Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Елизавета Алексеевна.


Елизавета Алексеевна.

Сообщений 11 страница 20 из 26

11

http://sd.uploads.ru/zMq7L.jpg
Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. Миниатюра Евреинова. 1800-е гг.

0

12

"Царица кроткая, краса земных царей..."

Будучи дамой весьма предусмотрительной, императрица Екатерина II начала подготавливать женитьбу сына Павла, когда ему не исполнилось и пятнадцати лет.

О внуке – Великом князе Александре - любящая бабушка решила позаботиться еще раньше.
Еще в 1783 году императрица обратила внимание на маркграфство Баден-Дурлахское, точнее, на пятерых внучек правящего маркграфа Карла Фридриха.
Семь лет спустя, в начале 1791 года, Екатерина поручает чрезвычайному посланнику при сейме германских княжеств - графу Н. П. Румянцеву нанести визит в столицу Бадена Карлсруэ и познакомиться с юными принцессами. Причем, особое внимание следовало уделить средним сестрам – Луизе и Фредерике: «Сверх красоты лица и прочих телесных свойств их, нужно, чтобы вы весьма верным образом наведалися о воспитании, нравах и вообще душевных дарованиях сих принцесс, о чем в подробностях мне донести».
Повеление императрицы было выполнено наилучшим образом; уже 2 марта 1791 года Румянцев представил императрице подробный отчет о результатах поездки: «Madame! Я последовал приказу Вашего царского величества и поехал в Карлсруэ. Там я задержался дольше обычно принятого. Madame, принцесса Луиза крепка и развита лучше, чем другие дети ее возраста. Она очень мила, хотя и не абсолютная красавица. Народ ее любит больше чем сестер. Хвалят характер и расценивают ее фигуру и свежесть как надежную гарантию здоровья».
Весьма лестно отозвался о принцессе граф Е. Комаровский, сопровождавший Румянцева: «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее ее талии, ловкости и приятности в обращении».
Принцесса Луиза Мария Августа, очаровавшая русского посланника, родилась 13 января 1779 года, и была третьей дочерью наследного принца Баденского Карла-Людвига и Амалии Фредерики, урожденной ландграфини Гессен-Дармштадтской.

Екатерина была очень довольна полученными сведениями, о чем свидетельствует ее письмо графу Румянцеву в январе 1792 года:
«С удовольствием вижу, что вы исполнили данное вам поручение. Старшей из сих принцесс в сем генваре месяце исполнится тринадцать, и будет она, по нашему счету, на четырнадцатом году, следовательно, о поездке матери ее с дочерями сюда прежде генваря будущего 1793 года еще условиться рано, но между тем предложить вам от времени до времени съездить в Карлсруэ, иметь старание и бдение, дабы образ мыслей наследной принцессы не переменился, но паче подкрепился, також старайтесь поприлежнее узнать нрав, склонности и, буде можно, о душевных свойствах и понятиях старшей принцессы, такожде о здоровом ее телесном сложении; все сие, думаю, что, сдружась с окружающими их людьми, не трудно вам будет разведать гораздо подробно. Касательно мыслей маркграфа баденского, не предвидится из оных по вашему описанию великие препятствия...».
Все получилось так, как и предполагала императрица: семья маркграфа Баденского восприняла русское предложение, как огромную честь.
Таким образом, в 1792 году (на год раньше намеченного срока), Луиза и ее младшая сестра Фредерика-Доротея получили официальное приглашение в Россию.
Даже по тогдашним стандартам, обе принцессы – тринадцатилетняя Луиза и одиннадцатилетняя Фредерика – были слишком молоды для брака, однако, императрицу Екатерину это обстоятельство беспокоило меньше всего.
4 июня 1792 года она пишет Румянцеву: «Хотя, конечно, ввиду возраста принцесс, можно было бы еще отложить года на два приезд их в Россию, но я думаю, что, прибыв сюда ныне же, в самом этом возрасте, та или другая скорее привыкнет к стране, в которой ей предназначено провести остальную свою жизнь... Вы скажете, что я охотно принимаю на себя окончание их воспитания и устройство участи обеих. Склонность моего внука Александра будет руководить его выбором; ту, которая за выбором останется, я своевременно пристрою».
Тем не менее, это была только одна сторона медали - имелись и другие, в первую очередь, политические, соображения на этот счет, поскольку через два с небольшим месяца - 14 августа, императрица в письме барону Гримму сообщает: «Сперва мы женим Александра, а там, со временем и коронуем его», а уже 31 октября принцессы прибывают в Петербург.
С первой же встречи, принцесса Луиза произвела на императрицу самое благоприятное впечатление: «Эта старшая показалась всем, видевшим ее, очаровательным ребенком или, скорее, очаровательной молодой девушкой: я знаю, что дорогой она всех пленила... Из этого я вывожу заключение, что наш молодой человек будет очень разборчив, если она не победит его...».

