Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Иван Иванович Пущин. Письма.


Иван Иванович Пущин. Письма.

Сообщений 271 страница 276 из 276

271

Приложения[585]

M. И.Пущин[586]

Встреча с Пушкиным за Кавказом[587]

О 1829 году, в мае месяце, дождавшись главнокомандующего на границе в крепости Цалке, с ним я отправился в Каре, откуда сделано было нами движение к Ардагану, где, отделив от себя Муравьева на подкрепление Бурцова под Ахалцыхом, мы с главнокомандующим возвратились в Каре; Бурцев же, подкрепленный Муравьевым, не замедлил разбить турецкого пашу, желавшего отнять у нас Ахалцых, и прибыл к нам в Каре, подкрепивши Бебутова гарнизон в Ахалцыхе. По собрании всего отряда в Карее мы присоединились к Панкратьеву, который выдвинут был на Арзерумскую дорогу. Тут, несмотря на все убеждения двигаться вперед, Паскевич откладывал движение со дня на день, боясь Гагки-паши, расположенного влево от нас, в урочище Делимуса-фурни, чтобы при движении вперед не иметь его в тылу нашем.

Во время этого бездействия я, который занимался разведыванием о неприятеле и составлял карты движения к Арзеруму, по обязанности своей должен был делать рекогносцировки и каждую ночь их удачно делал с партией линейных казаков, чаще всего с Гребенскими «Однажды, уже в июне месяце, возвращаясь из разъезда, на этот раз очень удачного до самого лагерного расположения турок на высоте Мелидюза, которое в подробности имел возможность рассмотреть, я сошел с лошади прямо в палатку Николая Раевского, чтобы первого его порадовать скорою неминуемою встречею с неприятелем, встречею, которой все в отряде с нетерпением ожидали. Не могу описать моего удивления и радости, когда тут А. С. Пушкин бросился меня целовать, и первый вопрос его был:

– Ну, скажи, Пущин: где турки и увижу ли я их; я говорю о тех турках, которые бросаются с криком и оружием в руках. Дай, пожалуйста, мне видеть то, за чем сюда с такими препятствиями приехал![588]

– Могу тебя порадовать: турки не замедлят представиться тебе на смотр; полагаю даже, что они сегодня вызовут нас из нашего бездействия; если же они не атакуют нас, то я с Бурцовым завтра непременно постараюсь заставить их бросить свою позицию, с фронта неприступную, движением обходным, план которого отсюда же понесу к Паскевичу, когда он проснется.

Живые разговоры с Пушкиным, Раевским и Сакеном (начальником штаба, вошедшим в палатку, когда узнал, что я возвратился) за стаканами чая приготовили нас встретить турок грудью. Пушкин радовался, как ребенок, тому ощущению, которое его ожидает. Я просил его не отделяться от меня при встрече с неприятелем, обещал ему быть там, где более опасности, между тем как не желал бы его видеть ни раненым, ни убитым. Раевский не хотел его отпускать от себя, а сам на этот раз по своему высокому положению хотел держать себя как можно дальше от выстрела турецкого, особенно же от их сабли или курдинской пики; Пушкину же мое предложение более улыбалось. В это время вошел Семичев (майор Нижегородского драгунского полка, сосланный на Кавказ из Ахтырского гусарского полка) и предложил Пушкину находиться при нем, когда он выедет вперед с фланкерами полка. На чем Пушкин остановился – не знаю, потому что меня позвали к главнокомандующему, который вследствие моих донесений послал подкрепить аванпосты, приказав соблюдать величайшую бдительность; всему отряду приказано было готовиться к действию.

По сказанному – как по писанному. Еще мы не кончили обеда у Раевского с Пушкиным, его братом Львом и Семичевым, как пришли сказать, что неприятель показался у аванпостов. Все мы бросились к лошадям, с утра оседланным. Не успел я выехать, как уже попал в схватку казаков с наездниками турецкими, и тут же встречаю Семичева, который спрашивает меня: не видел ли я Пушкина? Вместе с ним мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгун и скачущего с саблею наголо против турок, на него летящих. Приближение наше, а за нами улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте удалиться, – и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой, и он хотя с неудовольствием, но нас более не покидал, тем более что нападение турок со всех сторон было отражено и кавалерия наша, преследовав их до самого укрепленного их лагеря, возвратилась на прежнюю позицию до наступления ночи.

Быстрое отражение Гагки-паши с незначительною потерею нескольких казаков убитых и раненых вывело главнокомандующего из бездействия, всех сердившего. Мы стали подвигаться вперед, но с большою осторожностью. Через несколько дней в ночном своем разъезде я наткнулся на все войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину в нем разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере и вообще всегда, на всех repos[589] и в свободное от занятий время за ним посылал и порядочно – по словам Пушкина – ему надоел. Правду сказать, со всем желанием Пушкина убить или побить турка, ему уже на то не было возможности, потому что неприятель уже более нас не атаковал, а везде, до самой сдачи Арзерума, без оглядки бежал, и все сражения, громкие в реляциях, были только преследования неприятеля, который бросал на дороге орудия, обозы, лагери и отсталых своих людей. Всегда, когда мы сходились с Пушкиным у меня или Раевского, он бесился на турок, которые не хотят принимать столь желанного им сражения, – я же, напротив, радовался тому, что мог чаще ехать в коляске и отдыхать, потому что делал поход 1829 года еще с незалеченной раной в грудь, полученною в 1828 году на штурме Ахалцыха, и всякая усиленная верховая езда чрезвычайно мне вредила.

