Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Александр I.


Александр I.

Сообщений 21 страница 30 из 64

21

http://s3.uploads.ru/4fJlB.jpg

0

22

http://s7.uploads.ru/SY2ha.jpg

Александр I на маневрах. После 1815 до 1825 г. Государственный Эрмитаж.

0

23

http://s3.uploads.ru/uZerO.jpg

0

24

http://s6.uploads.ru/s7rTX.jpg

0

25

Т.В. Андреева

АЛЕКСАНДР I: 1825 ГОД

19 ноября 1825 г. в Таганроге неожиданно оборвалась жизнь российского императора. Это вызвало в стране династический кризис и породило междуцарствие, ставшее непосредственным поводом восстания на Сенатской площади. И если история движения декабристов в широком аспекте получила в литературе достаточно яркое освещение, то в контексте таганрогской трагедии, связанной со сложным комплексом вопросов, возникающих при исследовании последних лет жизни Александра I, она могла бы заиграть новыми гранями.

Известно, что на рубеже второго и третьего десятилетия царствования Александра I начался поворот не только в его политической концепции, но и в душевных приоритетах. «Не вы изменились, а я», — говорил император Клеменсу Меттерниху, изумленному происшедшей в нем перемене, во время их встречи на конгрессе в Троппау, в ноябре 1820 г. «Вам не в чем раскаиваться. Не могу сказать того же про себя», — продолжал он (Меттерних 1880: 177). Этому повороту, безусловно, способствовал целый ряд причин, связанный с внешне- и внутриполитической обстановкой, а также личными драмами царя. Прежде всего, следует сказать о том разочаровании, которое ему принесла несостоятельность Священного союза. События в Испании, Португалии, Пьемонте, Неаполе со всей очевидностью продемонстрировали императору противоречие, существующее между консервативной законностью как основой сильной государственной власти и политической свободой, к которой призывали идеологи либерализма, а вслед за ними и он сам. «Греческий вопрос» в еще большей степени увеличил пропасть, существующую между его либеральными мечтами и революционной реальностью. Александр так и не смог разрешить проблемы, возникшие вследствие поставленной греческим восстанием альтернативы, — либо помочь единоверцам и тем самым содействовать революции против «законной власти», либо предоставить греков их собственной участи и этим ослабить влияние России на Востоке. С другой стороны, усиление либеральных тенденций в русском обществе и армии, тех самых, которые царь еще совсем недавно поощрял и которые теперь угрожали его престолу, еще более способствовало этому разочарованию. Понимание того, что он являл собой монарха, «политика которого, — как писал о нем Меттерних, — так много помогала революционерам в его собственном государстве и который поставлен в необходимость бороться с тем классом своих подданных, введенных в заблуждение и сбитых с пути теми же самыми людьми и принципами, которые он сам долго поддерживал» — разрушало его (Меттерних 1880: 179).

Все более явственно нарастал и внутриполитический кризис. «Язвы» крепостного права, коррупция в чиновничьей среде, спад внутренней торговли и промышленности, недостаток просвещения свидетельствовали, что государственный механизм не справляется с управлением страной, что нужны преобразования. Это понимал и сам император, и его ближайшее окружение. 1818-1820 гг. стали вершиной правительственных намерений провести конституционную реформу и решить крестьянский вопрос. Работа над российской конституцией в канцелярии Н.Н. Новосильцева и деятельность по разработке системы мер по ликвидации крепостничества на всей территории России, которую проводили по собственной инициативе или по распоряжению царя лучшие представители сановной бюрократии — В.П.Кочубей, П.Д.Киселев, Н.С.Мордвинов, А.А.Аракчеев, Д.А.Гурьев, — наиболее веские тому доказательства. Однако в 1820 г. как конституционные поиски правительства, так и решение аграрного вопроса были приостановлены. «Нерешительный постепеновец» Александр I, как его метко охарактеризовал С.Г. Сватиков, приостановил реформаторский процесс. Политический и жизненный опыт подсказывал ему, что следует проанализировать степень зрелости российских реформ и готовность страны к преобразованиям. При этом правительственные реформаторы, да и сам император, видели препятствие проведению реформ в сопротивлении большинства дворянства и потому предпочитали не вступать с ним в конфликт.

