Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Александр I.

Сообщений 41 страница 50 из 142

41

https://img-fotki.yandex.ru/get/931857/199368979.16c/0_26d6db_61d83172_XXL.jpg

А. Поляков. Портрет императора Александра I. Первая четверть XIX в.

0

42

https://img-fotki.yandex.ru/get/404631/199368979.16c/0_26d6da_b393e525_XXL.jpg

 
Carl Gustaf Morner. Портрет императора Александра I.
Первая четверть XIX в.

0

43

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/3/35/Alexander_I_of_Russia_by_F.Kruger_%281837%2C_Hermitage%29.jpg

Франц Крюгер. Александр I в 1814 году под Парижем. 1837 г.

Во второй половине 1830-х гг. эта картина Ф. Крюгера заменила портрет Александра I, исполненный для Военной галереи Джорджем Доу.
Император изображен в общегенеральском мундире, с лентой ордена св. Андрея Первозванного, знаками ордена Подвязки (Англия) и Меча (Швеция), объединенными звездой ордена св. Андрея Первозванного, знаком ордена св. Георгия 4-й степени, медалью "В память Отечественной войны" (Россия) и знаками иностранных орденов. Император представлен на фоне Парижа, верхом на лошади Эклипс, подаренной ему Наполеоном в 1808 г. в Эрфурте.
На этой лошади Александр въехал в Париж в 1814 г.

0

44

https://img-fotki.yandex.ru/get/1017591/199368979.16c/0_26d6dd_95a589fc_XXL.jpg

Художник Имбер. Портрет императора Александра I. Начало XIX в.

0

45

https://img-fotki.yandex.ru/get/978233/199368979.16c/0_26d6de_75042c4_XXL.jpg

Неизвестный художник. Портрет императора Александра I. 1817-1825 гг.

0

46

https://img-fotki.yandex.ru/get/1018509/199368979.16c/0_26d6df_666bb827_XXL.jpg

Неизвестный художник. Портрет императора Александра I.
Первая четверть XIX в.

0

47

https://img-fotki.yandex.ru/get/986442/199368979.16c/0_26d6e0_634c1d6e_XXL.jpg

Портрет императора Александра I. Неизвестный художник.
Первая четверть XIX в.
Государственный Эрмитаж.

0

48

А.Н. Сахаров

Александр I

Об Александре I было написано немало. Старые русские авторы идеализировали его, советские историки подчеркивали реакционные, абсолютистские черты, авторов-эмигрантов впечатляла легенда об уходе Александра с трона и превращении его в старца Федора Кузьмича, западные историки создавали компиляции с учетом российских материалов о «таинственном» царе. В этой книге автор стремится показать Александра I как одного из первых реформаторов на троне нового времени России, как либерального самодержца, который, как и некоторые его соратники, в частности М.М. Сперанский, опередил российское время, что стало, наряду с участием в убийстве отца — Павла I, его личной и общественной драмой. Частью этой драмы, возможно, и является оставление царем трона и его уход в пилигримы.

Предисловие

Проходили годы и десятилетия, но время, кажется, не приближало нас к пониманию масштабной и загадочной личности Александра I. О нем написаны десятки книг, сотни статей; ему посвящены многочисленные мемуарные свидетельства друзей и врагов, мужчин и женщин, его скромных сподвижников и выдающихся политических деятелей Европы. О нем размышлял в свои последние дни Наполеон на острове Святой Елены. И все же, когда мы вновь и вновь обращаемся ко всем этим исследованиям, мемуарам, беллетристическим опусам, трудно отказаться от мысли, что в них еще что-то недосказано, что-то сокрыто, что-то не охвачено в трактовке этой удивительной, поистине уникальной исторической фигуры. Мы до сих пор не ответили на вопрос, как могло случиться, что этот обаятельный, интеллигентный, либеральных воззрений молодой человек — и не по форме, а по духу своему — решился на один из жестоких дворцовых переворотов, закончившихся убийством его отца, Павла I? Как произошло, что он, ставший одним из самых ярких представителей самодержавной власти и абсолютизма на Европейском континенте — и не по форме, а опять же по духу своему, по объему реальной власти и по характеру — холодному, расчетливому, жесткому, скрытному, — превратился в рефлексирующего мистика, в сомневающегося грешника и  одновременно в одного из правителей, исповедующих гуманнейшие идеалы своего времени? Наконец, как сталось, что он, бывший императором в цивилизационно отсталой стране, раздираемой социальными и политическими коллизиями, окруженный и сановными консервативными снобами, и пылкими молодыми идеалистами, и суровыми, прошедшими через кровь и дым сражений генералами, и безусыми адъютантами, превратился в течение 20 с лишним лет в их общего любимца, лидера и кумира армии, нации, народа, вовсе об этом, кажется, не заботясь или заботясь в весьма скромных масштабах, и при этом к концу пребывания на троне столкнулся с серьезным социально-политическим кризисом системы, кризисом своей, казалось, уже незыблемой власти, с непониманием, личными катастрофами, приблизившими его конец?

Ответы на эти вопросы давались разные. Каждая эпоха вносила в эти ответы свои коррективы в отношении личности Александра I, люди разных поколений, занимавшиеся историей его личности и его царствования, открывали в них неизменно новые грани, которые, видимо, соответствовали представлениям этой новой эпохи и очередного поколения, бравшегося за перо. Эти усилия постоянно раздвигали горизонты личности Александра I, подчеркивали ее масштабность и противоречивость, не только делали ее достоянием сравнительно короткого по меркам истории четвертьвекового периода русской истории, но и ставили в центр всех наиболее важных событий, крутых перемен, взлетов и провалов этой истории в XVIII-XX вв.

По-иному, видимо, и не могло быть, поскольку Александр пропустил через свою личность и деятельность политический и социальный ток высочайшего напряжения периода конца XVIII — первой четверти  XIX в., и не только в России, но и в Европе, ток революций, войн, реформ, переустройства и политического передела Европейского континента. Он был первым в истории России правителем, кто осознанно на либерально-политической и культурной основе широко открыл двери в Европу для широких дворянских кругов, нарождавшейся интеллигенции, не говоря уже о предпринимателях, купечестве, в отличие от пробитого Петром I «окна», который сделал это по-варварски, импульсивно, поставил узкий человеческий поток, проходивший через это «окно», под жесткий, порой персональный контроль.

Александр был первым российским государем, который и сам шагнул через эту распахнутую дверь, и не так, как Петр — лихорадочно набирающим недостающие знания и культуру учеником и тщетно пытавшимся поставить Россию на уровень равноправной европейской политики, а победителем гениального полководца и талантливого государственного деятеля Наполеона, во главе мощной европейской коалиции, могучим соперником своих временных союзников и потенциальных противников — Австрии и Англии, не говоря уже о поверженной Франции и полностью зависимой от него Пруссии. Именно при Александре I Россия и стала той великой европейской и мировой державой, которая вплоть до гибели империи являлась мощным и долговременным фактором мировой политики, несмотря на свое общее цивилизационное отставание.

И сам он предстал в Париже, Вене, Лондоне, Берлине не неловким «московитом», не умеющим пользоваться столовым прибором и салфеткой, не в окружении способных, но грубых и малообразованных своих соратников, а зачастую и собутыльников, а в ореоле блестящего европейского образования и культуры, замечательного тонкого интеллекта, в окружении  столь же блестящих и образованных своих помощников и дипломатов. Он предстал не только участником большой европейской политики, но ее лидером и законодателем. За всю историю России это произошло впервые, и потребовалось еще около 140 лет, чтобы повторить подобное политическое воспарение страны. И в том и другом случае Европа не простила этого России, независимо от времени и совершенно иного социально-политического наполнения событий, предприняв отчаянные шаги, чтобы поставить ее на свое вековое место. И вдребезги были разбиты поздние иллюзии Александра, который наивно (увы, и это было ему свойственно) полагал, что разгром агрессора, умиротворение Европы и сопровождавшие это благородство, широта взглядов, гуманистические идеалы вполне достаточны для взаимопонимания и доверия в большой политике. Но несмотря на это, а может быть, и благодаря этому первая четверть XIX в. была поистине не только эпохой наполеоновских войск, самого Наполеона, но и временем, которое с полным основанием может быть названо эпохой Александра I. Война, увы, заняла центральное место в его жизни, но несмотря на традиционное увлечение армией, парадами, она вовсе не стала его второй натурой. Но он достойно пронес и этот свой крест, мужественно и целеустремленно проведя Россию от стен горящей Москвы до Парижа. Он не любил вспоминать об Аустерлице, о 1812 г., о Бородинской битве, о пожаре Москвы, о неистовых сражениях с наполеоновской армией на полях Европы. Этим он коренным образом отличался от Наполеона, который до конца своих дней вспоминал проведенные им баталии. Он не любил этого, видимо, потому, что с этими днями были связаны не только его личные драмы, боль, тревога, разочарования, но и горе страны, народное горе и  народные муки. Для человека глубоко религиозного, каким он стал после войны 1812—1814 гг., это было не пустым звуком, как может показаться на первый взгляд. Он и в дальнейшей своей жизни не сделал войну — тяжкую и победоносную для России — мемориальным смыслом истории страны потому, что, кроме войны, — как у него самого, так и у его России — были, по его мнению, другие, более весомые жизненные ценности и война не стала ни для него, ни для страны судьбоносным императивом.

Александр I был настолько нерасторжимо связан с животрепещущими, порой критическими вопросами жизни России и Европы, пришедшими из прошлого, укоренившимися в настоящем и потрясшими это настоящее и прораставшими в будущее (заметим, что ранние идеалы Александра I и цивилизационная интерпретация их М.М. Сперанским не осуществлены в политической жизни России и поныне), что каждая эпоха и люди этой эпохи стремились превратить его жизнь и деятельность в очередной аргумент в нескончаемой череде исторических споров о судьбах страны, мало задумывались над тем, что менялись не только условия, но и сам человек. Поэтому и до сих пор мы со смущением отдаем себе отчет в том, что очень мало знаем об истинной роли и месте Александра I в истории России. И каждая эпоха идеологически интерпретировала эту жизнь и деятельность в зависимости от запросов времени и уровня и политической направленности самих интерпретаторов. И это несмотря на то, что основной корпус источников, касающихся его личности и истории царствования, не только давно опубликован, но и многократно использован в исследованиях русских ученых XIX — начала XX в., в небольшой мере в трудах советских историков, а также в ряде обобщающих и биографических работ западных авторов.

Идеологизированные подходы на всех этапах обращения к личности этого императора упирались, казалось, в необъяснимые вещи, потому что они не соответствовали представлениям судившей его эпохи и авторов, являвшихся ее трубадурами. И еще, это происходило, видимо, потому, что Александр I оказался личностью настолько глубокой, интеллектуально развитой, умной, что проникнуть в святая святых его мыслей и намерений оказалось невероятно трудно, если только руководствоваться обычными стереотипами, применяемыми к познанию жизни правителей вообще. Так и случилось, что его ум, прозорливость и дипломатическое искусство принимались за примитивную хитрость и ловкость; интеллектуализм и терпимость — за рефлексию; религиозность, проповедуемое им братство народов и правителей — за ханжество; истинный и глубокий патриотизм и любовь к многострадальной России и ее народу — за позу; твердость в отстаивании своих принципов жизни и понимание роли монарха в тогдашнем русском обществе — за жестокость и самодурство; дальновидный, расчетливый и тщательно сбалансированный выбор помощников, соответствующих историческим реалиям России, — за беспринципность и всеядность; внешняя мягкость и покладистость, за которыми стояли действительное коварство и подлинная жестокость, готовность и способность к разящему удару, — за слабость и нерешительность; взвешенность суждений, решений и гибкость — за двуличие; уклончивая осторожность и политическая интуиция — за трусость, а упорное желание оставить трон, преследовавшее его всю жизнь, — за мистификацию и введение окружающих в заблуждение.

Этот список странных сопоставлений можно было бы продолжить, но и того, что сказано, достаточно для представлений о всей сложности воскрешения подлинного  облика выдающегося русского правителя, которого судили не по меркам его эпохи, а по нормам морали, правил, традиций эпох последующих. В отдельных случаях неожиданные прозрения отечественных и зарубежных авторов нарушали эти унылые штампы, но обобщающая фигура, соответствующая историческим реалиям времени, по разным причинам так и не вырисовывалась. Возможно, это происходило еще и потому, что слишком свежи были в памяти его дела на фоне грандиозных перемен истории страны, слишком многих они затрагивали — и его преемников, и политиков, и людей элиты, и широкие круги дворянства, и идеологов разных обличий, что не давало возможности взглянуть на Александра I отстраненно, с высоты времени. И только в настоящее время, на рубеже XX—XXI столетий, когда эпоха Александра I все более явственно вписывается в контекст всей истории страны за последние два столетия, с неустанной и смертельной борьбой старого и нового, революционности и реформизма, невежества и интеллектуализма, жестокости и милосердия, создается возможность в условиях свободных, незашоренных подходов еще и еще раз прикоснуться к странно извращенной истории личности и деятельности Александра I. В этой связи автор рассматривает свою работу как скромную попытку продолжить усилия других ученых, стремившихся по мере сил и возможностей времени свободно и непредвзято подойти к решению проблемы, подготовить — пусть небольшой — плацдарм для будущих исследователей этого выдающегося деятеля в истории России.

Возникновение легенды

19 ноября 1825 г. в 10 часов 50 минут во время своего путешествия на юг, вдалеке от столицы, в заштатном маленьком городке Таганроге скончался император Александр I.

Эта смерть была полной неожиданностью не только для российских верхов, но и для простого люда, который порой безошибочно был осведомлен о событиях, происходящих в самых верхних эшелонах власти. Смерть буквально потрясла всю страну.

Государь умер на 48-м году жизни полный сил; до этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался отменным здоровьем. Смятение умов вызывалось и тем, что в последние годы Александр I поражал воображение окружавших его людей некими странностями: он все более и более уединялся, держался особняком, хотя сделать это в его положении и при его обязанностях было чрезвычайно сложно, близкие к нему люди все чаще слышали от него мрачные высказывания, пессимистические оценки. Он увлекся мистицизмом, практически перестал с прежней педантичностью вникать в дела управления государством, передоверив во многом эту важную часть своих дел всесильному временщику А.А. Аракчееву.

Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стремительным, к тому же происходил в таинственной и неординарной обстановке, а болезнь, постигшая его в Крыму, была скоротечной и уничтожающей.

К моменту смерти выяснилось, что вопрос о престолонаследии Российской империи находится в неясном и противоречивом состоянии в связи с последними распоряжениями Александра, и это породило неразбериху во дворце и сумятицу в структурах власти.

Последующее воцарение императора Николая Павловича, бывшего третьим по старшинству из четырех сыновей Павла I и вступившего на престол в обход своего старшего брата Константина, восстание 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади в Петербурге, арест заговорщиков по всей России, среди которых были и представители самых титулованных русских дворянских фамилий, столь же неожиданная для многих и быстротечная кончина жены Александра, умершей через полгода после смерти супруга в Белеве по дороге из Таганрога в Петербург, дополнили тревожную череду событий, открывшихся смертью Александра I.

Гроб с телом императора находился еще в Таганроге, а слухи один тревожнее и удивительнее другого ползли от города к городу, от селения к селению. Как справедливо заметил историк Г. Василич, «молва бежала впереди гроба Александра»1.

Этому способствовало и то, что тело императора не было показано народу. Для прощания с покойным гроб был открыт царской семье глухой ночью. Такова была воля великого князя Николая Павловича, взявшего после смерти брата управление страной в свои руки.

При продвижении траурной процессии к Туле прошел слух, что фабричные рабочие намереваются вскрыть гроб. В Москве полиция приняла строгие меры для предупреждения беспорядков. К Кремлю, где в Архангельском соборе среди гробниц русских царей стоял гроб с телом Александра, были стянуты войска: пехотные части расположились в самом Кремле, а кавалерийская бригада была дислоцирована поблизости;  вечером ворота Кремля запирались, у входов стояли заряженные орудия.

Сохранилась записка о слухах в связи со смертью Александра I, выдержки из которой помещены в труде Г. Василича. В ней, с одной стороны, в различных вариациях говорится, что император был убит своими верноподданными «извергами» и «господами», близкими к нему людьми, с другой — что он чудесным образом избежал уготованной ему гибели, а вместо него был убит другой человек, который и был положен в гроб. Говорилось, что государь уехал в «шлюпке в море», что Александр жив, находится в России и будет сам встречать «свое тело» на 30-й версте от Москвы. Называли и людей, которые сознательно, спасая своего императора, пошли на подмену: некий его адъютант, солдат Семеновского полка. Среди тех, кто был похоронен вместо императора, упоминался и фельдъегерь Масков, доставивший императору в Таганрог депеши из Петербурга и погибший буквально у него на глазах 3 ноября, за 16 дней до смерти самого Александра, когда коляска, в которой ехал фельдъегерь вслед за экипажем царя, налетела на препятствие и вылетевший из нее Масков получил перелом позвоночника.

Затем слухи поутихли, но уже с 30—40-х годов XIX в. вновь стали циркулировать в России. На этот раз они шли из Сибири, где в 1836 г. появился некий таинственный бродяга Федор Кузьмич, которого молва стала связывать с личностью покойного императора Александра I.

В 1837 г. с партией ссыльнопоселенцев он был доставлен в Томскую губернию, где и поселился близ г. Ачинска, поражая современников своим величавым видом, прекрасным образованием, обширными знаниями, большой святостью. По описанию это был человек примерно одного возраста с Александром I, выше среднего  роста, с ласковыми голубыми глазами, с необыкновенно чистым и белым лицом, с длинной седой бородой, выразительными чертами лица.

С течением времени, в 50-е — начале 60-х годов, молва стала все чаще отождествлять его с покойным императором; рассказывали, что находились люди, близко знавшие Александра I, которые прямо признавали его в облике старца Федора Кузьмича. Говорили о его переписке с Петербургом и Киевом. Были отмечены и попытки отдельных лиц вступить в контакт с царской семьей, с императором Александром И, а затем с Александром III с тем, чтобы донести до сведения царской семьи факты, связанные с жизнью старца.

В истории сохранились смутные данные о том, что эти сведения доходили до царского дворца и там затухали самым таинственным образом.

20 января 1864 г. в возрасте около 87 лет старец Федор Кузьмич скончался в своей келье на лесной заимке в нескольких верстах от Томска и был похоронен на кладбище томского Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

На этом, однако, история со старцем не закончилась. Его могила стала средоточием большого общественного притяжения и паломничества, бывали здесь и представители династии Романовых. В свое время, являясь наследником престола, ее посетил и Николай II во время своей поездки по Сибири.

Одновременно в семье потомков фельдъегеря Маскова существовало прочное предание о том, что в соборе Петропавловской крепости в Петербурге — усыпальнице русских императоров с XVIII в. — вместо Александра I был похоронен именно Масков.

Шли годы, но интерес к «загадке Александра I» не убывал. И в многотомных сочинениях, посвященных истории его царствования, и в отдельных книгах и  статьях вопрос о таинственной смерти Александра I в Таганроге неизменно становился предметом дискуссии. Со временем, однако, акцент этой дискуссии заметно менял свое направление. Если в 1825 г. официальные власти Москвы и Петербурга стремились противостоять волне слухов об убийстве императора или его подмене, идущих из народной среды, то позднее, с появлением легенды о Федоре Кузьмиче и тождестве его с Александром I, дискуссия приняла ярко выраженную идеологическую окраску: речь шла о династической тайне, о человеке, который, возможно, резко выделялся из ряда царствовавших Романовых, что приобретало особый смысл в условиях начала XX в., когда судьба династии стала острейшей общественной проблемой и едва ли не программной частью почти всех крупных политических течений страны.

Не случайно, видимо, представитель именно этой династии — великий князь Николай Михайлович Романов, видный историк и крупный биограф Александра I, выступил в 1907 г. в «Историческом вестнике» со специальной статьей «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича», в которой защищал официальную версию ухода из жизни своего пращура. При чтении этой статьи трудно отказаться от впечатления, что титулованный автор выполнял официальный заказ правящего дома, устраняя нежелательные аллюзии в связи с возможным уходом от власти одного из наиболее ярких представителей правящей династии.

Следом за появлением этой статьи едва ли проходил год, чтобы историки, психологи, журналисты не обращались к этой теме.

Не угас интерес к этому сюжету и после революции. Правда, интерес этот как бы разделился на два потока — советский и эмигрантский.

