Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » МАТЮШКИН Фёдор Фёдорович.


МАТЮШКИН Фёдор Фёдорович.

Сообщений 11 страница 20 из 29

11

Ю.В. Давыдов.

«В морях и странствиях»

МАТЮШКИН

Волъховский, первый ученик,
князь Горчаков и гений Пушкин...
Всех дальновиднее из них
был мореплаватель Матюшкин,
что, поручив себя волнам,
сумел познать все страны света,
и жаль, что он известен нам
лишь как лицейский друг поэта.
Не дал он (не его вина)
законов мудрых для державы,
за стол багряного сукна
не приглашал его Державин,
но вне покинутой земли
такие видел он пейзажи,
каких представить не могли
ни Горчаков, ни Пушкин даже.
Жил долго этот человек
и много видел, слава Богу,
поскольку в свой жестокий век
всему он предпочёл дорогу.
И, к новым нас зовя местам,
от всех сомнений панацея,
зелёный бронзовый секстан
пылится в комнатах Лицея.

А. Городницкий

ПРОЩАНИЕ

Прощай же, море. Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы.

А.С. Пушкин

Без малого пятнадцать лет провёл Матюшкин на Чёрном море. И вот опять Балтика. Ходил он теперь начальником отряда кораблей. На погоне его был орёл: в 1849 году Матюшкин стал контрадмиралом.

«Люблю нашу службу», - говаривал он. Но любовь была зрячей. Он видел, что флот русский, особенно Балтийский, технически был в бедственном положении. «Кой-как вооружаем корабли и кой-как плаваем». И, всегдашний противник всего показного, он печально замечал, что эскадры хороши лишь внешне, «не всё то золото, что блестит, велик Никола Чудотворец - носит нас по морям, да и ему не всегда же за нами усмотреть».

Делами флотскими вершил тогда князь Меншиков. Светлейший в морском деле был дилетантом. Однако редко кто отваживался открыто говорить об этом, ведь Меншиков пользовался неограниченным доверием императора.

Меншиков знал Матюшкина как отличного моряка и образованного, умного человека. Он пытался приблизить к себе Фёдора Фёдоровича. Но тот не протянул руки. Один из княжеских клевретов, плохо скрывая лакейское злорадство, доносил Меншикову: «Рассказывают, будто бы ваша светлость своим управлением погубил Балтийский флот, и что если и делается что-либо хорошее в Чёрном море, то сим обязаны Лазареву, а в настоящее время Корнилову и Нахимову. Сии клеветы довольно сильно распущены в публике. В числе главных деятелей по этой части находится Матюшкин».

В 1851 году прислали ему проект нового Морского устава, составлявшегося комиссией, где председательствовал генерал-адмирал великий князь Константин. Матюшкину предложили высказать свои замечания.

Прежде всего Матюшкин заявил, что нужно не отступать от духа Морского устава Петра I, «устаревшего в подробностях, но в основании своем всё ещё совершенного».

Старый моряк возразил против статьи проекта, трактующей обязанности капитана. Выходило, что командир несёт ответственность за все мелочи и частности, а другие офицеры безответственны. Матюшкин писал: «Не то судно будет в порядке, где командир сам всё будет делать, а то, на котором командир сумеет заставить своих подчинённых всё делать, но без права, без поддерживающих его постановлений это почти невозможно».

Фёдор Фёдорович был решительно против телесных наказаний. «200 линьков - и ужасное наказание, и пустое, - говорил он, - всё зависит от наказывающего. 200 линьков легко засечь до смерти, и так как это число законом разрешено, то отчасти разрешена безответственность за смертный случай».

Соглашаясь, что во флоте нужна строжайшая дисциплина, он, однако, враг той дисциплины, которая «состоит в том, чтобы во фронте стоять на своих местах, а за фронтом подносить два пальца к козырьку». В царствование «бригадного генерала» Николая I этакая мысль была рискованной.

В возражениях Матюшкина на статьи, предусматривающие возможности прекращения боя, ясно виден моряк лазаревской школы: он считал, что биться надо до последнего вздоха.

Устав, например, предписывал:

«...во избежание напрасного кровопролития ему разрешается с общего согласия всех офицеров отдать корабль в нижеследующих случаях:

1)  если корабль будет пробит, что нельзя одолеть, течи;

2)  если потеря в людях или истрата пороха и снарядов столь значительны, что дальнейшее сопротивление  окажется невозможным;

3)  в случае пожара, которого нельзя погасить своми средствами».