Я с нетерпением ожидал занятия Арзерума, имев обещание Паскевича по занятии его меня отпустить к кавказским минеральным водам. Терпение мое не истощилось: 27 июня занят Арзерум. Но мне еще оставалось на несколько дней работы: по поручению главнокомандующего должен был составить проект укрепления города на случай нападения турок. Проект составить было легко, потому что нападения со стороны турок никак нельзя было ожидать; армия их так вся разбрелась, что никакая человеческая воля не могла ее собрать.

В первых числах июля я выехал из Арзерума с поручением от главнокомандующего проводить пленных пашей до Тифлиса, – поручение неприятное, которое задержало меня в дороге и в карантине более, чем я желал. В Тифлис я прибыл с пашами в конце июля. Там ко мне, для следования в Пятигорск к водам, присоединился Дорохов, с которым я вперед условился ехать вместе в моей коляске до первой драки с кем бы то ни было.

Из Тифлиса выехали мы вдвоем с Дороховым; но его денщик и мой человек, вместе и повар, остались в Тифлисе закупать провизию на дорогу через горы. В Душете они должны были нас догнать, а мы их ожидать. Люди наши замешкались и прибыли с провизией и вьюками Дорохова довольно поздно вечером. Дорохов, которого желчь уже давно разыгрывалась, начал тузить своего денщика; тот сложил вину промедления на повара моего Степана, который в не совершенно трезвом виде ему что-то грубо отвечал. Увидав это, я приказал денщику своему Кирилову запрягать лошадей и объявил Дорохову, что, так как условие нарушено и не желая другой раз быть свидетелем подобных сцен, я его оставляю и предпочитаю ехать один, чтоб оборонить от побоев людей моих и его не вводить в искушение. Дорохов давал мне новые клятвенные обещания вести себя прилично, только чтобы я позволил ему вместе со мною ехать, но я остался непреклонен: сел в коляску, весьма скоро запряженную четверкою лошадей, отдохнувших в течение целого дня, и пустился по ночи вперед по дороге ко Владикавказу.

Во Владикавказе пришлось мне ожидать несколько дней оказии. Накануне того дня, как я должен был выехать вместе с отрядом при орудии, назначенном конвоировать собравшихся со мной путешественников и обозы, неожиданно прибегает ко мне Пушкин, объявляя, что он меня догонял, чтобы вместе ехать на воды.[590] Понятно, как я обрадовался такому товарищу. После первых расспросов друг у друга Пушкин мне объявляет, что у него есть до меня просьба, и вперед просит не отказать в исполнении ее. Конечно, я порадовался чем-нибудь услужить ему. Дело состояло в том, чтобы я позволил Дорохову ехать вместе с нами, что Дорохов просит у меня прощенья и позволяет мне прибить себя, если он кого-нибудь при мне ударит. Долго я не хотел на это согласиться, уверяя Пушкина, что Дорохов по натуре своей не может не драться. Пушкин все свое красноречие употреблял, чтобы меня уговорить согласиться на его просьбу, находя тьму грации в Дорохове и много прелести в его товариществе. В этом я был совершенно с ним согласен и, наконец, согласился на убедительную его просьбу принять Дорохова в наше товарищество. Пушкин побежал за Дороховым и привел его ко мне с повинною вытянутою фигурою, до того комическою, что мы с Пушкиным расхохотались, и я Дорохову на мировую протянул руку, но только позволил себе сделать с обоими новый уговор: во все время нашего следования в товариществе до вод в карты между собою не играть. Скрепя сердце оба дали мне в этом честное слово. Пушкин приказал притащить ко мне свои и Дорохова вещи и между прочим ящик отличного рейнвейна, который ему Раевский дал на дорогу. Мы тут же роспили несколько бутылок.

Все прекрасно обошлось во время медленного нашего следования от Владикавказа до Екатеринодара и оттуда до Горячеводска или Пятигорска. Ехали мы втроем в коляске; иногда Пушкин садился на казачью лошадь и ускакивал от отряда, отыскивая приключений или встречи с горцами, встретив которых, намеревался, ускакивая от них, навести их на наш конвой и орудие; но ни приключений, ни горцев во всю дорогу он не нашел. Тяжело было обоим во время привалов и ночлегов: один не смел бить своего денщика, а другой не смел заикнуться о картах, пытаясь, однако, у меня несколько раз о сложении тягостного для него уговора. Один рейнвейн услаждал общую нашу скуку, и в ящике немного его осталось, когда четверка лошадей уже не шагом, а рысью повезла нас из Екатеринодара в Пятигорск.

В Пятигорске я не намерен был оставаться; для раны моей мне надлежало ехать прямо в Кисловодск. Приехавши в Пятигорск, я собирался сейчас же все осмотреть и приглашал с собою Пушкина, но он отказался, говоря, что знает тут все, как свои пальцы, что очень устал и желает отдохнуть. Это уже было в начале августа; мне нужно было спешить к Нарзану, и потому я объявил Пушкину, что на другой же день намерен туда ехать, и если он со мной не поедет, то когда мне его ожидать?

– Могу тебе только то сказать, что не замедлю здесь лишнего дня, – только завтра с тобою ехать не в состоянии: хочу здесь день-другой отдохнуть.

Получивши этот ответ Пушкина, я пошел осматривать источники, гулянья и город, что заняло меня на несколько часов. Возвратившись домой после заката солнца к вечернему чаю, нахожу Пушкина, играющего в банк с Дороховым и офицером Павловского полка Астафьевым.