В 20-е годы в Советском Союзе периодически выходили в свет публикации, посвященные личности Александра I, истории его царствования. Я имею в виду книги А.Е. Преснякова «Александр I», K.B. Кудряшова «Александр Первый и тайна Федора Кузьмича», статью Н.Н. Фирсова «Александр Первый» и ряд других.

Все они носили в основном разоблачительный, «негативный» по отношению к Александру I характер. Именно с этих позиций авторы тех лет полностью отрицали какую-либо связь между личностью Александра и таинственным сибирским отшельником; чувствовалось, что они просто не могли допустить мысли о таком необычном и высоком движении души человека на троне, как принятие решения об уходе от власти. Такая заданность, конечно, во многом ограничивала анализ личности Александра I вообще, даже независимо от его причастности к существующей легенде.

Эта линия была продолжена в советской историографии и в дальнейшем: в тех случаях, когда советские авторы обращались к истории царствования Александра I, к истории его жизни и смерти, вопросы, связанные с болезнью и смертью императора, проговаривались скороговоркой и сопровождались, как правило, отсылками к тем работам, в которых, по общему мнению, было доказана легендарность всех иных точек зрения по сравнению с официальной правительственной, выраженной еще в том же 1825 г. Так советские историки в этом вопросе сомкнулись с династической историографией Романовых, хотя мотивы как одного, так и другого подхода были диаметрально противоположными.

Эмигрантские историки, напротив, всячески стремились вдохнуть в легенду о добровольном уходе Александра от власти новую жизнь. В эмигрантских журналах 20-60-х годов неоднократно появлялись  на эту тему как «про», так и «контра». «Интерес к этой легенде в известных кругах русской эмиграции, — писал Н. Кноринг в статье «По поводу александровской легенды», — принял какое-то страстное направление, становится очень заманчивым иметь среди представителей павшей династии образ, «осененный лучами святости», явившейся в результате «потрясающего эпилога» драмы, «основным мотивом которой служило бы искупление»«2. Сказано довольно откровенно, а это еще раз подтверждает, что сама проблема давно уже оторвалась от личности как Александра I, так и Федора Кузьмича и приняла самостоятельное идеологическое звучание. Зарубежные историки, писавшие об Александре I, неизменно касались этой легенды. Их подходы были свободны от российских, советских и эмигрантских идеологических комплексов. Поэтому, исследуя историю России первой четверти XIX в., они постоянно затрагивали вопрос о некоторой необычности характера русского императора, о его религиозных императивах, которые к концу царствования проявлялись все сильнее, и, наконец, спокойно и всесторонне, но крайне осторожно излагали существовавшие версии по поводу тождества Александра I и Федора Кузьмича. На Западе Александр традиционно понимался как мистический, неразгаданный царь, тайны которого скрыла от историков могила. Не случайно даже одна из последних работ о личности Александра I, вышедшая на Западе, заключается главой под названием «Смерть Александра?» Этот знак вопроса говорит о многом3.

Но за всеми этими народными легендами, идеологическими борениями, политическими расчетами, холодным интересом западных авторов все равно неизменно проступает подлинная личность Александра, личность, отодвинутая в тень, как бы стушеванная  народным примитивным сознанием, дифирамбами и слезливой идеализацией его дореволюционной историографией, реабилитирующим причуды императора династическим подходом, уничтожающей классовой критикой советской исторической школы.

И все же не только этими весьма односторонними, весьма заданными экскурсами в историю жизни Александра I характерны посвященные ему строки. Их, этих строк, вовсе не мало, диапазон их намного шире, и написаны они самыми разными людьми — и историками, и его личными друзьями — позднейшими мемуаристами, и близким к нему «служебным» окружением; его облик воссоздается и по эпистолярному наследию, дневниковым записям.

Читатель вправе, конечно, задать вопрос: а зачем, собственно, понадобился еще один исторический экскурс, который вновь возвращает нас к старым, давно отписанным сюжетам, зачем нам сегодня заниматься этой коронованной личностью, которой история, кажется, уже вынесла свой окончательный приговор, многократно прозвучавший в отечественных учебниках истории, в многочисленных монографиях и статьях? И зачем ворошить какую-то древнюю легенду о том, что русский царь ушел в отшельники и умер в далекой Сибири под именем Федора Кузьмича, и начинать историческую биографию царя именно с этой легенды? Ответим на этот вопрос сразу.

Слухи и легенды, возникшие вокруг жизни и смерти Александра I, представляют интерес потому, что за ними стоит живая историческая личность, притом личность не рядовая, а один из крупнейших государственных деятелей Европы первой четверти XIX в., впервые и всерьез поставивший в повестку дня российской жизни вопрос о ее либеральном реформировании, император, который прошел во главе России  эпоху наполеоновских войн, европейских реставраций, революций, назревания в России масштабного антиправительственного заговора, вылившегося в конце концов в восстание 14 декабря 1825 г., эпоху нарастания кризиса крепостного хозяйства и консолидации дворянства, со страхом и ненавистью воспринимавшего всякие разговоры о реформировании государственного устройства России, об ограничении самодержавной власти, о ликвидации крепостного права в стране.

Для нас важно вовсе не то, действительно ли ушел от власти Александр I и действительно ли он обретался до конца своих дней под именем старца Федора Кузьмича. Если такой факт и состоялся, если и в самом деле в Таганроге произошла подмена царя и выздоровевший государь исчез с тем, чтобы более не возвращаться в свой старый мир, то опровергнуть этот факт, несмотря на кажущуюся простоту, весьма трудно: если он действительно стал династической тайной, то все аргументы «против», все эти свидетельства, сопоставления, протоколы, признания и прочее не стоят и ломаного гроша. Романовы умели хранить свои тайны. Но повторяю, этот вопрос нас занимает лишь во вторую очередь. Важно другое: как могло случиться, что в России — в стране с одним из самых устоявшихся абсолютистских режимов, одним из самых мощных репрессивных аппаратов, в едва ли не в последнем мощном оплоте европейского средневековья — могли возникнуть подобные слухи и подобная легенда? И в отношении кого? Могучего властелина, государя, сломавшего хребет наполеоновской военной машине, императора, находившегося на пике своей власти, в ореоле громкой всероссийской и европейской славы.

Особенно удивительно, что с Александром были связаны народные слухи о преследовании его «верноподданными извергами», а это непременно предполагает,  что в народной среде циркулировали какие-то сведения о нем как о защитнике «униженных и оскорбленных». На пустом месте подобного рода легенды, как бы фантастичны они ни были, не возникают. И закономерно, что в каком-то пусть и очень преломленном виде, но в них отражаются элементы, осколки вполне реальных исторических ситуаций.

И вправду, так ли уж часто в русской истории имя царя народная молва связывала с некими деяниями в пользу народа? При всем напряжении памяти на ум могут едва ли прийти два-три таких случая, и все они связаны не только с определенными, порой коренными поворотами в истории именно народных масс, но и с весьма характерными личностными параметрами государей, ставших в центре народных легенд.

Прежде всего здесь следует сказать, видимо, о времени конца XVI — начала XVII в., когда крепостническое законодательство времен Ивана Грозного — Федора Ивановича пробудило в народной среде столь яростное сопротивление, что достаточно было возникнуть самой, казалось бы, странной фантазии о спасении царевича Дмитрия, избежавшего гибели от рук тех же «верноподданных извергов», и низы пришли в грозное движение. И любопытно, что свои надежды они связывали не с в общем-то неплохим и незлобивым человеком — царем Федором Ивановичем, не с Борисом Годуновым, который, лавируя по отношению к верхам и одновременно остерегаясь народного взрыва, пошел в начале XVII в. на некоторые послабления в отношении суровых закрепостительных актов. Нет, все свои надежды народ связал с мальчиком, потом с юношей, который не имел никакого отношения ни к правительству Грозного, ни к правительству Федора-Годунова. Между тем как именно правители конца XVI в. — Иван Грозный, Федор Иванович и его  всесильный шурин Годунов, не допуская никаких колебаний или отступлений в своей крепостнической политике, не проявляя никаких нравственных терзаний по этому поводу, не дали молве и единой капли надежды, что с их стороны может наступить какой-то, пусть и незначительный, просвет в положении народных масс.

Как известно, Иван Грозный умер при весьма загадочных обстоятельствах, вслед за ним тихо угас царь Федор и совсем уж откровенным убийством веет от кончины Бориса Годунова, ушедшего из жизни в тот момент, когда мятеж Лжедмитрия I набрал полную силу и его войско двигалось на Москву.

Но народная молва осталась безразличной к каждому из этих правителей, как промолчала она и по поводу весьма просвещенного царственного юноши, сына Бориса Годунова — Федора, убитого сторонниками Лжедмитрия вскоре после смерти отца. И дело здесь объясняется весьма просто — ей нечего было сказать; ни один из них ни в малейшей степени не дал повода для каких бы то ни было народных надежд, народных фантазий, как не дали для этого повода и десятки других российских правителей в течение долгой и многострадальной российской истории.

Молва выбрала мальчика, на чью жизнь покушались как раз те, кто принес народу величайшие бедствия, голод и разруху, а его чудесное спасение, казалось, само по себе уже было достаточной гарантией для того, чтобы опрокинуть существующий порядок вещей.

Ради этого казаки, крестьяне, холопы, беглые люди, ярыжки шли под знамена Лжедмитрия, а потом — его «воеводы» Ивана Болотникова; начиналась великая русская «смута», в которой грозный голос народа звучал с огромной силой.

Другая аналогичная ситуация сложилась во второй половине XVIII в., когда облик убитого высокопоставленными  заговорщиками Петра III принял на себя беглый казак, каторжник Емельян Пугачев. Снова самозванщина, снова народный бунт, в основе которого лежал народный протест против крепостнических законов второй половины века, решительного наступления дворянства на права и личность крестьянина, работного человека.

И снова народная молва в свои герои выбрала не свергнутого и заточенного чуть не с колыбели в Шлиссельбургскую крепость, а позднее убитого Ивана Антоновича, не разного рода случайных отпрысков высоких династов, а, кажется, наименее подходящего человека — Петра III, у которого по сравнению со всеми другими «конкурентами» в народном представлении были лишь два преимущества, но такие, которые имели в этом смысле решающий перевес. В личном плане, как бы его ни чернила екатерининская пропаганда, это был незлобивый человек, государственный деятель, вовсе не обладавший теми качествами, которые делают человека власти человеком власти: жестокостью, необузданным властолюбием, беспринципностью, лживостью, почти животной приспособляемостью к быстроменяющимся обстоятельствам, сильной волей, умением переступить через вчерашних союзников и друзей ради достижения своих собственных целей. Петр III не обладал ни одним из этих качеств, которые, порой незаметные в простом человеке, становятся ужасающим бичом общества в человеке власти, которая как бы десятикратно, стократно их усиливает и заостряет. Петр III, пожалуй, не запомнился ни одним из перечисленных выше свойств. Зато ими сполна обладала его соперница — жена Екатерина II.

За два года своего правления не запомнился он и каким-либо антинародным законодательством; весь страшный гнет крепостнического ярма второй половины  века прошел как-то мимо его имени; зато этот гнет в народном сознании был тесно увязан с деятельностью устранившей его от власти Екатерины, которую уже тогда называли дворянской царицей. Поэтому не сразу, постепенно, в нужный момент молва подсказала народному негодованию и жертву и палача: Петр III стал жертвой, пострадавшей за народные интересы, за желание освободить крестьян, а узурпаторша Екатерина получила благодаря этой же молве величайшие народные проклятия. Эту свою неожиданную славу народного заступника Петр III заслужил кровью. Таковы парадоксы истории.

Последующая пугачевщина, ужаснувшая дворянскую Россию, показала удивительную правильность и своевременность народного выбора, его необычайное чутье на личности, несмотря, кажется, на глубокую тайну, окутывающую правящий Олимп с его жуткими антинародными, античеловеческими делами.

Поэтому, говоря о личности и деятельности Александра I, мы никак не можем абстрагироваться от тех черт его характера, привычек, от тех сторон его миросозерцания, которые хоть в какой-то мере отвечают этой народной молве. Следует еще и еще раз внимательно вглядеться в некоторые стороны его внутренней политики и задать вопрос: а нет ли прямой связи между этой упорной народной молвой и теми или иными действиями императора, не подал ли он невзначай повод для определенных слухов, которые позднее всерьез встревожили правящие круги России?

В свое время Н. Кноринг прозорливо писал: «В этих слухах сквозит определенная социальная тенденция, тоже хорошо нам знакомая: это дело дворян, боящихся государя как защитника крестьянства от угнетателей — господ»4. Как раз вот эту самую связь между данной социальной тенденцией и личностью  императора и игнорировала отечественная историография по самым различным мотивам, уже отмеченным выше. Ее невыгодно было вскрывать официальным историкам — биографам Александра I, вроде Шильдера или Богдановича, неприемлема она была и для титулованного автора великого князя Николая Михайловича, с негодованием отвергала ее либеральная историография начала XX в., и, конечно, никак уж не смогли принять ее советские историки, для которых личность Александра I ассоциировалась прежде всего с деятельностью реакционного, на их взгляд, Священного союза, «аракчеевщиной» с ее военными поселениями, шпицрутенами, с робкими либеральными потугами в начале царствования и «махровой реакцией» в конце, со всеми этими зловещими фигурами Магницкого, Рунича, Фотия, Голицына (об этом ниже), что позволяло говорить о повороте в политике Александра I в сторону реакции и мракобесия.

И все же кажется, что ни одна из этих оценок, применимых к личности Александра, не представляется безупречной именно потому, что они не связаны с ответом на вопрос, поставленный выше: как случилось, что именно этот монарх в народном сознании, причем на долгий период времени, предстал в ореоле мученика и народолюбца?

Можно, конечно, уйти от этого вопроса и сделать вид, что его в истории вовсе не существует и не следует заниматься какими-то пустяками по сравнению, скажем, с реставрацией Бурбонов или жестоким подавлением восстаний военнопоселенцев. Но вопрос этот есть, причем вопрос тонкий и щепетильный, затрагивающий, возможно, какую-то непрочувствованную и недостаточно изученную сторону личности этого человека на троне. И на него надо отвечать, как и на многие другие, касающиеся биографии Александра I.

Счастливый «Господин Александр»

12 декабря 1777 г. 201 пушечный выстрел с фортов Петропавловской крепости и Адмиралтейства возвестил России и всему миру о рождении первенца в семье цесаревича Павла Петровича, первого внука императрицы Екатерины II, а значит, и будущего наследника российского престола. В те дни в Санкт-Петербурге произошло гибельное наводнение. Сильный ветер преградил путь течению реки. Напор воды взламывал лед; черная, ледяная, она устремилась на город, повергая в ужас и смятение его обитателей, но в Зимнем дворце не обратили внимания на капризы природы. Там шло шумное празднество. В честь великого события в августейшей семье был отслужен благодарственный молебен в придворной церкви.

Знаменательно, что крестной матерью Александра стала сама Екатерина, а крестными отцами — заочно австрийский император Иосиф II и прусский король Фридрих Великий. Поздравления, которые шли потоком в Петербург от высокопоставленных особ Европы, адресовались в основном императрице, а не отцу — наследнику престола. Все это подтверждало претензии Екатерины: упрочивалась ее личная династическая линия, появился реальный продолжатель ее рода и дела в противовес ненавидимому ею сыну, считавшему ее  узурпатором власти и отца, и его собственной. Борьбу за Александра и за Константина против их отца Екатерина начала сразу же после рождения первенца, и не случайно, что она позже скажет Павлу, пытавшемуся дать отпор матери: «Дети принадлежат не вам, а России», в ее понимании это означало, что они принадлежат ей.

Затем последовало крещение. По настоянию императрицы новорожденному было дано имя Александр в честь воина и святого, великого сберегателя Руси и страстотерпца за Русскую землю Александра Невского. При этом Екатерина писала своему постоянному корреспонденту, видному французскому писателю и просветителю барону Гримму, что она убеждена в правильности мнения тех, кто считает, что имя влияет на судьбу человека: «...что до нашего имени, то уж оно-то прославлено, его носил даже кто-то из матадоров»5. Что касается святого своего будущего любимца, то Екатерина писала тому же Гримму: «Этот святой (Александр Невский. — А.С.) был человек с качествами героическими. Он отличался мужеством, настойчивостью и ловкостью, что возвышало его над современными ему удельными, как и он, князьями. Татары уважали его. Новгородская республика подчинялась ему, ценя его доблести. Он отлично колотил шведов[1], и слава его была так велика, что его почтили саном великого князя»6. Итак, героизм, мужество, настойчивость, политическая ловкость — вот что программировала императрица своему едва появившемуся на свет кумиру. Так, уже в этих первых движениях души великой императрицы в связи с рождением младенца  проглядывают ее невероятные претензии и страстная надежда на то что ее внук достигнет в жизни и царствовании огромных высот. В этой первой реакции уже виден ущемленный комплекс материнства Екатерины, ее несчастливая доля матери в связи с рождением и воспитанием собственного сына Павла, рождение которого оставило в истории смутный след, обросло всевозможными слухами, но достоверно сопровождалось тем странным обстоятельством, что Елизавета, по существу, отняла сына у Екатерины и взяла его воспитание в собственные руки. Ненависть Екатерины к сыну зародилась уже в это время и поддерживалась небрежением и унижением, в которых находилась Екатерина при дворе Елизаветы, а позднее при своем ненавистном супруге, отце Павла Петре III. Павел активно пестовал это противоестественное чувство, выказывая матери всю свою нелюбовь и полное неприятие тех ценностей, которым поклонялась Екатерина. Именно ему принадлежат слова, сказанные о России во время его европейского путешествия с женой: «Законы в России? В стране, где та, которая царствует, остается на троне лишь потому, что попирает их все!..»7

В конце жизни Екатерины ненависть к сыну обострилась и потому, что стареющая царица, просидевшая на русском троне ни много ни мало 34 года, чувствовала, что Павел — ее законный и единственный наследник — тем ближе к этому трону, чем старее и немощнее становилась она сама. Для правительницы видеть неодолимость наступления ее соперника — сына было, вероятно, совершенно невыносимым чувством, перед которым могли померкнуть интересы государства, интересы династии. Особенно невыносимо было это видеть и понимать, когда на ее глазах подрастал любимый внук, голубоглазый херувим Александр.

История с Александром повторила, но лишь в более жестоком и циничном варианте, взаимоотношения Екатерины и Елизаветы. Екатерина, по существу восполняя свои несостоявшиеся материнские чувства, отняла у молодой семьи как первенца, так и второго сына, Константина, который появился на свет двумя годами позже, поселила их подле себя в Царском Селе, вдалеке от родителей, которые обретались в своих дворцах в Павловске и Гатчине и редко появлялись при «большом дворе».

Противостояние матери и сына уже в начале 70-х годов, едва Павел вступил в зрелый возраст, приобрело политический характер. Убийство Петра III, пугачевщина, проходившая под знаменем самозванчества, глубокие разногласия Екатерины II и ее сына стали звеньями в той политической цепи, которая в конце концов привела Павла к мысли о необходимости свергнуть мать-узурпаторшу. Причем Павел Петрович к этому времени реально опирался на определенный круг видных российских сановников во главе с графом Н.И. Паниным. Идея о Павле Петровиче как народном избавителе от всевластия дворянства формировалась в широких кругах народа одновременно с эволюцией взглядов самого Павла. Н.Я. Эйдельман, исследовавший этот вопрос, полагал, что уже в 1773–1774 гг., т.е. в разгар восстания Пугачева, в окружении Павла Петровича созрела идея заговора против Екатерины II8.

Об этом говорилось в позднейших записках декабриста М.А. Фонвизина, опиравшегося на свидетельство своего отца. В заговор были вовлечены граф Н.И. Панин, его брат фельдмаршал П.И. Панин, князь Н.В. Репнин, княгиня Е.Р. Дашкова, некоторые высшие церковные иерархи. Идеологической основой заговора стала так называемая Конституция Панина-Фонвизина — проект преобразования государственного  строя России на конституционных началах: введение ограниченных политических свобод, усиление роли частично выборного Сената, выборное дворянское самоуправление, элементы разделения властей, а главное — некоторое ограничение самодержавной власти монарха. Павел сочувствовал заговорщикам, разделял их конституционные идеи, поскольку в молодые годы, во всяком случае, до Великой французской революции, отдавался «конституционным мечтаниям» в противовес жесткому абсолютизму своей матери. Однако заговор был раскрыт, на его участников обрушились кары, Павел повинился перед матерью, но и в дальнейшем в окружении Павла, особенно в «гатчинский» период, культивировалось недовольство политикой Екатерины, о чем не могла не знать стареющая императрица. По существу, большая часть жизни Екатерины прошла под этим дамокловым мечом сыновнего недовольства и внутреннего сопротивления, что не могло не накладывать печать на все ее царствование и отношения в семье.