- Нет! - возражает Матюшкин.- Если не остаётся ни зерна пороха и ни одного снаряда, то остаётся ещё свалка или абордаж.

Но Матюшкин не следует слепо букве петровского Морского устава. Он отвергает статью проекта, в которой, согласно правилу Петра I, говорится о том, как должны поступить офицеры в случае предательства командира. «Больно читать это постановление, - замечает Матюшкин. - Оно находится в толковании к Уставу императора Петра I, но тогда командиры большею частью были бесприсяжные, иностранцы-наёмники; тогда можно было предполагать подкупы и измены».

Так же, как все лучшие офицеры флота, так же, как Нахимов и Корнилов, он ратует за то, чтобы каждый командир отлично знал и практически изучил матросское дело, ибо только тогда имеет нравственное право требовать выполнения его от подчинённых. Примечательны и высказывания о «нижних чинах».

«Не надобно, - пишет Матюшкин, - матроса считать не человеком, машиною; молиться, ходить, спать, сидеть, петь, плясать по дудке... убивает человека, сначала морально, потом физически... Человека более всего поддерживают надежда, предположение, мечты. Имеет ли их матрос? Через 20 лет службы он возвращается на родину в поношенной шинели. Вот всё, что он видит впереди... Весьма жаль, что отпуски нижних чинов сократили».

Его палубная служба подходила к концу. Проведя несколько балтийских плаваний, Фёдор Фёдорович последний раз положил якорь на дно Кронштадтской гавани. В 1852 году началась береговая деятельность на высших должностях в Морском министерстве.

Севастопольская «морская семья» с удовольствием узнала о новом вице-директоре Инспекторского департамента. Корнилов писал: «Очень рад, что Матюшкин назначен вице-директором, по крайней мере, честный, благонамеренный человек, и наш, черноморский, свой».

Однако «наш, черноморский» чувствовал себя нехорошо в этой канцелярской машине. В Морском министерстве, по замечанию современника, «бумаги писались десятками тысяч во всех департаментах и канцеляриях, деньги расходовались, сотня курьерских лошадей развозила тысячи пакетов, и много было тружеников, которые в этом бесплодном и вредном для государства труде теряли время, силы и здоровье».

В министерской «команде», дряхлой физически и нравственно, Матюшкин сознавал себя как бы представителем «морской семьи» и поелику возможно делал всё, чтобы не флот был для Адмиралтейства, а Адмиралтейство для флота, техническая оснащённость которого сильно тревожила Фёдора Фёдоровича: ведь горизонт России обложили плотные тучи.

Весной пятьдесят четвёртого года Англия и Франция объявили войну России. В июне Россия начала военные действия против их союзника султана. Осенью Нахимов сжёг турецкий флот при Синопе. Англо-французская армада, войдя в Чёрное море, легла курсом на Крым. Судьбы войны решались у стен Севастополя. Мир увидел приморский город, озарённый огнём, увидел отвагу его защитников. Душа Матюшкина была там, где сражались «старые братцы», как называл он в письмах Корнилова и других черноморцев-лазаревцев.

Но и ему досталось и круто, и солоно!.. Три флотские дивизии под флагом адмирала Чарлза Непира вышли из Портсмута. Королева Виктория на яхте проводила эскадру. Лорды посмеивались: наш сэр Чарлз будет завтракать в Кронштадте, обедать в Петербурге, а по пути погреет ноги у огня Свеаборга.

Во французском порту грузили дивизии армейские - десант на русские балтийские берега. В Булони провожал их Наполеон III. Наполеон говорил, что они идут защищать национальную честь и цивилизацию.

Русские моряки отлично сознавали неподготовленность и кораблей своих, и крепостей к встрече с неприятелем. Однако «балтийские и черноморские решились или победить, или умереть», - свидетельствует современник. Другой говорит: «Готовность исполнить свои обязанности ясно выражается на всех вообще и каждом».

Матюшкину поручили готовить Свеаборг.

Адмирал, не мешкая, приехал в Гельсингфорс. Главный город Финляндии прикрывала островная цитадель. На стене Свеаборга значилось: «Он даёт мудрому владычество над морем и сушей».