– La glace est rompu,[591] – говорит мне Пушкин. – Довольно мы терпели, связанные словом, но ведь слово дано было до вод; на водах мы выходим из-под твоей опеки, и потому не хочешь ли поставить карточку? Вот господин Астафьев мечет ответный.

– Ты совершенно прав, Пушкин. Слово было дано – не играть между собою до вод; ты сдержал слово благородно, и мне остается только удивляться твоему милому и покладистому характеру.

Пушкин в этот вечер выиграл несколько червонцев; Дорохов проиграл, кажется, более, чем желал проиграть; Астафьев и Пушкин кончили игру в веселом расположении духа, а Дорохов отошел угрюмый от стола.

Когда Ахтафьев ушел, я просил Пушкина рассказать мне, как случилось, что, не будучи никогда знаком с Астафьевым, я нашел его у себя с ним играющего.

– Очень просто, – отвечал Пушкин, – мы, как ты ушел, послали за картами и начали играть с Дороховым; Астафьев, проходя мимо, зашел познакомиться; мы ему предложили поставить карточку, и оказалось, что он – добрый малый и любит в карты поиграть.

– Как бы я желал, Пушкин, чтобы ты скорее приехал в Кисловодск и дал мне обещание с Астафьевым в карты не играть.

– Нет, брат, дудки! Обещания не даю, Астафьева не боюсь и в Кисловодск приеду скорей, чем ты думаешь.

Но на поверку вышло не так: более недели Пушкин и Дорохов не являлись в Кисловодск; наконец, приехали вместе, оба продувшиеся до копейки. Пушкин проиграл тысячу червонцев, взятых им у Раевского на дорогу.[592] Приехал ко мне с твердым намерением вести жизнь правильную и много заниматься; приказал моему Кирилову приводить ему по утрам одну из лошадей моих и ездил кататься верхом (лошади мои паслись в нескольких верстах от Кисловодска). Мне странна показалась эта новая прихоть; но скоро узнал я, что в Солдатской слободке около Кисловодска поселился Астафьев и Пушкин всякое утро к нему заезжал. Ожидая, что из этого выйдет, я скрывал от Пушкина мои разыскания о нем. Однажды, возвратившись с прогулки, он высыпал при мне несколько червонцев на стол.

– Откуда, Пушкин, такое богатство?

– Должен тебе признаться, что я всякое утро заезжаю к Астафьеву и довольствуюсь каждый раз выигрышем у него нескольких червонцев. Я его мелким огнем бью, и вот сколько уж вытащил у него моих денег.

Всего было им наиграно червонцев двадцать. Долго бы пришлось Пушкину отыгрывать свою тысячу червонцев, если б Астафьев не рассудил скоро оставить Кисловодск.

Несмотря на намерение свое много заниматься, Пушкин, живя со мною, мало чем занимался. Вообще мы вели жизнь разгульную, часто обедали у Шереметева, Петра Васильевича, жившего с нами в доме Реброва. Шереметев кормил нас отлично и к обеду своему собирал всегда довольно большое общество. Разумеется, после обеда …в ненастные дни занимались они делом: и приписывали и отписывали мелом.[593]

Тут явилась замечательная личность, которая очень была привлекательна для Пушкина; сарапульский городничий Дуров, брат той Дуровой, которая служила в каком-то гусарском полку во время 1812 года, получила георгиевский крест и после не оставляла мужского платья, в котором по наружности ее, рябой и мужественной, никто не мог ее принять за девицу. Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина; забота его была постоянная заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним.

Приближалось время отъезда; он условился с ним ехать до Москвы; но ни у того, ни у другого не было денег на дорогу. Я снабдил ими Пушкина на путевые издержки; Дуров приютился к нему. Из Новочеркасска Пушкин мне писал, что Дуров оказался chevalier d'industrie,[594] выиграл у него пять тысяч рублей, которые Пушкин достал у наказного атамана, и, заплативши Дурову, в Новочеркасске с ним разъехался, поскакал один в Москву и, вероятно, с Дуровым никогда более не встретился.

В память нескольких недель, проведенных со мною на водах, Пушкин написал стихи на виньетках в бывшем у меня «Невском альманахе» из «Евгения Онегина».[595] Альманах этот не сохранился, но сохранились в памяти некоторые стихи, карандашом тогда им написанные. Вот они:

Вот перешедши мост Кокушкин,

Опершись…ой о гранит,

Сам Александр Сергеич Пушкин

С m[onsieu]r Онегиным стоит.

Не удостоивая взглядом

Твердыню власти роковой,

Он к крепости стал гордо задом.

Не плюй в колодезь, милый мой!

На виньетке представлена была набережная Невы с видом на крепость и Пушкин, стоящий опершись о гранит и разговаривающий с Онегиным.

Другая надпись, которую могу припомнить, была сделана к виньетке, представляющей Татьяну в рубашке, спущенной с одного плеча, читающую[596] записку при луне, светящей в раскрытое окно, и состояла из двенадцати стихов…[597]

*****

585  Публикуемые в приложениях документы даются с сокращениями.

586  Об участии М. И. Пущина в деле декабристов – см. стр. 22 и сл., 95 и сл. Его «Дело» в ГЦИА (ф. 48, ед. хр. 373. Дело № 41 на 29 л.); показания М. И. и упоминания о нем на следствии – в сб. «Восстание декабристов» (т. I, II, по указ), в сб. «Лит. наследство» (т. 59, по указ.).