3 ноября Луиза и Фредерика были представлены семье цесаревича.
Красивая, обаятельная, умная и прекрасно воспитанная, Луиза очаровала и Павла Петровича, и Марию Федоровну, которая так отозвалась о возможной жене сына: «Она не только хороша собой, но во всей ее фигуре есть особая привлекательность, которая способна возбудить любовь к ней. Она чарует обходительностью и чистосердечием».
Впрочем, доброжелательное отношение Павла, отчасти объяснялось еще и тем, что принцесса была племянницей его первой жены – Великой княгини Натальи Алексеевны. (Мать Луизы – Амалия и Наталья Алексеевна были родными сестрами).
«Принцесса Луиза, соединяла невыразимую прелесть и грацию со сдержанностью и тактичностью... Ее ум, мягкий и тонкий, с крайней быстротой схватывал все, что могло его украсить... В ее разговоре отражалась свежесть ее юности, и к этому она присоединяла большую правильность понятий. … У нее восхитительная талия, пепельно-серые волосы, спадающие локонами на шею, молочно-белая кожа, розовые щеки и очень приятно очерченный рот».*
«Черты лица ее очень хороши и соразмерны ее летам… Физиономия пресчастливая, она имеет величественную приятность, рост большой, все ее движения и привычки имеют нечто особо привлекательное… В ней виден разум, скромность и пристойность во всем ее поведении, доброта души ее написана в глазах, равно – и честность. Все ее движения показывают великую осторожность и благонравие: она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлялись, умела обласкать или, лучше сказать, всех, обоего пола людей, ее видевших, к себе привлекла».**
Как заметил секретарь императрицы Екатерины, А.В. Храповицкий: «никто при виде ее не мог устоять перед ее обаянием», не стал исключением и Великий князь.
Уже через неделю после знакомства, 9 ноября, Александр пишет матери: «la princesse Louise est tout afait charmante» (принцесса Луиза, безусловно, очаровательна).
В свою очередь, Александр Павлович, первоначально, по словам Луизы «не показался мне таким красивым, как мне его описали», но впоследствии произвел сильное впечатление на юную принцессу: Великий князь «наделен природным изяществом в высшей степени. Он высок ростом, строен, широкоплеч, у него легкая походка, благородные, правильные и нежные черты лица, гладко причесанные светло-каштановые волосы, глубоко сидящие голубые глаза и чарующая улыбка. От лица его веет силой и грацией, радушием и таинственностью».