Восстание Семеновского полка и открытие деятельности тайного «злоумышленного» общества в России, которое лишь ждало благоприятного момента, чтобы начать мятеж, настолько потрясли царя, который решил, что страна стоит на пороге военной революции, что он уже не заводил разговоров о реформах. В последние годы это отречение от общеевропейской роли и роли реформатора России на «либеральных установлениях» стало для Александра решающим и у него возникло, постоянно усиливаясь, разочарование и утомление жизнью. Императорская утопия согласовать либеральные учения с полнотой монархической власти не выдерживала столкновения с реальной действительностью, а сам император, уставший обманывать себя иллюзиями, которыми прожил весь «свой век», по-видимому, очень устал от бесплодных борений.

0

26

Апатия последних лет царствования Александра I и перемена, происшедшая в нем и так поразившая современников, были связаны и с личными драмами, омрачившими закат его жизни. Увлечение царя в эти годы мистицизмом и поиски утешения в религии были связаны, как отмечали мемуаристы, с его участием в убийстве Павла I. Согласно А.Чарторыйскому, «та же мрачная идея, что своим согласием на переворот он способствовал смерти отца, в последние годы снова завладела им и вызвала отвращение к жизни и повергла в мистицизм, близкий к ханжеству» (Чарторыйский 1906: 115). Сам факт, что об этом пишет Чарторыйский, стоявший в это время далеко от Александра, свидетельствует, что это суждение было широко распространено в обществе. К этому следует прибавить, что душевный кризис императора усугублялся потерями дорогих и любимых людей. 28 декабря 1818 г. скоропостижно, в неполные тридцать лет, умерла любимая сестра царя, красавица, великая княгиня Екатерина Павловна, королева Вюртембергская. Летом 1824 г. от чахотки погибла любимая Софьюшка — внебрачная дочь Александра и М.А.Нарышкиной. Мистически зловещее и почти символическое впечатление произвело на царя ужасное наводнение в Петербурге, в ноябре 1824 г., которое он считал, как и пожар Москвы, «карой Всевышнего». Вероятно, воспоминания о ночи с 11 на 12 марта 1801 г., «тяжким кошмаром» жившие в его душе, постепенно, с возрастом, превращались в идею об «искуплении греха». Поэтому неудивительно, что под влиянием подобных настроений Александр в последние годы с особой настойчивостью прокламировал идею о своем возможном отречении.

Желание абдикировать Александр высказывал не раз — великим князьям Константину Павловичу и Николаю Павловичу, великой княгине Александре Федоровне, принцам Вильгельму Прусскому и Вильгельму Оранскому, Н.М. и Е.А.Карамзиным. Однако, думается, в подобных разговорах царя с друзьями и близкими все же присутствовал элемент искусственности и нарочитости, связанный, возможно, с тем, что он хотел вызвать у них понимание и сочувствие. В этой связи любопытны строки из письма гр. В.А. Адлерберга к М.А.Корфу от 12 августа 1857 г., после издания для публики знаменитого труда историка, в котором граф писал: «Шестьдесят лет назад человек, призванный самодержавно управлять, признавал невозможным для одного человека, даже будь он гений, выполнить эту задачу! Он сам признавал ничтожность, скажу ближе, никуда не годность тех инструментов, кои он собирался употребить: министров, придворных, все дворянство; наконец, закончил тем, что объявил, что должен отречься!» (Корф 1857-1859б: 71).