В 1777 г. цесаревичу было 23 года, его супруге Софье Доротее Августе, дочери герцога Вюртембергского и племяннице прусского короля Фридриха II, исполнилось 18 лет. В России она приняла православие и имя Марии Федоровны. Юная принцесса стала второй женой Павла Петровича. Первую он потерял год назад во время ее родов. Павел был нервным, импульсивным, вспыльчивым, порой непоследовательным в своих словах и действиях, хотя временами являл примеры прямодушия и великодушия, чем-то напоминая своего незадачливого отца, который явно не справился с бременем власти, но, по мнению историков последних лет, вовсе не был тем монстром, каким позднее изобразили его сама Екатерина и последующая официальная историография и близкая к Екатерине  мемуаристика. Мария Федоровна являла собой образец совсем иного свойства. Это была высокая, статная, грациозная женщина с замечательным цветом и изящным овалом лица, с большими спокойными светлыми глазами. Казалось, она распространяла вокруг себя атмосферу доброты, нежности, радости, оптимизма. Всегда спокойная, уравновешенная, Мария Федоровна буквально приводила в восторг петербургский двор. Но за этим безмятежным взором, хрупкостью нимфы таились железный характер, несгибаемая воля, зрелый и здоровый ум, и будущее это неустанно подтверждало. Судьбе было угодно, чтобы ее первенец как раз отразил все основные черты матери — ее внешность, характер, волю и ее недюжинный ум. И еще — сбалансированность натуры, неторопливый, но основательный ее ритм.

Многое, видимо, Александр взял и у своей бабки, которая показала себя женщиной, с одной стороны, страстной и увлекающейся, как в личном, так и в политическом плане, а с другой — взвешенной, рассудочной, холодной, невероятно хитрой и изворотливой, но прежде всего — обладающей также большим умом и неженской твердостью и жестокостью. Наследование Александра, как показала вся его жизнь, шло, кажется, по женской линии. Зато Константин во многом напоминал резкого, экстравагантного, неуравновешенного и прямолинейного отца.

Возможно, Екатерина сразу же почувствовала в младенце родственную душу, те черты, которые импонировали ей больше всего и от которых она, сравнивая внука и сына, была в полном восторге. «Я без ума от этого малютки», — пишет она вновь Гримму. «Как он весел и доброжелателен! Уже с этих пор старается о том, чтобы понравиться»9, «в голове у этого малыша зреют мысли исключительной глубины». «Это чудо-ребенок...  Александр мог бы послужить художнику моделью Купидона...» Екатерина в одном из своих писем отметила, как в 4-летнем возрасте Александр поставил перед ней вопрос, на который человечество никогда не могло и не сможет ответить: «Отчего есть люди на свете и зачем сам явился на свет или на землю?» Конечно, сам по себе этот философский вопрос, может быть, случаен, но не случайно то, что в уме маленького Александра зрели мысли, которые, развившись и оформившись, приведут его к действительно глубоким размышлениям о бренности власти и суетности традиционных человеческих интересов, толкнут его в сторону углубленной религиозности, результаты воздействия которой на его судьбу и судьбу России оказались в истории недооцененными.

Александр по нескольку часов в день проводит в покоях императрицы. Она на него буквально не надышится. С первых дней Екатерина стала величать внука «господин Александр», и этот «господин» доставлял ей только радость.

Когда Александр был в возрасте семи лет с небольшим, Екатерина писала о нем: «Я убеждена, что Александром будут всегда и в полной мере довольны, так как он соединяет большую уравновешенность характера с удивительной для его возраста любезностью. У него открытое, смеющееся, приветливое лицо; его устремления всегда благожелательны: он хочет преуспеть и во всем добивается большего, чем можно ожидать в его возрасте. Он учится ездить на коне, он читает, он пишет на трех языках, он рисует, и его ни к чему не принуждают; то, что он пишет, — это или история, или география, или что-либо веселое. У него прекрасное сердце. Благородством, силой, умом, любезностью, знаниями г-н Александр значительно превосходит свой возраст; он станет, по моему мнению,  наипревосходнейшим человеком, лишь бы второстепенности не задержали его успехов...»10

Екатерина сама учила его писать и считать, поощряла в царственном отпрыске самые лучшие наклонности. Она с гордостью отмечала, что мальчик любит сельские работы, различные домашние дела, что он выучился рубить дрова, красить, оклеивать обоями стены, знает работу конюха, кучера, умеет пахать, косить, боронить, копать землю, учится столярному делу — и все это легко, красиво и с удовольствием.

С 1785 г. под присмотром все той же Екатерины Александр и Константин попадают в мужские руки. Генерал-адъютант Николай Иванович Салтыков был назначен воспитателем. Довольно заурядный человек, он отличался большой исполнительностью и преданностью императрице. Другими педагогами великих князей становятся видный ученый географ Паллас, законоучитель протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, человек исключительно образованный, истинный христианин, сторонник евангелических норм, основным принципом воспитания которого было правило: «Находить во всяком человеческом состоянии своего ближнего». А.А. Самборский долго жил в Лондоне, являлся поклонником экономических взглядов А. Смита, был свободен и независим в своих суждениях; несмотря на свой церковный сан, появлялся в обществе в партикулярном платье и бритобородым, что вызывало негодование у верхов российского духовенства. Однако Екатерина не обращала на это внимания, ценя в духовном наставнике великих князей ум и широту взглядов.

Но одновременно и сама Екатерина, и те, кто имел отношение к воспитанию Александра, отмечали наряду с уже упомянутыми его достоинствами и такие качества, как излишнее самолюбие, упрямство, хитрость  что уже в детстве могло быть следствием не только его генетических свойств, учитывая характер и склонности и бабки, и матери, и отца, но и совершенно неестественного его состояния между двумя дворами — «большим» и «малым», гатчинским. При внешнем благополучии, всеобщем обожании, Александр с младенческих лет рос в среде, наполненной ненавистью, подозрением, в основе которых лежали отношения Екатерины и Павла. При этом, уже став взрослым, он стал понимать, что борьба идет не просто между отцом и бабкой, а между правящей императрицей и наследником престола, в которой ему уготована какая-то своя, особая роль. По существу, Александр рос вне семьи, вне материнской ласки; бабкины восторги и ее деспотическое вмешательство в его воспитание не могли заменить ему теплого семейного очага, а это, в свою очередь, не могло не отразиться на формировании характера будущего императора. Любопытно, что Екатерина была в полной уверенности, что внук боготворит ее. Александр же ни единым словом, ни единым примером не разуверял ее в этом; напротив, всем своим поведением он как бы подкреплял эту уверенность. Но в уме ребенка, потом отрока, потом юноши зрело твердое отрицание всей той системы жизненных и государственных ценностей, которые олицетворялись с деятельностью и личностью Екатерины. Показательно, что, разрабатывая для Александра и Константина принципы воспитания, императрица сама готовила их к такому результату.

То было время, когда идеи просвещения властно прокладывали себе дорогу на Европейском континенте. Вслед за рационалистическими идеями английских экономистов и прагматическими идеалами английской революции в Европе зазвучала могучая проповедь французских просветителей. Многие передовые люди  Европы, недюжинные умы того времени откликнулись на идеи Вольтера и Дидро, Руссо и Монтескье. Екатерина II была одной из тех умнейших и просвещеннейших людей своего времени, которые верно оценили неодолимость и историческую обоснованность просветительской идеологии. Но, будучи монархом одной из самых отсталых в социально-экономическом, политическом, культурном смысле империй, где мощь консервативного дворянства, бюрократии и слабость третьего сословия в совокупности с засильем крепостного права определяли «физиономию» огромной многонациональной страны, она прекрасно понимала всю утопичность передовых идей Запада для российской действительности. Ее робкие попытки изменить законополагающую основу страны, созыв с этой целью Уложенной комиссии, ее наказ этой Комиссии, выдержанный в духе просветителей, натолкнулись на мощное сопротивление сильного реакционного дворянства.

Восстание Пугачева как бы подчеркнуло несвоевременность для России конституционных идей Запада и заставило императрицу свернуть обозначавшиеся в духе времени реформы. Именно ей принадлежат слова: «Великая империя, подобно России, разрушится, если будет учреждено иное, кроме самодержавного, правление: ибо оно единственное может служить потребной быстроте для нужд отдаленных областей, а всякая другая сторона гибельна по медлительности действий». При этом Екатерина была, конечно, осведомлена и о таких формах государственного устройства, как демократия, республика, прекрасно знала труды Монтескье и Руссо с их гуманистическим, свободолюбивым началом и была даже их последовательницей, о чем говорят ее эпистолярное наследие и записки, но не применительно к России. Империя, уровень ее социально-экономической и политической жизни диктовали свои законы.

Однако царский двор — не империя, и здесь Екатерина, особенно в своей собственной семье, могла свободно и без опасений исповедовать столь милые ее сердцу просветительские взгляды. Это полностью отразилось на системе воспитания великих князей.

В архиве Екатерины были найдены заметки, в которых она выразила тот нравственный идеал, который был ей близок и который она, как это показывает весь опыт воспитания Александра, пыталась на его примере воплотить в жизнь:

«Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хотя бы оно было на краю света, по большей части оно скромно и прячется в отдалении: добродетель не выказывается из толпы, она не отличается ни жадностью, ни желанием выказаться, о ней забывают. Никогда не окружайте себя льстецами; дайте почувствовать, что вам противны восхваления и самоуничижения. Оказывайте доверенность лишь тем людям, у которых хватит храбрости в случае надобности вам возражать и которые отдают предпочтение вашему доброму имени пред вашею милостью. Будьте мягки, человеколюбивы, доступны, сострадательны и либеральны; ваше величие да препятствует вам добродушно снисходить к малым людям и ставить себя в их положение так, чтобы эта доброта не умаляла ни вашей власти, ни их почтения; выслушайте все, что хотя сколько-нибудь заслуживает внимания; пусть видят, что вы мыслите и чувствуете так, как вы должны мыслить и чувствовать; поступайте так, чтобы люди добрые вас любили, злые боялись и все вас уважали. Храните в себе те великия душевныя качества, которыя составляют отличительную принадлежность  человека честного, человека великого и героя; страшитесь всякого коварства; прикосновение с светом да не помрачит в вас античного вкуса к чести и добродетели. Недостойные принципы и злое лукавство не должны иметь доступа к вашему сердцу»11.

Трудно возразить против того, что эти принципы были сформулированы проницательным, широким и свободным умом. Все это нашло полное отражение и в так называемой Азбуке, которую Екатерина составила собственноручно и дала в качестве руководства по воспитанию великих князей генерал-адъютанту Салтыкову.

Познакомьтесь с основными положениями «бабушкиной Азбуки», и вы почувствуете, что именно с раннего детства Александр рос в отличие от своих предшественников в обстановке вольной, не ограничивающей личность жизни, в обстановке, которая была свойственна скорее просвещенным европейским семьям, нежели домостроевским российским законам, которые не обходили стороной и титулованных отпрысков XVIII в.

В Наставлении «о сохранении здоровья» царственных питомцев императрица предписывала, чтобы их платье было как можно проще и легче, чтобы пища была простая и, «буде кушать захотят между обедом и ужином, давать им кусок хлеба». Далее сказано: «...чтоб не кушали, когда сыты, и не пили, не имея жажды, и чтоб, когда сыты, их не подчивали пищей или питьем; чтобы не пили холодного вспотевши или когда разгорячены, а вспотевши, не пили иначе, как скушав наперед кусок хлеба».

Императрица желала, чтоб юные князья и летом и зимой оставались как можно чаще на свежем воздухе, на солнце и на ветру, а зимой по возможности были реже возле огня, и чтоб зимой в их комнатах было не  более 13-14° по Реомюрову термометру. Далее в Наставлении сказано: «...на загар лица и рук не смотреть... Вспотевши, не ложиться на мокрой траве».

Императрица желала, чтобы великие князья зимой и летом ходили в баню, через три или четыре недели, а летом купались сколько сами захотят, лишь бы перед тем не вспотели. Весьма полезным она считала, чтобы дети учились плавать. Приказано было им спать «не мягко», а на тюфяках, под легкими одеялами, летом — ситцевыми, подшитыми простыней, а зимой — стегаными, ложиться и вставать рано. Предписано веселым играм детей не мешать и «малых неисправностей при игре не унимать». Государыня полагала, что, «дав детям в игре совершенную свободу, можно узнать нрав и склонности их». И далее: «...не оставлять их никогда праздными».

По мнению императрицы, следовало избегать употребления лекарств и обращаться к помощи врача только в случае действительной болезни. «Когда дети больны, приучать их к преодолению страданий терпением, сном и воздержанием. Каждый человек подвержен голоду, жажде, усталости, боли от недугов и ран и потому должен переносить их терпеливо. Помощь в таких случаях необходима, но надлежит подавать ее хладнокровно, без торопливости».

В особой главе «касательно умонаклонения к добру» императрица предлагает действовать на мораль детей, давая им чувствовать при всяком удобном случае, что прилежание и хорошее поведение награждаются любовью, добрым именем и славой, а нерадение и дурные поступки влекут за собой стыд и презрение. «Стараться при всех случаях вселять в детях человеколюбие и даже сострадание ко всякой твари...» Обман и неправда и в игре не должны быть терпимы, как бесчестное и постыдное дело. «Буде окажут несправедливость  или обман, тогда следует лишить их им принадлежащего, чтобы они почувствовали, какова несправедливость».

По мнению императрицы, «дети обыкновенно плачут от упрямства либо от болезности, но должно запрещать всякие слезы. В болезни следует употребить необходимые средства для ее облегчения, не обращая внимания на слезы и стараясь внушить детям, что плач их не уменьшает, а усиливает болезнь и что лучше преодолевать ее бодростью духа и терпением. Мысли же их стараться отвлечь на что иное, или обратить слезы в шутки... Если в чем-либо приставники отказали детям, то чтобы криком и плачем не могли выпросить».

Далее Екатерина пишет «об истинном познании Бога», присовокупляя, что «когда идет речь о Законе (о христианской вере), тогда не инако отзываться при детях, как с достодолжным почтением».

По словам императрицы, «телесная сила обнаруживается в преодолении труда, а душевная твердость — в подчинении своих желаний здравому рассудку, и потому с самого детства необходима привычка следовать указаниям рассудка и справедливости». Должно приучать воспитанников к беспрекословному повиновению. «Да будет то, что пишет императрица, что бабушка приказала, непрекословно исполнено; что запретила, того отнюдь не делать, и чтобы казалось детям столько же трудно то нарушить, сколько переменить погоду по их хотению... Кто с младенчества не поважен повиноваться приказанию и совету родителей и приставников, тот, созрев, не в состоянии будет слушать советов здравого рассудка и справедливости. Чего дети повелительным голосом требовать будут, того не давать...»

«Кто не слушается, — продолжает Екатерина, — тот  болен, и должно поступать с ним как с больным, лишив развлечений и забав, свойственных здравому, пока болезнь его кончится с возвращением здравого рассудка, т.е. с послушанием и покорностью».

Императрица требовала, чтобы царственные дети не только не мучили и не убивали животных, птиц, бабочек и т.п., но чтобы имели попечение о принадлежавших им собаках, птицах, белке и даже о цветах в горшках, поливая их. Все же оставляемое ими без призрения приказывала отбирать у них.

Ложь и обман запрещались как детям, так и «приставникам», даже в шутку. Приказано было: «...если кто из воспитанников солжет, то в первый раз выказать удивление тому, как поступку странному, неожиданному и неприличному; если опять солжет, то сделать виновному выговор и обходиться с ним холодно и с презрением, а буде, паче чаяния, не уймется, то наказать, как за упрямство и непослушание».

Императрица предписывала: «...отдалять от глаз и ушей их высочеств все худые примеры и чтобы никто при детях не говорил грубых, непристойных и бранных слов и не сердился».

«Главное достоинство наставления детей, — продолжала Екатерина, — состоять должно в любви к ближнему (не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сделано было), в общем благоволении к роду человеческому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом и снисходительном обращении со всеми, в добронравии, чистосердечии, в удалении гневной горячности, боязливости и пустого подозрения...»

По словам императрицы, «истинная смелость состоит в том, чтобы пребывать в том, что долг человеку предписывает».

По ее мнению, надлежало отдалять от детей все то, что могло бы испугать их, но если они чего боятся, то  приучить к таким предметам исподволь, сперва издали, а потом подходя ближе, стараясь рассеять их опасения доказательствами, доступными детскому понятию, но «основанными на истине», либо обратить их страх в шутку. С такой же целью было приказано «приставникам» не выказывать опасений при громе, буре и в других случаях и приучить детей не бояться пауков, мышей, собачьего воя, качки кареты или лодки, а также, чтобы они видели, как лягают и топают ногами лошади, и подходили к ним. Приказано также приучать детей ходить по таким местам, где они могут споткнуться без опасных последствий; если кто из них упадет, не спешить без нужды на помощь и дать время встать самому; в случаях же, когда нужна помощь, подать ее, не торопясь.

Насчет учтивости императрица полагала, что «она основана на том, чтобы не иметь худого мнения ни о себе самом, ни о ближнем... Человеколюбие, уважение ближнего, внимание к каждому да послужат основаниями учтивости».

«Противны учтивости: во-первых, природная грубость и невнимание к тому, что другим нравится или не нравится; во-вторых, пренебрежение к людям, выказываемое взглядами, словами, поступками и движениями; в-третьих, насмешки, умышленные споры и противоречие; и, в-четвертых, привязчивость и пересуды. Но и лишняя учтивость несносна в обществе... Приучать детей, чтобы не перебивали никому речи, не спешили сказывать свое мнение, не говорили слишком громко или утвердительно, а просто, не возвышая голоса».

Насчет «поведения» императрица полагала, что оно во многом зависит от общества, в котором будут дети, и потому следует быть весьма осторожными в выборе окружающих их людей. По мере приближения воспитанников к юношескому возрасту необходимо  показать им, мало-помалу, свет, каков он есть, и стараться внушить им огородиться от пороков и порочных людей... «Способ не быть обманутым в свете, — говорит Екатерина, — знать свет... Необходимо уменье различать свойства людей и в каких случаях прилично не обращать на то внимания... В ком нет ни добродетели, ни учтивости, ни доброго поведения, ни знания людей и вещей, тот никогда не будет достоин почтения».

По мнению императрицы, главное дело «приставников» состояло в том, чтобы дать питомцам здравое понятие о вещах и внушить им правила добродетели, послушание к императрице, почтение к родителям своим, любовь к истине, благоволение к человечеству, снисхождение к ближнему, показывать им все, как оно есть и как быть должно... Учение же должно было служить единственно к отвращению праздности, к развитию природных способностей и для привычки к труду. Приказано было учить детей в те часы, когда они сами изъявят к тому охоту, не более получаса сряду[2], и оканчивать прежде, нежели станут скучать. За учение не бранить, но если учатся хорошо — похвалить... По мнению императрицы, «страхом научить нельзя, ибо в душу, объятую страхом, не более вложить можно учения, как на дрожащей бумаге написать».

0

49

«Языкам учить детей не иначе, как в разговорах, но чтобы при том не забывали своего языка, русского... К изучению иностранных языков присоединить полезные познания, как, например, учить минералогию на латинском, ботанику на немецком, зоологию на  французском языке, но не все предметы вдруг, а последовательно один за другим. Чтение Евангелия на разных языках и сличение их с русским дает достаточное знание некоторых в разговоре необычных (мертвых?) языков, как, например, греческого, владея коим воспитанники могут приобрести многие полезные сведения». Сперва учить: чтению, письму, рисованию, арифметике; не худо учиться и письму под титлами (abbreviation). Затем последуют: география, хронология, астрономия и математика, но запрещается принуждать детей твердить много наизусть. Весьма знаменательно, что для первоначального образования императрицей избраны большей частью предметы, которые требуют от обучающихся памяти, а именно языки, хронология, география. Далее следуют «история, законы российские, не узнав коих невозможно знать и порядки, коими правится Россия...» «Русское письмо и язык надлежит стараться, чтобы знали как возможно лучше». «Желательно, — писала императрица, — чтобы они прошли военную, сухопутную и морскую службу от первоначальных оснований до высшей части их и получили о них основательное понятие». Любопытно, что Екатерина для обучения Александра и Константина российской истории подготовила некоторое подобие учебника, который составила, изучая летописи и другие древние источники. Как она сама говорила, ее цель — внушить великим князьям любовь к своей родине.