«Александр Павлович обходился с принцессою старшею весьма стыдливо, но приметна была в нем большая тревога, и с того дня… начались первые его к ней чувства. … он ощущает в принцессе нечто особое, преисполненное почтения, нежной дружбы и несказанного удовольствия обращаться с нею… …она в глазах его любви достойнее всех здешних девиц».**
Убедительным доказательством возникших чувств служат письма молодых людей – Луизе от Александра: «Мой милый друг! Я буду Вас любить всю жизнь.»;
и ответ принцессы на это пылкое послание: «Я тоже люблю Вас всем сердцем, и буду любить Вас всю мою жизнь. Ваша преданнейшая и покорнейшая суженая Луиза».
Великая княгиня Мария Федоровна пишет свекрови 11 ноября: «Наш молодой человек, судя по его письмам, кажется мне счастлив и доволен. Принцесса Луиза, по его словам, совершенно прелестна.»;
и 17 ноября: «Уведомляю вас, что господин Александр, во вчерашнем своем письме, пишет нам, что “с каждым днем прелестная Луиза все более и более ему нравится; в ней есть особенная кротость и скромность, которые чаруют, и что надобно быть каменным, чтобы не любить ее”. Таковы подлинные выражения моего сына, и потому осмеливаюсь признаться вам, дражайшая матушка, что я сужу об удовольствии, которое доставит вам это признание, по тому удовольствию, которое оно мне доставило... Наш молодой человек начинает чувствовать истинную привязанность и сознает всю цену того дара, который вы ему предназначаете».
Весьма довольная оборотом событий, императрица Екатерина, в свою очередь, сообщает барону Гримму 7 декабря 1792 г.: «хотя господин Александр ведет себя очень умно и осторожно, но в настоящее время он понемножку становится влюблен в старшую из принцесс баденских.
Еще не бывало лучше подобранной пары, и... все стараются поощрить их зарождающуюся любовь».
Теперь же сама принцесса расскажет об одном из важнейших дней в ее жизни:
«Однажды вечером (17 декабря 1792 года - [Ростислава]), когда мы рисовали вместе с остальным обществом за круглым столом в бриллиантовой комнате, Великий Князь Александр подвинул мне письмо с признанием в любви, которое он только что написал. Он говорил там, что, имея разрешение своих родителей сказать мне, что он меня любит, он спрашивает меня, желаю ли я принять его чувства и ответить на них, и может ли он надеяться, что я буду счастливой, выйдя за него замуж.
Я ответила утвердительно, также на клочке бумаги, прибавляя, что я покоряюсь желанию, которое выразили мои родители, посылая меня сюда».
Поскольку царственные браки заключаются, во многом, для установления родственных связей, следует отметить, что и в этом смысле принцесса Луиза оказалась весьма достойной партией.
Ее брат Карл стал Великим герцогом Баденским, сестры Каролина, Мария и Вильгельмина, соответственно, королевой Баварии, герцогиней Брауншвейг-Вольфенбюттельской и Великой герцогиней Гессен-Дармштадтской.
9 мая 1793 года состоялось миропомазание принцессы Луизы: «Принцесса, посреди дворцовой церкви, громко произнесла символ веры. Она была хороша собою, как ангел, одета в розовое платье, вышитое большими белыми розами, с белой юбкой, вышитой таким же образом розовыми цветами; ни одного бриллианта в распущенных русых волосах. Это была Психея! Великий князь был одет в костюм из серебряной парчи, вышитый серебром. Принцесса была наречена именем Елисаветы, в память императрицы, избравшей Екатерину…»***, а на следующий день – ее обручение с Великим князем Александром Павловичем: «Все говорили, что обручают двух ангелов. Ничего нельзя вообразить прелестнее этого 15-летнего жениха и 14-летней невесты; притом, они очень любят друг друга. Тотчас после обручения принцессы она получила титул великой княжны». ****
Все идет как нельзя лучше: «Великий князь очень влюблен в свою нареченную, и трудно найти более прекрасную и интересную пару».*****
28 сентября 1793 года, состоялось торжественное бракосочетание Александра и Елизаветы: «в церкви Зимнего дворца сделали возвышение, чтобы церемония брака была видна всем. Как только жених и невеста взошли туда, их вид вызвал всеобщее умиление. Они были прекрасны, как ангелы».*

Екатерина II писала позднее барону Гримму: «Эта пара прекрасна, как ясный день, в ней пропасть очарования и ума... Это сама Психея, соединившаяся с любовью», (т.е. Амуром, или вернее, Александром) .

Два года спустя, Великую княгиню Елизавету точно также назвала известная французская художница Элизабет Виже-Лебрен: «Ей казалось не более 17 лет, черты лица ее были тонки и правильны, а самый склад его восхитительный: прекрасный цвет лица не был оживлен румянцем, но по белизне своей соответствовал его ангельскому кроткому выражению. Пепельно-белокурые волосы ниспадали на шею и на лоб. Она была в белой тунике, небрежно перевязанной поясом на талии, тонкой и гибкой, как у нимфы. Вся фигура этой молодой особы, облик которой я только что набросала, таким чарующим образом выделялась из глубины комнаты с колоннами, обитой розовым газом и серебром, что я воскликнула: “Да это Психея!”»