Ключевые укрепления были на острове Стура-Эстер-Сварте. Увидев их, Матюшкин увидел узилище Кюхельбекера. После Шлиссельбурга и Динабурга Вильгельма четыре года держали в строжайшем одиночном заключении здесь, в этом «бугре». К нему не допускали ни души, кроме пастора. Птицы слетались к узкому оконцу, Вильгельм кормил их хлебными крошками. Ему разрешали писать только близким родственникам. Он писал сестрам; одна из них была классной дамой там же, где и мать Матюшкина: в Москве, в Екатерининском институте благородных девиц. Он писал племянникам; один из них служил на Кавказе, был ранен на черноморском берегу в ту самую весну, когда Матюшкин командовал десантной гребной флотилией... Теперь - без малого десять лет спустя после кончины Кюхельбекера в Тобольске -Матюшкин видел его мрачное узилище...

Свеаборгом долго «правили» генералы Альтман и Рейнеке. Первый, оправдывая фамилию, был совершеннейшей развалиной и не мог «ходить даже по комнате без помощи другого»; второй был «подвержен частым болезненным припадкам».

Матюшкин сообщал высшему командованию: «Трудно недостроенную крепость, оставленную без всякого внимания более сорока лет, привести в продолжение нескольких зимних месяцев в столь надёжный образ, чтобы флот наш находился вне опасности от нападения неприятеля». И далее говорит так, как сказали бы Корнилов с Нахимовым: «Оборона в русском матросе и солдате, и Свеаборг англичанам не взять... В трубах зданий и подвалах будет порох, где нельзя будет держаться - взорвём или взорвёмся».

Матюшкин руководит оборонительными работами, фарватеры преграждают «адские машины», как тогда называли гальванические мины. По-новому устанавливаются артиллерийские батареи: так, чтобы поражать неприятеля, а не друг дружку, как это получалось ранее.

Начал действовать сигнальный телеграф. Маяки были погашены.

Во всех действиях Матюшкина видны энергия, сообразительность и настойчивость, свойственные ему ещё в далекие годы сибирского путешествия и кругосветных плаваний. Но в этих спешных оборонительных работах мешала бестолковщина. Очевидец событий, впоследствии известный поэт Афанасий Фет, рисует картинку не столько комическую, сколько трагическую:

«Куда это вы, братцы?» - спросишь обозного солдатика. «Осадные орудия из Свеаборга в Ригу везём». Версты через четыре обгоняем новый обоз... «Куда вы?» - «Из Свеаборга в Ригу порох доставляем». Через несколько вёрст попадаются навстречу такие же обозы, везущие осадные орудия из Риги в Свеаборг. Ясно, что люди и лошади надрываются вследствие канцелярской неурядицы».

И всё же Свеаборг был приготовлен к встрече неприятеля. Приготовлен так, что британским адмиралам действительно пришлось сильно погреть ноги у его огня.

Летом 1855 года англичане бомбардировали Свеаборг. В течение двух суток они обрушили на крепость до двадцати двух тысяч снарядов. Англичане считали эту бомбардировку самой большой из всех, когда-либо предпринятых с моря.

Свеаборг не поднял белый флаг.

Первый лорд Адмиралтейства признался: «Было бы сумасшествием играть на руку России и броситься головою вперёд на её гранитные стены, рискуя нашим морским превосходством со всеми фатальными последствиями поражения».

Крепость, для обороны которой Матюшкин столько потрудился, почиталась англичанами Северным Гибралтаром. Плоский, мало возвышающийся над водою остров, где был расположен Свеаборг, изображался на заграничных литографиях окружённым высочайшими неприступными скалами.

Если на севере кончилось благополучно, то с юга приходили мрачные вести. Севастополь изнемогал. Защитники города задыхались без боеприпасов, без продовольствия, без подкреплений. Были убиты Корнилов и Истомин. В июне 1855 года погиб Павел Степанович Нахимов.

С душевной болью прислушивался Матюшкин к раскатам севастопольских канонад. И с горечью писал ссыльному Пущину, что в великолепной столице, несмотря ни на что, всё по-старому: погончики, выпушки, мундиры... А когда умер император Николай, Матюшкин послал декабристу ироническое и гневное письмо: «Да, Незабвенного (титул, который ингерманландские царедворцы дали покойному императору)... Россия не забудет. Жалко, что он умер, что вместе с нами не испивает горькую чашу. Собственное его дело. Разыгрывал 25 лет роль полицмейстера Европы».

