня уж тайны нет
Ни в пылкой радости, ни в горе.
Я долго тешился мечтой,
Звездам небесным слепо верил
И океан безбрежный мерил
Своею утлою ладьей.
С надменной радостью, бывало,
Глядел я, как мой смелый челн
Печатал след свой в бездне волн.
Меня пучина не пугала:
"Чего страшиться?- думал я.-
Бывало ль зеркало так ясно,
Как зыбь морей?" Так думал я
И гордо плыл, забыв края.
И что ж скрывалось под волною?
О камень грянул я ладьею,
И вдребезги моя ладья!
Обманут небом и мечтою,
Я проклял жребий и мечты...
Но издали манил мне ты,
Как брег призывный улыбался,
Тебя с восторгом я обнял,
Поверил снова наслажденьям
И с хладной жизнью сочетал
Души горячей сновиденья.

1825

К ПУШКИНУ

Известно мне: доступен гений
Для гласа искренних сердец.
К тебе, возвышенный певец,
Взываю с жаром песнопений.
Рассей на миг восторг святой,
Раздумье творческого духа
И снисходительного слуха
Младую музу удостой.
Когда пророк свободы смелый,
Тоской измученный поэт,
Покинул мир осиротелый,
Оставя славы жаркий свет
И тень всемирный печали,
Хвалебным громом прозвучали
Твои стихи ему вослед.
Ты дань принес увядшей силе
И славе на его могиле
Другое имя завещал.
Ты тише, слаще воспевал
У муз похищенного галла.
Волнуясь песнею твоей,
В груди восторженной моей
Душа рвалась и трепетала.
Но ты еще не доплатил
Каменам долга вдохновенья:
К хвалам оплаканных могил
Прибавь веселые хваленья.
Их ждет еще один певец:
Он наш - жилец того же света,
Давно блестит его венец;
Но славы громкого привета
Звучней, отрадней глас поэта.
Наставник наш, наставник твой,
Он кроется в стране мечтаний,
В своей Германии родной.
Досель хладеющие длани
По струнам бегают порой,
И перерывчатые звуки,
Как после горестной разлуки
Старинной дружбы милый глас,
К знакомым думам клонят нас.
Досель в нем сердце не остыло,
И верь, он с радостью живой
В приюте старости унылой
Еще услышит голос твой,
И, может быть, тобой плененный,
Последним жаром вдохновенный,
Ответно лебедь запоет
И, к небу с песнию прощанья
Стремя торжественный полет,
В восторге дивного мечтанья
Тебя, о Пушкин, назовет.

Середина или октябрь 1826


[К С[КАРЯТИНУ]
При посылке ему водевиля]

Не плод высоких вдохновений
Певец и друг тебе приносит в дар;
Не пиэрид небесный жар,
Не пламенный восторг, не гений
Моей душою обладал:
Нестройной песнию моя звучала лира,
И я в безумьи променял
Улыбку муз на смех сатира.
Но ты простишь мне грех безвинный мой;
Ты сам, прекрасного искатель,
Искусств счастливый обожатель,
Нередко для проказ забыв восторг живой,
Кидая кисть - орудье дарованья,
Пред музами грешил наедине
И смелым углем на стене
Чертил фантазии игривые созданья.
Воображенье без оков,
Оно как бабочка игриво:
То любит над блестящей нивой
Порхать в кругу земных цветов,
То к радуге, к цветам небесным мчится.
Не думай, чтоб во мне погас
К высоким песням жар! Нет, он в душе таится,
Его пробудит вновь поэта мощный глас,
И, смелый ученик Байрона,
Я устремлюсь на крылиях мечты
К волшебной стороне, где лебедь Альбиона
Срывал забытые цветы.
Пусть это сон! меня он утешает,
И я не буду унывать,
Пока судьба мне позволяет
Восторг с друзьями разделять.
О друг! мы разными стезями
Пройдем определенный путь:
Ты избрал поприще, покрытое трудами,
Я захотел зараней отдохнуть;
Под мирной сению оливы
Я избрал свой приют; но жребий мой счастливый
Не должен славою мелькнуть:
У скромной тишины на лоне
Прокрадется безвестно жизнь моя,
Как тихая вода пустынного ручья.
Ты бодрый дух обрек Беллоне
И, доблесть сильных возлюбя,
Обрек свой меч кумиру громкой славы -
Иди!- Но стана шум, воинские забавы,
Всё будет чуждо для тебя,
Как сна нежданные виденья,
Как мира нового явленья.
Быть может, на брегу Днепра,
Когда в тени подвижного шатра
Твои товарищи, драгуны удалые,
Кипя отвагой боевой,
Сберутся вкруг тебя шумящею толпой,
И громко застучат бокалы круговые,-
Жалея мыслию о прежней тишине,
Ты вспомнишь о друзьях, ты вспомнишь обо мне;
Чуждаясь новых сих веселий,
О списке вспомнишь ты моем
Иль, взор нечаянно остановив на нем,
Промолвишь про себя: мы некогда умели
Шалить с пристойностью, проказничать с умом.
1825

К ДРУЗЬЯМ

Пусть искатель гордой славы
Жертвует покоем ей!
Пусть летит он в бой кровавый
За толпой богатырей!
Но надменными венцами
Не прельщен певец лесов:
Я счастлив и без венцов
С лирой, с верными друзьями.

Пусть богатства страсть терзает
Алчущих рабов своих!
Пусть их златом осыпает,
Пусть они из стран чужих
С нагруженными судами
Волны ярые дробят:
Я без золота богат
С лирой, с верными друзьями.

Пусть веселий рой шумящий
За собой толпы влечет!
Пусть на их алтарь блестящий
Каждый жертву понесет!
Не стремлюсь за их толпами -
Я без шумных их страстей
Весел участью своей
С лирой, с верными друзьями.
1821

[ЗНАМЕНИЯ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ЦЕЗАРЯ
(ОТРЫВОК ИЗ ВЕРГИЛИЕВЫХ "ГЕОРГИК")]

О Феб! тебя ль дерзнем обманчивым назвать?
Не твой ли быстрый взор умеет проникать
До глубины сердец, где возникают мщенья
И злобы бурные, но тайные волненья.
По смерти Цезаря ты с Римом скорбь делил,
Кровавым облаком чело твое покрыл;
Ты отвратил от нас разгневанные очи,
И мир, преступный мир, страшился вечной ночи.
Но всё грозило нам - и рев морских валов,
И вранов томный клик, и лай ужасный псов.
Колькраты зрели мы, как Этны горн кремнистой
Расплавленны скалы вращал рекой огнистой
И пламя клубами на поле изрыгал.
Германец трепетный на небеса взирал;
Со треском облака сражались с облаками,
И Альпы двигались под вечными снегами.
Священный лес стенал; во мгле густой ночей
Скитался бледный сонм мелькающих теней.
Медь потом залилась (чудесный знак печали!),
На мраморах богов мы слезы примечали.
Земля отверзлася, Тибр устремился вспять,
И звери, к ужасу, могли слова вещать;
Разлитый Эридан кипящими волнами
Увлек дремучий лес и пастырей с стадами.
Во внутренности жертв священный взор жрецов
Читал лишь бедствия и грозный гнев богов;
В кровавые струи потоки обращались;
Волки, ревучие средь стогн, во мгле скитались;
Мы зрели в ясный день и молнию, и гром,
И страшную звезду с пылающим хвостом.
И так вторицею орлы дрались с орлами.
В полях Филипповых под теми ж знаменами
Родные меж собой сражались вновь полки,
И в битве падал брат от братниной руки;
Двукраты рок велел, чтоб римские дружины
Питали кровию фракийские долины.
Быть может, некогда в обширных сих полях,
Где наших воинов лежит бездушный прах,
Спокойный селянин тяжелой бороною
Ударит в шлем пустой и трепетной рукою
Поднимет ржавый щит, затупленный булат,-
И кости под его стопами загремят.

1823

ВЕТОЧКА
[Из Грессе]

В бесценный час уединенья,
Когда пустынною тропой
С живым восторгом упоенья
Ты бродишь с милою мечтой
В тени дубравы молчаливой,-
Видал ли ты, как ветр игривый
Младую веточку сорвет?
Родной кустарник оставляя,
Она виется, упадая
На зеркало ручейных вод,
И, новый житель влаги чистой,
С потоком плыть принуждена.
То над струею серебристой
Спокойно носится она,
То вдруг пред взором исчезает
И кроется на дне ручья;
Плывет - всё новое встречает,
Всё незнакомые края:
Усеян нежными цветами
Здесь улыбающийся брег,
А там пустыни, вечный снег
Иль горы с грозными скалами.
Так далей веточка плывет
И путь неверный свой свершает,
Пока она не утопает
В пучине беспредельных вод.
Вот наша жизнь!- так к верной цели
Необоримою волной
Поток нас всех от колыбели
Влечет до двери гробовой.
1823

0

7

ОСВОБОЖДЕНИЕ СКАЛЬДА
(Скандинавская повесть)

Э л ь м о р

Сложи меч тяжелый. Бессильной ли длани
Владеть сим булатом, о мирный певец!
Нам слава в боях, нам опасные брани;
Тебе - сладкозвучного пенья венец.