Парадоксальность ситуации, отмеченной Адлербергом, когда «освободитель Европы» и «вождь народный» в конце жизни все настойчивее афишировал идею о своем отречении от престола, становится еще более очевидной в контексте документального подтверждения его намерений. Известно, что единственным официальным документом, отражающим точку зрения Александра по вопросу престолонаследия, является секретный Манифест от 16 августа 1823 г. Подлинник этого акта вместе с приложенным письмом Константина Павловича от 14 января 1822 г., в котором он добровольно отказывался от наследования российского трона, были положены в ковчег Успенского собора в Москве, а копии — в Государственный совет, Синод и Сенат. Причем вся деятельность по составлению нового Манифеста, в котором «наследником Всероссийского престола» утверждался великий князь Николай Павлович, и распоряжения о месте хранения документов держались в глубокой тайне. Даже при дворе об этом знали лишь несколько доверенных лиц.
Вопрос о том, почему Александр I при жизни так и не решился обнародовать акт о передаче прав наследования от Константина к Николаю, чтобы придать ему законную силу, не раз ставился в отечественной исторической литературе (Шильдер 1898: 149; Василич 1909: 8-12; Гордин 1989: 21-22; Мироненко 1990: 87; Российские самодержцы 1994: 87; Сафонов 1995: 166). В аспекте же рассматриваемых здесь вопросов можно предположить, что император, подготовив все необходимые документы для легитимного оформления передачи престола от одного лица к другому, так и не сделал их предметом гласности, считая, что решение проблемы престолонаследия является прерогативой только царствующей династии и потому должно быть сохранено в тайне от общества. Это, думается, нашло отражение в эпизоде, изложенном М.А.Корфом в его книге. Известно, что незадолго до своего отъезда в Таганрог Александр посчитал необходимым привести в порядок бумаги в своем кабинете, разбор которых производился в его присутствии кн. А.Н.Голицыным. Корф, описывая этот сюжет, приводит текст разговора, состоявшегося между императором и князем, записанного им почти дословно со слов последнего. Голицын, в надежде на скорое возвращение императора в столицу, все же позволил себе заметить «о том неудобстве», которое может возникнуть, «когда акты, изменяющие порядок престолонаследия, остаются на столь долгое время не обнародованными и  какая от этого может родиться опасность в случае внезапного несчастия». Царь вначале, как пишет Корф, был поражен справедливостью этих слов, но после минутного молчания, указав рукой на небо, тихо сказал: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные» (Корф 1857а: 130-131).

0

27

Эта фраза весьма характерна для Александра в последние годы его жизни, когда колебания и нерешительность относительно самых важных вопросов жизни страны (реформ, престолонаследия и деятельности тайного общества) приобрели маниакальный характер. Впечатление о стремлении императора отложить или затянуть решение сложнейших проблем, возникших летом—осенью 1825 г. в связи с информацией о тайном обществе в России, прослеживается как в воспоминаниях частных лиц, так и в высказываниях иностранных дипломатов. Так, с точки зрения графини Шуазель-Гуфье, урожденной Тизенгаузен, главной причиной отъезда Александра на юг было известие о заговоре: «Он нарочито удалился из столицы для того, чтобы обсудить это дело на свободе, вдали от двора и влияний высокопоставленных лиц». О том, что царь собирался обсудить в Таганроге с доверенными лицами какие-то важные дела, свидетельствуют и письма его вагенмейстера А.Д.Соломко к жене в Петербург. По мнению же посла Великобритании при русском дворе лорда Лофтуса, таганрогская поездка была своего рода «бегством» Александра, испугавшегося не только заговора с целью его убить, но и тех проблем, которые бы встали при расследовании причин возникновения и деятельности тайного общества (Дуров 1872: 161; Соломко 1910: 33-35; Лофтус: 53).

И совсем не случайно, как отмечали современники, в последние годы Александр вообще слишком часто совершал продолжительные и неоднократные поездки в Европу и по России. В этом, по их мнению, выражалась та моральная депрессия, в которой он находился на закате жизни. «Потеряв главные устои своего мироощущения, он точно не находил себе места, постоянно передвигаясь», — писал Н.С.Голицын (Голицын : 61). В конце лета 1824 г. началось последнее продолжительное путешествие императора по внутренним районам страны — через Псковскую, Смоленскую, Тверскую, Московскую, Тульскую, Симбирскую губернии в Самару, Оренбург, Уфу, на Урал-Златоустовский завод до Екатеринбурга; и обратным маршрутом — через Пермь, Вятку, Вологду, Череповец, Новгород, Петербург. 25 октября 1824 г. Александр вернулся в Царское Село. Судя по воспоминаниям лейб-хирурга Д.К.Тарасова, на конец 1825 г. было намечено путешествие в Сибирь до Иркутска и приказано «заняться осмотром дорог и составлением подробного маршрута» (Тарасов 1871: 355).