В 1858 году Матюшкина произвели в вице-адмиралы, спустя ещё одиннадцать лет - в полные адмиралы.

Жизнь в сущности была прожита. После Крымской войны мало уже осталось близких людей - и лицейских, и флотских. Уходил в прошлое и флот, с которым он связал судьбу свою чуть не полвека назад. Парусных красавцев вытесняли суда с огнедышащей машиной и винтом. На смену солёному приходил упругий пар. Прогресс не спрашивался сердца. И Матюшкин это особенно отчётливо сознавал, председательствуя в Морском учёном комитете.

Привычек прежних не меняя, жил он всё в той же гостинице Демута. Так же, как много-много лет назад, виднелись из окон тёмная Мойка и узкая полоска блёклого неба.

Старый адмирал и старый его слуга, отставной матрос, неизменно «имели проживанье» в 117-м нумере.

Неизменными оставались и душевные привязанности.

В «лицейское подворье», к Яковлеву, заходили, что называется, на огонёк и князь Горчаков, и Данзас, секундант Пушкина, и Эристов, тот, что вместе с Фёдором Фёдоровичем видел «подмётное» письмо, присланное Пушкину. Чаще других в дом на Екатерининском канале наведывался Матюшкин.

Было светло и печально, когда Михаил Лукьянович, усевшись за фортепиано, пел «Буря мглою небо кроет». Музыку сочинил он, а слова... Пригубим, да будет ему земля пухом... Певал Яковлев и другой романс, этот на слова Дельвига: «Сядем, любезный Дион, под сенью развесистых ив...» Да будет и нашему Дельвигу пухом наша земля..-.

А живым - живое.

Избыв двадцать лет в каменной одиночке, вышел из каземата декабрист Батеньков. Его не пустили в столицу. Он был водворён в Калугу. Там получал книги и письма: «Будьте здоровы и не забывайте Матюшкина. Любите старца, как вы любили юношу... Душой вам преданный Фёдор Матюшкин».

Больным, телесно измождённым воротился из ссылки Пущин. Всё бросив, поспешил Матюшкин в Москву - обнять «любезного Ванечку». И радость, и печаль теснили грудь.

Некогда Пущину были предназначены стихи о дружеском союзе, над которым не властны грозные судьбы. Кровь свою автор тех строк пролил на белой поляне у Чёрной речки.

Ещё не бронзовел рукотворный памятник ему.

В комитете по сооружению монумента неизменно присутствовал тот, кто с лицейского порога перешагнул на корабль. Он первым подал мысль соорудить памятник в Москве: «Края родные...». Но всероссийского торжества не дождался.

Поздним вечером в 117-м нумере Демутовой гостиницы отставной матрос Андрей Романов закрыл глаза старому адмиралу. Перекрестив покойного, уронил голову и сгорбился.

На дворе стоял сентябрь 1872 года.

Сторож в телогрейке и сапогах отворотил палкой мокрые кусты, и я склонился над мшистой гранитной плитой с краткой, едва различимой надписью.

Потом я долго, слишком долго не был в Ленинграде. Вернувшись, не нашёл на Смоленском кладбище одинокой могилы: прах перенесли в некрополь Александро-Невской лавры - рядом с Дельвигом, рядом с Данзасом, пушкинским секундантом, встал на мёртвый якорь Матюшкин.

От времени до времени я встречал его тень в архиве или в библиотеке, в Кронштадте или на набережной Мойки, посреди широкой Лены или на Графской пристани в Севастополе.

Но вот уж надо повторить то, что написал он в сумеречный час, когда в окна лепил сырой и тяжёлый снег: «Пора и нам убираться». Пора... И потому - прощайте, Фёдор Фёдорович.

0

12

Отчёт мичмана Матюшкина о поездке в местечко Островное и тамошней ярмарке.
Замечания о встреченных чукчах и о шаманах.

(Северная экспедиция 1800-1824 гг.)