Автобиографическая записка М. И. от 27/VI 1857 г., представленная Александру II, – в Библиотеке им. M. Е. Салтыкова-Щедрина (Арх. Шильдера, карт. 40, № 1, л. 131; там же – письма к Э. И. Тотлебену и др.). В ней изложены действия М. И. на театре войны 1828–1829 гг. Прочитав ее и поговорив с Пущиным лично, царь восстановил его в чине капитана, вернул ему георгиевский крест, заслуженный на войне, позднее произвел в генералы. Обширные записки М. И. Пущина автобиографического содержания – в «Рус. архиве» (1908, № 11 и 12). Интересная характеристика М. И. – в Записках П. А. Бестужева (Записки Бестужевых, 1951, стр. 366).

587  Записки М. И. Пущина о встречах с Пушкиным за Кавказом написаны по настоянию Л. Н. Толстого в 1857 г. Толстой и Пущин познакомились летом этого года в Швейцарии и провели вместе несколько недель на различных курортах. Толстой упоминает об этом в ряде писем и в дневниках, Пущин – в письмах и брату. Толстой переслал записки П. В. Анненкову, работавшему над биографией Пушкина. Непосредственно после текста М. И. Пущина (на л. 5, с оборотом) следует письмо Толстого к Анненкову: «Записка презабавная, но рассказы его изустные – прелесть…»

Записки М. И. Пущина печатаются с автографа, хранящегося в библиотеке им. M. Е. Салтыкова-Щедрина (шифр К 21; тетрадь большого писчего формата. Записки Пущина на 8, 1/2 стр., кончаются на середине 9-й; письмо Толстого на 9-й и 10-й). Опубликованы Л. Н. Майковым в 1893 г. («Русский вестник», № 9), перепечатаны в его книге о Пушкине (1899), включены в сборники воспоминаний о Пушкине (1936, 1950).

Новые документы о декабристе М. И. Пущине, об организации армянского добровольческого отряда во время русско-персидской войны 1827–1828 гг. опубликованы А. Адамяном в «Известиях» Академии наук Армянской ССР (1952, № 4, стр. 103–110; см. М. В. H е ч к и н а, Движение декабристов, т. I, 1955 г., стр. 435).

588  В «Путешествии в Арзрум» Пушкин Писал: «Здесь увидал я нашего Вольховского… Михаила Пущина, раненного в прошлом году. Он любим и уважаем как славный товарищ и храбрый солдат» (гл. III). Пушкин прибыл в лагерь 13 июня. Имеются у него и другие упоминания о М. И. Пущине.

589  Отдыхах (франц.).

590  «Во Владикавказе нашел я Дорохова и Пущина. Оба ехали лечиться… У Пущина на столе нашел я русские журналы…» (А. С. Пушкин, Путешествие в Арзрум, гл. V).

591  Лед сломан (франц.).

592  В прежних публикациях: «на дорогу у Раевского».

593  Это стихи П. А. Вяземского, записанные Пущиным прозой.

594  Проходимцем (франц).

595  В прежних публикациях так: «…из «Евгения Онегина» в бывшем у меня «Невском альманахе».

596  В автографе Пущина – описка: «печатающую»

597  Приведенное дальше стихотворение печатается в сочинениях Пушкина под 1829 г. (изд. АН СССР, т. II, стр. 1118), с некоторыми отличиями – по другим спискам.

Подписи М. И. Пущина в автографе нет. Непосредственно за его текстом – письмо Л. Н. Толстого. Под письмом – дата: «4 мая (и. ст.)».

Об этой встрече с Пушкиным за Кавказом М. И. Пущин писал также брату из Кисловодска 25 августа 1829 г.: «…Время здесь провожу довольно приятно – лицейский твой товарищ Пушкин, который с пикою в руках следил турок перед Арзерумом, по взятии оного возвратился оттуда и приехал ко мне на воды. Мы вместе пьем по нескольку стаканов кислой воды и по две ванны принимаем в день. Разумеется, часто о тебе вспоминаем, – он любит тебя по-старому и надеется, что и ты сохраняешь к нему то же чувство… Вольховский, с которым я жил в нынешнем походе, занемог в Арзеруме и возвратился лечиться в Тифлис. Сегодня получил от него письмо; он тоже интересуется о тебе…» (полностью в книге И. И. Пущин, Записки…, 1925, стр. 320).

Письма М. И. Пущина (за 1825 г. и сл.) и другие документы его – в ЦГИА (ф. 1705, ед. хр. 8, 11 и сл.); в Лит. арх. (ф. 123, оп. 1, № 93, 103; ф. 195, оп. 1,1 2616); в Рукоп. отд. Пушкинского Дома (см. сб. «Декабристы», 1951, по указ.).

0

272

Из дневника 1826 года[598]

30 сентября. Я уверен, что посещение Вошара доставит вам большое удовольствие; он действительно очень добр, раз взялся исполнить все порученья; он обещал мне, что сообщит Вам все, что даст Вам представление о будущем Жанно; грустно, однако, сознавать, что первый человек, узнавший обо всем, что с нами приключается, – иностранец и что никто из наших компатриотов не хочет ничего знать и не ищет способа приехать к нам; простите, дорогие сестры, что я послал его к Вам, но я уверен, что Вы найдете средство заплатить ему. В настоящее время это меня очень устраивает, раз дорога, мне предстоящая, очень длинная.

