Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Суд коронованного палача». » М.В. Нечкина. Следственное дело А.С. Грибоедова.


М.В. Нечкина. Следственное дело А.С. Грибоедова.

Сообщений 11 страница 20 из 103

11

12

5) Вопрос о том же штабс-капитану А. А. Бестужеву и ответ последнего (та же дата). 6) Письмо Грибоедова к Николаю I от 15 февраля 1826 г. с резолюцией начальника Главного штаба барона И. И. Дибича. 7) Вопрос подпоручику М. П. Бестужеву-Рюмину от 19 февраля 1826 г. о принадлежности Грибоедова к тайному обществу, о киевском свидании с южными декабристами и о содействии Грибоедова распространению тайного общества в Кавказском корпусе генерала Ермолова с ответом Бестужева-Рюмина. 8) Вопрос о том же подполковнику С. И. Муравьеву-Апостолу с ответом последнего (та же дата). 9) Вопрос от 19 февраля 1826 г. (с последующим ответом) генерал-майору князю С. Г. Волконскому о том, когда и кем был принят Грибоедов в члены тайного общества и не было ли ему сделано поручений о привлечении к обществу новых членов в Кавказском корпусе. 10) Вопрос о том же штабс-ротмистру князю А. П. Барятинскому с ответом последнего (та же дата). 11) Вопрос о том же полковнику В. Л. Давыдову с ответом последнего (та же дата). 12) Вопрос о том же полковнику П. И. Пестелю с ответом последнего (та же дата). 13) Вопросные пункты Грибоедову от 24 февраля 1826 г. (биографическая анкета облегченного типа, соединенная с вопросами о принадлежности к тайному обществу, осведомленности о его программе и действиях, киевском свидании и пр.) с ответами Грибоедова. 14) Вопрос поручику князю Е. П. Оболенскому от 25 февраля 1826 г. о принятии Грибоедова в тайное общество с ответом запрашиваемого. 15) Вопросные пункты Грибоедову от 15 марта 1826 г. о связях с Северным и Южным обществами, киевском свидании, свидании с Сухачевым и пр. с ответами Грибоедова. 16) «Извлечение из показаний» о Грибоедове, сделанное надворным советником А. А. Ивановским. 17) «Записка о Грибоедове» с копией резолюции Николая I «выпустить с очистительным аттестатом», скрепленная надворным советником А. А. Ивановским8.

Следственное дело о Грибоедове еще ни разу не подвергалось специальному изучению источниковедческого характера. Основной задачей такого изучения должна быть проверка фактических данных дела, оценка их достоверности. П. Е. Щеголев, которому принадлежит честь первой публикации дела, в своем блестящем исследовании «Грибоедов и декабристы» преследовал разрешение

0

12

13

иной задачи: он восстанавливал историю привлечения Грибоедова к следствию, историю его ареста, допросов и освобождения. Первоначальное заглавие его работы — «Грибоедов в 1826 году» было более точным, нежели последующее — «Грибоедов и декабристы». Попутно в нескольких местах своей работы П. Е. Щеголев рассеял отдельные ценные замечания о степени достоверности даваемых показаний; все подобные замечания мною учитываются. Однако ни вся полнота доступной нам проверки достоверности дела, ни даже вопрос о том был или не был Грибоедов членом тайного общества не стояли в центре исследования П. Е. Щеголева9.

Настоящая работа, ставя перед собой задачу анализа фактических данных следствия и оценки их достоверности, устанавливает сначала общие особенности отношения изучаемого источника к фактам и формулирует общие требования критического подхода к использованию данных источника. Далее анализ фактических данных следственного дела сосредоточивается на следующих вопросах: 1) знал ли Грибоедов о тайном обществе декабристов? 2) был ли Грибоедов членом тайного общества декабристов? 3) каковы были истинные обстоятельства киевского свидания Грибоедова с южными декабристами в июне 1825 г.? 4) каковы были особенности хода следствия по делу о Грибоедове? Проверка фактических данных следственного дела и ответ на поставленные вопросы производятся на основании сопоставления с разнообразными данными других первоисточников.