Сверх того царственных детей предполагалось обучать верховой езде, фехтованию, вольтижированию, плаванию, ружейным приемам «и всему тому, что телу придает силу и поворотливость...». «Доброй походке и наружности ничем лучше выучиться нельзя, как танцеванием...» Если дети изъявят охоту «точить» или заниматься каким-либо другим ремеслом, то не отвращать их от сих занятий.

Великих князей в возрасте от 11 до 15 лет надлежало упражнять сведениями, относящимися к изучению России, и в этом должны состоять главные предметы их занятий. Достижению этой цели, по мнению императрицы, могли служить: карты России и каждой из российских губерний с описанием почвы, растений, животных и основных направлений «народной промышленности», а также виды примечательных мест, городов и строений; сведения о течении судоходных рек, о состоянии крепостей и дорог, описание народов, живущих в каждой губернии, их одежды, нравов и обычаев. Кроме того, в числе предметов обучения были указаны и судопроизводство страны, финансы, образование, и содержание войск, попечение о больных, дряхлых и неимущих.

Мы не случайно остановились на тех принципах, которые были заложены в воспитании Александра. Это были прекрасные, умные принципы, и они вполне соответствовали хорошо сбалансированной, здоровой натуре великого князя. Сама Екатерина так формировала свои воспитательные принципы относительно внуков: «У меня только две цели в виду: одна — раскрыть ум для внешних впечатлений, другая — возвысить душу, образуя сердце».

Дворцовая жизнь, зловещая дворцовая интрига властно вторгались в жизнь Александра, заставляя его закрываться, лукавить, притворяться, хитрить. К тому же Екатерина если уж благодетельствовала, то претендовала на ответные чувства, что уже являлось одной из форм насилия. Не случайно Александр, возмужав, еще при жизни императрицы с горечью и неприязнью высказывался о Екатерине, которая так и умерла в неведении относительно действительного отношения к ней любимого внука. Практически Екатерина сама же заложила подобным высокогуманистическим  и просветительским воспитанием отторжение юным Александром той нравственно-удушающей, развращенной, лживой реальности Царскосельского двора, света, которой она и ее окружение жили и которой поклонялись всю свою жизнь.

И все же безотносительно к императрице основы воспитания Александра были замечательные для того времени.

Не случайно друг его молодости князь Адам Чарторыйский вспоминал много лет спустя: «Великий князь восторгался красотами природы; нередко цветок, зелень растения либо ландшафт какой-либо местности восхищали его. Александр любил смотреть на сельские работы, на грубую красоту крестьянок; полевые труды, простая спокойная жизнь в уединении — таковы были мечты его юности»12. И если мечты Александра об уединенной жизни могли быть фразой, что и отмечали позднейшие комментаторы этого пассажа, то его любование природой, которое он пронес через всю жизнь, сомнений не вызывало. Кстати, ни брат Константин, бывший на два года моложе его и воспитывавшийся по тем же канонам, что и Александр, ни тем более третий брат, Николай, будущий Николай I, подобными качествами не отличались. Поэтому здесь приходится говорить не только о принципах воспитания, но и о натуре, которая всегда бывает уникальна.

Эти качества, заложенные в нем с детства, остались с ним на всю жизнь, несмотря на превратности судьбы и жестокие коррективы, внесенные в его воспитание и в характер системой.

Конечно, огромное влияние оказал на Александра в качестве воспитателя 33-летний швейцарский адвокат Фредерик Сезар Лагарп — республиканец, гуманист, человек высоких нравственных качеств. Удивителен был выбор Екатерины, подсказанный все тем же  Гриммом. Лагарп составил программу обучения и воспитания 8-летнего Александра и 6-летнего Константина, цель которой заключалась в том, чтобы сделать из великих князей просвещенных граждан. Екатерина программу утвердила. И даже тогда, когда противники Лагарпа при дворе с фактами в руках доказывали императрице республиканскую приверженность швейцарца, Екатерина не тронула его и Лагарп продолжал свои занятия с титулованными учениками. В отношении Лагарпа Екатерина, видимо, совершила еще один просчет: ее вполне оправданная симпатия к молодому западному гуманисту и просветителю дала в воспитатели Александру человека, который еще более углубил и расширил те принципы становления личности, которые были заложены Екатериной в душе Александра прежде и которые еще резче столкнули его с тяжелейшей антигуманистической русской действительностью и самой Екатериной, а впоследствии с Павлом, как носителями этих антигуманистических тенденций в крепостнической стране. Ф.Ф. Вигель, проницательный и умный автор, оставивший мемуарные свидетельства той эпохи, писал: «Воспитание Александра было одной из великих ошибок Екатерины. Образование его ума поручила она женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал ее, как в день своего прибытия, и который карманную республику свою поставил в образец будущему самодержцу величайшей империи в мире»13. Конечно, Лагарп не знал России. Конечно, он руководствовался в воспитании Александра своими западными цивилизационными отсчетами. Но ведь когда-то же русские правители должны были оторваться от норм XVII в., от догм «Домостроя»!

Воспитательный «плуг» Лагарпа прошелся по хорошо обработанной, облагороженной «почве» и потому  не обезобразил, не нарушил ее естественного развития, а лишь углубил то, что было заложено в нее прежде. Достаточно сказать, что, судя по предначертанной Екатериной программе, воспитатели старались гармонически развивать натуру Александра, воспитывать в нем любовь к познанию, к природе, пробудить высокие человеческие чувства справедливости, добра, терпеливости, простоты в обращении с людьми, облагородить их христианским смирением и скромностью. К этому же стремился и Лагарп, но на более высоком уровне образования. Но главное, Лагарп стремился пробудить в своем ученике уважение к человеческой личности и человеческому достоинству.

По существу, через Лагарпа Александр воспринял идеи французского просвещения, перелитые позднее в свободолюбивые лозунги Великой французской революции, и, думается, эти идеи попали на благодатную почву и оставили долгий след в душе будущего императора.

Известны иронические пассажи на этот счет Н.Н. Фирсова, позднейших советских историков. «Лагарп, — писал Н.Н. Фирсов, — сумел увлечь своего воспитанника хорошими словами настолько, что тот выучился их повторять «с чувством, с толком и расстановкой»«14. Автор приводит, опять же с иронией, воспоминания о юном Александре, уже 90-х годов, Адама Чарторыйского, который писал, что мнения Александра-юноши, когда он с ним впервые познакомился, «были мнениями школьника 1789 года, который желал бы видеть повсюду республику и считал эту форму правления единственно сообразною с желаниями и правами человечества». «Но в действительности, — комментирует Н.Н. Фирсов, — эти мнения являлись наносными, лишь кажущимися убеждениями, просто не сросшимися с душой, убеждениями, эмоциональная  форма которых обыкновенно не переживает школьного возраста...»15

И все же кажется, что и здесь, и во всех иных подобных оценках мы имеем дело с идеологическим материалом.

Во-первых, трудно отрицать огромное влияние взглядов, сложившихся в юности, на всю последующую жизнь человека; во-вторых, поразительно, что семена, брошенные Лагарпом в души своих воспитанников, взошли в душе Александра, но оставили глухим Константина Павловича, для которого республика, как и для Николая, была синонимом ругательного слова. В-третьих, имеются и другие многочисленные свидетельства всей серьезности и глубины свободолюбивых и республиканских переживаний Александра.

Кстати, Н.Н. Фирсов неточно цитирует А. Чарторыйского, который писал, что Александр «по своим воззрениям являлся выучеником 1789 года», а это нечто совсем другое, нежели «мнение школьника». К тому же автор обрывает цитату, а ведь князь Чарторыйский далее отмечал: «Хотя я и сам находился тогда во власти экзальтации, хотя и был рожден и воспитан в республике, где принципы французской революции были встречены и восприняты с энтузиазмом, тем не менее в наших беседах я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние мнения великого князя. Он утверждал, между прочим, что наследственность престола была несправедливым и бессмысленным установлением, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя»16.

Все те годы, что Лагарп был рядом с Александром, а это без малого 11 лет, с 1784 по 1795 г., воспитатель боготворил своего ученика, а ученик боготворил воспитателя.  Примечательна такая характеристика Александра, данная Лагарпом: «Ни для одного смертного природа не была столь щедра. С самого младенчества замечал я в нем ясность и справедливость в понятиях»17. Сам же Александр неоднократно писал Лагарпу и говорил окружающим: «Я вам обязан тем немногим, что я знаю», «я всем ему обязан»18. Связь Лагарпа с великим князем, цесаревичем, позднее императором с перерывами продолжалась долгие годы. Александр поддерживал с ним связь при помощи переписки, а будучи в Европе, уже после сокрушения Наполеона, обращался за советами. Лагарпа упрекали в том, что он пытался сделать из Александра будущего Марка Аврелия[3], но воспитатель, пользуясь благорасположением императрицы, упорно выполнял свою программу воспитания. Кстати, его позиции по части подготовки великого князя к будущему управлению государством были не столь уж «вегетарианскими». Лагарп был разумный и трезвый человек и преподал Александру ряд полезных политических уроков. Так, в своей основополагающей к воспитанию «Записке», одобренной Екатериной, Лагарп писал: «Будущий правитель не должен быть ни физиком, ни натуралистом, ни математиком, ни географом, ни филологом, ни юристом и т.д. Но он должен быть честным человеком и просвещенным гражданином и знать преподаваемые ему предметы настолько, чтобы понимать их настоящую цену и иметь ясное сознание обязанностей, лежащих на монархе, в руках которого счастье и несчастье многих миллионов. А какая же наука может развить гражданское чувство более, нежели история?  Всякий гражданин, желающий приносить пользу своей стране своим участием в делах общественных, обязан изучить историю. Тем более обязанность эта лежит на будущем правителе. Но надобно направить ея изучение таким образом, чтобы он не мог почерпнуть в нем вредныя начала. Не следует никогда забывать, что Александр Македонский, одаренный прекрасным гением и блестящими качествами, опустошил Азию и совершил столько ужасов единственно из желания подражать героям Гомера, подобно тому как Юлий Цезарь из подражания этому самому Александру Македонскому совершил преступление, сокрушив свободу своего отечества»19.

Лагарп постоянно убеждал своего воспитанника в том, что государь не может иметь истинных друзей. «Лучший и, может быть, единственный друг правителя — сила его собственной рассудительности, с помощью которой он взвешивает доводы своих министров, советы друзей и похвалы царедворцев». Таким образом, Лагарп вовсе не был уж таким идеалистом, каким его представляют себе некоторые авторы, он понимал страшную и разлагающую природу власти, особенно в такой стране, как Россия, и если уж кто-либо и преподал Александру уроки цинизма власти, то это была не Екатерина, а именно Лагарп, и тем он не только в известной степени сорвал флер с высоких понятий о предначертании правителя, которым императрица окутывала своего внука, предназначая ему роль героя, завоевателя, кумира страны, но и защитил будущего императора в условиях чисто российской, т.е. беспощадной, варварской, борьбы за власть. Эти уроки, кажется, пошли впрок умному и дальновидному Александру.

Все, кто писал о становлении личности Александра, закономерно обращали внимание на то, что он  находился как бы между двух огней, которые неистово жгли друг друга, — между Екатериной и отцом, Павлом Петровичем. Отец и бабка почти не общались. В Павловске и Гатчине шла своя, обособленная от Царского Села и от Петербурга, жизнь. Здесь были свой уклад, свой ритуал, свои фавориты, возвышения и падения, своя армия, состоявшая под началом цесаревича, легко копировавшего в ней прусские военные порядки с их бездумной муштрой, жестокой регламентацией всей армейской жизни, увлечением внешней стороной службы — парадами, построениями, разводами. Здесь царил Павел: он сам подбирал кадры для своей 2,5-тысячной армии (6 пехотных рот, егерская рота, 4 кавалерийских полка, пешая и конная артиллерия), сам возвышал и низлагал офицеров и даже срывал с них знаки отличия, лишал чинов, сажал под арест. Екатерина как-то сказала о гатчинских порядках: «Из нас сделают провинцию, зависящую от воли Пруссии».

Отец требовал активного участия в этой одуряющей ум службе старших сыновей, когда они «пришли в возраст», и оба включились в военный гатчинский бег: они, мальчики, командовали пусть небольшими, но армейскими подразделениями, участвовали в маневрах и парадах. А. Чарторыйский позднее тонко заметил, что оба они всерьез увлеклись этой полуигрой, полужизнью, поскольку она отвечала натуре взрослеющих молодых людей, позволяла им активно проявлять себя в «мужском деле», представляла собой известную и естественную антитезу созерцательной жизни в Царском Селе, с лагарповскими проповедями, нравоучительными беседами, размеренным спокойным укладом жизни, устроенной под себя стареющей женщиной. Александр бывал в Гатчине по 4 раза в неделю, и это время Павел активно использовал, чтобы оторвать  сына от Екатерины, вырвать его из-под влияния Лагарпа. В Гатчине Александр вел себя как солдат, в Царском Селе — как придворный. Возвращаясь из Гатчины, он сбрасывал с себя тамошний мундир и являлся при дворе вполне светским человеком. Это был театр, в котором он неплохо играл свою роль. Наполеон позднее скажет о нем: «Северный Тальма».

Здесь, в Гатчине, судьба впервые свела Александра I с А.А. Аракчеевым, его будущим всесильным фаворитом, который, являясь крупным специалистом в области артиллерии, преподавал ему баллистику, знакомил с основами артиллерийского дела. А.А. Аракчеев прибыл в Гатчину в 1792 г. в чине капитана в возрасте 24 лет, когда императору было 15. В 1796 г. он уже полковник, инспектор гатчинской пехоты и начальник артиллерии, затем гатчинский губернатор. Вся «гатчинская команда», состоящая из «сора» (так о ней говорили в Царском Селе), высказывала все большие претензии в составе российского воинства, считая себя «малой гвардией». Аракчеев был среди лидеров этого закомплексованного войска.

«Императрица, — писал Чарторыйский, — не сумела овладеть воображением своих внуков, ни занять их какой-нибудь работой, ни разнообразить их время. Отцу их это удалось, что было большим злом, имевшим печальные последствия. Молодые великие князья считали себя в глубине души, и вполне согласно с действительностью, в гораздо большей степени членами так от так называемой гатчинской, нежели русской, армии» 20.

В Гатчине Александр впитывал дух военщины, муштры, парадомании, порядка, педантичности, что так не гармонировало с либеральными идеями Царскосельского воспитания, приводило его к душевному разладу, к необходимости уже в раннем возрасте примирять в душе непримиримые вещи.

В Царском Селе он берегся Екатерины — умной, хитрой, деспотичной, без памяти любящей его, Екатерины, которая внимательно следила за его душевным состоянием, за тем, насколько он предан ей, предан Царскому Селу. В Павловске и Гатчине он остерегался отца — искреннего, взбалмошного, эксцентричного, жестокого. Страх перед отцом омрачал его военно-мальчишеские забавы. Отец мог похвалить за военные экзерсисы, но мог разнести в пух и прах, высмеять, наказать. Так, нередко во время учений Павел посылал своего адъютанта Котлубинского выразить недовольство в связи с тем или иным промахом великого князя в таких словах: «дурак», «скотина». В отношениях Александра с отцом создавалась так часто встречающаяся семейная ситуация: Павел был для него мужским авторитетом, олицетворением многого из того, к чему стремился молодой человек, но он же, обладая деспотическим характером, несдержанностью, был одновременно источником страха, источником все растущей с годами ненависти, которая по мере взросления Александра могла когда-то выплеснуться наружу.

Ради гатчинских забав Александр сносил насмешки «большого двора», язвительные уколы бабки. Все это заставляло его лавировать и в Гатчине, и в Царском Селе, лавировать между Павлом и Екатериной. Как образно сказал В.О. Ключевский, это вынуждало его «жить на два ума, держать две парадные физиономии»21.

Постоянная раздвоенность, тяжелые комплексы избалованного ребенка, который не мог тем не менее быть действительно свободным, удручающе воздействовали на характер Александра, тяжким прессом давили на его в общем-то здоровую и хорошо сбалансированную натуру. Одновременно они закаляли его, защищали  в атмосфере дворцовых интриг и опасностей, формировали его политический иммунитет в наступающих событиях. Однако одновременно это постоянное давление вызывало у него внутренний протест. А свободолюбивая проповедь Лагарпа дополняла дело.

http://ruseasons.ru/netcat_files/1489_2679.jpg

В 16 лет Александр, «гатчинский солдат» и ловкий светский молодой человек, был женат Екатериной на 15-летней баденской принцессе Луизе. Очаровательная принцесса, ставшая в России Елизаветой, покорила всех и в Царском Селе, и в Гатчине. Понравилась она и Александру, однако их детские симпатии не переросли в увлеченность; неопытность в интимных делах, обоюдное смущение стали прочной стеной на пути их счастливой супружеской жизни; постепенно дружеские и даже нежные отношения брата и сестры вытеснили из их начальной совместной жизни интимные связи. Кажется, что эта эволюция устроила и Александра и Елизавету. Так, поспешив с устройством супружеской жизни своего любимца, Екатерина, считавшая, видимо, что «слюбится-стерпится», совершила еще одну ошибку в отношении внука: она практически в весьма раннем возрасте толкнула его на путь внебрачных отношений, что при привлекательной наружности Александра, его выдающемся положении при русском дворе, умении и желании нравиться женщинам привело к превращению юного великого князя в начинающего ловеласа; это качество с годами в нем лишь крепло, отстаиваясь, как хорошо выдержанное вино. Сначала вместе с молодым гатчинским лейтенантом, кутилой и повесой А.Н. Голицыным он познакомился с прелестями цыганок, потом переключился на фрейлин своей супруги, затем появились более глубокие и даже драматические привязанности. В это время он, по существу, толкнул Елизавету в объятия своего друга князя Адама Чарторыйского, и любовь захватила их.  Подобное поведение Александра и Елизаветы стало еще одним поводом для недовольства со стороны Павла. В то же время складываются по меньшей мере странные отношения между Александром и его младшей сестрой, умной, властной, обаятельной Екатериной Павловной, которая не чаяла души в своем брате.

Эта безалаберная и беспорядочная личная жизнь не могла не наложить печать на общий облик будущего императора. Выросший вблизи будуара Екатерины, наблюдая ссоры ее фаворитов Орлова и Потемкина, а позднее видя юного Платона Зубова, выходящего из спальни престарелой императрицы, Александр стал частью развращенного и пресыщенного Царскосельского дворца. Эта сторона его натуры как бы разъедала ту мировоззренческую цельность, те высокие движения души, которые были заложены в нем воспитателями и к которым он тянулся сам, наблюдая реальности тогдашней России.

К концу царствования Екатерины (1796) в свои 19 лет это был уже вполне сложившийся человек и определившийся характер. И как это нередко бывает, его внешность служила замечательным прикрытием тех свойств натуры Александра, которые он старался тщательно скрывать. Высокий, хорошо сложенный, но чуть сутулый, с уже редеющими, но еще прекрасными белокурыми волосами, которые скоро перейдут в искусно выполненные зачесы, скрывающие рано определившуюся лысину, но открывающие прекрасный высокий и чистый лоб, с мягким и свободным взглядом ясных голубых глаз, ловкий, с изящными движениями, с чарующей улыбкой, неизменно спокойным негромким голосом, всегда изящно и со вкусом одетый — таким предстает Александр Павлович в конце XVIII в. От этого лица, от этой фигуры веяло благородством, умом, доброжелательностью, что так притягивало людей  разных социальных слоев к Александру, не говоря уже о семье, где его звали «ангелом». Лишь одно могло насторожить в этом прекрасном облике — небольшой миниатюрный рот с тонким и капризным изломом губ, свидетельствующий о своеволии и упрямстве. Что касается его взглядов, мироощущения, то, несмотря на различного рода противоречивые влияния, они тоже определились весьма откровенно. Те либеральные воззрения, свободолюбивые экскурсы, которые поразили сначала Чарторыйского, вошли уже в плоть и кровь будущего императора. Свидетельств этому имеется предостаточно. Они проявлялись в его беседах с близкими людьми, в переписке с ними, в беседах с женой. Можно с полным основанием сказать, что к середине 90-х годов эти взгляды стали мировоззрением Александра.