Марта 8-го прибыли мы счастливо в Островное - местечко, величаемое крепостью; оно лежит в 250 верстах от Нижне-Колымска и устроено на одном из островов, образуемых Анюем под 196°10' в.д. и 68° с.ш. Кроме полуразвалившейся часовни Св. Николая в нём находится до 30 домов и юрт, в беспорядке разбросанных. Крепость состоит из места, обнесённого забором, с ветхой башней над воротами; в середине построены две так называемые казармы, то есть хижины, для комиссара с канцелярией и сопровождающими его казаками: во время ярмарки все строения местечка набиты людьми и недостаточны для вмещения многочисленных посетителей, которые по большей части живут )ш открытом воздухе подле своих нарт и товаров. Чукчи разбивают свои палатки на маленьком острове, недалеко от места торга...

Торг продолжается обыкновенно три дня. Когда все товары разменены, чукчи начинают обратный путь, а русские и другие посетители ярмарки спешат в свои жилища. Местечко снова пустеет, и если через несколько дней после торга сибирская метель налетит на Островное, оно исчезает в сугробах снегов, и только торчащий флагшток крепости показывает путешественнику место, где однажды в год устраивается цветущий торговый город. Впрочем, несмотря на кратковременность срока и ничтожность податей, платимых чукчами, ярмарка сия для Сибири довольно значительна. Обыкновенно ценность обращающихся здесь товаров равняется 200000 руб. Через постоянные сообщения с русскими чукчи познакомились со многими новыми предметами, которые сделались уже для них необходимыми потребностями, как то: табак и железо. За позволение выменивать сии предметы у русских чукчи, несмотря на свое отвращение от всякого признака зависимости, охотно платят положенную подать, впрочем, не слишком обременительную. В сем году она состояла из 30 лисьих мехов. Вероятно, чукчи постепенно подчинились бы некоторым постановлениям, платежу ежегодно ясака и, наконец, вполне покорились бы России, как другие сибирские народы, если бы здешние комиссары своим поведением и об-ращением умели приобретать доверенность и уважение. К сожалению, случается противное. Боязливость и необдуманность с одной и низкое корыстолюбие с другой стороны вовлекают комиссаров в самые недостойные поступки, необходимо унижающие их в глазах чукчей, которые отличаются верным, врождённым понятием о правде...

Чукчи ещё очень мало известны. Немногие путешественники, посещавшие сии страны, по кратковременности сношений с жителями и по незнанию туземного языка, довольствовались только одежды, некоторых обычаев и богослужебных действий сего народа. Образ жизни, внутреннее управление и понятия чукчей ещё не раскрыты, а потому нет достаточных данных для составления точной и верной идеи о характере сего замечательного племени. Находясь здесь едва несколько дней, я не имел возможности вопросами ближе познакомиться с мнениями, нравами и обычаями чукчей. Всё внимание их было устремлено на предстоявшую перед ними ярмарку, а потому разговор и самые мысли более клонились к торговым делам. Сверх того, я и не смел много расспрашивать, потому что сей народ, по врождённой недоверчивости, легко мог получить подозрение: не имели ли мы злого намерения на его свободу? Впрочем, по возможности старался я собирать сведения от самих чукчей и от живущих здесь русских. Таким образом составлены следующие замечания, которые, при всей неполноте, могут служить дополнением существующих и материалом будущих точнейших описаний сего малоизвестного народа.

Из всех племён Северной Азии чукчи в наибольшей чистоте сохранили свою народность. Чувствуя собственную слабость, они миролюбиво кочуют по тундрам, скалам и утёсам своей родины, пределы которой от прежних кровопролитных битв с покорителями Сибири значительно стеснились. Как и другие народы Сибири, чукчи имеют немногие потребности, легко удовлетворяемые произведениями оленьих стад, которые дают им жилища, одежду, пищу и всё, что требуется для кочевой их жизни. На снежных степях своего мрачного, льдистого отечества, под лёгкими палатками из оленьих шкур чукчи почитают себя счастливее всех своих соседей и на них всегда смотрят с сожалением. Легко и хладнокровно переносят они все недостатки и лишения и не завидуют другим, видя, что за необходимые удобства и удовольствия жизни надобно отказаться от своей природной независимости...

Русские довольствовались покорением ближайших племён и долго не имели никаких сношений с чукчами. Наконец, торговля сблизила оба народа. Сначала, не доверяя русским, чукчи многочисленными вооружёнными толпами выступали только на границы своего отечества, но, мало-помалу, уверившись многолетними опытами в миролюбии своих победителей, сделались доверчивее, и ныне, как мы видели, приходят со своими жёнами, детьми и всем имуществом в русские владения для выгодной обеим сторонам торговли. Постоянное сообщение и обращение с русскими имело выгодное влияние на чукчей и заметно смягчило их грубые нравы. Нет сомнения, что со временем, подобно юкагирам, чуванцам, корякам и другим народам, хотя и гордые своей самостоятельностью, чукчи постепенно совершенно сольются с русскими.