Помимо утонченной красоты, Великая княгиня была также наделена особым, чарующим голосом; как заметила императрица-бабушка Екатерина: «Мадам Елизавета - сирена. Ее голос проникает прямо мне в сердце…».
Вскоре после свадьбы, Великий князь совершенно прекратил занятия со своим наставником Лагарпом; напротив, Великая княгиня остро почувствовала недостаток полученных дома знаний и занялась самообразованием. В покоях молодой женщины появились серьезные книги по истории, географии и философии. Занятия были настолько усердными, что даже знаменитая княгиня Дашкова, стоявшая во главе двух российских Академий и отличавшаяся едким, бескомпромиссным характером, необыкновенно тепло отзывалась о Елизавете: «Меня привлекли к ней ум, образование, скромность, приветливость и такт, соединенный с редкой для такой молодой женщины осторожностью. Она уже правильно говорила по-русски, без малейшего иностранного акцента».
Вначале молодые супруги «были счастливы, насколько это было возможно для них»* и испытывали друг к другу искренние и нежные чувства; так, Елизавета пишет об Александре: «Счастье моей жизни в его руках, если он перестанет меня любить, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, все, но только не это».
«Ничто не могло представить зрелища более интересного и приятного, чем прелестный союз Великого Князя Александра и Великой Княгини Елизаветы. …все казалось согласным в их чувствах для лиц их свиты».*

Но вскоре, на горизонте безмятежной жизни Александра и Елизаветы возникло первое облачко. За юной Великой княгиней начал откровенно ухаживать фаворит императрицы – граф Платон Зубов.

«Вот уже год и несколько месяцев граф Зубов влюблен в мою жену. Посудите, в каком затруднительном положении находится моя жена, которая воистину ведет себя, как ангел.», - (из письма Великого князя Александра графу В.П. Кочубею от 15 ноября 1795 года).

Впрочем, графа можно понять - в Елизавету нельзя было не влюбиться: «она приковывала к себе все взгляды. Ее ангельское лицо, стройный грациозный стан, легкая походка вызывали всегда новое изумление».* Особенно учитывая тот факт, что Великой княгине было 16 лет, а императрице – 64 года.

Разумеется, безответной любви графа очень скоро пришел конец: «Ее Величество сама говорила с Зубовым в конце 1796 года по поводу его непристойных чувств к Великой Княгине и заставила его совершенно переменить поведение. …не было, больше ни прогулок, ни взглядов, ни вздохов».*

Да и быть ничего не могло, потому что «принципы, в которых Великая Княгиня была воспитана… были проникнуты добродетелью и побуждали ее к исполнению своего долга. Она знала и чувствовала, что ее муж должен быть главной целью ее любви».*
И в то время, так оно и было.