Конечно, можно посчитать, что и в то время, как и всю жизнь, Александр кривил душой, играл в либерала, но не слишком ли много мы хотим от человека. К 1796 г. относится поразительная запись, сделанная Чарторыйским в одной из бесед с великим князем в Царскосельском парке: «Он сказал мне затем, что он нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что он порицает ея основныя начала; что все его желания были на стороне Польши и имели предметом успеха ея славной борьбы; что он оплакивал ея падение; что Костюшко в его глазах был человеком великим по своим добродетелям и потому, что он защищал дело человечества и справедливости. Он сознался мне, что ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют одинаковое право все люди; что он с живым участием следил за французскою революциею; что, осуждая ея ужасныя крайности, он желает  республике успехов и радуется им. Он с благоговением говорил мне о своем наставнике г. Лагарпе как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Ему он был обязан всем, что в нем есть хорошаго, всем, что он знает; в особенности он обязан ему теми началами правды и справедливости, которыя он имеет счастие носить в своем сердце, куда внедрил их г. Лагарп». «Великий князь сказал мне, что его супруга — поверенная всех его мыслей, что она одна знает и разделяет его чувства, но что, за исключением её, я первое и единственное лицо, с которым, после отъезда его наставника, он решился говорить о них; что он не может поверить их решительно никому, ибо в России еще не способен никто разделять их или даже понять; что поэтому я должен чувствовать, как для него будет отрадно отныне иметь человека, с которым он может говорить откровенно и с полным доверием».

Эти строки Адам Чарторыйский написал много лет спустя, когда Александра уже не было в живых; между их юношескими мечтами и этими мемуарами пролегла целая эпоха, в которой уложились и попытка реализовать на практике эти идеалы, и полный их крах, и глубокое разочарование Чарторыйского в своем венценосном друге, и события поистине планетарного характера — войны, международные конгрессы, революции, но Чарторыйский тем не менее отмечал это свойство взглядов Александра, которое поразило его больше всего в их первые встречи в 1796 г., и особенно в Царскосельском парке, в роскошном екатерининском дворце, в приближении к тем высотам русской абсолютистской власти, откуда исходили, казалось, незыблемые принципы легитимизма и самодержавия, подавлявшие вокруг все и вся, в том числе его многострадальную родину.

Его поразило и то, что Александр сам, первый потянулся к нему и к его брату, двум польским молодым мятежным душам, двум высокопоставленным шляхтичам из бунтующего рода, которые в Петербурге были фактически на положении заложников. В ту пору Александру было 19 лет и он был уже далеко не школьником, не желторотым юнцом, а вполне сложившимся человеком. В этом возрасте Сен-Жюст уже руководил одной из армий санкюлотов, а декабристы шли на эшафот.

Конечно, это сближение Александра с Чарторыйским можно трактовать как очередное его желание понравиться, «подыграть» партнеру, как об этом пишут суровые «классовые» критики Александра. Но зачем, с какой целью? Тем более что позднее эта привязанность еще более укрепилась, а мечты и идеалы юности переросли в попытку в рамках Негласного комитета все более четко сформулировать те реформаторские планы, которые, по мнению молодых друзей Александра, более всего нужны были России. Об этом в свое время задумывался и князь Чарторыйский. Так, он писал в своих мемуарах: «Я часто доказывал его хулителям, что убеждения его были искренними, а не напускными. Впечатление от первых лет наших отношений не могло изгладиться из моих мыслей. Конечно, если Александр в девятнадцать лет говорил мне в страшнейшей тайне, с откровенностью, облегчавшей его, о своих мнениях и чувствах, которые он скрывал от всех, то, значит, он их испытывал на самом деле и чувствовал потребность кому-нибудь их доверить. Какой иной мотив мог он иметь тогда? Кого хотел обмануть? Без сомнения, он следовал лишь наклонностям своего сердца и высказывал свои истинные мысли»22.

Видимо, в системе мироощущений Александра было  что-то такое, что постоянно стимулировало его склонность к либеральным свободолюбивым настроениям, что подвигало его откликнуться на рассуждения Лагарпа, а позднее на пылкие речи молодого польского аристократа.

Повторим, что одним из источников этого вольнолюбия, возможно, стал его внутренний протест против постоянной, так сказать, «официальной» зависимости от Екатерины, взявшей его с малолетства под свою опеку. Впечатлительная натура Александра быстро почувствовала эту подавляющую властную руку венценосной бабки, в какие бы бархатные перчатки ни была эта рука облачена.

Уже позднее, в 1818 г., в одной из задушевных бесед он скажет: «Екатерина была умная, великая жена, но что касается воспитания сердца в духе истинного благочестия, при петербургском дворе было... как почти везде. Я чувствовал в себе пустоту, и мою душу томило какое-то неясное предчувствие»23.

В одном из писем В.П. Кочубею (также будущему своему соратнику по Негласному комитету), относящемся к тому же 1796 г., он откровенно продемонстрировал оппозиционность екатерининскому двору, дал уничтожающие оценки людям того времени (см. ниже). Внешне Александр благоговел перед Екатериной; декларировал он преданность ее времени и при своем вступлении на престол. Однако позднее начинается его быстрый отход от ее принципов, планов, людей. В совокупности с тем, о чем рассказывал А. Чарторыйский, вырисовывается совсем иная картина отношений внука и бабки, чем та, которую усердно рисовали они оба в 80-90-е годы XVIII в. Если Александра хоть в малейшей степени волновали те мысли, о которых писал Чарторыйский и которые он сам поведал Кочубею, то это означает лишь одно: он должен был тщательно  скрывать от Екатерины и свои мечты, и свои привязанности, должен был терпеть и ненавидеть пресс глубоко эгоистичной, жестокой, властолюбивой женской натуры, отшлифованной десятилетиями неограниченной власти. И вместе с тем это постоянное давление, эта властная рука как бы втягивали Александра в лоно высшей власти, исподволь приучали его к ничем не ограниченной свободе собственного волеизъявления, формировали, лепили облик будущего абсолютного монарха. И все это относилось не только к Екатерине, но и ко всему ее окружению, ко двору с его иерархией, завистью, интригами и интрижками, фаворитизмом, нравственной распущенностью, над которыми высилась великая воля великой государыни.

Прав, наверное, был тот же Н.Н. Фирсов, заметивший, что «незаметному, но едкому влиянию Екатерины, как ржавчина, подтачивавшему героическое содержание бесед Лагарпа, Александр был обязан тем, что из него вышел не государственный и социальный реформатор, а просто «сладенький человечек», с доброжелательными и высокими словами на устах и с камнем на всякий случай за пазухой, умевший очень мягко стлать, но все-таки так, что спать, кому он стлал, было очень жестко»24. И все же эта характеристика была бы слишком прямолинейной. «Человечком» Александр не был никогда. Это была личность крупная, яркая, противоречивая.

Конечно, Екатерина оказывала на внука сильное влияние, в плане его, так сказать, «государственного строительства, но это и вызывало в нем ту сердечную пустоту, о которой он говорил позднее, потому что вся его натура, весь стиль воспитания, определенный Лагарпом, тянули в иную сторону. И не случайно именно в это время Александр в письме Лагарпу  впервые высказал желание отказаться от будущего престола. До этого факта, как он полагал, было еще далеко: была жива Екатерина, полон был сил и цесаревич Павел Петрович, но мысль об уходе от власти, побужденная прикосновением к русской государственной деятельности, уже мелькает в его сознании. Это письмо любимому воспитателю, датированное 27 сентября 1797 г., год спустя после смерти Екатерины II и вступления на престол Павла I, вообще является апофеозом его настроений того времени: «Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице; они лишь увеличивались по мере того, как ея здоровье и силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец в минувшем ноябре она покончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ея кончиною и которыя, к несчастию, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлении на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более.

Военные почти все свое время теряют исключительно на парадах. Во всем прочем решительно нет никакого строго определенного плана. Сегодня приказывают то, что через месяц будет уже отменено. Доводов никаких не допускается, разве уж тогда, когда все зло совершилось. Наконец, чтоб сказать одним словом — благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами: существует только неограниченная власть, которая все творит шиворот-навыворот. Невозможно перечислить все те безрассудства, которые совершались здесь; прибавьте к этому  строгость, лишенную малейшей справедливости, немалую долю пристрастия и полнейшую неопытность в делах. Выбор исполнителей основан на фаворитизме; заслуги здесь ни при чем. Одним словом, мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены. Вот картина современной России, и судите по ней, насколько должно страдать мое сердце. Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнении обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпрепровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком.

Вам уже давно известны мои мысли, клонившиеся к тому, чтобы покинуть свою родину. В настоящее время я не предвижу ни малейшей возможности к приведению их в исполнение, а затем и несчастное положение моего отечества заставляет меня придать своим мыслям иное направление. Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ея сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев. Это заставило меня передумать о многом, и мне кажется, что это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законною властью, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена, и нация избрала бы своих представителей. Вот в чем заключается моя мысль»25.

По существу, в этом письме была начертана программа либеральных преобразований Александра. Но от идей до их реализации в России того времени  пролегала дистанция огромного размера. Позднее Александр стал это понимать все более и более определенно. Пока же он упивался этим новым для него волнующим мироощущением. Это было его собственное открытие, пробужденное Лагарпом, трудами просветителей, реальностями двора, Гатчины, России...

Многие из ключевых вопросов жизни России задолго до декабристов были поставлены в этом письме Александром Павловичем. Вполне понятно, что, когда на исходе второго десятилетия царствования на его стол легли материалы о тайных обществах в России и о планах заговорщиков, он промолвил: «Не мне карать их», так как многие из идей, вынашиваемых декабристами, в том числе и необходимость отмены крепостного права, в первую очередь принадлежали Александру и его близким друзьям (см. об этом ниже).

Большим потрясением для Александра стала, несомненно, попытка Екатерины передать ему престол мимо законного наследника Павла Петровича. Эта идея впервые была высказана Екатериной еще в 1787 г., когда Александру не было и 10 лет. Позднее она приняла четкие очертания династического кризиса, когда в 1793-1794 гг. Екатерина выдвинула в среде своих советников план лишения Павла престола. Однако императорский Совет в 1794 г. воздержался от одобрения этой идеи. Тогда Екатерина решила действовать через Лагарпа. Она просила его подготовить к этому Александра26. Между Лагарпом и Екатериной состоялся двухчасовой разговор, который закончился резким отказом Лагарпа участвовать в этом деле. Царица была раздражена. С этого времени начинается охлаждение Екатерины к Лагарпу. Его противники при дворе начинают одерживать верх. В конце 1795 г. Лагарп получил рескрипт императрицы об отставке. Узнав об этом, Александр бросился с рыданиями на  шею к своему воспитателю, а в день его отъезда передал ему усыпанные бриллиантами портреты — свой и жены, с проникновенным посланием, в котором были и такие слова: «Поймите, что Вы оставляете здесь человека, который Вам предан, который не в состоянии выразить Вам свою признательность, который обязан Вам всем, кроме рождения». Эта привязанность с перерывами продолжалась долгие годы, и сомневаться в ее искренности не приходится.

Вскоре тайна перестала быть тайной, и отец и сын были осведомлены о планах Екатерины и противопоставлены друг другу. К тому же Екатерина попыталась втянуть в «дело» супругу Павла Марию Федоровну, которой предложила написать мужу письмо с требованием отречься от престола в пользу сына. Однако Мария Федоровна отказала императрице. Все это не могло не поставить Александра перед необходимостью сделать впервые в своей жизни важный, возможно решающий, выбор. Он сообщил о планах Екатерины Павлу, уверил отца в нежелании принять престол, дал в присутствии Аракчеева Павлу клятву на верность и назвал его «Императорским Величеством»27. Это было первое из той серии заявлений о желании отречься от престола, которые Александр время от времени в течение почти всей своей жизни доводил до сведения окружающих.

К осени 1796 г. династический кризис еще более обострился. К этому времени здоровье 67-летней Екатерины значительно пошатнулось, с ней уже случился легкий приступ, предвестник инсульта. Императрица вновь и вновь заводит разговор с Александром по поводу неспособности Павла возглавить страну и передачи престола ему, внуку, минуя отца. Как и в прошлые годы, Александр осторожно уклоняется от предложений императрицы и в то же время старается  не обидеть ее, не вызвать ее раздражения. Показательно в этом смысле письмо, которое направил ей Александр 24 сентября 1796 г., за два месяца до смерти Екатерины: «Ваше Императорское Величество! Я никогда не буду в состоянии достаточно выразить свою благодарность за то доверие, которым Ваше Величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, с которой изволили дать собственноручное пояснение к остальным бумагам. Я надеюсь, что Ваше Величество, судя по усердию моему заслужить неоцененное благоволение Ваше, убедитесь, что я вполне чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своей кровью я не в состоянии отплатить за все, что Вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня»28. По существу, Александр не говорит ни «да» ни «нет». Он уходит от прямого ответа на предложение Екатерины, оттягивает его, хитрит и в то же время продолжает искать сближения с отцом. За день до этого он пишет прочувственное письмо отцу, где вновь именует его «Императорским Величеством». В то же время несомненно, что императрица в 1794—1796 гг. впервые пробудила в его душе чувство власти, поставила Александра на первую ступень противоборства с отцом, закончившегося заговором 1801 г., открыла ему, который ни сном ни духом не видел короны на своей голове, императорский горизонт, искусила и политически развратила его. По существу, вовлечение Александра в тайный заговор против Павла началось именно с середины 90-х годов при активном содействии Екатерины. Одновременно в нем нарастают отвращение и страх ко всей этой страшной интриге.

Именно в период этого кризиса и зарождаются в нем крайне критические отношения к системе действующей в России власти, к двору, к светской жизни, которые он не раз демонстрировал в течение последующей  жизни. Уже в 1796 г. он написал Лагарпу: «Я же, хотя и военный, жажду лишь мира и спокойствия и охотно уступлю свое звание за ферму подле Вашей или по крайней мере в окрестности. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил»29. В том же году следует грустное и в известной степени разоблачающее письмо В.П. Кочубею, бывшему в то время за границей. «Мое положение меня вовсе не удовлетворяет. Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых на каждом шагу для получения внешних отличий, не стоящих, в моих глазах, медного гроша. Я чувствую себя несчастным в обществе таких людей, которых не желал бы иметь у себя и лакеями... Я сожалею, что не рожден для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или иным способом...

...В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя стремится лишь к расширению своих пределов. При таком ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государством, а тем более исправлять укоренившиеся в нем злоупотребления; это выше сил не только человека, одаренного, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсем не браться за дело, чем исполнять его дурно. Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого поприща (я не могу еще положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить  спокойно честным человеком, получая свое счастье в обществе друзей и в изучении природы».

«Спокойную совесть, — продолжал Александр, — ставлю первым для себя законом»30. Относительно отношений с отцом он проявил определенную твердость и заявлял окружающим: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости»31.

В таких сложных жизненных, психологических условиях проходили детство и юность Александра.

Заметим, что его взгляды и тревоги разделяла с ним юная супруга, Елизавета Алексеевна. Скромная, обаятельная, умная, Елизавета увлеклась либеральными взглядами Александра, поддерживала его умонастроения, как это видно и из его писем. Их душевная близость, несмотря на отсутствие интимных отношений, сохранялась, что подтверждалось неоднократно, особенно в тяжелейшие для Александра дни. Была Елизавета Алексеевна рядом с мужем и в последние дни его жизни в Таганроге, в ноябре 1825 г.

Некоторые считают, что мотивы ухода от власти и даже будущего отречения были связаны со страхом перед отцом. Возможно, в 1793—1794 гг. так это и было. Но этим же объясняют знакомый лейтмотив в позднейших письмах Александра Лагарпу, Кочубею, считая, что переписка Александра перлюстрировалась для Павла. Но ведь Екатерина умерла осенью 1796 г., а письма эти относятся к началу года (позднейшее письмо Лагарпу было тайно переслано за границу), когда ее партия была еще у власти. Ни о какой перлюстрации писем внука в пользу ненавистного сына не могло быть и речи. Значит, причину этих первых колебаний Александра в отношении престола, а попросту в отношении того, чтобы взвалить на себя всю полноту власти в прогнившей империи (а именно так он оценивал  положение дел в стране), следует искать в другом, а именно в его общих настроениях, в миросозерцании. Надо учитывать и тот факт, что сразу же после смерти Екатерины и восшествия на престол Павла I Александр попросил Чарторыйского составить проект манифеста о собственном вступлении на престол, в котором бы говорилось о даровании стране гражданских свобод и об отречении от трона32. Как видим, уже в это время мечта осчастливить страну, а затем покинуть престол зародилась в голове Александра.

В этом калейдоскопе отмеченных выше и замеченных историками влияний, отношений, противоречий, дружбы, любви, ненависти и формировался характер Александра. Любознательный читатель может отыскать весьма многочисленные пространные и весьма противоречивые оценки этого характера. Уже сам этот факт показывает, что натура «загадочного сфинкса», как называли Александра, являла собой нечто удивительное и неповторимое. Я не буду перечислять все эти оценки, отмечу лишь их некоторую односторонность, продиктованную опять же скорее идеологическими, нежели научными, мотивами.

Все, кто писал об Александре, о свойствах его натуры, наклонностях, чертах, выработанных жизнью, отмечали его хорошие человеческие задатки, мягкость, скромность, любознательность, большую впечатлительность и восприимчивость, изящество мысли, достаточный ум, большое личное обаяние; слова «un vrai charmant» («сущий прельститель» — фр.), сказанные о нем М.М. Сперанским, как нельзя лучше передают его способность привлекать сердца людей, особенно представительниц слабого пола. Отмечались и его христианское терпение, набожность и даже мистицизм в конце жизни. М.И. Богданович, отзывавшийся о нем восторженно, как и должно быть свойственно официальному историографу александровского времени, писал, что император соединял в себе «христианское смирение и величавость, беспечность и кипучую деятельность, доброту и упорство мнений насчет людей, подвергавшихся его неудовольствию»33.

Н.Н. Фирсов, напротив, разобрав наследственные влияния на Александра, взял из них лишь негативные черты (впечатлительность и противоречивость деда и отца, хитрость и приспособляемость Екатерины, холодный эгоизм и рассудочность матери), но отметил тем не менее, что душевный облик Александра находился в состоянии равновесия, хотя и весьма неустойчивого. А.Е. Пресняков подчеркивал вслед за Пирлингом его эклектизм, прекрасное самочувствие в условиях смешения принципов и способности не следовать ни одному из них до конца.

Другие его биографы отмечали свойственные Александру робость и пассивность, праздность и леность мысли, нелюбовь к систематическим занятиям, работе, недеятельную мечтательность, способность быстро загораться и быстро остывать.

Общепринятым суждением о нем стало то, что Александр отличался неприятием каких-либо волевых актов, но проявлял стойкость и упорство в отстаивании своих эгоистических, личных интересов. Отмечались его честолюбие и тщеславие, двуличие, недоверчивость, скрытность, упрямство. А. Чарторыйский тонко заметил, что «для совершения удачных и крупных преобразований в социальном строе надо было иметь больше подъема, силы, огня, веры в самого себя»34.

Специальный экскурс по части характера Александра сделал врач-психиатр профессор Сикорский в начале XX в. в книге «Вопросы нервно-психической медицины». Лейтмотив его оценок — слабая воля и  средний ум Александра при тонком художественном развитии («слабость воли и преобладание чувства»). Разрыв между этими свойствами характера, по мнению Сикорского, и вынес на поверхность жизни такие его качества, как робость, тщеславие, скрытность, двоедушие, хитрость, обидчивость, мечтательность. Чужое напряжение воли якобы подавляло его; таким было влияние на него Фотия, Аракчеева, других сильных личностей.

В одной из последних характеристик Александра I, принадлежащей перу В.А. Федорова, внимание акцентировано также на негативных чертах его характера. Процитированы те авторы, которые отмечали у Александра «дух неограниченного самовластия», мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства и обмана, способность строить свои успехи на чужой доверчивости, умение пользоваться чужими слабостями. Приведено, кстати, любопытное высказывание о нем Наполеона: «Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен: это истинный византиец... тонкий, притворный, хитрый». Наполеону вторил и шведский посол в России Лагербильке: «В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская». М.М. Сперанский отзывался о нем так: «Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть управляемым»35.