Э г и л

Прости мне, о сын скандинавских царей!
В деснице певца сей булат не бесчестен.
Ты помни, что Рекнер был арфой известен
И храбрым пример среди бранных полей.

Э л ь м о р

Прости, юный скальд, ты певец вдохновенный,
Но если ты хочешь, Эгил, нам вещать
О славе, лишь в битвах тобой обретенной,
То долго и долго ты будешь молчать.

Э г и л

Эльмор! иль забыл, что, гордясь багряницей,
Царь скальда обидел, и с ближней денницей
Прискорбная мать его, в горьких слезах,
Рыдала над хладною сына гробницей...

Так, с твердостью духа, с угрозой в устах,
Эгил отвечает,- и, быстрой стопою,
Безмолвствуя, оба, с киченьем в сердцах,
Сокрылись в дубраве под лиственной тьмою.
Час целый в безмолвии ночи густой
Гремел меч о меч среди рощи глухой.
Обрызганный кровью и весь изнуренный,
Эгил! из дубравы ты вышел один.
О храбрый Эльмор! Тебя тщетно Армин,
В чертогах семьею своей окруженный,
На пир ждет вечерний под кровлей родной.
Тебе уж из чаши не пить круговой.
Без жизни, без славы, твой труп искаженный
Лежит средь дубравы на дерне сухом.
Ты в прах преклонился надменным челом.
Окрест всё молчит, как немая могила,
И смерть скандинавца за скальда отмстила.

Но утром, едва лишь меж сизых паров
Холодная в небе зарделась Аврора,
В дремучей дубраве, при лаянье псов,
Узнали кровавое тело Эльмора.
Узнавши Эльмора черты искаженны,
Незапным ударом Армин пораженный
Не плачет, но грудь раздирает рукой.
Меж тем всё восстало, во граде волненье,
Все ищут убийцы, все требуют мщенья.
"Я знаю,- воскликнул Армин,- Ингисфал
Всегдашнюю злобу к Эльмору питал!
Спешите, спешите постигнуть злодея,
Стремитесь, о други, стремитесь быстрее,
Чем молньи зубчатыя блеск в небесах.
Готовьте орудья ко смерти убийцы.
Меж тем пусть врата неприступной темницы
По нем загремят на чугунных крюках".
И все устремились. Эгил на брегах
У моря скитался печальной стопою.
Как туча, из коей огнистой стрелою
Перун быстротечный блеснул в небесах,
На крылиях черных с останками бури
Плывет чуть подвижна в небесной лазури,-
Так мрачен Эгил и задумчив блуждал.
Как вдруг перед ним, окруженный толпою,
К чертогам невинный идет Ингисфал.

"Эльмор торжествует, и месть над убийцей!" -
Так в ярости целый народ повторял.
Но скальд, устремившись в толпу, восклицал:
"Народ! он невинен; моею десницей
Погиб среди боя царевич младой.
Но я не убийца, о царь скандинавян!
Твой сын дерзновенный сразился со мной,
Он пал и геройскою смертию славен".

Трепеща от гнева, Армин повелел
В темницу глубокую ввергнуть Эгила.
Невинный свободен, смерть - скальда удел.
Но скальда ни плен не страшит, ни могила,
И тихо, безмолвствуя, мощный певец
Идет среди воплей свирепого мщенья,
Идет,- как бы ждал его славный венец
Наградой его сладкозвучного пенья.

"О, горе тебе!- восклицал весь народ,-
О, горе тебе! горе, скальд величавый.
Здесь барды не будут вещать твоей славы.
Как тень, твоя память без шума пройдет,
И с жизнию имя исчезнет злодея".
И, тяжко на вереях медных кружась,
Темницы чугунная дверь заперлась,
И скрыл ее слился со свистом Борея.

Итак, он один, без утехи: но нет,-
С ним арфа, в несчастьи подруга драгая.
Эгил, среди мрака темницы бряцая,
Последнею песнью Эльмора поет.
"Счастливец! ты пал среди родины милой,
Твой прах будет тлеть под землею родной,
Во гроб не сошла твоя память с тобой,
И часто над хладной твоею могилой
Придет прослезиться отец твой унылый!
И друг не забудет тебя посещать.
А я погибаю в заре моей жизни,
Вдали от родных и от милой отчизны.
Сестра молодая и нежная мать
Не придут слезами мой гроб орошать.
Прощай, моя арфа, прошли наши пенья.
И скальда младого счастливые дни -
Как быстрые волны промчались они.
И скоро, исполнен ужасного мщенья,
Неистовый варвар мой век пресечет,
И злой скандинавец свирепой рукою
Созвучные струны твои оборвет.
Греми же, греми! разлучаясь с тобою,
Да внемлю последней я песне твоей!-
Я жил и в течение жизни своей
Тобою был счастлив, тобою был славен".

Но барды, свершая обряд скандинавян,
Меж тем начинали суровый напев
И громко гремели средь дикого хора:
"Да гибнет, да гибнет убийца Эльмора!"
В их пламенных взорах неистовый гнев,
И все, в круговой съединившись руками,
Эльмора нестройными пели хвалами
И, труп обступивши, ходили кругом.
Уже средь обширного поля близ леса
Огромный и дикий обломок утеса
К убийству певца утвержден алтарем.
Булатна секира лежала на нем,
И возле, ждав жертвы, стояли убийцы.
И вдруг, заскрипевши, глубокой темницы
Отверзлися двери, стремится народ.
Увы! всё готово ко смерти Эгила,
Несчастному скальду отверста могила,
Но скальд без боязни ко смерти идет.
Ни вопли народа, кипящего мщеньем,
Ни грозная сталь, ни алтарь, ни костер
Певца не колеблют, лишь он с отвращеньем
Внимает, как бардов неистовый хор
Гремит недостойным Эльмора хваленьем.
"О царь!- восклицал вдохновенный Эгил,-
Позволь, чтоб, прощался с миром и пеньем,
Пред смертью я песни свои повторил
И тихо прославил на арфе согласной
Эльмора, которого в битве несчастной
Сразил я, но так, как героя сразил".
Он рек; но при имени сына Эльмора
От ярости сердце царя потряслось.
Воззрев на Эгила с свирепостью взора,
Уже произнес он... Как вдруг раздалось
Унылое, нежное арфы звучанье,
Армин при гармонии струн онемел,
Шумящей толпе он умолкнуть велел,
И целый народ стал в немом ожиданьи.
Певец наклонился на дикий утес,
Взял верную арфу, подругу в печали,
И персты его по струнам заиграли,
И ветр его песню в долине разнес.

"Где храбрый юноша, который
Врагов отчизны отражал
И край отцов, родные горы
Могучей мышцей защищал?
Эльмор, никем не побежденный,
Ты пал, тебя уж боле нет.
Ты пал - как сильный волк падет,
Бессильным пастырем сраженный.

Где дни, когда к войне кровавой,
Герой, дружины ты водил,
И возвращался к Эльве с славой,
И с Эльвой счастие делил?
Ах, скоро трепетной девице
Слезами матерь возвестит,
Что верный друг ее лежит
В сырой земле, в немой гробнице.

Но сильных чтят благие боги,
И он на крыльях облаков
Пронесся в горние чертоги,
Геройских жительство духов.
А я вдоль тайнственного брега,
Ночным туманом окружен,
Всегда скитаться осужден
Под хладными волнами Лега.*
О скальд, какой враждебный бог
Среди отчаянного боя
Тебе невидимо помог
Сразить отважного героя
И управлял рукой твоей?
Ты победил судьбой жестокой.
Увы! от родины далеко
Могила будет твой трофей!

Уже я вижу пред собою,
Я вижу алчущую смерть,
Готову над моей главою
Ужасную косу простерть,
Уже железною рукою
Она меня во гроб влечет.
Прощай, прощай, красивый свет,
Навеки расстаюсь с тобою,

А ты, игривый ветерок,
Лети к возлюбленной отчизне,
Скажи родным, что лютый рок
Велел певцу расстаться с жизнью
Далеко от страны родной!
Но что пред смертью, погибая,
Он пел, о них воспоминая,
И к ним перелетал душой.

Уже настал мой час последний.
Приди, убийца, я готов.
Приди, рази, пусть труп мой бледный
Падет пред взорами врагов.
Пусть мак с травою ароматной
Растут могилы вкруг моей.
А ты, сын севера, над ней
Шуми прохладою приятной".