Уверенность в том, что Вы теперь спокойны относительно моей судьбы, – мне отрадна. Я надеюсь, что наступит день, когда Вы будете также спокойны о судьбе дорогого Жанно. Дай бог мне увидеть его при его проезде раньше, чем я уеду.

2 октября. Сегодня должна была быть почта, но ничего нет; предполагаю, что дороги неисправны; я ожидаю почту с нетерпением; возможно, буду знать что-либо о Жанно.

5 октября. Если Вы переписываетесь с Лепарским, скажите ему, что его протеже Глэн[?] – человек редкий во всех отношениях, и интерес к судьбе моей – невыразим; он страдает за меня… Именно он берет на себя передать все, что я должен сказать Жанно, если он проедет город.

5 ноября. Глэн хочет, чтоб я во что бы то ни стало писал Лепарскому, в коего он влюблен; я поручаю Вам сказать ему, что именно ему я обязан вниманием к себе… Раньше, чем я приехал, он говорил обо мне… думая, что Жанно должен приехать. Вы знаете все, за что он себя считает должником Жанно и зятю.

10 ноября. Вот, что Вы можете сообщить родным сосланных: они очень счастливы, что могут быть полезны в чем-либо; не знаю, распространяется ли эта доброта на каторжников… надеюсь, что да – для дорогого Жанно. – Они хотя не будут претерпевать нужду, если родные их не забудут.

15 ноября. Я очень доволен, что Вы имеете новости о Жанно; все, что Вы говорите о нем – выглядит вероятным… Лепарский в пути, приближается к цели; будем надеяться, что он сделает что-нибудь для облегчения судьбы несчастных; теперь там Капцевич наблюдает…

17 ноября. Я прошу Жанно вдохновлять меня, а он смотрит на меня, не говоря ни слова. Почему не могу я вдохнуть жизнь в этот портрет. Если б даже я мог, не знаю, сделал ли бы я, боясь придать ему душу, мало с ним схожую. – Но я рад иметь его при себе, и мысль, что он будет следовать за мной по тяжелому жизненному пути, – облегчает…

29 ноября. Сегодня приехал в город Лепарский; майор был у него – в восторге от него. Он говорил с майором о новом месте и между прочим сказал, что сделает все для облегчения несчастных, что очень утешительно для будущего Жанно.[599]

28 декабря. Познакомился с Ив. Ив. Завьяловым, который был дружен с Иваном, служа с ним вместе.[600]

Городничий в Каинске Иван Якимович Степанов, у которого я теперь гощу другие сутки, есть общий нам всем, отправленным в Сибирь, благодетель. Он непременно в проезд брата увидит его; я ему оставил к нему письмо и просил снабдить всякою потребностью в случае нужд. Я удивляюсь необыкновенной доброте этого человека…

Переехавши Иртыш, на самом берегу реки, на высоте расположен город Каинск. С паромом прибыл к нам городовой с приказанием городничего фельдъегерям, чтобы вести преступников к нему в дом. Лошадей на берегу не было заготовлено, и приказание городничего было передано так положительно, что фельдъегеря и не подумали ему сопротивляться. Подойдя к дому городничего, мы увидали фигуру его колоссальную, вышедшую нас встретить. Он закричал нам: «Я вас здесь по-своему проучу, отучу вас бунтовать!» Вот попались в западню, подумали мы: сумасшедший городничий может позволить себе всякие пакости над нами. Когда мы вошли к нему во двор, городничий Степанов отослал жандармов в какую-то команду, ворота своего дома приказал запереть на замок и, обратившись к нам, сказал:

– Милости прошу, господа, наверх, вы теперь мои дорогие гости, и я вас не выпущу от себя, пока не отдохнете хорошенько; вы много проехали, и вам еще предстоит много времени быть в дороге, баня у меня вытоплена для вас, и вы, вероятно, не прочь хорошенько попариться. Вы же, гг. фельдъегеря, если обещаете быть нам хорошими товарищами, а не сторожами, то я рад буду иметь вас в нашей компании; если же нет, то могу вам отвести квартиру на все время, пока будут гостить у меня дорогие мои гости.

Фельдъегеря так опешили от этого оригинального приглашения, что охотно согласились быть в распоряжении господина городничего.

– Жалеть не будете, – сказал Степанов.

Тотчас же подали великолепную закуску, как нельзя кстати для нас, голодных и от дороги изнуренных. Степанов заботился о том, чтобы как можно скорее напоить фельдъегерей, на что употребил расхваленный им какой-то травник. До своей цели он очень скоро достиг: пьяные фельдъегеря принялись плясать вприсядку, потом скоро улеглись, где кто нашел удобным, и заснули сном непробудным.

– Теперь, дорогие мои господа, мы с вами можем быть нараспашку, аргусы ваши спят и, вероятно, уставшие с дороги и хорошо выпивши, не скоро очнутся. Вас я здесь продержу сколь можно долее, чтобы вы хорошенько отдохнули; вам ехать еще много, отдохнете у меня денька три, напишете письма родным и друзьям, а я все сделаю, чтобы вы у меня не соскучились. Скажите, не нуждается ли кто из вас в чем бы то ни было: в деньгах, белье, книгах? У меня все к услугам вашим.

С благодарностью приняли мы приглашение Степанова и на три дня забыли, что мы узники; нашли радушного хозяина, который угощал нас, как самых почетных гостей. Баня смыла с нас грязь и пыль, позволила забыть усталость нашу и приготовила на дальнейшее путешествие по Сибири. Этот почтенный и простой человек показал нам и перед нами и сзади нас ехавшим товарищам нашим столько сердечного участия и сострадания к нашей горькой участи, что память о Степанове навсегда сохранилась у всех пользовавшихся его радушным гостеприимством.