Однако, тучи уже сгущались.
Положение Елизаветы при дворе резко ухудшилось после вступления на престол Павла I. Мария Федоровна откровенно недолюбливала невестку, не в последнюю очередь, из-за хорошего отношения к ней Екатерины II. И, став императрицей, воспользовалась новообретенной властью не лучшим образом.
Елизавета, став еще одной ступенькой ближе к трону, более чем когда-либо подвергалась обращению и выходкам, которых до сих пор не могла предположить и в мысли, особенно со стороны свекрови: …случай подобного рода был в Москве в самый день коронации. Все были в парадных платьях. Это был первый раз, когда появились придворные платья, заменившие русский костюм, бывший в употреблении в царствование Екатерины II. Великая Княгиня Елизавета, желая дополнить свой туалет, очень искусно прикрепила свежие розы к алмазному цветку, бывшему у нее на груди. Когда она вышла к Государыне, та осмотрела ее и, не говоря ни слова, вырвала розы из ее букета и бросила на пол.
— Это не подходит к парадному платью, — сказала она.
«Это не подходит» было обычными словами, когда что-нибудь не нравилось.
Окончательно же отношения Великой княгини и императрицы испортились летом 1797 года, когда Елизавета получила от принцессы, своей матери, письмо, где та писала ей, что собирается поехать в Саксонию, чтобы повидаться со своей сестрой, герцогиней Веймарской, но симпатическими чернилами прибавила несколько строк на белом листе бумаги: «Посудите о моем удивлении. Г-н де Тауб, находящийся здесь, попросил у меня от имени шведского короля руки одной из ваших младших сестер. Я так этим ошеломлена, что не знаю, что мне ответить.».
(Густав-Адольф просил руки принцессы Фредерики, приезжавшей в Россию вместе с Елизаветой).
Поскольку, всего год назад, самым оскорбительным образом, были расстроена почти состоявшаяся помолвка Густава-Адольфа с Великой княжной Александрой Павловной, нетрудно представить реакцию императрицы Марии на эту новость.
Едва двор переехал в Гатчину, как Императрица распорядилась позвать к ней Великую Княгиню Елизавету. В тот момент, когда последняя вошла в комнату, Государыня резко обратилась к Великой Княгине:
— Что это такое? Шведский Король женится на вашей сестре?
— Я в первый раз об этом слышу, — ответила Великая Княгиня.
— Но это сказано в газетах.
— Я не читала их.
— Этого не может быть; вы знали об этом; ваша мать назначает свидание королю в Саксонии и везет туда с собой ваших сестер.
— Я знала про путешествие, которое моя мать собиралась совершить в Саксонию, чтобы повидаться с моей теткой, но про другую цель этого путешествия мне не было известно.
— Это неправда; этого не может быть; вы поступаете недостойно по отношению меня; вы не доверяете мне и предоставляете мне узнать из газет про оскорбление, нанесенное моей бедной Александрине! И это как раз в тот момент, когда мы могли быть вполне уверенными, что ее брак состоится, и когда нас прельщали надеждой! Это ужасно! Это возмутительно!
— Но я в этом не виновата.
— Вы знали об этом и не предупредили меня. Вы проявили ко мне недостаток доверия, уважения...
— Я не знала об этом. Да наконец, мои письма читают на почте; будьте добры справиться там, о чем писала мне моя мать.
Это было последнее слово Великой Княгини, очень взволнованной и даже рассерженной той сценой, которую ей устроила Государыня. Выслушав после этого целый поток слов, очень мало сдержанных, она удалилась к себе.
Словом, жизнь Елизаветы превратилась … в тяжелый долгий сон, который она боялась признать действительностью. Каждую минуту встречала она противоречие и чувствовала себя нравственно оскорбленной. От этого увеличилась ее гордость. Она старалась по возможности удалиться от порядка вещей, который ей не нравился. Она исполняла все обязанности, сопряженные с ее рангом, но в возмещение она создала себе внутренний мир, где воображение имело больше власти, чем рассудок.
Тем не менее, всего через год, в жизни Елизаветы произошло очень важное событие: Великая княгиня ждала ребенка. О ее беременности было официально объявлено в ноябре 1798 года.
В 18 "день сего мая (1799 года ) наша любезная невестка, великая княгиня Елизавета Алексеевна разрешилась от бремени рождением нам внуки, а их императорским высочествам дочери нареченной Марией".
Император Павел был очень обрадован рождением внучки, которое ему было объявлено почти в тот же момент, когда курьер из армии привез ему вражеские знамена и известие о победе Суворова в Италии. Государь любил выставлять на вид это обстоятельство и объявил себя покровителем новорожденной, к которой, как говорил он, могли плохо относиться потому, что это не был мальчик.
Через некоторое время, при дворе начали распространяться упорные слухи о том, что отцом девочки является вовсе не Александр, а его близкий друг – польский князь Адам Чарторыйский.