Умолкнул, но долго и сами собой
Прелестной гармонией струны звучали,
И медленно в поле исчез глас печали.
Армин, вне себя, с наклоненной главой,
Безмолвен сидел средь толпы изумленной,-
Но вдруг, как от долгого сна пробужденный:
"О скальд! что за песнь? что за сладостный глас?
Всклицал он.- Какая волшебная сила
Мне нежные чувства незапно внушила?
Он пел - и во мне гнев ужасный погас.
Он пел - и жестокое сердце потряс.
Он пел - и его сладкозвучное пенье,
Казалось, мою утоляло печаль,
О скальд... О Эльмор мой... нет. Мщение, мщенье!
Убийца! возьми смертоносную сталь...
Низвергни алтарь... пусть родные Эгила
Счастливее будут, чем горький отец.
Иди. Ты свободен, волшебный певец".
И с радостным воплем толпа повторила:
"Свободен певец!" Благодарный Эгил
Десницу Армина слезами омыл
И пред благодетелем пал умиленный.

Эгил возвратился на берег родной,
Куда с нетерпеньем, под кровлей смиренной,
Ждала его мать с молодою сестрой.
Унылый, терзаемый памятью злою,
Он проклял свой меч и сокрыл под скалою.
Когда же, задумчив, вечерней порой,
Певец любовался волнением моря,
Унылая тень молодого Эльмора
Являлась ему на туманных брегах.
Но лишь на востоке краснела Аврора,
Сей призрак, как сон, исчезал в облаках.

1823 или 1824 (?)


ЕВПРАКСИЯ
Песнь первая

Шуми, Осетр! Твой брег украшен
Делами славной старины;
Ты роешь камни мшистых башен
И древней твердыя стены,
Обросшей давнею травою.
Но кто над светлою рекою
Разбросил груды кирпичей,
Остатки древних укреплений,
Развалины минувших дней?
Иль для грядущих поколений
Как памятник стоят оне
Воинских, громких приключений?
Так,- брань пылала в сей стране;
Но бранных нет уже: могила
Могучих с слабыми сравнила.
На поле битв - глубокий сон.
Прошло победы ликованье,
Умолкнул побежденных стон;
Одно лишь темное преданье
Вещает о делах веков
И веет вкруг немых гробов.
         ______

Вдали, там, где в тени густой,
Во мгле таинственной дубравы
Осетр поток скрывает свой,
Ты зришь ли холм сей величавый,
Который на краю долин,
Как одинокий исполин,
Возносится главой высокой?
Сей холм был долго знаменит.
Преданье древнее гласит,
Что в мраке старины глубокой
Он был Перуну посвящен,
Что всякий раз, как злак рождался
И дол соседний улыбался,
В одежде новой облечен,
И в лесе трепетали ветки.
Сюда стекались наши предки,
Теснилися со всех сторон.
Есть даже слух, что здесь славяне
По возвращеньи с лютых браней
На алтарях своих богов
Ударом суеверной стали
Несчастных пленных лили кровь
Иль пламени их предавали
И в хладнокровной тишине
На их терзания взирали.
И если верить старине,
Едва ж с костров волною черной
Взносился дым к лазури горной,-
Вдруг гром в бесшумных небесах
При блике молний раздавался,
Осетр ревел в своих брегах,
И лес со треском колебался.
       ______

Взгляни, как новое светило,
Грозя пылающим хвостом,
Поля рязански озарило
Зловещим пурпурным лучом.
Небесный свод от метеора
Багровым заревом горит.
Толпа средь княжеского двора
Растет, теснится и шумит;
Младые старцев окружают
И жадно ловят их слова;
Несется разная молва,
Из них иные предвещают
Войну кровавую иль глад;
Другие даже говорят,
Что скоро, к ужасу вселенной,
Раздастся звук трубы священной
И с пламенным мечом в руках
Промчится ангел истребленья.
На лицах суеверный страх,
И с хладным трепетом смятенья
Власы поднялись на челах.

Песнь вторая

Средь терема, в покое темном,
Под сводом мрачным и огромным,
Где тускло меж столбов мелькал
Светильник бледный, одинокий
И слабым светом озарял
И лики стен, и свод высокий
С изображеньями святых,-
Князь Федор, окружен толпою
Бояр и братьев молодых.
Но нет веселия меж них:
В борьбе с тревогою немою,
Глубокой думою томясь,
На длань склонился юный князь.
И на челе его прекрасном
Блуждали мысли, как весной
Блуждают тучи в небе ясном.
За часом длился час, другой;
Князья, бояре все молчали -
Лишь чаши звонкие стучали
И в них шипел кипящий мед.
Но мед, сердец славянских радость,
Душа пиров и враг забот,
Для князя потерял всю сладость,
И Федор без отрады пьет.
Ты улетел, восторг счастливый,
И вы, прелестные мечты,
Весенней жизни красоты.
Ах, вы увяли, как средь нивы
На миг блеснувшие цветы!
Зачем, зачем тоске унылой
Младое сердце он отдал?
Давно ли он с супругой милой
Одну лишь радость в жизни знал?
Бывало, братья удалые
Сбирались шумною толпой:
Меж них младая Евпраксия
Была веселости душой,
И час вечернего досуга
В беседе дружеского круга,
Как чистый быстрый миг, летел.
         ______

Но между тем как над рекой
Батый готовит войско в бой,
Уже под градскими стенами
Дружины храбрые славян
Стояли стройными рядами.
Священный крест - знак христиан -
Был водружен перед полками.
Уже служитель алтарей
Отпел утешную молитву
И рать благословил на битву.
Двенадцать опытных вождей,
Давно покрытых сединами,
Но сильных в старости своей,
Стоят с готовыми мечами.
За ними юный ряд князей,
Опора веры и свободы.
Здесь зрелся молодой Роман,
Надежда лестная славян,
Достойный сана воеводы.
В блестящем цвете юных лет
Он в княжеский вступал совет
И часто мудростью своею
Рязанских старцев удивлял.
Давно испытанный бронею,
Он в многих битвах уж бывал
И половцев с дружиной верной
Не раз на поле поражал.
Но, вождь для воинов примерный,
Князей он негу презирал.
Ему забавы - бранны бури,
И твердый щит - его ночлег.
Вблизи Романа видны Юрий,
Мстислав, Борис и ты, Олег!
Зачем сей юноша красивый,
Дитя по сердцу и летам,
Оставил кров, где он, счастливый,
Ходил беспечно по цветам
Весны безбурной и игривой?
Но он с булатом в юной длани
Летит отчизну защищать
И в первый раз на поле брани
Любовь к свободе показать.
        ____

Но грозные татар полки,
Неистовой отваги полны,
Уже вдоль быстрыя реки
Как шумные несутся волны.
С угрозой дикой на устах
Они готовы в бой кровавый.
Мечи с серебряной оправой
Сверкают в крепких их руках.
Богато убраны их кони -
Не медь и не стальные брони
От копий груди их хранят,
Но тонкие драгие ткани -
Добыча азиатской брани -
На персях хищников блестят.
Батый, их вождь, с булатом в длани
Пред ними на младом коне.
Колчан с пернатыми стрелами
Повешен на его спине,
И шаль богатыми узлами
Играет над его главой.
Взлелеянный среди разбоя,
Но пышной роскоши рукой,
Он друг войны и друг покоя
В дни праздности, в шуму пиров.
Он любит неги наслажденья
И в час веселый упоенья
Охотно празднует любовь.
Но страшен он в жару сраженья,
Когда с улыбкой на устах,
С кинжалом гибельным в зубах,
Как вихрь он на врагов стремится
И в пене конь под ним дымится.
Везде лишь вопли пораженных,
И звон щитов, и блеск мечей...
Ни младости безгрешных дней,
Ни старости седин почтенных
Булат жестокий не щадит.
И вдруг раздался стук копыт.
Отряды конницы славянской
Во весь опор стремятся в бой,
Но первый скачет князь рязанской
Роман, за ним Олег младой
И Евпатий, боярин старый
С седою длинной бородой.
Ударам вслед гремят удары.
Всех пылче юноша Олег.
То с левой стороны, то с правой
Блестит его булат кровавый.
Столь неожиданный набег
Привел моголов в изумленье.
Ужасны суздальцев набеги.
Они летят, татары смяты
И, хладным ужасом объяты,
Бегут, рассеясь по полям.
Напрасно храбрый сын Батыя,
Нагай, противится врагам
И всадников ряды густые
Один стремится удержать.
Толпой бегущих увлеченный,
Он сам невольно мчится вслед...
Так челн средь бури разъяренной
Мгновенно борется с грозой,
Мгновенно ветры презирает,
Но вдруг, умчавшись с быстротой,
Волнам сердитым уступает...