0

28

Летом же 1825 г., по свидетельству почти всех мемуарных источников, относящихся к последнему периоду александровского царствования, император все время находился в очень мрачном настроении. Это, безусловно, было связано с доносом И.В.Шервуда и все более ухудшающимся состоянием здоровья Елизаветы Алексеевны. «Правда, что император Александр находился в довольно мрачном расположении духа под влиянием полученных им сведений о недовольстве и брожении в армии и общего разочарования жизнью, — писала в своих воспоминаниях камер-фрейлина вдовствующей императрицы Марии Федоровны Е.И. Нелидова, — и что здоровье императрицы Елизаветы начинало внушать серьезные опасения докторам, поговаривающим о необходимости для нее перемены климата» (Нелидова 1802—1825: 2). По совету врачей было решено, что предстоящую зиму императрица, у которой развивалась чахотка, проведет в благоприятном южном климате. Но долгое время царь не мог определить — отправится ли его супруга в южную Францию, как предлагали медики, или на юг России. Наконец, Александр назначил местом пребывания государыни Таганрог. Между тем лейб-медики К. Стофреген и И.Ф. Рюль были против этого решения, считая, что город слишком удален от основных путей сообщения и от обеих столиц. Императрица своим решением положила конец затянувшимся прениям, объявив, что поедет только в Таганрог, который, как она говорила, «по внутреннему убеждению своему предпочитает Крыму». Вместе с тем все приготовления к этому путешествию были отмечены, по словам того же Тарасова, «каким-то особенным чувством тревоги и в то же время равнодушия. Никто не знал, на какой срок императрица уезжает в Таганрог и будет ли Александр ее сопровождать постоянно или отправится оттуда в свое очередное путешествие по России и в поездку за границу» (Тарасов 1872: 101). Было лишь известно, что, согласно маршруту, утвержденному царем 8 августа 1825 г., он должен был сначала посетить Астрахань, затем проехать степями к Азовскому морю, а оттуда — в Таганрог. Составление карт по этому пути было поручено офицерам Генерального штаба П.А.Тучкову, Н.И. Шенигу и Кожевникову. Отъезд императора был назначен на конец августа — начало сентября, а вслед за ним, через несколько дней, должна была отправиться в путешествие на юг и императрица. Во главе свиты царя был назначен начальник Главного штаба генерал-адъютант бар. И.И.Дибич, а Елизаветы Алексеевны — генерал-адъютант кн. П.М.Волконский.

1 сентября 1825г. в 8 часов утра император выехал по Белорусскому тракту из Царского Села, собираясь объехать Москву, чтобы избежать утомительных церемоний.

0

29

Кроме Дибича, его сопровождали: лейб-медики Я.В. Виллие и Д.К.Тарасов, вагенмейстер полковник А.Д.Соломко, директор Канцелярии начальника Главного штаба капитан Ваценко, капитаны А.Г.Вилламов и Н.М.Петухов, гоф-фурьер Д.Г.Бабкин, капитан фельдъегерского корпуса Годефруа, метрдотель Ф.И.Миллер, камердинеры Анисимов и Федоров и четыре лакея. 13 сентября вечером государь благополучно приехал в Таганрог, а через десять дней в императорскую резиденцию прибыла Елизавета Алексеевна. Для ее встречи Александр Павлович выехал на первую за городом станцию, а по приезде супружеской четы во дворец «все свитские» заметили, что провинциальное уединение возобновило их прежние теплые взаимоотношения. Это было, по мнению современников, «как бы предсмертное примирение двух венчанных супругов. Под влиянием нежной любви со стороны Александра Елизавета Алексеевна стала оживать и состояние ее здоровья с каждым днем становилось все лучше» (Голицын: 62 об.).