Многие чукчи крещены, но это не имело никакого дальнейшего влияния; они остаются крещёными язычниками, не понимая собственно духа и смысла христианского учения. Для большей части чукчей крещение составляет только спекуляцию, посредством которой они надеются получить несколько фунтов табаку, медный котёл и тому подобные подарки. От того нередко случается, что иные добровольно вызываются вторично креститься и явно выражают своё негодование, когда им в том отказывают. Священник, приезжающий из Нижне-Колымска на время ярмарки в Островное, обыкновенно находит нескольких чукчей и ламутов, которые, в надежде получить подарки, согласны на крещение. При нас также один молодой чукча объявил, что он за несколько фунтов черкесского табаку желает окреститься. В назначенный день собралось в часовню множество народа, и обряд начался. Новообращённый стоял смирно и благопристойно, но когда следовало ему окунуться три раза в купель с холодной водой, он спокойно покачал головой и представил множество причин, что такое действие вовсе не нужно. После долгих убеждений со стороны толмача, причём, вероятно, неоднократно упоминался обещанный табак, чукча, наконец, решился и с видимым нехотением вскочил в купель, но тотчас выскочил и, дрожа от холода, начал бегать по часовне, крича: «Давай табак! Мой табак!» Никакие убеждения не могли принудить чукчу дождаться скончания действия; он продолжал бегать и скакать по часовне, повторяя: «Нет! более не хочу, более не нужно! Давай табак!»

Сей случай может служить образчиком понятий здешних новообращённых о христианстве. Вообще крещёные чукчи исполняют только те христианские обряды, которые не сопряжены с трудом или издержками и могут принести какую-нибудь пользу. Так, например, несмотря на крещение, богатые чукчи имеют по две, по три и более жён, которых они по произволу берут, оставляют и меняют на некоторое время на других. Несмотря на то, что женщины считаются здесь рабынями, судьба их во многих отношениях лучше участи женщин других народов Сибири. Чукча никогда  не разлучается со своей женой, которая легко может заслужить уважение своего мужа и нередко управляет им и всем домом...

Но пора возвратиться к ярмарке и чукчам. Их палатки, как мы сказали, были расположены несколькими отдельными группами и представляли хотя не привлекательное, но довольно живописное зрелище. В середине каждого отделения, обыкновенно из десяти или двадцати палаток состоящего, стоит, прислонясь к дереву, большой высокий шатёр старшины; вокруг помещаются дорожные сани и привязываются избранные домашние олени; остальные большими табунами пасутся на тундре и сами выгребают себе пищу из-под снега. На ветвях дерева развешаны в беспорядке луки, колчаны, одежды, разноцветные меха и домашняя посуда. Из палаток поднимаются столбы искристого дыма; иногда на снегу разложен огонь и на нём в котлах варится оленина. Между палатками снуют закутанные в меховые платья, покрытые инеем чукчи и, несмотря на мороз в 34°, спокойно и весело суетятся. Подумаешь поневоле, что они вовсе не знают, что такое стужа!

Палатки сшиваются из мягко выделанных оленьих шкур (ров-дуг) и растягиваются на нескольких шестах, соединённых верхними концами. Вверху оставляется отверстие для дыма. Под намётом помещаются кухня, где привешивается большой железный котёл, под которым раскладывается огонь, и собственно жилая комната, или полог. Последний не что иное, как большой мешок, сшитый из двойных, тончайших шкур молодых оленей; он растягивается на тонких шестах в виде большого четырёхугольного ящика без всякого отверстия для воздуха или света. В пологе можно только сидеть и двигаться на коленях. Входящий поднимает одну из шкур, служащих стенами полога, настолько, чтобы с трудом можно было проползти на четвереньках, а потом опускает и затыкает под меха, лежащие на полу. Для освещения и нагревания полога стоит в середине довольно большой глиняный сосуд, в котором день и ночь горит мох в китовом жиру. Этот огонь производит такой жар в пологе, что чукчи в нём при сильнейших морозах совершенно нагие. Иногда под одним намётом находятся два или три полога, из которых в каждом живут отдельные семейства или жёны хозяина со своими детьми...