* * *

Сохранились три мемуарных рассказа о Грибоедове на следствии. Д. А. Смирнов записал рассказ об этом со слов друга Грибоедова С. Н. Бегичева. «Допрашивать его водили в крепость. На первом же допросе Грибоедов, письменно отвечая на данные ему вопросные пункты, начал распространяться о заговоре и заговорщиках: «Я их знак всех и пр.». В эту минуту к его столу подошло одно очень влиятельное лицо и взглянуло на бумагу. «Александр Сергеевич! Что вы пишете? — сказал подошедший. — Пишите: знать не знаю и ведать не ведаю». Грибоедов так и сделал». Рассказ, записанный Смирновым, подвергся справедливой критике

0

13

14

П. Е. Щеголева, указавшего на то, что первые показания Грибоедова были устные и не допускали позднейших исправлений, а в дальнейшем письменные ответы давались не в помещении Комитета, а на гауптвахте Главного штаба, где сидел арестованный Грибоедов10.

Второе свидетельство принадлежит декабристу Д. И. Завалишину, который рассказывает, как было дело, по собственным воспоминаниям — он сидел под арестом в одном помещении с Грибоедовым. Завалишин указывает на роль, которую сыграл в этой истории полковник Любимов, также сидевший под арестом на гауптвахте Главного штаба. «В действительности же вот как происходило все дело, — пишет Завалишин. — Когда Грибоедову принесли вопросные пункты и он стал писать черновой на них ответ, то Любимов, подойдя к нему, сказал: «Вы знаете, что все, что вы ни напишете, до меня нисколько не касается, потому что у нас с вами не было по обществу никаких сношений. Поэтому я и могу давать вам советы совершенно беспристрастные. Я только желаю предостеречь вас... Я знаю из всех наших здешних разговоров, что действия относительно Комитета предполагаются различные, смотря по разным у всякого соображениям личным и политическим. Не знаю, какой системы намерены держаться вы, но ум хорошо, а два — лучше. Не по любопытству, а для вашей же пользы я желал бы знать, на какой системе вы остановились? Помните, что первые показания особенно важны»... В ответ на это Грибоедов прочитал то, что успел уже написать. Прослушав написанное, Любимов с живостью сказал ему: «Что вы это! Вы так запутаете и себя и других. По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется еще и фальшивою; да если поведут и настоящую атаку, то все-таки надо уступать только то, чего удержать уж никак нельзя. Поэтому и тут гораздо вернее обычный русский ответ: «знать не знаю, ведать не ведаю». Он выработан вековою практикою»»11. В результате этого разговора Грибоедов будто бы изорвал черновики и написал ответ вновь, придерживаясь совета Любимова. Вообще к свидетельствам Д. И. Завалишина надо относиться с большой осторожностью: чрезвычайно ценные и достоверные сведения у него нередко смешиваются со спорными и неточными данными. П. Е. Щеголев отвергает и этот рассказ, однако не приводя достаточных оснований.

0

14

15

Рассказ Завалишина никак нельзя отвергнуть в полном объеме. Любимов действительно сидел под арестом в одном помещении с Грибоедовым. Он был очень сообразителен и предприимчив (по рассказу того же Завалишина, сумел посредством подкупа извлечь захваченные при его аресте бумаги). Большое помещение гауптвахты Главного штаба, заполненное товарищами по несчастью, было под очень слабым надзором и постоянно оглашалось разговорами о следствии. Подружившиеся между собой арестованные, конечно, непрерывно советовались, спорили, обсуждали положение. Как держать себя на допросах, что отвечать, о чем спрашивают других — нет никаких сомнений, что эти темы не исчезали из обсуждения. Общая беда спаяла людей. Это подтверждают показания и другого арестованного по делу декабристов — И. П. Липранди, который также был посажен на гауптвахту Главного штаба и оставил живое описание быта арестованных. «Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен: открывается дверь, в передней два молодых солдата учебного карабинерного полка без боевой амуниции; из прихожей — стеклянная дверь, через нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; все это во втором часу пополуночи меня поражало. «Вот, господа, еще вам товарищ», — сказал Жуковский [начальник надзора]. Все глаза обратились на меня. Здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии Кальм; известный Грибоедов, адъютант Ермолова Воейков (оба привезенные с Кавказа); отставной поручик генерального штаба А. А. Тучков... предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев. Поздний чай произошел оттого, что Воейков и Грибоедов были на допросе в комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам и взаимно сообщавшимся сведениям не было конца»12.