Первый раз по выезде из Петербурга совершенно отдохнули от дороги и, напутствуемые благословением Степанова, после трехдневной привольной у него жизни, помчались мы по Барабинской степи к месту своего назначения.

*****

598  Неизданный дневник М. И. Пущина за 1826 г. хранится в Пушкинском Доме (шифр: Р 1, оп. 22, № 3971). Посылался родными с пути в Сибирь. Написан по-французски и по-русски. Здесь публикуются записи, относящиеся непосредственно к И. И. Пущину. Выписки из Дневника и перевод французского текста (в изложении) сделаны научной сотрудницей Пушкинского Дома М. П. Султан-Шах.

599  В литературе о декабристах большинство отзывов о главном начальнике каторжных тюрем в Чите и Петровском С. Р. Лепарском – положительные.

600  Следующий текст – из Записок М. И. Пущина («Рус. архив», 1908, № 11, стр. 453 и сл.) – дополняет запись Дневника о том, как встречали декабристов на их скорбном пути к месту каторжных работ.

0

273


Воспоминания о Пущине
[601]

Н. В. Басаргин[602]

…Ялуторовский товарищ мой Пущин, умерший в России в 1859 г., был общим нашим любимцем, и не только нас, то есть своих друзей и приятелей, но и всех тех, кто знал его хотя сколько-нибудь. Мало найдется людей, которые бы имели столько говорящего в их пользу, как Пущин. Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным: его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, умение кстати безвредно пошутить и хорошее образование увлекательно действовали на всех, кто был знаком с ним и кому случалось беседовать с ним в тесном дружеском кругу.

Происходя из аристократической фамилии (отец его был адмирал) и выйдя из Лицея в гвардейскую артиллерию, где ему представлялась блестящая карьера, он оставил эту службу и перешел в статскую, заняв место Надворного Судьи в Москве. Помню и теперь, как всех удивил тогда его переход и как осуждали его, потому что в то время статская служба и особенно в низших инстанциях считалась чем-то унизительным для знатных и богатых баричей. Его же именно и была цель показать собою пример, что служить хорошо и честно своему отечеству все равно где бы то ни было, и тем, так сказать, возвысить уездные незначительные должности, от которых всего более зависит участь низших классов. Надобно сказать, что тогда он уже принадлежал к обществу и следовательно, полагал, что этим он исполняет обязанность свою как полезного члена в видах его цели.

В Чите и Петровском, находясь вместе со всеми нами, он только и хлопотал о том, чтобы никто из его товарищей не нуждался. Присылаемые родными деньги клал почти все в общую артель и жил сам очень скромно, никогда почти не был без долгов, которые при первой высылке денег спешил уплатить, оставаясь иногда без копейки и нуждаясь часто в необходимом. Это бескорыстие, или, лучше сказать, бессеребренность, доходила до крайних пределов и нередко ставила его самого в затруднительное и неловкое положение; но он всегда умел изворачиваться без вреда своей репутации и не нарушая правил строгой честности.

Нельзя сказать, чтобы и он не имел своих недостатков. Мнение света, то есть людей, его знающих, слишком много значило для него, и нередко он поступал вопреки своему характеру и правилам, чтобы заслужить одобрение большинства. Кроме того, у него была и еще слабость: это особенное влечение к женскому полу. Покуда он был молод, ее мало кто замечал и всякий более или менее извинял его, под старость же она казалась в строгом смысле предосудительной, хотя в отношении его и прощалась теми, кто хорошо его знал, ибо вполне искупалась многими другими его прекрасными качествами. Впоследствии именно эти недостатки были причиною его неблагоразумной женитьбы и отчасти преждевременной кончины.

*****

601  В этом отделе помещено несколько воспоминаний, дневниковых записей и других документов.

602  Рукопись воспоминаний (1860) Н. В. Басаргина – в Ист. арх. (ф. 279, оп. 1, № 171); опубликовано в 1925 г. («Кат. и ссылка», № 5, стр. 166 и сл.).

0

274

М. С. Знаменский[603]

В передней стоял крестьянин, пришедший с просьбицей насчет своего делишка. И начал повествовать о своих горьких похождениях по судебным мытарствам. Из-за каждой фразы монотонного и нескладного рассказа так и выглядывали признаки: неуважения к личности, кулачной расправы, взяток, незаконности, словом, всех атрибутов тогдашней земской власти.

– Что же я-то могу сделать? – спросил Пущин.

– Да я уж не знаю, сделай что можешь, сделай божескую милость, а идти более не к кому, – безнадежно произнес мужик.

Сделав ему несколько вопросов и дав слово похлопотать за него где можно, Пущин возвратился к компании, сидевшей молча под тяжелым впечатлением крестьянского рассказа.

Хозяин, разрядившись двумя-тремя пропавшими даром каламбурами, закурил трубку, сел к письменному столу и принялся за письмо.

Всем сделалось легче, потому что все знали, что в письме излагается дело только что ушедшего крестьянина – излагается в такой форме, про которую всего справедливее можно сказать, что сквозь видимый смех блестят незримые слезы. Все знали, что письмо Пущина к губернским друзьям есть уже половина дела.

Так делал он всю жизнь. Мне случилось встретить человека, с восторгом рассказывавшего, как он, зная Пущина только по слухам, обратился к нему письменно, прося похлопотать о деле, и вскоре получил ответ, писанный уже посторонним человеком под диктовку Пущина, в котором он уведомляет, что по письму его сделано все возможное. Письмо это писано накануне смерти Пущина.