1824


[ПЕСНЬ КОЛЬМЫ]
[Из Макферсона]

Ужасна ночь, а я одна
Здесь на вершине одинокой.
Округ меня стихий война.
В ущелиях горы высокой
Я слышу ветров свист глухой.
Здесь по скалам с горы крутой
Стремится вниз поток ревучий,
Ужасно над моей главой
Гремит Перун, несутся тучи.
Куда бежать? где милый мой?
Увы, под бурею ночною
Я без убежища, одна!
Блесни на высоте, луна,
Восстань, явися над горою!
Быть может, благодатный свет
Меня к Сальгару приведет.
Он, верно, ловлей изнуренный,
Своими псами окруженный,
В дубраве иль в степи глухой.
Он сбросил с плеч свой лук могучий,
С опущенною тетивой
И презирая громы, тучи,
Ему знакомый бури вой,
Лежит на мураве сухой.
Иль ждать мне на горе пустынной,
Доколе не наступит день
И не рассеет ночи длинной?
Ужасней гром; ужасней тень;
Сильнее ветров завыванье;
Сильнее волн седых плесканье!
И гласа не слыхать!
О верный друг! Сальгар мой милый,
Где ты? Ах, долго ль мне унылой
Среди пустыни сей страдать?
Вот дуб, поток, о брег дробимый,
Где ты клялся до ночи быть!
И для Сальгара кров родимый
И брат любезный мной забыт.
Семейства наши знают мщенье,
Они враги между собой,
Мы не враги, Сальгар, с тобой!
Умолкни, ветр, хоть на мгновенье!
Остановись, поток седой!
Быть может, что любовник мой
Услышит голос, им любимый!
Сальгар! здесь Кольма ждет;
Здесь дуб, поток, о брег дробимый;
Здесь всё: лишь милого здесь нет.

1824



ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ
(Посвящено С[офье] В[ладимировне]
В[еневитиной])

На небе все цветы прекрасны.
Все мило светят над землей,
Все дышат горней красотой.
Люблю я цвет лазури ясной:
Он часто томностью пленял
Мои задумчивые вежды,
И в сердце робкое вливал
Отрадный луч благой надежды.
Люблю, люблю я цвет луны,
Когда она в полях эфира
С дарами сладостного мира
Плывет как ангел тишины.
Люблю цвет радуги прозрачной -
Но из цветов любимый мой
Есть цвет денницы молодой:
В сем цвете, как в одежде брачной,
Сияет утром небосклон.
Он цвет невинности счастливой,
Он чист, как девы взор стыдливой,
И ясен, как младенца сон.

Когда и страх и рой веселий -
Всё было чуждо для тебя
В пределах тесной колыбели,
Посланник неба, возлюбя
Младенца милую беспечность,
Тебя лелеял в тишине,
Ты почивала - но во сне,
Душой разгадывая вечность,
Встречала ясную мечту
Улыбкой милою, прелестной.
Что сорвало улыбку ту,
Что зрела ты,- мне неизвестно;
Но твой хранитель, гость небесный
Взмахнул таинственным крылом -
И тень ночная пробежала,
На небосклоне заиграла
Денница пурпурным огнем,
И луч румяного рассвета
Твои ланиты озарил.
С тех пор он вдвое стал мне мил,
Сей луч румяного рассвета.
Храни его - недаром он
На девственных щеках возжен,
Не отблеск красоты напрасной,
Нет! он печать минуты ясной,
Залог он тайный, неземной.
На небе все цветы прекрасны,
Все дышат горней красотой;
Но меж цветов есть цвет святой -
Он цвет денницы молодой.

13 августа 1825

[СОНЕТ]

К тебе, о чистый Дух, источник вдохновенья,
На крылиях любви несется мысль моя;
Она затеряна в юдоли заточенья,
И всё зовет ее в небесные края.

Но ты облек себя в завесу тайны вечной:
Напрасно силится мой дух к тебе парить.
Тебя читаю я во глубине сердечной,
И мне осталося надеяться, любить.

Греми надеждою, греми любовью, лира!
В преддверьи вечности греми его хвалой!
И если б рухнул мир, затмился свет эфира

И хаос задавил природу пустотой,-
Греми! Пусть сетуют среди развалин мира
Любовь с надеждою и верою святой!

1825



[ЧЕТЫРЕ ОТРЫВКА ИЗ НЕОКОНЧЕННОГО ПРОЛОГА
1
Б а й р о н

К тебе стремился я, страна очарований!
Ты в блеске снилась мне, и ясный образ твой,
В волшебные часы мечтаний,
На крыльях радужных летал передо мной.
Ты обещала мне отдать восторг целебный,
Насытить жадный дух добычею веков,
И стройный хор твоих певцов,
Гремя гармонией волшебной,
Мне издали манил с полуденных брегов.
Здесь думал я поднять таинственный покров
С чела таинственной природы,
Узнать вблизи сокрытые черты
И в океане красоты
Забыть обман любви, забыть обман свободы.

2
В о ж д ь  г р е к о в

Сын Севера! Взгляни на волны:
Их вражии покрыли корабли,
Но час пройдет - и наши челны
Им смерть навстречу понесли!
Они еще сокрыты за скалою;
Но скоро вылетят на произвол валов.
Сын Севера! готовься к бою.

Б а й р о н

Я умереть всегда готов.

В о ж д ь

Да! Смерть мила, когда цвет жизни
Приносишь в дань своей отчизне.
Я сам не раз ее встречал
Средь нашей доблестной дружины,
И зыбкости морской пучины
Надежду, жизнь и всё вверял.
Я помню славный берег Хио -
Он в памяти и у врагов.
Средь верной пристани ночуя,
Спокойные магометане
Не думали о шуме браней.
Покой лелеял их беспечность.
Но мы, мы, греки, не боимся
Тревожить сон своих врагов:
Летим на десяти ладьях;
Взвилися молньи роковые,
И вмиг зажглись валы морские.
Громады кораблей взлетели -
И всё затихло в бездне вод.
Что ж озарил луч ясный утра?-
Лишь опустелый океан,
Где изредка обломок судна
К зеленым несся берегам
Иль труп холодный, и с чалмою,
Качался тихо над волною.

3
Х о р

Валы Архипелага
Кипят под злой ватагой;
Друзья! на кораблях
Вдали чалмы мелькают,
И месяцы сверкают
На белых парусах.

Плывут рабы султана,
Но заповедь Корана
Им не залог побед.
Пусть их несет отвага!
Сыны Архипелага
Им смерть пошлют вослед.

4
Х о р

Орел! Какой Перун враждебный
Полет твой смелый прекратил?
Чей голос силою волшебной
Тебя созвал во тьму могил?
О Эвр! вей вестию печальной!
Реви уныло, бурный вал!
Пусть Альбиона берег дальный,
Трепеща, слышит, что он пал.

Стекайтесь, племена Эллады,
Сыны свободы и побед!
Пусть вместо лавров и награды
Над гробом грянет наш обет:
Сражаться с пламенной душою
За счастье Греции, за месть,
И в жертву падшему герою
Луну поблекшую принесть!

1825

ПЕСНЬ ГРЕКА

Под небом Аттики богатой
Цвела счастливая семья.
Как мой отец, простой оратай,
За плугом пел свободу я.
Но турков злые ополченья
На наши хлынули владенья...
Погибла мать, отец убит,
Со мной спаслась сестра младая,
Я с нею скрылся, повторяя:
"За всё мой меч вам отомстит!"

Не лил я слез в жестоком горе,
Но грудь стеснило и свело;
Наш легкий челн помчал нас в море,
Пылало бедное село,
И дым столбом чернел над валом.
Сестра рыдала - покрывалом
Печальный взор полузакрыт;
Но, слыша тихое моленье,
Я припевал ей в утешенье:
"За всё мой меч им отомстит!"

Плывем - и при луне сребристой
Мы видим крепость над скалой.
Вверху, как тень, на башне мшистой
Шагал турецкий часовой;
Чалма склонилася к пищали -
Внезапно волны засверкали,
И вот - в руках моих лежит
Без жизни дева молодая.
Я обнял тело, повторяя:
"За всё мой меч вам отомстит!"

Восток румянился зарею,
Пристала к берегу ладья,
И над шумящею волною
Сестре могилу вырыл я.
Не мрамор с надписью унылой
Скрывает тело девы милой,-
Нет, под скалою труп зарыт;
Но на скале сей неизменной
Я начертал обет священный:
"За всё вам меч мой отомстит!"

С тех пор меня магометане
Узнали в стычке боевой,
С тех пор, как часто в шуме браней
Обет я повторяю свой!
Отчизны гибель, смерть прекрасной,
Всё, всё припомню в час ужасный;
И всякий раз, как меч блестит
И падает глава с чалмою,
Я говорю с улыбкой злою:
"За всё мой меч вам отомстит!"

1825

К. И. ГЕРКЕ
(При послании трагедии Вернера)

В вечерний час уединенья,
Когда, свободный от трудов,
Ты сердцем жаждешь вдохновенья,
Гармоньи сладостной стихов,

Читай, мечтай - пусть пред тобою
Завеса времени падет,
И ясной длинной чередою
Промчится ряд минувших лет!

Взгляни! уже могучий гений
Расторгнул хладный мрак могил;
Уже, собрав героев тени,
Тебя их сонмом окружил -

Узнай печать небесной силы
На побледневших их челах.
Ее не сгладил прах могилы,
И тот же пламень в их очах...