Однако таганрогская идиллия была вскоре омрачена известием о трагедии, происшедшей в Грузино 10 сентября 1825 г., где дворовые гр. А.А.Аракчеева убили его домоправительницу Н.Ф.Минкину. Император получил письмо от Аракчеева с описанием случившегося 22 сентября. А неделей раньше генерал от артиллерии, начальник всех военных поселений России передал все дела, без уведомления об этом царя, генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья из-за случившегося» и приказал последнему «все письма, приходящие на его (Аракчеева. — Т.А.) имя распечатывать, а ему ничего не присылать». Поэтому, когда И.В.Шервуд после встречи в Курске с Ф.Ф. Вадковским послал сообщение с информацией о заговоре на цареубийство среди членов тайного общества Аракчееву, тот даже не видел его отчета. Не вскрывая пакет, он тотчас отправил бумаги в Таганрог. «Не знаю, чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев, — изумлялся в своей «Исповеди» Шервуд, — которому столько оказано благодеяния императором Александром I, и которому он был так предан, пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь Государя и спокойствие государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься» (Шервуд 1896: 66-85).

Рассуждения Шервуда весьма симптоматичны, и их, вероятно, можно отнести и к самому императору. Опираясь на записку генерала от кавалерии гр. И.О.Витта, составленную специально для Николая I в 1826 г., можно предположить, что Александр I был осведомлен о деятельности тайного общества в стране еще в 1818-1819 гг. По его распоряжению Витт как начальник южных военных поселений империи обязывался «иметь наблюдение» за губерниями, особенно за городами — Киевом и Одессою. Царь разрешил также генералу использовать секретных агентов и докладывать обо всем лично ему самому (Витт 1826: 5-5 об.). Об этом же свидетельствует и маргиналия Николая I на полях рукописи первоначального текста книги М.А.Корфа: «По некоторым доводам я должен полагать, что Государю еще в 1818-м году в Москве после богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство...» (Николай I 1926: 41).

Как и от кого Александр получал эти сведения, до сих пор остается невыясненным. Но уже начиная с осени 1820 г., когда в связи с восстанием Семеновского полка по его приказу активизировалась деятельность тайной полиции, власти стали получать самую разнообразную информацию об обществе вообще и его отдельных членах. В конце ноября 1820 г. поступил первый донос на Союз благоденствия от завербованного в качестве тайного агента командиром Гвардейского корпуса И.В.Васильчиковым корнета Лейб-гвардии Уланского полка А.Н. Ронова. Однако сведения о деятельности общества дошли до императора в препарированном виде, поскольку донос Ронова, направленный петербургскому военному генерал-губернатору М.А.Милорадовичу, попал в руки его адъютанта Ф.Н.Глинки, который принял все меры, чтобы предохранить общество от опасного разоблачения. Глинка не только отобрал от Ронова «письменное показание», но и сумел доказать Милорадовичу «ложность» доноса. Таким образом, Ронов был представлен как неспособный в деле доносительства и по представлению Васильчикова в декабре 1820 г. приказом Александра I был отставлен со службы и выслан в родовое имение (Чернов 1925: 4-10).

Гораздо серьезнее для Союза благоденствия и в глазах Александра I стал донос члена Коренной управы общества, в то время библиотекаря Гвардейского Генерального штаба, а позже — симбирского вице-губернатора М.К. Грибовского. Как установили авторы последних исследований о Грибовском, его сотрудничество, по собственной инициативе, с властями началось незадолго до Семеновской истории, когда он, явившись к И.В.Васильчикову, сообщил «государственную тайну» о политическом заговоре, которую просил донести до сведения Государя. Грибовский не только представил убедительные доказательства, но и вошел в доверие высшего военного командования гвардии. На него, с одобрения императора, было возложено руководство тайной полицией в гвардейских частях, а также информирование правительства обо всех главных событиях и шагах общества: он сообщил властям о подготовке Московского съезда, указав заранее имена основных участников — М.А.Фонвизина, М.Ф.Орлова, П.Х.Граббе, Н.И.Тургенева, Ф.Н. Глинки, а также о других совещаниях, проходивших в провинции.