*****

603  М.С.Знаменский, воспитанник декабристов, сын их друга, ялуторовского священника С. Ф. Знаменского, близко знал Пущина много лет. Приведенный здесь отрывок напечатан в книге «С. Турбин и Старожил – Страна изгнания и исчезнувшие люди» (Тюмень, 1872, стр. 351 и сл.). Старожил – псевдоним М.С.Знаменского, напечатавшего несколько ценных по фактическому содержанию статей о декабристах, написавшего портреты нескольких из них. Картины Знаменского, где изображен И. И. Пущин среди других ялуторовских декабристов, воспроизведены в настоящем издании (вклейка к стр. 208–209). Из цензурных соображений Старожил придал своим героям – ялуторовским декабристам – вымышленные имена, сходные с их собственными. Пущин назван Гущиным.

0

275

М. С. Корсаков. Путевые заметки[604]

Середа, 23 февраля 1849 г., Ялуторовск.

Отнесу посылки несчастным, как их здесь называют… Отправился к Матвею Ивановичу Муравьеву-Апостолу, который, узнав, что я приехал в Ялуторовск, прислал за мной лошадь. У него нашел я и прочих: то есть Ивана Дмитриевича Якушкина и Ивана Ивановича Пущина…

…Пущин высокого роста, молодец собой, а Якушкин маленький, седой, лицо доброе. Очень они были рады мне; сейчас же разобрали посылки и прочли письма, которые я им привез. Расспрашивали меня про своих, все им было интересно. Они здесь получают газеты и следуют за политикой и даже лучше знали ее, нежели я, приехавший из столицы. Много говорили о Семеновском полку. Двое из них служили прежде, то есть еще при Александре Павловиче, в старом Семеновском полку. Пущин же – в Конной артиллерии.

Про гомеопатию много говорили. У них в этот день много было гостей. У Матвея Ивановича воспитываются две девочки и к ним-то приезжали гостьи. Я пил чай и ужинал у них и вечер провел очень приятно, с умными людьми и нельзя иначе.

Хотел было я сегодня же в ночь выехать из Ялуторовска, но Пущин звал меня к себе завтра утром кофей пить. Я подумал, что для них немалое удовольствие видеть кого-нибудь, который может им рассказать про родню, обещал прийти на кофей, да к тому сегодня написал письмо кстати домой. Теперь час пополуночи – пора спать.

Четверг, 24

Ялуторовск. Сегодня встал я и только что начал бриться, в комнату ко мне взошел Матвей Иванович Муравьев. Он заехал за мной, чтоб вместе отправиться к Пущину. Там застали мы Якушкина, а потом пришел и Оболенский. С ним говорил я о гомеопатии и рассказывал им удивительные случаи вылечивания папенькою больных. Много опять говорили про прошедшее…

Якушкин завел здесь школу. Помощником у него – священник здешний. Очень порядочная на вид девочка лет 16, воспитанница Матв. Ив. Бедная нездорова и сегодня едет в Тобольск лечиться…

Все утро просидел у Пущина и обещал ему отобедать у него…

Обедал у Ив. Ив. Пущина. Живет он, кажется, в довольстве, стол очень вкусный; обедали у него и Якушкин, Муравьев-Апостол и Оболенский…

Жаль мне было прощаться с ними, так радушно они приняли меня и с таким чувством благодарили меня за то, что я к ним в Ялуторовск заехал. Бедные люди!..

Прощаясь, Пущин протянул мне руку, я обнял его, и крепко поцеловались мы; так же простился я и с другими. Грустно мне было. Каково им жить одним так далеко от своих! Все они вышли провожать меня на двор, помогали садиться мне. Сами застегнули кибитку, и крепко пожали мы друг Другу руки.

Странно! люди они мне чужие, провел я с ними день и так сблизился, как будто давно уже были мы знакомы. А полюбил я их…

*****

604  Публикуются впервые по автографу (Рукоп. отд. Библиотеки имени В. И. Ленина, Каре., п. 40 и 41).

0

276

И. Д. Якушкину[605]

Ялуторовск, среда, 28 февраля 1851 г,

…Здесь я проведу часов 6 времени, у Ивана Ивановича [Пущина] остановился; пообедаю, да и в путь. Ялуторовск для меня – станция душевная с тех пор, как я вас всех короче узнал…

Е. И. Якушкин

1853 г.[606] я познакомился с Иваном Ивановичем Пущиным, жившим в то время в г. Ялуторовске. Имя Пущина было давно мне известно из стихотворений Пушкина. Некоторые рассказы лиц, знавших его до его ссылки, вызывали во мне глубокое к нему сочувствии: личное знакомство с этим «первым другом» великого поэта еще более усилило то чувство уважения, которое я имел к нему ранее. Он произвел на меня сильное впечатление. Когда я с ним познакомился, ему было 55 лет, но он сохранил и твердость своих молодых убеждений и такую теплоту чувств, какая встречается редко в пожилом человеке. Его демократические понятия вошли в его плоть и кровь: в какое бы положение его ни ставили обстоятельства, с какими бы людьми ни сталкивала его судьба, он был всегда верен самому себе, всегда был одинаков со всеми. Люди самых противоположных с ним убеждения относились к нему с глубоким уважением.