Но ты во храме. Вкруг гробницы,
Где милое дитя лежит,
Поют печальные девицы
И к небу стройный плач летит:

"Зачем она, как майский цвет,
На миг блеснувший красотою,
Оставила так рано свет
И радость унесла с собою!"

Ты слушаешь - и слезы пали
На лист с пылающих ланит,
И чувство тихое печали
Невольно сердце шевелит.

Блажен, блажен, кто в полдень жизни
И на закате ясных лет,
Как в недрах радостной отчизны,
Еще в фантазии живет.

Кому небесное - родное,
Кто сочетает с сединой
Воображенье молодое
И разум с пламенной душой.

В волшебной чаше наслажденья
Он дна пустого не найдет
И вскликнет, в чувствах упоенья:
"Прекрасному пределов нет!"

1825

НА НОВЫЙ 1827 ГОД

Так снова год, как тень, мелькнул,
Сокрылся в сумрачную вечность
И быстрым бегом упрекнул
Мою ленивую беспечность.
О, если б он меня опросил:
«Где плод горячих обещаний?
Чем ты меня остановил?» —
Я не нашел бы оправданий
В мечтах рассеянных моих!
Мне нечем заглушить упрека!
Но слушай ты, беглец жестокой!
Клянусь тебе в прощальный миг:
Ты не умчался без возврату;
Я за тобою полечу
И наступающему брату
Весь тяжкий долг свой доплачу.

1 января 1827

ЧЕТВЕРОСТИШИЕ

Я слышал, камены тебя воспитали,
Дитя, засыпал ты под басенки их.
Бессмертные дар свой тебе передали -
И мы засыпаем на баснях твоих.

Январь 1827

К ЛЮБИТЕЛЮ МУЗЫКИ

Молю тебя, не мучь меня:
Твой шум, твои рукоплесканья,
Язык притворного огня,
Бессмысленные восклицанья
Противны, ненавистны мне.
Поверь, привычки раб холодный,
Не так, не так восторг свободный
Горит в сердечной глубине.
Когда б ты знал, что эти звуки,
Когда бы тайный их язык
Ты чувством пламенным проник,—
Поверь, уста твои и руки
Сковались бы, как в час святой,
Благоговейной тишиной.
Тогда душа твоя, немея,
Вполне бы радость поняла,
Тогда б она живей, вольнее
Родную душу обняла.
Тогда б мятежные волненья
И бури тяжкие страстей —
Всё бы утихло, смолкло в ней
Перед святыней наслажденья.
Тогда б ты не желал блеснуть
Личиной страсти принужденной,
Но ты б в углу, уединенный,
Таил вселюбящую грудь,
Тебе бы люди были братья,
Ты б тайно слезы проливал
И к ним горячие объятья,
Как друг вселенной, простирал.

1826 или 1827

[ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ]

О жизнь, коварная сирена,
Как сильно ты к себе влечешь!
Ты из цветов блестящих вьешь
Оковы гибельного плена.
Ты кубок счастья подаешь
И песни радости поешь;
Но в кубке счастья — лишь измена,
И в песнях радости — лишь ложь.

Не мучь напрасным искушеньем
Груди истерзанной моей
И не лови моих очей
Каким-то светлым привиденьем.
Меня не тешит ложный сон.
Тебе мои скупые длани
Не принесут покорной дани,
Нет, я тебе не обречен.

Твоей пленительной изменой
Ты можешь в сердце поселить
Минутный огнь, раздор мгновенный,
Ланиты бледностью облить
И осенить печалью младость,
Отнять покой, беспечность, радость,
Но не отымешь ты, поверь,
Любви, надежды, вдохновений!
Нет! их спасет мой добрый гений,
И не мои они теперь.

Я посвящаю их отныне
Навек поэзии святой
И с страшной клятвой и с мольбой
Кладу на жертвенник богине.

1826 или 1827

К ИЗОБРАЖЕНИЮ УРАНИИ

Пять звезд увенчали чело вдохновенной:
Поэзии дивной звезда,
Звезда благодатная милой надежды,
Звезда беззакатной любви,
Звезда лучезарная искренней дружбы,
Что пятая будет звезда?
Да будет она, благотворные боги,
Душевного счастья звездой.

1826 или 1827

НОВГОРОД
(Посвящено к<няжне> А. И. Т<рубецкой>)

«Валяй, ямщик, да говори,
Далеко ль Новград?» — «Недалеко,
Версты четыре или три.
Вон видишь что-то там высоко,
Как черный лес издалека...»
— «Ну, вижу; это облака».
— «Нет! Это новградские кровли».
Ты ль предо мной, о древний град
Свободы, славы и торговли!
Как живо сердцу говорят
Холмы разбросанных обломков!
Не смолкли в них твои дела,
И слава предков перешла
В уста правдивые потомков.
«Ну, тройка! духом донесла!»
— «Потише. Где собор Софийской?»
— «Собор отсюда, барин, близко.
Вот улица, да влево две,
А там найдешь уж сам собою,
И крест на золотой главе
Уж будет прямо пред тобою».
Везде былого свежий след!
Века прошли... но их полет
Промчался здесь, не разрушая.
«Ямщик! Где площадь вечевая?»
— «Прозванья этого здесь нет...»
— «Как нет?» — «А, площадь? Недалеко:
За этой улицей широкой.
Вот площадь. Видишь шесть столбов?
По сказкам наших стариков,
На сих столбах висел когда-то
Огромный колокол, но он
Давно отсюда увезен».
— «Молчи, мой друг; здесь место свято:
Здесь воздух чище и вольней!
Потише!.. Нет, ступай скорей:
Чего ищу я здесь, безумный?
Где Волхов?» — «Вот перед тобой
Течет под этою горой...»
Всё так же он, волною шумной
Играя, весело бежит!..
Он о минувшем не грустит.
Так всё здесь близко, как и прежде...
Теперь ты сам ответствуй мне,
О Новград! В вековой одежде
Ты предо мной, как в седине,
Бессмертных витязей ровесник.
Твой прах гласит, как бдящий вестник,
О непробудной старине.
Ответствуй, город величавый:
Где времена цветущей славы,
Когда твой голос, бич князей,
Звуча здесь медью в бурном вече,
К суду или к кровавой сече
Сзывал послушных сыновей?
Когда твой меч, гроза соседа,
Карал и рыцарей, и шведа,
И эта гордая волна
Носила дань войны жестокой?
Скажи, где эти времена?
Они далёко, ах, далёко!

Между октябрем и декабрем 1826

К МОЕЙ БОГИНЕ

Не думы гордые вздымают
Страстей исполненную грудь,
Не волны невские мешают
Душе усталой отдохнуть,—
Когда я вдоль реки широкой
Скитаюсь мрачный, одинокой
И взор блуждает по брегам,
Язык невнятное лепечет
И тихо плещущим волнам
Слова прерывистые мечет.
Тогда от мыслей далека
И гордая надежда славы,
И тихоструйная река,
И невский берег величавый;
Тогда не робкая тоска
Бессильным сердцем обладает
И тайный ропот мне внушает...
Тебе понятен ропот сей,
О божество души моей!
Холодной жизнию бесстрастья
Ты знаешь, мне ль дышать и жить?
Ты знаешь, мне ль боготворить
Душой, не созданной для счастья,
Толпы привычные мечты
И дани раболепной службы
Носить кумиру суеты?
Нет! нет! и теплые дни дружбы
И дни горячие любви
К другому сердце приучили:
Другой огонь они в крови,
Другие чувства поселили.
Что счастье мне? Зачем оно?
Не ты ль твердила, что судьбою
Оно лишь робким здесь дано,
Что счастья с пламенной душою
Нельзя в сем мире сочетать,
Что для него мне не дышать...

О, будь благословенна мною!
Оно священно для меня,
Сие пророчество несчастья,
И, как завет его храня,
С каким восторгом сладострастья
Я жду губительного дня
И торжества судьбы коварной!
И, если б ум неблагодарный
На небо возроптал в бедах,
Твое б явленье, ангел милый,
Как дар небес, остановило
Проклятье на моих устах.
Мою бы грудь исполнил снова
Благоговения святого
Целебный взгляд твоих очей,
И снова бы в душе моей
Воскресло силы наслажденье,
И счастья гордое презренье,
И сладостная тишина.
Вот, вот что грудь мою вздымает
И тайный ропот мне внушает!
Вот чем душа моя полна,
Когда я вдоль Невы широкой
Скитаюсь мрачный, одинокой.

Конец 1826


http://sh.uploads.ru/BITqw.jpg

Dimitri Venevitinov (1805-1827) on the deathbed. Afanasyev, Konstantin Yakovlevich (1793-1857). Institut of Russian Literature IRLI (Pushkin-House), St Petersburg. Lithograph. 1827.