Кроме Дибича, его сопровождали: лейб-медики Я.В. Виллие и Д.К.Тарасов, вагенмейстер полковник А.Д.Соломко, директор Канцелярии начальника Главного штаба капитан Ваценко, капитаны А.Г.Вилламов и Н.М.Петухов, гоф-фурьер Д.Г.Бабкин, капитан фельдъегерского корпуса Годефруа, метрдотель Ф.И.Миллер, камердинеры Анисимов и Федоров и четыре лакея. 13 сентября вечером государь благополучно приехал в Таганрог, а через десять дней в императорскую резиденцию прибыла Елизавета Алексеевна. Для ее встречи Александр Павлович выехал на первую за городом станцию, а по приезде супружеской четы во дворец «все свитские» заметили, что провинциальное уединение возобновило их прежние теплые взаимоотношения. Это было, по мнению современников, «как бы предсмертное примирение двух венчанных супругов. Под влиянием нежной любви со стороны Александра Елизавета Алексеевна стала оживать и состояние ее здоровья с каждым днем становилось все лучше» (Голицын: 62 об.).

Однако таганрогская идиллия была вскоре омрачена известием о трагедии, происшедшей в Грузино 10 сентября 1825 г., где дворовые гр. А.А.Аракчеева убили его домоправительницу Н.Ф.Минкину. Император получил письмо от Аракчеева с описанием случившегося 22 сентября. А неделей раньше генерал от артиллерии, начальник всех военных поселений России передал все дела, без уведомления об этом царя, генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья из-за случившегося» и приказал последнему «все письма, приходящие на его (Аракчеева. — Т.А.) имя распечатывать, а ему ничего не присылать». Поэтому, когда И.В.Шервуд после встречи в Курске с Ф.Ф. Вадковским послал сообщение с информацией о заговоре на цареубийство среди членов тайного общества Аракчееву, тот даже не видел его отчета. Не вскрывая пакет, он тотчас отправил бумаги в Таганрог. «Не знаю, чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев, — изумлялся в своей «Исповеди» Шервуд, — которому столько оказано благодеяния императором Александром I, и которому он был так предан, пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь Государя и спокойствие государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься» (Шервуд 1896: 66-85).

Рассуждения Шервуда весьма симптоматичны, и их, вероятно, можно отнести и к самому императору. Опираясь на записку генерала от кавалерии гр. И.О.Витта, составленную специально для Николая I в 1826 г., можно предположить, что Александр I был осведомлен о деятельности тайного общества в стране еще в 1818-1819 гг. По его распоряжению Витт как начальник южных военных поселений империи обязывался «иметь наблюдение» за губерниями, особенно за городами — Киевом и Одессою. Царь разрешил также генералу использовать секретных агентов и докладывать обо всем лично ему самому (Витт 1826: 5-5 об.). Об этом же свидетельствует и маргиналия Николая I на полях рукописи первоначального текста книги М.А.Корфа: «По некоторым доводам я должен полагать, что Государю еще в 1818-м году в Москве после богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство...» (Николай I 1926: 41).

Как и от кого Александр получал эти сведения, до сих пор остается невыясненным. Но уже начиная с осени 1820 г., когда в связи с восстанием Семеновского полка по его приказу активизировалась деятельность тайной полиции, власти стали получать самую разнообразную информацию об обществе вообще и его отдельных членах. В конце ноября 1820 г. поступил первый донос на Союз благоденствия от завербованного в качестве тайного агента командиром Гвардейского корпуса И.В.Васильчиковым корнета Лейб-гвардии Уланского полка А.Н. Ронова. Однако сведения о деятельности общества дошли до императора в препарированном виде, поскольку донос Ронова, направленный петербургскому военному генерал-губернатору М.А.Милорадовичу, попал в руки его адъютанта Ф.Н.Глинки, который принял все меры, чтобы предохранить общество от опасного разоблачения. Глинка не только отобрал от Ронова «письменное показание», но и сумел доказать Милорадовичу «ложность» доноса. Таким образом, Ронов был представлен как неспособный в деле доносительства и по представлению Васильчикова в декабре 1820 г. приказом Александра I был отставлен со службы и выслан в родовое имение (Чернов 1925: 4-10).

0

30

http://s2.uploads.ru/3w6Tz.jpg
Император Александр I на Дворцовой набережной. Литография 1821 г. Государственный Эрмитаж.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Александр I.