На другой день большое общество чукчей, мужчин и женщин, пришло ко мне на квартиру. Я предложил им чаю и леденцов, но они довольствовались леденцом, а чай им, как казалось, не нравился. Впрочем, несмотря на скудное угощение, несколько ниток разноцветного бисера развеселили моих гостей, и женщины вызвались плясать. Нельзя сказать, чтобы народная пляска чукчей заключала в себе много пластики и грации, но в своём роде она необыкновенна. Представьте себе пятнадцать и более закутанных в неуклюжие, широкие меховые платья женщин, которые, столпясь в кучу, медленно передвигают ноги и сильно машут руками. Главное достоинство состоит в мимике, которой я, по незнанию, не заметил. Вместо музыки несколько чукчей пели отрывистую, довольно нескладную песню. В заключение три отличнейшие танцовщицы вызвались проплясать любимое народное pas de trois, от которого все присутствовавшие их соотечественники были в восхищении. Мы, не посвящённые в таинства чукотского вкуса, видели только три неповоротливые фигуры, схватившиеся за руки. Наблюдая лица танцовщиц, я удостоверился, однако ж, что они делали, действительно, нечеловеческие, нелепые и самые неестественные гримасы. Общее утомление положило конец балу. По совету моего толмача предложил я трём солисткам водки и табаку. Всё общество бьию тем очень довольно, и чукчи со мной расстались в наилучшем расположении духа, неоднократно пригласив меня посетить их отчизну.

На шестой день после нашего приезда ярмарка окончилась. Чукотские старшины пришли ещё раз со мной проститься и потом в шести караванах потянулись в своё отечество. То же сделали и другие посетители ярмарки. Я поехал вместе с колымскими купцами, комиссаром и священником. Островное опустело. Свежий снег изгладил следы многочисленных посетителей. Тотчас явились стаи голодных лисиц и песцов и в короткое время уничтожили все кости и остатки, валявшиеся грудами около жилищ и станов.

Марта 16-го выехали мы из Островного. Обратный путь по хорошо уезженной дороге, на отдохнувших и откормленных собаках, шёл очень быстро, так что 19 марта благополучно прибыли мы в Нижне-Колымск.

0

13

http://forumfiles.ru/files/0013/77/3c/84717.jpg

Федор Федорович Матюшкин (1799–1872)
Неизвестный художник
1810-е гг., Царское Село
Бумага, итальянский карандаш, акварель, сангина
Всероссийский музей А.С. Пушкина.


20 ноября (8 ноября по ст. ст., воскресенье)

Михайлов день. Пушкин в гостях у лицейского товарища М. Л. Яковлева, который отмечал свои именины.

Сокурсник Пушкина по Императорскому Царскосельскому лицею Федор Матюшкин рассказывал впоследствии Я. К. Гроту, что в этот день поздравить Яковлева пришли два человека: он и князь Дмитрий Эристов — воспитанник II курса Лицея. Пушкин явился последним, и, как показалось Матюшкину, «был в большом волнении». После обеда пили шампанское. Вдруг Пушкин вынул из кармана полученное им анонимное письмо и сказал: «Посмотрите, какую мерзость я получил». Яковлев (директор типографии II Отделения собственной е. в. канцелярии) сразу же обратил внимание на бумагу письма и решил, что она иностранная и, по высокой пошлине, наложенной на такую бумагу, должна принадлежать какому-нибудь посольству. Матюшкин был уверен, что Пушкин «понял всю важность этого указания, стал делать розыски и убедился, что эта бумажка голландского посольства».

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/1335652/199368979.1a6/0_26f5cc_c372c3ae_XXL.gif

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/903341/199368979.1a6/0_26f5cd_5d781f4a_XXL.gif

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/910638/199368979.1a6/0_26f5ce_7c1bb0c7_XXL.gif

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/1335652/199368979.1a6/0_26f5d6_ce081298_XXL.gif

0

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/1358740/199368979.1a6/0_26f5d2_e13e9a66_XXL.gif

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/1373488/199368979.1a6/0_26f5cf_73483b80_XXL.gif

0

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/903341/199368979.1a6/0_26f5d0_1930f09c_XXL.gif

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » МАТЮШКИН Фёдор Фёдорович.