0

8

http://sh.uploads.ru/5tOwy.jpg
Дмитрий Владимирович Веневитинов, проживший всего 22 года, остался в памяти современников как высокообразованный и необычайно талантливый человек. Он успешно занимался живописью, доказательством чего служат полотна, написанные им маслом. Обучения музыке сделало из него не только певца и отличного музыканта, но композитора. Он серьёзно занимался теорией музыки. В юном возрасте Дмитрий читал в подлиннике писателей Древнего Рима и Греции, переводил Софокла и Горация. Знакомство с «Историей государства Российского» побудило его посетить старинные русские города и заняться изучением тамошних древностей. Веневитинов ценил труд Н. М. Карамзина не только как исторический, но и как литературный шедевр, и причислил его к эпической поэзии. Профессора Московского университета давали ему и его друзьям Алексею и Фёдору Хомяковым частные уроки математики и истории изящной словесности. Люди, знакомые с ним, отмечали его философский ум.

Годы его жизни (1805-1827) частично совпали со временем, когда жили и творили А.С Пушкин, Владимир Одоевский, В.К.Кюхельбекер, Ф.И.Тютчев, А.А. Дельвиг, Н.М.Языков, Денис Давыдов, П.А. Вяземский, В.А.Жуковский. Кто-то был старше него, кто-то значительно пережил его. С кем-то он дружил, с кем-то был просто знаком, у кого-то учился , с кем-то его объединяло общее дело. М. Ю. Лермонтов, которому в год кончины Веневитинова исполнилось 13 лет, через 3 года, в 16 лет, написал эпитафию.

Дмитрия Владимировича часто сравнивают с известнейшими европейскими поэтами того времени лордом Байроном, Гёте, Шелли. Речь идёт о внешности поэта. Его называли красавцем: он был высокого роста, словно изваяние из мрамора. Отмечали, что его огромные глаза с длинными ресницами, сияли умом. В 1826 году Ансельм Лагрене, французский художник , написал портрет Д.В. Веневитинова, который воспроизводится в изданиях о поэте и его стихов и прозы. Именно внешность послужила причиной рождения многих мифов о Веневитинове как об идеальном мечтательном красавце-поэте.

В Москве в Кривоколенном переулке дом номер 4 украшают две мемориальные доски. Одна из них сообщает, что это дом семьи Веневитиновых, а вторая установлена в память о том, что именно здесь , в этом доме, в 1826 году А.С. Пушкин читал «Бориса Годунова». Когда по просьбе Карамзина Пушкин был возвращён из ссылки, он поселился в Москве, где сразу же стал центральной фигурой тогдашней культурной жизни. Именно в этот период и произошло чтение « Бориса Годунова». К тому времени Пушкин знал, что Веневитинов написал статью о первой главе «Евгения Онегина» . Он говорил: «Это единственная статья, которую я прочитал с любовью и вниманием. Всё остальное или брань или переслащенная дичь.» Доказательством симпатии Пушкина к Веневитинову служит приглашение Веневитинова на все чтения «Бориса Годунова» самим поэтом. Именно с Веневитиновым поделился Пушкин идеей написания «Самозванца», «Моцарта и Сальери»,сцен из «Фауста», «Графа Нулина». Общение с Пушкиным сыграло большое значение в духовном развитии молодого поэта. Многие его поздние произведения и замыслы – результат их обсуждения русской культуры и литературы , особенно поэзии. Не всегда их взгляды совпадали, и они вели споры о философском преобразовании всей русской культуры.

Дом Веневитиновых в Москве был обычным дворянским гнездом. Их род был был древний и заслуженный. Родители Дмитрия владели поместьями в Воронежской губернии. В Москве они считались людьми просвещёнными и хлебосольными, и в их доме часто собирались художники, певцы, музыканты. После смерти мужа Анна Дмитриевна, мать поэта, сумела сделать свой салон московской достопримечательностью. До 8 лет она сама занималась воспитанием и образованием сына, затем передала его гувернёрам и преподавателям, которых выбирала очень тщательно. Известно, что сначала с мальчиком занимался капитан наполеоновской армии Дорер, а затем – грек Байло. Оба они были весьма образованными людьми, и благодаря им Дмитрий получил классическое образование, любил литературу, читал древних философов. Домашнее образование закончилось, когда ему исполнилось 17, а годом раньше появились его первые стихи, проба пера или поэтические опыты.

Он в качестве вольнослушателя посещал в Московском университете лекции и беседы-диспуты о литературе профессора Мерзлякова. Веневитинов во время этих бесед был главным оппонентом профессора. Его суждения были логичны и глубоки. Присутствующих поражала диалектика его доводов. Это не было желание просто поспорить, это был сформировавшийся взгляд на литературу и подход к ней, ибо через несколько лет он вернётся к этим спорам и напишет статью о недостатках теории Мерзлякова. Он также посещал лекции М.Г. Павлова и И.И. Давыдова, в которых его внимание привлекали глубокие истины классических немецких философов.

В университете вокруг Веневитинова собираются друзья—единомышленники, каждый из них оставил след в русской культуре. Это было новое поколение русских романтиков, которое отошло от подражания Жуковскому и юному Пушкину. Они опасались односторонности и бескрылых стремлений. Романтики-любомудры. Общество любомудрия возглавили Владимир Одоевский и Дмитрий Веневитинов. Название общества происходило от его цели – любовь к мудрости, прилежное изучение античных и немецких философов и работа над созданием оригинальной отечественной философии, из которой должна возникнуть новая русская литература. Членами его были молодые философы, стремившиеся к высшим знаниям о человеке и природе. Общество образовалось в 1823 году, а в 1826 Веневитинов пишет статью « О состоянии просвещения в России».

Любомиры глубоко изучали сочинения немецкого романтического мыслителя Шеллинга, которые дали им темы для поэзии: гармония между миром и человеком (между идеальным и реальным). Веневитинов был убеждён, что эта гармония должна быть началом всего, и она становится одной из главных тем его поэзии. В творчестве Веневитинова появляется природа, ценность которой приравнивается к самоценному миру личности. Сам поэт говорил, что саморазвитие природы совпадает с движением поэтического сознания. И поэт заимствует из природы форму искусства. Природа у Веневитинова- не отвлечённое философское понятие , она русская, подмосковная и воронежская. В 1924 году он совершил поездку по воронежским имениям семьи для решения материальных вопросов и вопросов, связанных с управлением имениями. Поездка оказалась очень плодотворной для его творчества.

В 1826 Д.В Веневитинов и многие его друзья-любомиры выдержали требуемый для государственной службы экзамен и поступили в Московский архив коллегии иностранных дел. В московских кругах их прозвали «архивными юношами», и А. С. Пушкин описал их в седьмой главе «Евгения Онегина» как столичную достопримечательность. В октябре 1826 года Веневитинов по протекции Зинаиды Волконской, в которую, как утверждают некоторые современники он был влюблён, и графа Лаваля поступает в азиатский департамент Коллегии иностранных дел в Петербурге. Жизнь в Петербурге была весьма насыщенной. Музеи, концерты, увлечение востоком, встречи с любомудрами, Дельвигом, знакомство с декабристами, которое послужило поводом для его ареста, и вместе с тем служебные успехи.

Однако, петербургский период продлился не долго. Для его лёгких петербургский климат оказался губительным. Возобновилась старая болезнь, и, в 1827 году Веневитинов скончался. Он чувствовал, что конец близок, мысль об этом сквозит и в его стихах, и в письмах друзьям. Тем не менее, он не оставлял своих забот о матери, друзьях, службе.За гробом Веневитинова шли вместе с другими писателями Пушкин и Мицкевич. Его смерть породила поток стихотворений, которые вошли в сборник-«венок».

Образы и строки Д.В. Веневитинова наследуются самыми разными поэтами, вплоть до Некрасова. Но есть один поэт, темы и манеру которого он как бы предсказывает и определяет, это – Михаил Юрьевич Лермонтов. Впрочем, многие русские поэты позднейших поколений находят в его многоликом творчестве своё, определяя тем самым его особое место и значение в жизни русского лирического сознания.

0

9

Роза вместо перстня

Дмитрий Владимирович Веневитинов

(1805–1827)

Имя Веневитинова помнится ныне куда лучше, чем полсотни стихотворений, вышедших из-под пера поэта, который прожил всего двадцать один год. Помнится не столько благодаря устойчивой, но все же поистершейся легенде (о ней речь впереди), сколько по шутливым стихам Мандельштама. Мандельштам просил (повелевал) дать Веневитинову розу, а вовсе не таинственный перстень, тем самым строго оспаривая наказ старшего собрата.

Вот глас последнего страданья!

Внимайте: воля мертвеца

Страшна, как голос прорицанья.

Внимайте: чтоб сего кольца

С руки холодной не снимали; —

Пусть с ним умрут мои печали

И будут с ним схоронены.

И еще:

Ты был отрыт в могиле пыльной,

Любви глашатай вековой,

И снова пыли ты могильной

Завещан будешь, перстень мой…

……………………………………….