Основанием для сплетен послужил тот факт, что малютка-княжна была темноволосой и темноглазой, резко отличаясь тем самым от светловолосых родителей.
Несмотря на то, что не было никаких прямых доказательств супружеской измены, (хотя факт влюбленности Чарторыйского в Елизавету не подлежал сомнению), эта ситуация имела самые печальные последствия для Великой княгини.
В последнее пребывание двора в Павловске Государыня приказала Великой Княгине Елизавете прислать ей ребенка, хотя девочке было всего три месяца и от дома Великого Князя до дворца было довольно далеко. Пришлось повиноваться, и потом, когда девочку привезли обратно, Великая Княгиня узнала от дам, сопровождавших ребенка, что Государыня носила его к Государю.
…когда Императрица принесла маленькую Великую Княжну к Императору, она обратила его внимание на ту странность, что Великая княжна была брюнеткой, тогда как Великий Князь Александр и Великая Княгиня Елизавета оба были блондины.
После ухода Марии Федоровны, Павел вызвал князя Ростопчина и отдал ему следующее приказание:
— Идите, сударь, и напишите как можно скорее приказ о ссылке Чарторижского в Сибирский полк. Жена сейчас вызвала у меня сомнения относительно мнимого ребенка моего сына.
Ростопчин отказался повиноваться и возразил его Величеству, что переданное ему было ужасной клеветой и что ссылка князя Чарторижского опозорит Великую Княгиню, бывшую так же невинной, как и добродетельной. Но ему не удалось поколебать решения императора. Тогда Ростопчин, видя, что невозможно его разуверить, ограничился заявлением, что никогда он не согласится написать подобный несправедливый приказ, и ушел из кабинета. Государь написал ему записку, в которой сообщал все обстоятельства, оправдывавшие отданное им приказание. Ростопчин опять отказался повиноваться, и гнев Государя наконец успокоился. Графу удалось получить согласие его Величества на то, что Чарторижский будет удален без шума и его назначат посланником к королю Сардинии.
На другой же день утром Великий Князь Александр узнал от князя Чарторижского, что последний получил приказание в тот же день уехать из Павловска и вскоре отправиться в Италию в качестве посланника от России к королю Сардинии…
Великий Князь был крайне поражен. Это назначение слишком походило на ссылку, чтобы можно было ошибиться; и ни он, ни князь Чарторижский нисколько не сомневались по поводу этого. … Их Императорские Высочества простились с князем после обеда. До них дошли слухи, что некоторые лица пытались объяснить это удаление причиной, очень оскорбительной для Великой Княгини. Она была глубоко возмущена этим, и на ее лице были еще следы этого чувства, когда она вечером вошла к Государю.
Войдя в комнату, где обыкновенно дожидались его Великие Княгини, он, не говоря ни слова, взял за руку Великую Княгиню Елизавету, повернул ее так, что свет падал на ее лицо, и уставился на нее самым оскорбительным образом. Начиная с этого дня, он не говорил с ней в течение трех месяцев.
После этого Великая Княгиня Елизавета жила только для своей дочери. Огорчения, испытанные ею, заставили ее считать преимуществом уединение, в котором она находилась. Из особ двора Великая Княгиня Елизавета виделась только с Великим Князем Александром и Великой Княгиней Анной (женой младшего брата Александра Павловича, Великого князя Константина ), и это были единственные лица, с которыми она и желала видеться.
К сожалению, материнское счастье Елизаветы было совсем недолгим: Великая княжна Мария умерла 27 июня 1800 года, прожив всего лишь тринадцать месяцев, и была похоронена в Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры.