Конечно, в подобной обстановке Грибоедов получал советы о том, как держаться на следствии, и, наверно, сам давал таковые. Но существо дела в том, что эти советы не учили его новому искусству, а лишь укрепляли его старый опыт.

Чтобы разобраться в характере поведения Грибоедова на следствии, надо принять во внимание, что он не впервые в жизни стоял перед следователями и не впервые

0

15

16

обдумывал характер своих ответов. Опыт этого рода у Грибоедова уже был: 12 ноября 1817 г. произошла известная дуэль графа А. П. Завадовского и В. В. Шереметева, в которой Грибоедов был секундантом Завадовского. Дуэль кончилась смертью Шереметева, и по делу о дуэли петербургским генерал-губернатором Вязьмитиновым была образована специальная следственная комиссия, проводившая по всей форме допросы участников, устраивавшая очные ставки и т. д. Грибоедов подвергался и допросам, и очным ставкам. Он не сознался ни в чем, до конца отрицал свое участие в дуэли в качестве секунданта и не был выдан товарищами, с которыми, конечно, успел сговориться до следствия: по этому делу никто не был подвергнут аресту и полная свобода сговора не была ничем стеснена. Грибоедова не выдал ни его школьный товарищ Якубович (секундант Шереметева), ни Завадовский. Это помогло ему сохранить позицию «неучастия» в дуэли. Он умело показал часть правды — сообщил, что о дуэли знал, но секундантство отрицал. Весь город знал об этом, но прямых свидетелей не было, что, конечно, облегчило для Грибоедова исход дела.

Правдоподобнее всего признать поэтому, что советы Любимова и многих других лиц не давали Грибоедову совершенно новых идей о линии поведения на следствии, а лишь поддерживали в нем решение держаться линии, которая уже была проверена его личным опытом.

Выясним теперь, какой образ себя самого хотел создать Грибоедов у следователей. Вопрос этот чрезвычайно существен.

Не в пример другим арестованным Грибоедов имел более чем достаточно времени для обдумывания линии своего поведения. Его приятель декабрист Александр Бестужев не имел, например, такой возможности — он сам явился во дворец на следующий же день после восстания, 15 декабря, и уже в тот же день давал первые показания на допросе у генерал-адъютанта Левашова. Грибоедов же, будучи на Кавказе, узнал о петербургском восстании 24 декабря 1825 г., арестован был 22 января 1826 г. вечером, привезен в Петербург 11 февраля и, вероятно, в тот же день подвергся первому допросу. Таким образом, от ареста до момента первого допроса он располагал двадцатидневным сроком. Еще на Кавказе и главным образом в Москве во время проезда в

0

16

17

Петербург он узнал немало данных о заговоре, и многие имена арестованных ему уже были известны до первого допроса.

Грибоедов сразу и твердо занял позицию оскорбленной невинности. Он решительно утверждал, что о тайном обществе ничего не знал и членом его не был. «Я не знаю за собой никакой вины»; «благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал», — обращался он к Николаю I в личном письме. Он не может даже «истолковать», почему на него пало подозрение, и желает быть поставленным «лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете». Он арестован «по неосновательному подозрению, силой величайшей несправедливости». Его формулировки совершенно категоричны: «Я тайному обществу не принадлежал и не подозревал о его существовании». Признавая литературные связи и простые знакомства с декабристами А. А. Бестужевым, К. Ф. Рылеевым, Е. П. Оболенским, А. И. Одоевским, В. К. Кюхельбекером, Грибоедов утверждал, что «ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о тайном обществе». «Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали».

Не сбили его и вопросы комиссии, ответ на которые мог бы иметь предпосылкой знание о существовании общества. В ответ на вопросы о численности общества, местонахождении его центров и отделений, видах и средствах действий, а также на запрос об его мнении обо всем этом Грибоедов суммировал вопросные пункты в один, вытянул над своим ответом строку букв: в), г), д), е), ж), означающих перечисление буквенных пунктов допроса, и ответил: «Ничего мне подобного не открывали. Я повторяю, что, ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь». В развиваемый им сюжет полной невиновности введена и его мать. Он просил Николая I об освобождении, апеллируя и к сыновним чувствам самого царя: «В проезд мой из Кавказа сюда я тщательно скрывал мое имя, чтобы слух о печальной моей участи не достиг до моей матери, которая могла бы от того ума лишиться. Но ежели продлится мое заточение, то, конечно, и от нее не укроется. Ваше императорское величество сами питаете благоговейнейшее чувство к Вашей августейшей родительнице...» Позиция оскорбленной невинности