Когда же я в час смерти буду

Прощаться с тем, что здесь люблю,

Тогда я друга умолю,

Чтоб он с руки моей холодной

Тебя, мой перстень, не снимал,

Чтоб нас и гроб не разлучал

Перстень, якобы извлеченный из-под развалин Геркуланума, обращенного в прах роковым извержением Везувия, Веневитинову подарила Северная Коринна – княгиня Зинаида Волконская, в которую поэт был безнадежно влюблен. Веневитинов уезжал в Петербург – то ли спасаясь от вполне закономерной, но от того не менее пламенной страсти (блестящая замужняя аристократка, владычица светско-интеллектуальной Москвы, тысячеискусница, пленявшая волшебным пением, свободой суждений и дилетантской ученостью, была старше своего вздыхателя на пятнадцать лет), то ли мечтая обрести широкое поприще для будущих пиитических и гражданских свершений.

Но не любовь теперь тобой

Благословила пламень вечной

И над тобой в тоске сердечной,

Святой обет произнесла;

Нет! дружба в горький час прощанья

Любви рыдающей дала

Тебя залогом состраданья.

Перстень Волконской должен был оберегать поэта от сумрачных страстей, вражды мира и искушения самоубийства. Перстень этот стал таким же непременным ингридиентом веневитиновского мифа, как его благородное (со старомосковским привкусом) происхождение (что было, то было), феноменальная образованность (действительно, учился основательнее, чем Евгений Онегин), невероятное обаяние (о том вспоминали не только близкие люди, но и минутные знакомцы – впрочем, вспоминали после кончины, когда печаль друзей уже отливалась в благоуханную легенду) и грандиозный дар – поэта, мыслителя, критика, потенциального преобразователя русской культуры. Как недолго просуществовавшее «общество любомудров» – молодых московских умников, восторженно штудировавших Спинозу и Шеллинга, вдохновлявшихся Шекспиром, Гете и Байроном и чаявших великих подвигов на нивах поэзии, науки и государственной службы. Как пушкинский комплимент статье Веневитинова о первой главе «Евгения Онегина» – то ли этикетно лукавый (в статье этой Веневитинов, как свойственно задорным дебютантам, не столько говорил о Пушкине, сколько учил уму-разуму прежде высказавшегося старшего коллегу, Николая Полевого), то ли вообще придуманный задним числом. Как авторское чтение «Бориса Годунова» и «Песен о Стеньке Разине» в доме Веневитиновых и ликование слушателей. Как союз (в общем-то тактический) Пушкина и московских ученых мальчиков, плодом которого стал журнал «Московский вестник» (с самого начала не вполне пушкинский и не слишком значимый для отбывшего на брега Невы Веневитинова). Как арест при въезде в столицу (вместе с Веневитиновым ехал француз Воше, прежде без разрешения сопровождавший в Сибирь княгиню-декабристку Трубецкую – он-то и был «интересен» властям), короткое заключение и необходимость отвечать на вопрос о принадлежности тайному обществу. (Ни в каких союзах, кроме полуигрового общества любомудров, Веневитинов не состоял; протоколы московских мудрецов были сожжены, как только в первопрестольную дошли вести о 14 декабря; однако, по преданию, на запрос ответил гордо: членом тайного общества не был, но «мог бы легко принадлежать ему». Службе по Министерству иностранных дел сие признание не помешало.) Как ранняя смерть (после бала вышел без шубы и, хотя квартировал в том же доме, схватил горячку), увязанная с пребыванием под стражей и «частыми, сильными потрясениями пылкой, деятельной души его». Как сохранившееся в памяти Анны Керн восклицание Пушкина «Отчего вы позволили ему умереть? Он ведь тоже был влюблен в вас, не правда ли?».

Легенду творили не только былые любомудры, собравшие и выпустившие в свет почти все сочинения Веневитинова (в 1829 году – стихотворения, в 1831 – прозу), а позднее не раз вспоминавшие о том, кто «создан был действовать сильно на просвещение своего отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии» (Иван Киреевский). Легенду творили в глаза не видевшие Веневитинова стихотворцы, чтящие его память приличествующими надгробными виршами. Легенда была нужна молодым людям, привычно ощущающим свой разлад с холодным светом, меланхоликам и радикалам, мечтателям и бунтарям. Белинский и Герцен вдохновлялись ей с не меньшим энтузиазмом, чем решительно с ними несхожие друзья Веневитинова – Погодин, Киреевский, Кошелев. «Младой певец» легко встраивался в разные контексты, оказываясь то младшим братом и наследником декабристов, то провозвестником эпохи философской рефлексии, то «почти Лермонтовым», то легитимным сочленом «пушкинской плеяды»… Стихи переставали быть стихами, растворяясь в воспоминаниях и слухах о короткой жизни, роковых страстях, великих надеждах и безжалостной судьбе, благо все это можно было без труда обнаружить в компактном корпусе сочинений Веневитинова, стихотворца квалифицированного, чутко улавливающего веяния времени и грамотно осваивавшего уже готовые приемы письма, но лишенного и намека на творческую индивидуальность, на то, что зовется «лица необщим выраженьем».

Веневитинов был далеко не единственным стихотворцем, что вошел в состав русской словесности благодаря ранней смерти и сотворенной друзьями легенде. Так в начале XIX века случилось с Андреем Тургеневым, а в начале века ХХ – с Иваном Коневским. Поразительно другое: Тургенев и Коневской, тоже свершившие немного, но обладавшие истинными дарованиями, остались символами своих эпох, а Веневитинов – пусть и не читаемый, а если читаемый, то слепо и словно по обязанности, под ценным руководством все той же легенды – оказался самым памятным и значимым из «младых певцов». Здесь конкуренцию ему может составить только Владимир Ленский.

Поэзия – это не стихи Веневитинова, а его имя, ставшее таким же понятным, не требующим толкований и мучительно родным символом, как давно живущие вне своих контекстов пронзительные строки «Блажен, кто пал, как юноша Ахилл…» (Кюхельбекер) или «Хорошо умереть молодым…» (Некрасов). Веневитинов – это не элегические, байронические и шеллингианские банальности его гладких строчек, а глубокая светлая печаль диалога Девы и Розы над могилой юноши, стихи, которыми почтил усопшего истинный поэт – совсем немногим старший, но много больше испытавший и чующий свой уже скорый конец Дельвиг.

Юноша милый! на миг ты в наши игры вмешался.

Розе подобный красой, как филомела ты пел.

Сколько любовь потеряла в тебе поцелуев и песен,

Сколько желаний и ласк новых, прекрасных, как ты!

Дева, не плачь! я на прахе его в красоте расцветаю.

Сладость он жизни вкусив, горечь оставил другим.

Ах! и любовь бы изменою душу певца отравила!

Счастлив, кто прожил, как он, век соловьиный и мой.

Потому-то и просил Мандельштам дать Веневитинову – розу. Перстень, который друзья надели на палец умирающему, при перезахоронении поэта в 1930 году был с его руки снят и хранится в Литературном музее. Догадайтесь, почему.

0

10

Дмитрий Владимирович Веневитинов — одна из самых обаятельных и светлых фигур «золотого века» русской культуры. Значение его заключается в том, что он способствовал становлению того направления русской мысли, которое обосновывало идею особого, самобытного пути России.
http://sg.uploads.ru/tRUom.jpg
Неизвестный художник. Портрет Дмитрия Владимировича Веневитинова. 1810-е гг. Голубая бумага, пастель. 13,5х12,2 см (в свету). Литературный музей Пушкинского дома, СПб.


Дмитрий Владимирович Веневитинов родился 14 сентября 1805 г. в Москве в аристократической семье. Род Веневитиновых брал свое начало из города-крепости Венева, находящегося под Тулой. Оттуда в 1622 г. родоначальник Веневитиновых — боярин Терех (Терентий) переселился в воронежский край, где ему были пожалованы земли. К началу XIX в. Веневитиновы владели в Воронежской губернии имениями с 1245 мужских душ. В усадьбе в Новоживотинном Веневитинов провел свои детские годы, последний раз побывав там летом 1824 г. По матери, Анне Николаевне, урожденной княжне Оболенской, Дмитрий Веневитинов приходился четвероюродным братом А. С. Пушкину, с которым был знаком с детства. Отец Дмитрия, Владимир Петрович, секунд-майор, скончался, когда мальчику было девять лет.

Веневитинов получил великолепное домашнее образование. Его учителями были профессора Московского университета И. Е. Дядьковский, А. Ф. Мерзляков. Помимо литературы он с детства увлекался музыкой и живописью. В этой сфере его учителями были художник Лаперш и композитор Геништа. К четырнадцати годам Веневитинов, благодаря учителю-греку Байло, свободно читал на языке оригинала произведения Эсхила, Софокла, Платона, Плутарха, Тацита, Горация. Помимо знания древних языков, Веневитинов владел французским, немецким и английским, изучал итальянский.