Сблизиться с таким человеком мне было тем более легко, что он был очень дружен с моим отцом. С первого же дня знакомства между мною и им установилась тесная связь, не прерывавшаяся до самой его смерти. Во время пребывания моего в Ялуторовске я виделся с ним каждый день. Большой интерес для меня представляли его рассказы, особенно о его лицейской жизни и об отношениях его к А. С. Пушкину. Часть всех рассказов я записал тогда же, но эта краткая запись казалась мне очень бледной в сравнении с живою речью Пущина, поэтому я не один раз просил его написать его воспоминания о Пушкине.

Пущин, несмотря на то, что ему теперь[607] 57–58 лет, до такой степени живой и веселый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и, наконец, мигнул на висевший на стене образ. В то же время это человек до высочайшей степени гуманный (я, право, не знаю, как выразиться иначе) – он готов для всякого сделать все, что может, он одинаково обращается со всеми: и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его. Никогда он не возвысит голоса более с одним, чем с другим.

Он переписывается со всеми частями Сибири, и когда надо что-нибудь узнать или сделать, то обращаются обыкновенно к нему. Он столько оказывал услуг лицам разного рода, что в Сибири, я думаю, нет человека, который бы ке знал Ивана Ивановича хоть по имени.

Он один из немногих, отзывающихся с полным уважением о деле, за которое они живут в Сибири, и не делающих в этом отношении ни малейшей уступки; я даже не удивился бы, ежели бы он, возвратясь в Россию, завел, как он называет, маленькое общество…

С Иваном Ивановичем заговорить о Пушкине было нетрудно; я приступил к нему прямо с выговором, что он до сих пор не написал замечаний на биографию, составленную Анненковым.

– Послушайте, что же я буду писать, – перебил он меня, – кого могут интересовать мои отношения к Пушкину?

– Как кого? Я думаю, всех; вы Пушкина знали в Лицее, знали его после, до 26 года, – он был с вами дружен, и, разумеется, есть много таких подробностей об нем, которые только вы и можете рассказать и которое вы, как товарищ его, обязаны даже рассказать.

–. Да, ежели бы я мог написать что-нибудь интересное, я бы написал, но, во-первых, я не умею писать, хоть Пушкин и уверял всегда, что у меня большой литературный талант, да я, слава богу, ему не поверил и хорошо сделал, потому что точно не умею писать, а во-вторых, я могу сообщить только такие мелкие подробности, которые никого не могут интересовать, а писать для того, чтобы все знали, что я был знаком с Пушкиным, согласитесь сами, было бы очень смешно.

– Так вы просто скажите: я не хочу писать, потому что я самолюбив; ко согласитесь сами, что, как бы ни были мелки подробности, которые вы можете рассказать, они все-таки будут интересны уже потому, что будут рассказаны о Пушкине; да иногда случай вовсе незначительный обрисовывает совершенно характер человека, и вы хоть побожитесь, так я вам не поверю, чтобы вы не могли рассказать ни одного подобного случая.

– Ну, а есть и такие вещи, которых я, как товарищ, не хотел бы рассказывать про Пушкина. Например, я помню: мы были раз вместе в театре. Пушкин сидел в первом ряду и во время антрактов вертелся около Волконского [П. М.] и Киселева, как собачонка какая-нибудь, и это для того, чтобы сказать с ними несколько слов, а они не обращали на него никакого внимания; мне на него мерзко было смотреть. Когда он подошел ко мне, я ему говорю: «Что ты делаешь, Пушкин? можно ли себя так срамить – ведь над тобой все смеются!»

Он совершенно растерялся, а в следующий антракт опять то же. Это рассказывать, разумеется, мне, не весело, а сношения мои с ним – для кого любопытны?

Ну что ж, я мог бы описать мою поездку к нему в деревню в 1825 г. Как я заехал в Опочку поздно вечером – целый час стучался в каком-то погребке, чтобы купить несколько бутылок шампанского, – нельзя же было приехать к Пушкину без вина. Ну, разумеется, он мне был ужасно рад; только на другой день утром мы сидим с ним, разговариваем, вдруг Пушкин вскакивает, бросается к столу и развертывает книгу. Я смотрю – что за книга? Библия. «Что с тобой, Пушкин?» – «Архимандрит едет». – Он был сослан в деревню и отдан под присмотр архимандриту. Архимандрит узнал, что к Пушкину кто-то приехал, и, по обязанности своей, явился узнать, кто такой. Ну, что же это для вас любопытно?

– Разумеется, любопытно.

– Для вас-то, может быть, потому что вы меня знаете.

– Да и для всех любопытно.

– Ну хорошо, я для вас напишу все, что припомню.

– Даете слово?

– Даю и приготовлю к вашему возвращению…

Итак, одно дело было сделано.

Вечер я просидел с Пущиным – разумеется, разговор большей частью шел о войне.

– Успеха нечего ждать, – сказал Ив[ан] Иванович], – но и неуспех будет нам полезнее самого блестящего успеха, ежели он откроет нам, наконец, глаза…

Вечером, напившись чаю, я простился со всеми у Ивана Ивановича и отправился в Тобольск…

*****

605  По неизданному автографу (ЦГИА,ф. 279, оп. 1, № 66).

606  Напечатано Е. И. Якушкиным в мае 1899 г.; включено в книгу «Записки И. И. Пущина о Пушкине» (1907, стр. 83 и сл.).

607  Из августовского письма Е. И. Якушкина к жене (Ялуторовск, 1855; сб. «Декабристы на поселении», 1926, стр. 29 и сл.).

0


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Иван Иванович Пущин. Письма.