0

17

18

сопровождалась замечательно выдержанным тоном полной и смелой откровенности. Уже в письме к царю Грибоедов писал, что «обошелся» с генералом Левашовым «совершенно откровенно». Откровенным признанием вольных разговоров о правительстве Грибоедов как бы парировал улику, которая была бы основана лишь на изложении его мнения (очевидно, он предвидел эту возможность, и она беспокоила его). В первом же допросе он идет навстречу опасности, предупреждая обличения подобного характера. Указывая на знакомство с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, он немедленно заявляет, что в их разговорах видел часто смелые суждения насчет правительства и сам в них участвовал. Это признание обезврежено утверждением, что в России-де подобные разговоры о правительстве будто бы обычны и не признаются криминальными. Что же тут непозволительного — осуждать вредное и желать лучшего? «Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно»; если ему случилось бы говорить перед «Вышним правительством», то он был бы перед ним «еще откровеннее». Тут была скрыта тонкая презумпция — якобы терпимости и широты русского правительства, которое будто бы не боится правды, высказанной в глаза, и даже само заинтересовано в ней. Любой упрек в вольных разговорах был бы ослаблен этой презумпцией.

Обрисованный образ выдержан Грибоедовым непоколебимо. Какие бы вопросы ни предлагала комиссия, позиция подследственного не менялась и была проведена с бесподобной и прямо-таки художественной цельностью (нельзя тут не отметить, что Грибоедов имел артистическое дарование, играл на сцене). В его ответах можно обратить внимание лишь на одно-два противоречия. Так, утверждая, что он, Грибоедов, не способен быть «оратором возмущения», он добавляет: «Много, если предаюсь избытку искренности в тесном кругу людей кротких и благомыслящих». Выше он признал свое знакомство хотя бы с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, т. е. с пятью активнейшими участниками восстания на Сенатской площади, — очень трудно квалифицировать этот круг как «кроткий и благомыслящий». Объяснение данного противоречия

0

18

19

нельзя свести к предположению, что Грибоедов еще не знал об участии своих друзей в восстании: он имел достаточно случаев говорить о восстании по пути в Москву, в самой Москве, под арестом в Петербурге — участники восстания ему, несомненно, были известны. Первое показание Грибоедова — самое «откровенное»: «От всех сих лиц ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о тайном обществе. В разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрение, и почему оное на меня пало, истолковать не могу». В следующих показаниях он гораздо умереннее высказывается по этому же вопросу: «К[нязь] Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это еще не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен...» Надо признать, что второй ответ противоречит первому: «суждения о нравах, новостях, литературе» — это одно, а «смелые суждения насчет правительства» — другое. Иных противоречий в ответах Грибоедова, на мой взгляд, найти нельзя13. На допросах он, безусловно, сохранял хладнокровие. Характерно его замечание в одной из записочек Ф. Булгарину, посланных из-под ареста: «Бояться людей — значит баловать их»14.

Добавим к этому несколько общих наблюдений над манерой давать показания. Грибоедов нигде не предается откровенности и излияниям чувств, что нередко встречается в показаниях других арестованных. Письмо его к императору Николаю I дышит таким оскорбленным достоинством, что начальник Главного штаба барон И. И. Дибич написал на письме: «Объявить, что этим тоном не пишут Государю». Ответы Грибоедова уклончивы и общи. Мы уже отмечали нередкое объединение многих вопросных рубрик в один суммарный ответ. Общий тон ответов, как правило, категоричен, они даются без изъявления сомнений и колебаний. Нередко замалчивается существо вопроса, и ответ поворачивается несколько в иную сторону. Так, вопросный пункт «а» в четвертом отделе анкеты от 24 февраля утверждал: «Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть общество людей, стремящихся к преобразованию