Возможно, все эти оценки, даже негативные, и справедливы, если учитывать конкретные исторические ситуации, в которых оказывался Александр, конкретные решения, которые он принимал. И конечно, логически, наверно, безупречны пассажи профессора Сикорского, который основывался, как и историки, на формировании личности Александра в условиях царскосельско-гатчинского противостояния.

Но сколько бы эпитетов мы ни подбирали для всеобъемлющей характеристики крупного исторического деятеля, они никогда не дадут нам исчерпывающей картины до тех пор, пока мы не зададимся основным вопросом: какие государственные цели преследовал Александр в те или иные периоды своей жизни, в какой среде он пытался осуществить эти цели и какие средства в соответствии с этими целями и этой средой он использовал? Лишь в этом случае все эти характеристики типа «хитрость», «скрытность», «двуличие» или, напротив, «сердечное обаяние», «доброта», «смирение» и прочее приобретают реальный смысл и могут иметь адекватные ситуации оценки.

Для пояснения этой мысли можно было бы привести несколько примеров.

Я уже отмечал, что в пору своей юности, развиваясь вполне естественно на основе принципов гуманизма, человеческого достоинства, добропорядочности, благородства, приобщения к природе, Александр в реальной жизни сталкивался совсем с иными явлениями. Для того чтобы выразить себя, «облегчить душу», как писал Чарторыйский, он вынужден был тщательно скрывать мысли и чувства, таиться, притворяться. Известно его признание о том времени: «Меня обвиняют в недоверчивости, но известно, что с того времени, когда я начал мыслить, я видел вокруг себя только несчастье, и все, что я предпринял, обернулось против меня несчастьем»36. Так, недоверчивость, скрытность в такой ситуации — хорошее это качество или плохое, как оно характеризует человека — позитивно или негативно? А характеристики, данные ему Наполеоном и Лагербильке: для русского государственного деятеля, каким здесь выступает Александр, подобные раздражительные опусы — это несомненный комплимент. И что было бы, если бы Александр был искренним с  Наполеоном или с тем же шведским посланником, если бы не притворялся и не хитрил?

Подобные же вопросы можно поставить и в десятках иных случаев отношения Александра к тому или иному конкретному человеку, государственному деятелю.

Отмечают и особенность Александра принимать с разными людьми разные обличья. Но ведь в его положении это совершенно естественная вещь, говорящая о проницательности, уме, такте, а главное — и о государственном и о личным интересе, который нередко руководил им в этих превращениях. Он не мог быть одним и тем же с М.М. Сперанским и А.А. Аракчеевым, с А. Чарторыйским, В.П. Кочубеем и Фотием, с М.И. Кутузовым и со своим начальником Главного штаба, близким другом князем П.М. Волконским. А ведь все они составляли причудливую «ткань» российской государственности, российского общества, с которыми пришлось иметь дело Александру I. Не он выдумал эту систему, выраженную в действиях сонма людей, в которой ему предстояло жить и царствовать, но для того, чтобы жить и царствовать, а тем более утвердить себя, он должен был к ней приспособиться, понять ее; а для того, чтобы проявить свою сущность, — использовать ее в той мере, какую позволяли обстоятельства.

И вот тут мы подходим к событию в жизни Александра, которое как бы жирной чертой подчеркнуло весь смысл этой системы, смысл его жизни, трезво и неумолимо определило его горизонты и его возможности. 11 марта 1801 г. в ходе дворцового переворота был убит его отец, Павел I.

0

50

Суд совести

С момента восшествия Павла на престол многое переменилось в судьбе Александра: из баловня бабки, который волен был вести достаточно свободную, не обремененную обязанностями жизнь, он стал наследником престола со всеми вытекающими отсюда последствиями. Теперь уже не к детским играм в эфемерной армии привлекает его отец, а к настоящей изнурительной службе, сдобренной мелочными, типично павловскими требованиями. В письмах Лагарпу Александр жаловался, что он вынужден был терять «все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера».

А главное, уже в момент смерти Екатерины и прибытия Павла Петровича во дворец для Александра вновь грозно возник вопрос о его противостоянии с отцом, отныне уже императором. Царская семья, двор, верхушка армии, дипломатический корпус были прекрасно осведомлены о намерениях Екатерины передать престол внуку помимо сына. Это знал Павел, это знал и Александр. Первые попытки предпринять эту акцию в конце 80-х и в 1793-1794 гг. окончились ничем; накануне смерти Екатерина готовилась к решающей схватке с сыном. В последних ее завещательных документах есть упоминание об Александре, Константине, но нет ни слова ни о Павле, ни о его супруге Марии Федоровне.

В одном из документов, написанных рукой Екатерины, говорится, что весь архив передается в ведение Александра и что императрица вознамерена возвести на греческий престол Константина, и далее: «Для блага империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных империй принцев Вюртенберхских и с ними знаться как возможно менее, равномерно отдалить от советов обоих пола немцев». А ведь жена Павла как раз и происходила из Вюртембергского правящего дома, а за ней просматривался ее племенник, к которому уже в это время благосклонно относилась семья цесаревича, юный Евгений Вюртембергский. Исследовавший вопрос о завещании Екатерины Н.Я. Эйдельман писал по этому поводу: «Особый тон и высочайшее благословение при упоминании Александра — и рядом мысль о Константине на греческом престоле — все это еще более подтверждает мысль, что «странное завещание» несет на себе «тень» главного завещания — передачи власти внуку»37.

Мемуаристы, описывающие дни, последовавшие за смертью Екатерины, по существу, говорят о государственном перевороте, совершенном Павлом, опирающимся на свои гатчинские войска. Зимний дворец был наводнен гатчинцами, везде были военные люди, «зашумели шарфы, ботфорты, тесаки». Павел вместе с канцлером Безбородко ревизовал бумаги матери, некоторые из них изъял и уничтожил; предполагается, что среди них было и «основное» завещание императрицы в пользу Александра38. Об этом говорит «обильный дождь» милостей, пролившихся на Безбородко, а в дальнейшем пересмотр Павлом порядка престолонаследия в России, установленного Петром I, когда государь сам мог передавать трон наследнику по своему усмотрению; Павел, по-видимому, в последние дни  Екатерины, а тем паче после ее смерти, попадал под действие этого порядка.

Так, уже в первые дни нового царствования Павел, по существу, отстранил сына от трона, когда и завязался тугой узел противоречий между отцом и сыном, свидетелем чего стал весь правительственный Петербург — как сторонники Павла, так и сразу же оттесненные от власти люди Екатерины, в том числе и ее ближайший фаворит, и любимцы. И среди них оказался Александр. По существу, Павел повторил с Александром ситуацию, которую в 1762 г. и позднее создала с ним Екатерина, устранив от престола своего мужа, Петра III, объявив себя императрицей и нарушив тем самым права на престол своего сына, который хотя и был объявлен наследником, но жил постоянно под «дамокловым мечом» переворота со стороны матери и ее клевретов, уже устранивших отца, а также Ивана Антоновича — еще одного (заточенного еще при Елизавете) претендента на русский трон. Поистине все повторялось в доме Романовых в 60—90-е годы XVIII в.

Но прошедший уже испытания правительственным заговором Екатерины против Павла в 1793-1794 гг., Александр и на сей раз вел себя крайне осторожно и пассивно, не дав Павлу усомниться в своей по отношению к нему лояльности. Это была на данный момент линия Александра, но вовсе не позиция противников Павла I, которая набирала силу по мере его короткого царствования.

Новый император начал свое правление упоенный иллюзиями, что он сможет искоренить зло екатерининских времен, навести в разлагающейся стране порядок, поднять на государственный пьедестал честь и добродетель. Кажется, что всем своим прошлым он был достаточно подготовлен для этой роли. Его воспитателем  был просвещенный вельможа Н.И. Панин. По натуре любознательный, живой, щедрый, веселый, острый на слово, высоко ставящий нравственные принципы, добродетель, честь, Павел одновременно был импульсивным, вспыльчивым, своенравным — таким он запечатлелся во многих мемуарах той поры. Но чем дальше шло время, чем более отдаленной оказывалась для него, законного наследника престола после смерти отца, перспектива занять русский трон, чем более давящей становилась деспотическая власть матери, тем более менялся его характер. Когда в свои 42 года он наконец занял трон, это был человек мало чем напоминающий пылкого, честного, нервного юношу, затем молодого человека конца 70-х — начала 80-х годов, который внимал конституционным проектам Н.И. Панина, восхищался комедиями Д.И. Фонвизина, поклонялся просветительским мыслям о самоценности человека, о свободе как его первом сокровище и разделял идеи государственного переустройства России. Вот как характеризует его уже на исходе 90-х годов один из новейших исследователей истории его жизни и царствования: «Непережитая драма отца, страшные детские впечатления от переворота 1762 г. и убийства Ивана Антоновича, деспотические посягательства матери на его права, бесконечные уколы самолюбия ее фаворитов, гонения на ближайших друзей и сподвижников, полное, казалось бы, крушение упований на свое царственное призвание перед угрозой кары за связь с масонами и лишения законных прав на престол, преследовавший с детских лет страх быть умерщвленным в обстановке дворцовых интриг — весь этот эмоциональный пресс непосильным бременем давил на психику Павла и, усугубив врожденные недостатки и противоречивые черты его характера, деформировал его личность»39. Таким он и вступил на  престол: с прекрасными идеалами в душе, с жаждой высокой, полезной для страны государственной деятельности, но с характером, который едва ли мог им соответствовать. А главной доминантой его жизни стало отрицание всего, что ассоциировалось с деятельностью его матери и порядками, ею установленными. В Гатчине он обретал высокие душевные порывы служения Отечеству, и там же он безнадежно и безвозвратно деформировал их в условиях своего «малого двора», противоборства с Екатериной, в обстановке ненависти, подозрений и интриг. Александр, естественно, был частью этой отрицаемой Павлом системы, несмотря на всю изворотливость, ум, хитрость наследника престола, который, кажется, до определенного срока амортизировал ненависть и недоверие отца.

Все, что делал Павел после воцарения, и было отражением этих тяжких противоречий в его жизни и его душе.

Нельзя забывать и о том, что просветительские, конституционные импульсы в мироощущении Павла были вдребезги разбиты событиями Великой французской революции. К 1796 г. Франция уже пережила якобинскую диктатуру, кровавый террор, угрюмое буйство черни, преследование аристократии и интеллигенции, бывших мозгом и душой нации, казнь высших носителей легитимной власти в стране. Конституционные просветительские начала выродились там в нечто угрожающее самой западноевропейской цивилизации. К тому же воинственность санкюлотов претендовала на то, чтобы внедрить эти ужасающие начала в качестве образца ими осчастливленной Европы.

Павел I был потрясен всеми этими событиями. Уже за несколько лет до восшествия на престол он говорил своей матери: «Что они все там толкуют! Я тотчас бы все прекратил пушками». На что умудренная  Екатерина отвечала: «...пушки не могут воевать с идеями. Если ты так будешь царствовать, то не долго продлится твое царствование»40. И все же, взяв власть, Павел именно «пушками», т.е. абсолютно волевыми усилиями, укреплением абсолютистских начал, централизацией и бюрократизацией управления сверху донизу, принялся осуществлять те перемены во дворце, в Петербурге, в стране, которые частично соответствовали его прошлым мечтам, а частично были уже откорректированы произошедшими с ним переменами. Все это было тем более опасным, что он соприкоснулся с общественными (особенно элитными) «пластами», которые плотно «улежались» в предшествующее царствование и потревожить которые, учитывая их силу и влияние, было особенно рискованно. Александр Павлович, несмотря на свою «полугатчинскую» причастность, как раз и принадлежал к этим устоявшимся элитным «пластам».

Павел в соответствии со своими прежними представлениями уже в первые дни царствования обратился к принципам средневековой рыцарственности, нравственности, благородства, чести, пользы Отечества и т.п. и сам демонстрировал образцы подобного поведения, чем немало изумлял и раздражал русскую аристократию — ленивую, прагматическую, своекорыстную, весьма разложившуюся в предшествующее царствование. Павел декларировал уничтожение «врожденных привилегий», требовал от всех безусловного служения Отечеству, принимал российское дворянство по отношению к себе, к своей абсолютистской власти как единую массу, которая в службе вся была равна перед государем. Это был своеобразный деспотический экстремизм, напоминавший по своим средствам воздействия революционный экстремизм якобинцев. В частности, Павел, по существу, отменил действие  екатерининской Жалованной грамоты дворянству, разрешил применять к дворянам телесные наказания, заставил их служить государству, и не с детских лет приписанных в полки, а с тем, чтобы, «придя в возраст», уже получить тот или иной офицерский чин в соответствии с реальными возрастными возможностями. Он заставил чиновников по часам ходить в присутствие, гвардейских офицеров — вернуться в казармы, от которых они в последние годы Екатерины уже отвыкли.

Его политика в отношении крестьянства также может быть рассмотрена в плане патримониальной заботы абсолютного монарха о своих подданных, хотя это и не исключает ее общей антикрепостнической направленности в соответствии с общими представлениями Павла о пагубности для страны крепостного права и необходимости вернуть крестьян в истинно человеческое состояние. Он отменил объявленный Екатериной очередной рекрутский набор и обременительную хлебную подать, снял недоимки по подушному сбору, разрешил крестьянам подавать жалобы на своих господ, что было запрещено в прошлое царствование. В 1797 г. вышел указ о запрещении продавать дворовых и крепостных крестьян без земли и в 1798 г. — о запрете продавать без земли малороссийских крестьян. Таким образом, собственность помещиков на крестьян была поставлена под сомнение.

Но наиболее впечатляющим оказался в этом плане манифест Павла I о вступлении на престол от 5 апреля 1797 г., в котором новый император практически дал программу решения крестьянского вопроса в России на то время. Манифест запрещал принуждать крестьян к работам в воскресенье и в праздничные дни, установил, что лишь три дня в неделю помещик может использовать крестьян для работы на себя. Вкупе с другими  мерами, уже упомянутыми выше, а также с нелицемерной заботой Павла об улучшении условий солдатской службы, преследовании, жестокого обращения с солдатами — все это рисует картину если не демократии Павла (об этом трудно говорить, учитывая укрепление его деспотической власти над всеми подданными), то по крайней мере ясного понимания необходимости начать ликвидацию самого застарелого феодального рудимента России — крепостного права. Трудно не согласиться с А.Г. Тартаковским, который, приводя оценки манифеста просвещенными и либеральными деятелями эпохи, отметил, что «именно от этого павловского манифеста берет свое начало процесс правительственного раскрепощения крестьян в России»41.

Павел высказал довольно много мнений и предпринял немало действий, которые, казалось, восстанавливали справедливость, благоволили принципам свободы. Так, он резко осудил разделы Польши, освободил всех пленных поляков, захваченных после подавления восстания Т. Костюшко, предоставил полную свободу и самому лидеру восстания, содержавшемуся под стражей на первом этаже Мраморного дворца.

Из ссылки был возвращен Радищев, из Шлиссельбургской крепости — Новиков. Но вместе с тем резко и конвульсивно произошла полная смена всех правительственных декораций. «Пачками» уходили в отставку, отправлялись в ссылку, шли под домашний арест бывшие фавориты, видные чиновники, разного рода влиятельные лица. Вся цепь этого фавора, влияния, всесилия, замыкавшаяся в конечном итоге на покойную императрицу, рухнула. В ход пошли «гатчинская гвардия», гатчинские фавориты, гатчинское влияние. Переведя гатчинское войско на привилегированное гвардейское положение, Павел I оскорбил истинную гвардию и ее аристократическую часть. Он третировал  екатерининских придворных и вельмож, выдвигал повсюду своих людей. Одновременно последовала целая серия указов, которые, кажется, должны были способствовать внедрению в стране порядка, аскетизма, добропорядочности, а на деле вылились в череду странных распоряжений, говорящих как о патологическом неприятии Павлом всех следов французского влияния, так и о твердом убеждении, что изменение внешних форм будет способствовать оздоровлению и нравственному очищению российской жизни.

Так, в армии он ввел прусские порядки и униформу, похожую на прусскую, что также вызвало неприятие в среде армейского, и в первую очередь гвардейского, офицерского корпуса. Петербургский обер-полицмейстер по настоянию Павла запретил носить фраки, заставил заменить жилеты немецкими камзолами, обрушился на «безмерные платки, галстуки и косынки», повязанные вокруг шеи. Были изгнаны круглые, на французский манер, шляпы и внедрены треуголки прусского образца, было велено сбрить бакенбарды, запрещалось танцевать вальс, а дамам носить через плечо разноцветные ленты, нельзя было распространять французские книги, усилилась цензура. Павла I нередко называли русским Гамлетом, имея в виду отношения с матерью и проблему власти; другие, говоря о его утопических планах внедрения в России средневековой рыцарственности, сравнивали его с Дон-Кихотом. Но если он был одновременно и тем и другим, то это был Гамлет, для которого не было дилеммы «быть или не быть». Он был беспощаден, решителен и активен; и это одновременно был довольно злой и деспотичный Дон-Кихот, который вызывал страх, а не улыбку.

Такую же экспансивную активность проявил Павел по отношению к сыновьям, и прежде всего к старшему,  Александру. Он и подозревал его в нелояльности, и одновременно приуготовлял его к служению Отечеству вовсе не екатерининскими просветительскими способами, а по-гатчински, о чем уже говорилось выше. После взятия власти Павел обременил наследника многими ответственными обязанностями (шеф Семеновского полка, военный губернатор Петербурга, член Сената, инспектор кавалерии и пехоты Санкт-Петербургской и Финляндской дивизии, глава военной коллегии и т.п.); они требовали оперативности жестких решений, «гатчинской» хватки, которых у Александра не было. К тому же именно Павел ввел для сыновей вполне разумную, но обременительную практику знакомства со страной, с народом путем долгих и утомительных путешествий, которую в дальнейшем, уже в послевоенный период, использовал Александр, чтобы на деле увидеть плоды своего почти 20-летнего правления.

В 1797 г. Павел предпринял первое путешествие по России вместе с сыновьями. Он проехал Москву, Смоленск, Оршу, Могилев, Минск, Вильно, Гродно, Ковно, Митаву, Ригу, Нарву. В поездке Павел встречался с представителями всех слоев населения, устраивал разгоны за беспорядки, злоупотребление властью, плохие дороги и мосты. Тут же увольнял с должностей, лишал дворянства. Грозным, но справедливым «отцом Отечества» предстал император во время своей первой поездки.

На следующий год он предпринял второе путешествие, и снова с сыновьями. На сей раз путь следования лежал в центральные русские губернии и в Поволжье. Императорский кортеж проехал через Новгород, Тверь, Москву, Владимир, Нижний Новгород, Казань, Ярославль. И всюду Павел вгрызался в жизнь, в управление, в непорядки, сея вокруг изумление, страх  и непонимание, потому что одному человеку, даже если он и абсолютный монарх, всесильный государь, не под силу было переломить инерцию общества, инерцию элиты и народа. И конечно, Александр не мог не понимать тщетные и устрашающие для отца последствия этих усилий. Александр, судя по его обращениям к Аракчееву за помощью и по письмам Лагарпу и своим друзьям, задыхался в этой обстановке высокой требовательности, муштры, формотворчества, все чаще думал об уходе от дел, от власти. К тому же Павел постоянно противопоставлял ему Константина, который хотя и был моложе, но больше преуспел во «фрунтовой» науке и повсюду, где необходимо было беспрекословное, без колебаний, комплексов и переживаний, выполнение требований отца. Прямолинейный, со склонностью к императивным решениям, чуждый интеллектуальных сомнений, свойственных Александру, Константин не раз ставился отцом в пример старшему брату, что не могло не задевать самолюбивого Александра. Особенно это стремление Павла подчеркнуть военные способности Константина усилилось после его триумфального участия в Итальянском походе Суворова. Константин дрался в битвах при Требии и Нови против французов, прошел альпийскую эпопею, и Суворов, скупой на комплименты, особенно в адрес высокородных отпрысков, тем не менее писал Павлу в августе 1799 г., что Константина следует похвалить «за его мужество и хороший пример, который воодушевил всю армию на еще большие усилия». По возвращении Павел присвоил второму сыну титул «цесаревич», что также больно ударило по самолюбию «первого» цесаревича и не двусмысленно противопоставило братьев друг другу в будущей борьбе за трон42.