Самые ранние стихи Веневитинова относятся к 1821 г., когда поэту было 16 лет. Академик и друг Пушкина П. А. Плетнев давал такую характеристику Веневитинову: «Живопись и музыка, поэзия и философия, обрабатываемые им, были не по влечению суетности, но по врожденной склонности... Его познания были столь же основательны, сколько и разносторонни... Счастливые успехи его во многих языках, древних и новых, давали ему большие средства к литературным исследованиям, обширным и новым».

В 17 лет Дмитрий поступил вольнослушателем в Московский университет, который год спустя (!) блестяще окончил. Именно в стенах университета окончательно оформились взгляды, культурные вкусы и пристрастия молодого человека. В 1823 г. он поступил на службу в Московский архив Министерства иностранных дел.

В университетские годы наибольшее влияние на формирование его взглядов оказал М. Г. Павлов, который привил ему интерес к новейшей немецкой философии, в особенности, к системе Ф. Й. Шеллинга. Там же сложился и круг его друзей-единомышленников — молодых людей выдающихся дарований, которые вскоре составили основу философского общества любомудрия. В обществе господствовала идея создания самобытной русской философии и литературы. Веневитинов наряду с князем В. Ф. Одоевским был учредителем общества. Член кружка славянофил Кошелев вспоминал, что Веневитинов «своими речами часто приводил нас в восторг». Общество любомудрия собиралось тайно, и о его существовании его участники никому не говорили. По словам Кошелева, в обществе читались собственные философские произведения, «чаще всего и по большей части беседовали о прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественно предмет наших бесед».

Членами кружка были люди, представлявшие в дальнейшем цвет русской мысли и культуры, убежденные сторонники самобытного развития России, патриоты и консерваторы И. В. Киреевский, А. И. Кошелев, М. П. Погодин, С. П. Шевырев. Впоследствии из этой среды вышли как выдающиеся славянофилы (И. В. Киреевский, А. И. Кошелев, А. С. Хомяков), так и ведущие официальные идеологи-консерваторы царствования Николая I (С. П. Шевырев и М. П. Погодин).

Молодые московские интеллектуалы («архивные юноши», по выражению А. С. Пушкина) пытались осмыслить русскую реальность через призму немецкой романтической философии, которой они увлекались. Интерес к трудам немецких романтиков, прежде всего, к Ф. В. Й. Шеллинга, способствовал тому, что нация и национальное самосознание стали важнейшими проблемами для осмысления в русской философии в течение последующих десятилетий.

Веневитинов наиболее последовательно проводил мысль о необходимости создания самостоятельной русской философии. По словам В. В. Зеньковского, тонкого знатока русской философии, «отрицательно относясь к слепому подражанию Западу, он (Веневитинов — А. М.) готов был идти на то, чтобы на время прервать сношения с Западом и, «опираясь на твердые начала философии», найти пути русского творчества». Славянофил И. В. Киреевский писал о нем как о мыслителе: «Веневитинов создан был действовать сильно на просвещение своего Отечества, быть украшением своего Отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии».

В конце 1825 г., вскоре после восстания декабристов, общество любомудров из предосторожности прекратило свое существование. В дореволюционной либеральной и в советской литературе проводилась мысль о том, что любомудры были якобы «во многом близки» к декабристам, однако никаких сколько-нибудь убедительных доказательств в пользу этой версии не существует. Напротив, можно с гораздо большими основаниями утверждать, что ничего общего с романтическими мятежниками- декабристами ни в идейной, ни, тем более, политической сферах любомудры не имели.

В 1825 г. Веневитинов вместе с М. П. Погодиным участвует в подготовке альманаха «Урания» и переводит «Теософию» немецкого философа Окена (судя по всему, ему была близка мысль последнего о синтезе веры и рационалистической философии). В это же время состоялся первый публичный и весьма успешный литературный дебют Веневитинова. В журнале «Сын отечества» он публикует «Разбор статьи о Евгении Онегине», опубликованный Н. А. Полевым в «Московском телеграфе». Тем самым, Веневитинов положил начало так называемой русской «философской критике». Стоит отметить, что сам Пушкин, оценивая литературную полемику, возникшую вокруг первой главы его романа, одобрительно высказался лишь о статье Веневитинова: «Это единственная статья, которую я прочел с любовью и вниманием. Все остальные — или брань, или переслащенная дичь». Пушкин, под впечатлением от прочтения статьи, сразу же изъявил желание встретиться с Веневитиновым и возобновить их знакомство, завязавшееся еще в детские годы. В доме Веневитиновых Пушкин читал свою трагедию «Борис Годунов».

1825 г. оказался крайне важным в жизни Веневитинова. Помимо литературного успеха, крайне важного для всякого человека, занятого интеллектуальной деятельностью, он переживает безответную любовь к З. А. Волконской — красивой, обаятельной и талантливой хозяйке салона, в котором бывали Пушкин, Вяземский, Баратынский, В. Одоевский и другие. Волконская была старше Веневитинова на 16 лет. Любовь к ней послужила Веневитинову не только источником страданий, но поэтических и интеллектуальных озарений.

В 1827 г. Веневитинов совместно со своим другом М. П. Погодиным организовал литературно-художественный журнал «Московский вестник», который был идейно близок философской концепции кружка любомудров и стал своего рода продолжением деятельности этого общества. Издание поддержал Пушкин. Именно Веневитинов был душою журнала, его статья «Несколько мыслей в план журнала» определяла теоретические и практические пути «самопознания народа», являлась своего рода манифестом того направления, которое развивал журнал.

Время с 1825 по 1827 г. явилось наиболее плодотворным периодом творчества Веневитинова-поэта. В эти годы была написана большая и наиболее яркая часть из его стихотворений. Многие стихотворения Веневитинова являются выдающимися образцами русской философской лирики («Утешение», «Поэт», «Жизнь», «Моя молитва»), а самого поэта можно считать основателем этого поэтического направления в России. Ключевой темой поздних стихотворений Веневитинова стала судьба поэта — гения, пророка, вознесенного над толпой и обыденностью. Предчувствием ранней смерти пронизан ряд стихотворений («Завещание», «К моему перстню», «Поэт и друг»). Впрочем, следует признать, что стихи Веневитинова ныне мало известны русским образованным людям, их не цитируют, в отличие от Державина, Пушкина, Лермонтова и Тютчева. Однако бесспорно, что он был одним из зачинателей той литературной школы, главными деятелями которой были Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Боратынский.

Веневитинов интересен ныне не сколько как поэт, а как мыслитель. В конце 1826 г. Веневитинов, вслед за В. Одоевским, В. Титовым, братьями Хомяковыми, переехал из Москвы в Петербург, поступив на дипломатическую службу в Министерство иностранных дел. При въезде в Петербург он был задержан и арестован, поскольку вместе с ним ехал француз Воше, бывший библиотекарь отца Е. И. Трубецкой, известной тем, что она сопроводила своего мужа-декабриста в Сибирь. Племянник мыслителя М. А. Веневитинов по этому поводу вспоминал: «Хотя в то время суд над декабристами давно уже был окончен, но за их родными и близкими им лицами продолжали следить... Мне ничего не известно о последствиях ареста Воше... Что же касается Дмитрия Владимировича, то он просидел сутки или около двух на одной из петербургских гауптвахт и провел это время в крайне сыром и нездоровом помещении». Веневитинов был освобожден за отсутствием каких бы то ни было улик. Разумеется, арест был сильным потрясением для Веневитинова, однако, вряд ли он мог выступить главной причиной его смерти, как безапелляционно заявляли советские авторы.

После случайного ареста прошло еще несколько месяцев напряженной творческой работы. При этом Веневитинов переболел корью. В марте 1827 г. он вдобавок ко всему сильно простудился и 15 числа того же месяца умер, не дожив и до 22 лет. В последние минуты жизни, согласно завещанию Веневитинова, его друзья надели ему на палец перстень, подаренный ему З. А. Волконской. Перстень был найден при раскопках Геркуланума и Помпеи. Веневитинов был похоронен в Москве, на Симоновом кладбище (в 1930 его прах был перенесен на кладбище Новодевичьего монастыря). Смерть юного гения произвела на его друзей и знакомых неизгладимое впечатление. «Как вы допустили его умереть?» — сокрушался Пушкин. В течение сорока (!) лет его друзья ежедневно собирались почить его память в день его смерти, справедливо считая, что Россия лишилась в его лице не только яркого поэта и мыслителя, но и человека, способного на десятилетия определять направление русской литературы и философии.

Значение фигуры Веневитинова заключается в том, что он способствовал становлению того направления русской мысли, которое обосновывало идею особого, самобытного пути России, ее радикального отличия как от Запада, так и от Востока. В 1844 г. лидер славянофилов А. С. Хомяков утверждал: «Он умер в слишком ранней молодости, но его явление было утешительным признаком более самобытного и зрелого просвещения в России».

Аркадий Минаков

0


Вы здесь » Декабристы » ДРУЖЕСКИЕ СВЯЗИ ДЕКАБРИСТОВ » Веневитинов Дмитрий Владимирович.