0

19

20

России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах общества». В ответ на этот пункт обвинения Грибоедов пишет: «Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали»; таким образом, он ничего не отвечает по существу вопроса о численности, именах, о видах и средствах общества: его ответ суммарен, общ, уводит внимание следствия в сторону. Вопросные пункты от 24 февраля заканчивались общим предложением: «В заключение вы по совести должны показать все то, что известно вам о составе тайных обществ, их цели и образе действий». В ответ на это Грибоедов вообще не ответил ничего, игнорировал вопрос, даже не счел нужным повторить свое общее отрицание знакомства с тайной организацией. На вопрос, был ли Грибоедов под судом и в штрафах, он, конечно, мог ответить отрицательно, но на вопрос, был ли он в подозрении, было бы нужно ответить указанием на следствие по делу о дуэли Завадовского — Шереметева, чего он, конечно, не сделал. О своем воспитателе Ионе Грибоедов тоже не упомянул, хотя вопрос следствия прямо запрашивал о воспитании. Грибоедов выбрал более «нейтральное» имя — московского профессора Буле, в то время уже покойного.

Даже такая обыкновенная деталь, как ответ на вопрос о возрасте, несколько отклоняется от общепринятого типа. Обычно декабристы на этот вопрос отвечали числом своих лет; в отличие от этого Грибоедов ответил годом рождения, предоставляя следователям самим вычислять число прожитых им лет. «Сколько вам от роду лет?» — ясно спрашивали вопросные пункты. «Родился в 179 [0? 6? 5? — М. Н.] году», — отвечал Грибоедов. Последняя цифра написана нарочито неясно и допускает три чтения, воспроизведенные нами в скобках (более всего цифра похожа на 6). В литературе по сей день ведутся споры о годе рождения Грибоедова. Метрика его до нас не дошла, а прочие документальные показания расходятся между собой. Семейные традиции и документы, не носящие служебно-официального характера, свидетельствуют преимущественно о 1795 годе рождения. На него указывает ближайший друг Грибоедова С. Н. Бегичев; этот год был зафиксирован вдовой Грибоедова на его памятнике; этот же год засвидетельствован

0

20

21

исповедальными ведомостями Девятинской церкви в Москве, где Грибоедов говел, будучи ребенком. В этих ведомостях последовательно показано: в 1805 г. — ему 10 лет, в 1808 г. — 13 лет и в 1810 г. — 15 лет. Официально-служебные данные делают Грибоедова старше. Послужной список, опубликованный П. А. Ефремовым, указывает на 1790 год рождения. Разгадка этого, мне думается, в том, что Грибоедову при его зачислении в 1812 г. на военную службу был нарочито завышен возраст. Не объясняется ли этим известным Грибоедову расхождением между официальными служебными данными и истинной датой непрямой его ответ следствию, допускавший не одно толкование? Перед нами интересный случай, когда из доказательств года рождения писателя приходится отводить его собственноручное об этом показание.

Фактическую проверку показаний на следствии произвести чрезвычайно трудно ввиду крайней общей скудости документальных данных о Грибоедове. Самые ценные документы, которые могли бы тут помочь, не дошли до нас. Грибоедов имел возможность сжечь перед арестом все компрометирующие бумаги, и декабристы со своей стороны сожгли огромное количество документов. Все же то немногое, что можно сделать, является чрезвычайно весомым в научной критике данного источника. Как уже упоминалось выше, Грибоедов в письме к Николаю I утверждал, будто он во время проезда с Кавказа «тщательно скрывал» свое имя, чтобы слух об его аресте не дошел до его матери, «которая могла бы от того ума лишиться». Однако вот перед нами запись рассказа С. Н. Бегичева, лучшего друга Грибоедова, о том, что «на третий день» после проезда арестованного Грибоедова в Петербург он, Бегичев, был у матери Грибоедова, Настасьи Федоровны, и все рассказал ей. Может быть, Грибоедов не знал об этом? Нет, это было сделано с его ведома и по его просьбе. Вот еще одно свидетельство, почерпнутое из того же источника: проезжая арестованным через Москву, Грибоедов оставил записку своему бывшему воспитателю Иону с просьбой предупредить мать и сестру о своем аресте. Таким образом, мать Грибоедова прекрасно знала об аресте сына, и сын был об этом осведомлен. Характерно, что она при этом не только не «лишилась ума», как предполагал любящий сын, а, по свидетельству С. Н. Бегичева, начала ругать

0


Вы здесь » Декабристы » «Суд коронованного палача». » М.В. Нечкина. Следственное дело А.С. Грибоедова.