И конечно, многие экстравагантности Павла I  были дополнены крутым поворотом во внешней политике страны. Патологическая ненависть к Франции обернулась все растущим восхищением авторитарными склонностями Первого консула Наполеона Бонапарта, который, по словам Павла, мог наконец-то установить во Франции порядок и законность и прекратить анархический бунт черни. Предательская политика Австрии и Англии по отношению России в то время, когда русские армии спасали Европу от революционной «французской скверны» и боролись за восстановление легитимных режимов в Европе, противодействие Англии влиянию Павла I на Мальте в качестве командора ордена Иоаннитов вызвали бешенство русского императора, отзыв Суворова из Европы, проклятия в адрес австрийского двора, практический разрыв отношений с Англией, поворот в сторону союза с Бонапартом и появление сумасбродного плана посылки русского военного корпуса в Индию, который в соответствии с решительностью и темпераментом Павла начал быстро осуществляться.

Таким образом, уже в первые годы своего правления Павел I, по существу, восстановил против себя старую и влиятельную екатерининскую элиту, гвардейское офицерство, высшую и среднюю российскую бюрократию; сначала озадачил, а затем и испугал дворянство, увидевшее в его крестьянской политике, и не без основания, предвестие падения крепостного строя. Все эти влиятельные социальные и политические силы постепенно втягивались в оппозицию к новой власти, которая безусловно могла полагаться лишь на своих гатчинских выдвиженцев и на тех, кто хотя и сочувствовал некоторым мерам Павла (солдаты, городские обыватели, крестьяне, жители польских провинций), но был далек от политической сцены и не мог никоим образом повлиять на ход событий в Петербурге.  По сообщению мемуаристов, в народной среде фигура Павла пользовалась известной популярностью43.

А за спиной русских оппозиционеров грозно очерчивалась тень британского кабинета, видевшего в политике Павла ущемление своих коренных интересов в Европе и на Востоке. Английское посольство в Петербурге, возглавляемое сэром Уитвортом, становилось средоточием антипавловских тенденций в политических кругах российской столицы.

К последнему году своего правления Павел растерял даже сторонников из числа тех деятелей, которые раньше поддерживали его. Он без конца «тасовал» свой «кабинет». Яростные вспышки его гнева, порой по пустячным поводам, испытали на себе многие из его сподвижников. Даже верного Аракчеева он дважды отправлял в отставку и к 1801 г. оказался без этой мощной своей опоры. Некоторые историки считали, что, если бы «железный граф» был в мартовские дни 1801 г. в Петербурге, заговорщикам пришлось бы намного труднее, а скорее всего, заговор против Павла был бы раскрыт и обезврежен. В результате около Павла в конце концов остались либо такие ничтожества, как его камердинер и брадобрей граф Кутайсов, либо беспринципные циники, которые сумели выжить рядом с Павлом, приспосабливаясь к его мелочным требованиям, и получить благодаря этому служебные и материальные преимущества.

Постепенно оппозиционные Павлу I силы ищут контакты друг с другом, устанавливают далеко идущие связи, формируют тайное общественное мнение.

Деспотизм и самодурство Павла увеличивались день ото дня, и Александр, помимо воли, становился участником той мрачной трагедии, которая разыгрывалась на глазах всей России.

Н.Я. Эйдельман совершенно справедливо, на мой взгляд, предположил, что мартовский заговор 1801 г. зрел уже давно и что в центре этого заговора находился наследник престола44. Это видится и в его письмах Кочубею и Лагарпу, и в упомянутых выше беседах с Чарторыйским, и в появлении вокруг Александра круга «молодых друзей», с которыми он уже в царствовании Петра I вел, по существу, конспиративные разговоры о мерзостях павловской системы управления. Это видится и в проекте манифеста, который составил ему Чарторыйский и который получил полное подтверждение в цитированном выше письме Лагарпу от 27 сентября 1797 г.

С апреля 1797 г. тайные совещания цесаревича с «молодыми друзьями» графом Н.Н. Новосильцевым, графом П.А. Строгановым, князем А. Чарторыйским стали систематическими, благо в то время двор перебрался на коронационные торжества в Москву и здесь в суматохе празднеств эти встречи были более безопасными. Кто были эти люди? А. Чарторыйский — мятежный польский аристократ, участвовал в восстании Костюшко и был интернирован в Россию. Виктор Кочубей являлся племянником канцлера А.А. Безбородко, богач, аристократ. В 1792 г. он вернулся из революционной Франции с твердым выводом о закономерности происшедших во Франции перемен. До этого же Кочубей побывал в Швейцарии, Англии, изучал английское государственное устройство. Петр Строганов — сын знатного екатерининского вельможи — также проявлял живейший интерес к Французской революции. Она застала его в Париже вместе с гувернером-французом. Строганов часто посещал заседания Национального собрания, стал секретарем патриотического общества «Друзья закона», а в августе 1790 г. оказался даже членом клуба якобинцев. По  настоянию Екатерины он был вызван в Петербург, а ездил за ним по просьбе напуганного отца родственник и друг семьи Николай Новосильцев, самый старший из «молодых друзей». В 1795 г. ему было 35 лет45. И вот этим-то людям, размышлявшим о происходивших в Европе событиях, думающих о судьбах России, и открылся Александр в своих беседах и письмах.

Анализ бесед, обсуждавшихся программ в те годы приводит к мысли, что взгляды «молодых друзей» и самого Александра были весьма близки взглядам умеренных декабристов, да и сами члены кружка по своему образованию, положению, месту в свете, наконец, по своей тяге к узкой конспирации, интеллигентской тайне напоминали титулованную часть декабристской фаланги. И все же, как это ни странно, наследник престола был левее своих осторожных друзей. Да, они выступали за обновление России, но постепенное, осторожное, без нарушения ее старого ритма. Они не разделяли стремлений цесаревича отказаться от трона. Сначала реформы, сначала встать во главе нации и совершить преобразования, а уже потом размышления о будущем. В одной из бесед Александр заявил: «Я действительно чувствую, что надо в первое время взять на себя бремя власти, но только для того, чтобы произвести преобразования»46.

Настроение кружка «молодых друзей» прекрасно выразила юная супруга Александра в письме к матери в августе 1797 г.: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеялись получить возможность, собравшись, что-либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О, мама, в самом деле он (Павел. — А.С.) тиран»47.

Итак, налицо был, по существу, законспирированный  кружок, сформировалась программа. Александр уже в это время становится центром притяжения антипавловских сил. Конечно, подозрительный Павел не мог не знать об этих настроениях сына и близких к нему людей. Не случайно он, по существу, подвергает эту первую зреющую оппозицию если не репрессивному, то организационному разгрому: Чарторыйский и Кочубей отсылаются на дипломатическую работу за границу, часть людей попадают в опалу и отправляются в отставку. Елизавета Алексеевна, жена Александра и активная участница всех замыслов друзей мужа, буквально морально распинается Павлом за свою связь с Чарторыйским и рождение от него в 1799 г. дочери; Александр на какое-то время остается изолированным. И тем не менее, как отмечает в своих мемуарах Чарторыйский, «именно с этой поры Павла стали преследовать тысячи подозрений: ему казалось, что его сыновья недостаточно ему преданы, что его жена желает царствовать вместо него... С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности»48.

Одновременно вокруг братьев Зубовых сплачивается часть офицеров, недовольных тем, что Павел ввел в армию суровые службистские порядки, насаждал в ней гатчинский дух, прусскую дисциплину. Особенно это чувствовалось в окружении А.В. Суворова, чья дочь была замужем за одним из братьев. Недовольство в армейских кругах ощущалось довольно широко. Чувствуя или зная об этой офицерской оппозиции, Павел начинает преследования П.А. Зубова, бывшего фаворита матери, к которому одно время относился благосклонно, отстраняет от службы и отсылает фельдмаршала Суворова в Кончанское и устанавливает за ним надзор. Рано или поздно эти два направления должны были найти друг друга.

Еще один круг заговорщиков формируется на базе английского посольства. Его лидерами становятся посол Уитворт, его любовница — сестра Платона Зубова, красавица и авантюристка Ольга Жеребцова и племянник бывшего воспитателя Павла I Никита Петрович Панин, отец и дядя которого в свое время вынашивали вместе с Павлом на началах конституционного переустройства России устранение от власти Екатерины П. Позднее к ним примкнул военный губернатор Петербурга граф П.А. Пален.

Панину было 29 лет, он занимал пост вице-президента Коллегии иностранных дел. Он был предан идеалам отца и дяди, негодовал по поводу нарастающего деспотизма Павла I, к тому же являлся сторонником англо-русского союза. Посол Уитворт после поворота во внешней политике Павла стал душой заговора, все встречи единомышленников, к которым примыкали посол России в Англии граф С.Р. Воронцов и отосланный за рубеж друг Александра В.П. Кочубей, происходили в особняке Жеребцовой на Английской набережной.

Все эти небольшие, пока тайные, «заговорщические ручейки» сливаются в единую «подпольную реку», и в центре этого конспиративного «потока» становится молодой великий князь Александр Павлович. Павел нанес удар первым, разослав по весям и градам, отправив в опалу и ссылку тех лиц, которых он подозревал в качестве своих противников. Павел «предал анафеме» Лагарпа, который возглавил республиканское правительство в Швейцарии, и приказал русскому командующему войсками в Италии генералу Римскому-Корсакову во что бы то ни стало схватить и доставить бывшего воспитателя своего сына в Россию.

По существу, Александр и Павел I вступили в борьбу друг с другом уже давно. Для Александра эта  борьба носила пока еще пассивные формы, но с каждым месяцем она принимала все более и более ясные и активные очертания.

Противники Павла I уже в 1800 г. неоднократно предлагали Александру заставить отца силой отречься от престола и взять власть в свои руки, но он внимательно выслушивал их и поначалу отказывался. Однако содержание этих бесед с лидерами зреющего заговора Паниным и Паленом в отличие от середины 90-х годов отцу не передавал. Некоторые историки считают, что он колебался и что по мере развития событий лишь постепенно склонился поддержать заговорщиков и вступил с ними в прямые контакты. Однако последующие события показывают: никаких колебаний по поводу устранения отца от власти у Александра не было; давно уже воспитанный в условиях суровой дворцовой интриги с уже пробужденным, хорошо организованным честолюбием, обладая характером безусловно твердым, решительным, но крайне скрытным, замаскированным внешней мягкостью и уступчивостью, он был озабочен лишь одним — абсолютным успехом предприятия и сохранением в назревающей драматической ситуации незапятнанным своего политического и династического лица. Именно на это были направлены все его усилия в 1800-м — начале 1801 г. Позднее граф Пален вспоминал весенние месяцы 1800 г., т.е. время, которое около года предшествовало решающему заговору против Павла I: «Я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительно клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца. Я дал ему слово... Я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что они не исполнятся. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уже совсем не затевать ее и  что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдет страшнейшая реакция и кровь невинных, как и кровь виновных, вскоре обагрит и столицу и губернии»49.

Впоследствии один из современников событий, граф А.Ф. Ланжерон, писал в своем дневнике: «Несколько месяцев после, жестокость правления более возрастала. Г. Пален снова заговорил об этом с в. князем, он нашел его уже менее прежнего удаленным от тех намерений, которые он внушал ему, но все еще удерживаемого почтением к отцу своему, которое имело всю личину болезни к власти этого монарха... Граф Пален повторял снова свои представления с большими просьбами. В. князь, вынужденный этими обстоятельствами, наконец согласился с ним, но с сожалением и прежде получив обещание не покушаться на жизнь императора, но удовольствоваться его арестом, потребовать от него акт отречения и перевести под крепким караулом в Петропавловскую крепость». Это подтверждают и другие участники заговора, и посвященные лица: Александр соглашался на устранение отца от власти, даже на заточение его в крепость, однако при условии, что жизнь его будет в безопасности. Правда, те же авторы мимоходом отмечают всю иллюзорность этой «благородной» договоренности: неукротимый характер Павла заведомо исключал какой-либо компромисс. Кроме того, была известна популярность императора среди солдат, расквартированных в Петербурге, а это значило, что его арест и заточение при определенном течении событий могли встретить отпор со стороны его единомышленников, в том числе и вызванного в Петербург решительного Аракчеева, и тогда последствия дальнейшей борьбы предугадать было невозможно. Это понимали и заговорщики и Александр. Таким  образом, заговор набирал силу, Александр оказался в центре, он дал согласие; это означало, что именно он берет на себя весь риск переворота и становится его лидером, а все эти обещания, договоренности были лишь одним желанием наследника сохранить благородный облик для будущего царствования да тривиальную попытку обмануть будущих историков, которые рано или поздно коснутся этих событий. Александр прекрасно знал, чем кончаются такого рода перевороты в России, тем более что его дед Петр III был убит заговорщиками, сторонниками Екатерины II, спустя всего лишь восемь дней после свержения с престола; хорошо знал он и тех, с кем имел дело, — Палена, П. Зубова, Уитворта, имевших самые решительные намерения: ведь на карту были поставлены судьбы Европы, России, их собственные жизни и жизнь его самого.

Готовность Александра к тому, чтобы стать знаменем заговора, подтверждается и его переговорами по поводу будущего устройства России. Заговорщики отрядили для этой цели наиболее подходящую и удобную для Александра фигуру — графа Н.П. Панина, который и взял с наследника «честное слово» на введение конституционных начал, ограничивающих самодержавие50. Заметим, что если в случае с собственными обещаниями к Александру заговорщики проявили цинизм и беспринципность (однако наследник сделал вид, что он поверил их клятвам), то в случае с обещаниями Александра уже они выявили свою наивность и неосведомленность по поводу характера будущего правителя, который, как показали последующие события, также прекрасно знал цену всем этим «честным словам».

Таким образом, на что не могла решиться Екатерина по отношению к Павлу, а сам Павел по  отношению к Александру — на политическое и, как следствие, физическое устранение, решился голубоглазый «ангел», мягкий и интеллигентный Александр, что указывает не только на его личные обиды, страх перед отцом за собственную жизнь, но и на огромное честолюбие, твердый характер, решительность, которые он не один раз продемонстрирует за годы своего царствования.

В начале 1801 г. Павел приказал арестовать более двух десятков видных вельмож, которых подозревал в оппозиционных и заговорщицких настроениях, Н.П. Панин был выслан из столицы. Затем император стал откровенно высказывать угрозы в адрес своей жены Марии Федоровны и старшего сына, Александра. Он вызвал в столицу попавших ранее в опалу своих любимцев — бывшего военного губернатора Петербурга Линднера и Аракчеева. Им, видимо, отводилась ведущая роль в захвате и заточении царской фамилии.

Павел говорил своему фавориту, графу Кутайсову, о том, что императрицу он намерен отправить в Холмогоры, Александра заточить в Шлиссельбургскую крепость, а Константина засадить в Петропавловскую крепость. По другим сведениям, Марии Федоровне грозил Смольный монастырь, Александру — Петропавловская крепость, а Константину — отправка в один из сибирских полков.

Графу Палену, нынешнему военному губернатору Петербурга, одному из лидеров заговора, как и другим видным заговорщикам, был уготован эшафот, хотя Павел и сомневался в его измене.

Над 23-летним Александром нависла реальная угроза провести остаток дней в темнице. Вот в этих-то условиях ему и пришлось делать окончательный и важный выбор в своей жизни. К тому же Павел  совершенно открыто стал благоволить к юному принцу Евгению Вюртембергскому, племяннику своей жены, и прочить его в наследники русского престола.

Если первую угрозу, связанную с возможным кризисом престолонаследия, Александр отвел в 1796 г., поскольку его исход был далеко не ясен, то теперь сделать это, видимо, оказалось гораздо сложнее. Подозрительный и мстительный, Павел не без основания считал сына замешанным в заговоре, и спастись Александр мог лишь окончательно выступив против отца.

Итак, Александр дал согласие на лишение отца верховной власти, на заточение его в Петропавловскую крепость. Многие же мемуаристы также сообщают, что он не хотел убийства Павла, но не возражал против его ареста и препровождения в Петропавловскую крепость.

Предположим, что это было действительно так, что «робкий», «пассивный», «плывший по течению», «уступавший чужой воле» Александр действительно силой обстоятельств был вынужден пойти на это страшное дело. Но ведь надо вместе с тем признать, что для подобного предприятия, особенно при Павле I, в России в условиях деспотического правления, разгула политических репрессий и полицейского сыска требовались немалое мужество, незаурядная решимость и недюжинная сила воли. Заметим, что Александр сам настоял на том, чтобы исполнение заговора было перенесено с 10-го на 11 марта. Дело в том, что 10-го числа в карауле Инженерного замка, где обитала вся царская семья, стоял 2-й батальон гвардейского Семеновского полка, который был предан Павлу. 11-го же марта в главный караул должен был заступить 3-й батальон Семеновского полка, верный Александру, который должен был сменить эскадрон Конногвардейского  полка, которым командовал Константин. Он вне очереди назначил начальником караула преданного человека полковника Н.А. Саблукова, об этом не мог не знать Александр. Со своей стороны Александр лично попросил встать в караул вне очереди абсолютно преданного себе человека поручика К.М. Полторацкого. Таким образом, братья действовали заодно, но дело заговора вел Александр. Непосредственную связь с заговорщиками, в первую очередь с Паленом, Александр поддерживал через своих доверенных людей — генерала Уварова, шефа полка кавалергардов, и полковника П.М. Волконского, который затем в качестве генерал-адъютанта и начальника Главного штаба прошел рядом с ним всю жизнь.

Активное участие в заговоре приняли иностранные дипломаты, в частности, как уже говорилось, английский посол. Стремительное сближение Павла I с Наполеоном, посылка русского корпуса в Индию не только посеяли панику в Лондоне, но и обеспокоили другие державы, стоящие на принципах легитимизма. Не случайно одной из ключевых фигур заговора стал генерал Л.Л. Беннигсен, который был благодаря своему ганноверскому происхождению подданным английского короля. В своих воспоминаниях Беннигсен утверждает, что примкнул к заговорщикам после того, как узнал, что во главе заговора стоит Александр51.

В момент захвата Павла Александр и Константин со своими супругами находились здесь же, во дворце. Их апартаменты были расположены как раз под покоями Павла, и они за полночь, одетые и бодрствующие, ждали исхода дела, сознавая, что там, над ними, буквально в двух шагах, вооруженные и хмельные заговорщики расправляются с их отцом. Любопытно, что еще днем Павел, будто чувствуя угрозу, заставил сыновей принести ему в дворцовой церкви присягу.

Существуют свидетельства о том, что за день до рокового дня Павел невзначай зашел в апартаменты Александра и застал того за чтением книги Вольтера «Брут», открытой на странице, описывающей убийство Цезаря. Павел вышел и вскоре прислал сыну историю царствования Петра I. Книга была открыта на странице, повествующей о смерти царевича Алексея за предательство интересов государства и династии. Так отец с сыном обменялись многозначительными и символическими пассажами52.

Весь вечер августейшая семья провела вместе за ужином. Александр и Константин с женами и 19 гостями мирно беседовали с отцом, в то время как две группы заговорщиков, одна во главе с Паленом, другая — с Беннигсеном и П. Зубовым, собрались в застолье у командира Преображенского полка Талызина и готовились к походу на дворец. Заговорщики шли на дворец двумя отрядами. Один вел граф Пален. Рядом с ним находились доверенные люди Александра — Уваров и Волконский. Их основной задачей были координация действий заговорщиков, обеспечение внешней безопасности, а главное — охрана наследника престола от возможных эксцессов. После проникновения заговорщиков во дворец оба заняли свое место близ апартаментов Александра. Другая ударная группа возглавлялась Платоном Зубовым, рядом с ним был генерал Л.Л. Беннигсен. Именно этой группе надлежало проникнуть в покои Павла и решить вопрос.

В назначенный час, после полуночи, батальоны Семеновского и Преображенского полков двинулись на Михайловский замок. Заговорщики приблизились к замку и через сад благодаря поддержке солдат 3-го батальона Семеновского полка проникли в караульное помещение, ведущее в апартаменты царя. Часовой остановил группу военных, предводительствуемых  последним фаворитом Екатерины II князем Платоном Зубовым, генералом Беннигсеном и адъютантом Павла Аргамаковым. На вопрос, куда и зачем направляются в столь поздний час эти высокопоставленные особы, Беннигсен ответил ему: «Замолчи, несчастный, ты видишь, куда мы идем». Напуганный часовой пропустил заговорщиков. Теперь надо было миновать комнату камердинера. Оттуда из-за двери также последовал вопрос о столь позднем визите, и был получен ответ, что они идут с докладом государю по делу большой государственной важности. Увидев вооруженных военных, камердинер исчез. Лишь один из караульных гусар попытался сопротивляться, закричал: «Измена!» — и тут же получил сабельный удар по голове53. Но его крик предупредил императора, и когда заговорщики ворвались в спальню, то не нашли там Павла. И лишь в результате тщательного обыска они обнаружили трепещущего императора за панелью одной из ширм. Он был настолько растерян, что не сумел воспользоваться потайным ходом и не вызвал караул.

Граф Николай Зубов, брат Платона, объявил Павлу, что он арестован по приказу императора Александра. Так что уже в первые минуты заговора имя Александра Павловича стало надежным знаменем заговорщиков, о чем впоследствии не мог не знать сам Александр.

Павлу зачитали акт отречения, и, когда он начал обличать заговорщиков в неблагодарности, они бросились на него с кулаками. Николай Зубов переломил императору правую руку. Ему плевали в лицо, таскали за волосы по полу, избивали. Затем Аргамаков снял свой шарф и набросил на шею Павла. Уже хрипя и теряя сознание, Павел молил о пощаде54.

«Тотчас после совершения своего дела заговорщики  проявили свою радость в оскорбительной, бесстыдной форме, без всякой меры и приличия, — вспоминал впоследствии князь Адам Чарторыйский. — Это было безумие, общее опьянение, не только моральное, но физическое, так как погреба во дворце были разбиты, вино лилось ручьями за здоровье нового императора и героев переворота. Впервые за эти дни пошла мода на причисление себя к участникам заговора; каждый хотел быть отмеченным, каждый выставлял себя, рассказывая о своих подвигах, каждый доказывал, что был в той или другой шайке, шел одним из первых, присутствовал при фатальной катастрофе.

Среди бесстыдства этого непристойного веселья император и императорская фамилия не показывались, запершись во дворце в слезах и ужасе»55.

Наутро все подробности этого жуткого убийства, конечно же, стали известны в высших эшелонах власти. Не мог не знать о них и Александр.

В эту ночь Александр, по существу, произвел двойной дворцовый переворот, он отодвинул от власти не только отца, но и мать.

Около часа ночи Пален вошел в комнату Александра. Одетый и в сапогах, он лежал ничком на кровати и дремал. Пален тронул его за плечо и, когда Александр проснулся, сообщил ему, что Павел скончался от сильного апоплексического удара. Александр разрыдался. Тогда Пален жестко сказал ему: «Хватит ребячества! Благополучие миллионов людей зависит сейчас от Вашей твердости. Идите и покажитесь солдатам!» Александр, взяв себя в руки, вышел на балкон и произнес краткую речь перед подошедшими полками: «Мой батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при моем царствовании будет делаться по принципам и по сердцу моей любимой бабушки,  императрицы Екатерины»56. Армии был брошен жирный кусок. И полки ответили ему радостными возгласами. Промолчали лишь преображенцы.

Узнав об убийстве мужа, императрица в ярости потребовала, чтобы вся полнота власти перешла к ней, но заговорщики заперли ее в покоях. Очевидцы трагических событий в Михайловском замке рассказывают, что супруга Павла I проявила большую решительность в стремлении взять власть в свои руки. Она попыталась прорваться в комнату Павла, но была отброшена кавалергардом Гордановым и подоспевшим одним из братьев Зубовых, затем она устремилась на балкон в надежде обратиться к войскам, но Пален предусмотрел и эту ее попытку. Тогда она попыталась проникнуть к телу мужа другими комнатами, но там ее встретил верный Александру поручик Полторацкий, который и оставил описание этой сцены: «Императрица Мария вышла и сказала мне ломаным русским языком: «Пропустите меня к нему». Повинуясь машинальному инстинкту, я ответил ей: «Нельзя, Ваше величество». — «Как нельзя? Я еще государыня, пропустите». — «Государь не приказал.» — «Кто это?» — «Государь Александр Павлович». Она вспылила, неистово отталкивая, схватила меня за шиворот, отбросила к стене и бросилась к солдатам. Я дал им сигнал скрестить штыки, повторяя: «Не велено, Ваше величество». Она горько зарыдала»57. О стремлении императрицы обратиться к войскам рассказывает в своих воспоминаниях и генерал Беннигсен: «Тщетно я склонял ее к умеренности, говоря ей об ее обязанностях по отношению к народу, обязанностях, которые должны побуждать ее успокоиться, тем более что после подобного события следует всячески избегать всякого шума»58.

В течение пяти часов, с часу ночи до утра, Мария Федоровна стремилась овладеть положением и не  признавала Александра в качестве нового государя. Она требовала повиновения, заявляла, что он должен отчитаться перед ней за свое поведение. Любопытно, что подобные претензии Марии Федоровны были вовсе не беспочвенны. Еще в 80-е годы в одном из своих писем жене Павел предписывал, как вести себя в случае смерти Екатерины II, если его не будет в Петербурге, — объявить себя правительницей до возвращения мужа. В другом письме он наставляет ее, как действовать в случае, если смерть поразит и Екатерину, и его самого: провозгласить себя правительницей до совершеннолетия Александра59. Так что мысли о возможной власти были заронены в голову Марии Федоровны уже давно, и они не только не исчезали, а, напротив, в обстановке нестабильности, противостояния Павла с петербургской элитой, дворянством, гвардией, Александром, с ней самой лишь приобретали все более реальные черты.

Александр, поставленный в известность о напористых действиях матери, промолвил: «Только этого еще не хватало!» Все это указывает на то, что он не просто хотел освободить Россию от власти деспота (такова была официальная цель заговора), спасти себя, мать и брата от гибели, но и сам стремился к власти в обход и Павла, и Марии Федоровны. А. Чарторыйский обратил на это внимание и записал в своих воспоминаниях: «Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать друг другу объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было подумать. С другой стороны, императрица,  его мать, была в состоянии исступления от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать»60.

Дальнейший ход царствования Александра показал, что его взаимоотношения с матерью стали особым политическим фактором в истории страны. Мария Федоровна в течение долгих последующих лет не смирилась с захватом власти сыном. На крутых поворотах истории его правления она оказывалась в решительной оппозиции к императору. Так было в период вынужденного сближения России с Наполеоном и заключения Тильзитского мира, так было и в летние месяцы 1812 г., когда армия Наполеона двигалась на Москву. Позиция вдовствующей императрицы, сплотившей вокруг себя весьма влиятельных при дворе и в армии сторонников, активно противостояла линии Александра. Еще раз захватить власть амбициозная вдова Павла I вознамерилась в то время, когда из Таганрога пришло известие о смерти Александра I. Это убедительно, на мой взгляд, показал М.М. Сафонов в статье «Константиновский рубль и «немецкая партия»«61. Мария Федоровна попыталась разыграть карту с завещанием Александра (см. об этом подробнее ниже), который, учитывая невозможность Константина занять трон по причине его брака с красавицей, польской графиней Иоанной Грудзинской, т.е. особой не королевской крови, передавал права на престол в случае своей смерти третьему брату, Николаю. Вопрос этот был согласован с Константином. Однако в решающий момент, т.е. в ноябре-декабре 1825 г., на сцене снова появилась Мария Федоровна, использовавшая непростую ситуацию с престолонаследием.

Дело в том, что Александр I не мог самолично утверждать наследника, как это ввел в правило когда-то Петр I,  так как по новому закону Павла I российский трон, как и до Петра, передавался по прямой линии в мужском потомстве. То есть трон должен был, несмотря ни на какие договоренности, занять Константин. Однако его брак, как это тоже оговаривалось в законе о престолонаследии Павла I, мешал этому. Создавалось запутанное положение, осложненное тем, что кругом были сплошные тайны. Это и решила использовать Мария Федоровна, о чем практически молчала отечественная историография событий 1825 г. Ее сторонниками были видные сановники и военные, и в том числе генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. Задача матери заключалась в том, чтобы согласно закону о престолонаследии возвести на престол Константина, заставить Николая присягнуть брату, а затем, используя волю Александра, сделать трон вакантным — Константин отрекся, а Николай уже присягнул брату, т.е. также уступил престол. В этом случае арбитром в династическом споре становилась мать, и, опираясь на свою собственную «партию», на петербургский гарнизон, она легко могла взять власть. М.М. Сафонов показывает, как закрутился механизм этой государственной интриги, как Мария Федоровна последовательно оттесняла от трона своих сыновей. Все решила железная воля Николая, который, как когда-то Александр, невзирая на то, что Константин так формально и не отрекся от престола, а сам он уже присягнул брату, взял власть в свои руки и убрал мать с дороги62. И вот с таким противником имел дело Александр в ту памятную ночь в Михайловском замке и Зимнем дворце, приобретя в ее лице долгого и скрытного врага.

Но, проявив мужество, волю, решимость в эту страшную для него минуту, Александр не рассчитал  своих душевных сил. И это был, наверное, главный итог той мартовской ночи, которая нависала над его чувствами дамокловым мечом в течение всей оставшейся жизни.

Уже в первые часы после гибели отца он испытал на себе всю силу сознания отцеубийства. Заметим, что это был первый такой случай на всем протяжении страшной истории русского правящего дома. Убивали родных и двоюродных братьев, сажали в темницы и уничтожали сыновей и внуков, свергали с престола и убивали мужей. Но впервые сын покусился на жизнь отца, и это первенство досталось на долю Александра, который, как оказалось, вовсе не готов был к этой страшной миссии.

Гораздо более подходил для этой роли жестокий и прямолинейный Константин или властолюбивый, холодный Николай, но Александр с его республиканскими замашками, гуманистическими взглядами, ненавистью к насилию — в этом было что-то противоестественное, какой-то знак судьбы. Чувство самосохранения и притягательная сила власти, которая медленно, но неумолимо втягивала его в свое лоно, в конце концов определили выбор Александра, но он, конечно, не мог рассчитать жизненные последствия этого выбора.

В ту первую ночь своего правления, свидетельствовали мемуаристы, он предался отчаянию. И хотя вера этим свидетельствам не очень велика и вполне возможно, что хор его верных сторонников стремился отстранить от императора страшную тень отцеубийцы, но уже то, что они все же говорили об этом довольно прозрачно, указывает на некоторые реальные факты самочувствия Александра.

Когда, по сведениям Ланжерона, Александру объявили, какой ценой вступил он на престол, император предался отчаянию и в величайшей горести воскликнул:  «Скажут, что я убийца; мне обещали не посягать на его жизнь; я самый несчастный человек в мире!»63 Таким образом, Александра прежде всего заботило, как он будет выглядеть в глазах современников и потомства. Это волновало его, это угнетало. И все же христианские мотивы греха также присутствовали в этом его отчаянии. По свидетельству А. Чарторыйского, «мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и черное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем... Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя».

И впоследствии, считает Чарторыйский, после того как миновала военная гроза 1812 г., позади осталось послевоенное устройство Европы, отвлекшие на время все силы и способности Александра, он снова и снова возвращался к той же «ужасной мысли», «именно благодаря ей он впал с течением времени в такое уныние, дошел до такого отвращения к жизни и поддался, быть может, несколько преувеличенной набожности, которая является единственно возможной и действительной опорой человека среди мучительных страданий»64.

Власть надвинулась на Александра сразу, без подготовки, в одном из своих самых отвратительных обличий, и для его человеческой личности вопрос состоял в том, сумеет ли он устоять, достойно противостоять ей, как это он мнил в пору своих юношеских мечтаний, или она окончательно втянет его в свой жернов, перемелет и выдаст очередной готовый образец обычного властителя — жестокого, беспринципного, готового ради ее удержания на все. Этот вопрос он решал в течение всей своей жизни, так и не дав на  него ни отрицательный, ни положительный ответ. И в этом, видимо, состояла его драма как человека и как правителя.

Конечно, никакие высокие цели этой власти, облеченные в пропагандистские клише своего времени и выраженные, в частности, в его манифесте по случаю вступления на престол и в последующих многочисленных документах эпохи, не могли оправдать его перед самим собой.

Сделать это могло лишь чувство глубокого соответствия своих внутренних убеждений, всего того, во что он действительно верил, чему поклонялся в глубине души, своих реальных действий и как человека, и как политика. Только здесь мог он найти хоть малейшее оправдание страшному человеческому греху, который долгие годы тревожил его душу. Идея искупления страшного греха благоденствием Отечества присутствовала уже в пору бесед Александра с Паниным, Паленом и другими заговорщиками. Во весь свой рост она встала после переворота. Ее высказывал перед Александром тот же Пален, но особенно супруга Александра, Елизавета Алексеевна, которая «умоляла его не падать духом, посвятить себя счастью своего народа и смотреть на отправление власти как на искупление». Об этом сообщила в своих воспоминаниях близкая ко двору В.Н. Головина65. Эта идея затем многократно, не касаясь, правда, факта убийства Павла I, будет присутствовать в письмах и разговорах Александра I, когда он станет затрагивать планы реформирования России. Эта мысль пройдет через всю его жизнь, вплоть до 1825 г.

Поэтому всю последующую жизнь Александра мы и должны рассматривать, мне кажется, сквозь призму его постоянных усилий достигнуть этого соответствия, что было чрезвычайно трудно и в плане чисто человеческом,  но особенно в плане государственном, правительственном в тогдашней России.

Что касается его чисто человеческих качеств, то он, несмотря на всю ужасающую жестокость системы, в которой он жил, символом которой волею судеб являлся, всю жизнь боролся за обретение себя, за возврат к себе прежнему; его стремление к постоянному очищению от скверны власти, и прежде замеченное в нем близкими к нему людьми, теперь во много крат усилилось чувством искупления огромной вины, которая становилась по мере того, как он шел по ступеням жизни, все более и более острой и тревожащей.

Проявить себя в этом личном смысле было намного легче, нежели в сфере государственного правления; здесь он был, как правило, предоставлен самому себе, а его личные поступки если и касались кого-то другого, то лишь либо близких к нему людей, либо людей случайных и не имели широкого общественного резонанса.

Эту свою личную, человеческую линию, несмотря на весь диктат власти, ее порядков, традиций, соблазнов, заведомых обманов, пустоты, он вел в течение всей своей жизни, и порой ему это удавалось, хотя и не без отступлений, уступок, слабостей, которые и давали повод говорить о двуличии, ханжестве, неискренности Александра.

Он сохранил в себе юношескую самокритичность, которую демонстрировал в письме Лагарпу («мне бы хотелось высказываться и блестеть насчет ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства»)66. Поразителен и его почти аскетический образ жизни: ранний подъем, нелегкая работа с бумагами и людьми, очень ограниченное, почти постоянное окружение, одинокие пешие или верховые прогулки, удовольствие от посещения  приятных ему людей, стремление избегнуть лести, мягкие ровные обращения со слугами. И все это оставалось доминантой жизни в течение многих лет, хотя положение требовало выхода в свет, частых отъездов; сохранились и увлечение армией, слабость к парадомании, ставшая страстью едва ли не с детства.

Даже бесконечные путешествия Александра, над которыми так откровенно потешались и современники, и авторы уже XX в., имели какую-то своеобразную окраску. Надо заметить, что среди тех сотен тысяч верст, которые он проехал, едва ли не большая часть приходится на Россию. Достаточно обозначить его маршруты 1823—1825 гг. Поездка 1823 г.: Царское Село, Ижорский завод, Колпино, Шлиссельбург, Ладога, Тихвин, Молога, Рыбинск, Ярославль, Ростов, Переславль, Москва, Серпухов, Тула, Мценск, Орел, Карачев, Брянск, Рославль, Чернигов, Старый Быхов, Бобруйск, Слоним, Кобрин, Брест-Литовск, Ковель, Луцк, Дубно, Острог, Заславль, Проскуров, Каменец-Подольский, Могилев, Хотин, Черновцы, Брацлав, Крапивна, Тульчин, Умань, Замостье, Брест, Сураж, Великие Луки, Царское Село.

Выехал царь из Царского Села 16 августа, а вернулся обратно 3 ноября (в дороге был 2,5 месяца).

Осенняя поездка 1824 г. проходила по такому маршруту: Царское Село, Москва, Тамбов, Чембар, Пенза, Симбирск, Ставрополь, Самара, Оренбург, Илецкая Защита, Уфа, Златоуст, Миасс, Екатеринбург, Пермь, Вятка, Царское Село.

Во время последнего и рокового путешествия Александр проехал по части Малороссии, по всему Крыму и вернулся в Таганрог уже больным.

В этих поездках он не только посещал балы и обеды, встречался с верхушкой местного дворянства и купечества, устраивал смотр армейским частям, но и  интересовался жизнью всех слоев общества. Так, он добрался до «киргизской степи» и побывал в юртах кочевников, посетил Златоустовские заводы, спускался в Миасские рудники, побывал в татарских семьях в Крыму, посещал госпитали, не брезговал общаться с арестантами и ссыльнопоселенцами.

Его биографы отмечают, что в дороге ему приходилось сталкиваться с изрядными трудностями: скудно питаться, испытывать различные неудобства, попадать в неприятные дорожные происшествия, долго идти пешком.

Зато у него складывалось личное представление о том, как жила Россия. И глубокие разочарования, которые постигли его в конце жизни, вероятно, в известной мере были вызваны и этой весьма подробной и, увы, весьма тяжелой информацией, развеивавшей у него последние остатки иллюзий относительно своих усилий на пользу Отечества.

Мы как-то не обращаем сегодня внимания на многочисленные случаи проявленного им сострадания к людям, человеколюбия, помощи, многие из которых носили порой совершенно импровизированный характер, а в целом становились для него системой и достаточно отчетливо говорили о настроении человека. Так, на берегу Немана император увидел зашибленного лопнувшим канатом бурлака. Александр вышел из коляски, помог поднять беднягу, послал за лекарем и, лишь убедившись, что все возможное для него сделано, продолжал путь.

В другом случае он помог привести в чувство утонувшего крестьянина; по настоянию императора его врач баронет Виллие несколько раз подступался к нему, пускал ему кровь, прежде чем тот ожил. Своим платком Александр перевязал ему кровоточащую рану на руке.

История сохранила немало подобных примеров из жизни Александра, говорящих о его непоказном интересе к людям, человеколюбии, терпимости и смирении.

Наряду с аффектированной набожностью в конце жизни сохранился и такой факт: после смерти Александра в кармане его сюртука был обнаружен конверт с бумагами, которые он всегда носил с собой и никому не показывал. Оказалось, что это были молитвы, и сам этот факт был сокрыт для окружающих.

Известно также, что, информированный генералом И.В. Васильчиковым в 1821 г. о существовании тайного общества «Союз Благоденствия» и ознакомившись со списком наиболее активных его членов, Александр не дал ему хода. Он бросил список в пылающий камин и заметил, что не может их карать, так как «в молодости разделял их взгляды»67.

В то же время известны случаи жестоких распоряжений Александра I относительно восставших солдат Семеновского полка, военнопоселенцев.

Везде, где он выказывал себя как личность, Александр выступал человеком весьма гуманным, там же, где он проявлял себя как представитель и лидер системы, он выступал порой в духе принципов неограниченного самодержавия. Это кажущееся противоречие в действительности противоречием не было.

Не случайно хорошо информированная и разделявшая его взгляды супруга, Елизавета Алексеевна, писала в письме, датированном 12 марта, т.е. днем, последовавшим за убийством Павла I: «Его чувствительная душа навсегда останется растерзанной, только мысль о возвращении утраченного благополучия Родины может поддержать его. Ничего другое не могло бы придать ему твердости»68.

Руководствуясь в делах общегосударственных, в которых были задействованы десятки, сотни людей,  властные структуры, лишь личными эмоциями, он рисковал прийти в действительные противоречия с системой. А это в России, как известно, было чревато даже для самых неограниченных монархов большими неприятностями. Александр прекрасно понимал всю условность своего, как, впрочем, и всякого другого, самодержавия, рассматривал власть не как свою личную принадлежность, а как принадлежность общественную. Возможно, это понимание и спасало его на крутых поворотах истории, которых было немало в его царствование.

И все же глубоко личный мотив в действиях императора, мотив, в известной степени обусловленный принципами, с одной стороны, заложенными и развившимися в нем с детства, а с другой — вызванными стремлением к постоянному искуплению своей ужасной вины, звучал в его душе в течение всей жизни.

Это была жизнь монарха, но это уже и не была жизнь монарха. Слова А.С. Пушкина «я только царство потерял» относятся к Александру в полной степени. Получив после убийства отца царство реальное, он потерял это царство в своей душе, которая не готова была нести в себе столь тяжкий крест. И в этом, кажется, заключался смысл жизненной драмы Александра.

0