Боль от утраты была настолько сильной, что Великая княгиня «почти не плакала»*; свои чувства Елизавета Алексеевна смогла выразить только в письме к матери: «О, мама, как ужасна непоправимая потеря: я первый раз переношу нечто подобное. Вы легко можете понять, какая пустота, какая смерть распространилась в моем существовании. Вы теряли ребенка, но у вас оставались другие дети, а у меня их нет, и я даже теряю надежду иметь детей в будущем. Но даже если б у меня и был другой ребенок, то ее, моей обожаемой Mäuschen, более не существует».
Глубоко переживая смерть дочери, Елизавета отдалилась от мужа, и с этого времени их отношения становились все более холодными и официальными, к тому же «Великий князь не мог совершенно противиться окружающим его примерам и так же искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту».******
Поворотным моментом в жизни супругов стала та роковая ночь – с 10 на 11 марта 1801 года - когда был убит Павел I.
Совершенно неожиданно для всех окружающих, большей частью испуганных и расстроенных, Елизавета проявила выдержку и твердость.
Даже если такое владение собой являлось результатом определенной душевной холодности и отсутствием у Елизаветы добрых чувств к свекру, (о чем свидетельствуют некоторые фразы из ее писем к матери: «Правда, мама, этот человек мне противен, даже когда о нем только говорят…», «О, мама, в самом деле, он тиран!») следует признать, что сдержанность и рассудительность Елизаветы Алексеевны сослужили ей, в данный момент, хорошую службу: «Из членов императорской фамилии, среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица сохранила присутствие духа. Император Александр часто говорил об этом. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать ее в ее комнатах, уговорить ее прекратить свои вспышки, которые могли стать опасными, когда заговорщики, опьяненные успехом и знавшие, как они должны опасаться ее мести, являлись хозяевами во дворце. …в эту ночь только императрица Елизавета сохранила самообладание и проявила моральную силу, которую все признали. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других».******
Елизавета подробно описала матери произошедшие события в письмах 13 марта: «Теперь все спокойно, ночь же с третьего дня на вчера была ужасна. Случилось то, чего можно было давно ожидать: произведен переворот, руководимый гвардией, т. е. вернее офицерами гвардии. В полночь они проникли к Государю в Михайловский дворец, а когда толпа вышла из его покоев, его уже не было в живых. Уверяют, будто от испуга с ним сделался удар; но есть признаки преступления, от которого все мало-мальски чувствительные души содрогаются; в моей душе же это никогда не изгладится.
Вероятно, Россия вздохнет после 4-летнего гнета и если бы Император кончил жизнь естественной смертью, я, может быть, не испытывала бы того, что испытываю сейчас, ибо мысль о преступлении ужасна. Вы можете себе представить состояние императрицы: не смотря на то, что она не всегда с ним была счастлива, привязанность ее к Государю была чрезвычайная.
Великий князь Александр Павлович, ныне Государь, был совершенно подавлен смертью своего отца, то есть обстоятельствами его смерти: чувствительная душа его будет этим навсегда растерзана.
Я была у себя в комнате и слышала одни крики ура. Вскоре после того, входит ко мне великий князь и объявляет о смерти своего отца. Боже! Вы не можете себе представить нашего отчаяния. Никогда я не думала, что это будет мне стоить столь ужасных минут. Великий князь едет в Зимний дворец в надежде увлечь за собой народ; он не знал, что делал, думал найти в этом облегчение. Я поднимаюсь к императрице; она еще спала, однако воспитательницы ее дочерей пошла подготовить ее к ужасному известию. Императрица сошла ко мне с помутившимся разумом, и мы провели с нею всю ночь следующим образом: она — перед закрытой дверью, ведущей на потайную лестницу, разглагольствуя с солдатами, не пропускавшими ее к телу Государя, осыпая ругательствами офицеров, нас, прибежавшего доктора, словом всех, кто к ней подходил (она была как в бреду, и это понятно). Мы с Анной (Великой княгиней Анной Федоровной ) умоляли офицеров пропустить ее по крайней мере к детям, на что они возражали нам то будто бы полученными приказами (Бог знает от кого: в такие минуты все дают приказания), то иными доводами. Одним словом, беспорядок царил как во сне. Я спрашивала советов, разговаривала с людьми, с которыми никогда не говорила и, может быть, никогда в жизни не буду говорить, умоляла императрицу успокоиться, принимала сотни решений. Никогда не забуду этой ночи!
Вчерашний день был спокойнее, хотя тоже ужасный. Мы переехали, наконец, сюда, в Зимний дворец, после того как императрица увидела тело Государя, ибо до этого ее не могли убедить покинуть Михайловский дворец. Я провела ночь в слезах то вместе с прекрасным Александром, то с императрицей. Его может поддержать только мысль о возвращении благосостояния отечеству; ничто другое не в силах дать ему твердости. А твердость ему нужна, ибо, великий Боже, в каком состоянии получил он империю!»;
и 14 марта: «Как давно, любезная Мама, я не писала к Вам подробно. Я испытываю настоящее горе при мысли о том, какой смертью умер Государь, однако я не могу не признаться, что я облегченно вздыхаю вместе со всею Россией. Любезная Мама, осмелюсь сказать, что Вы теперь были бы более довольны моими политическими взглядами. Я восхваляла революцию только из безрассудства, чрезмерный деспотизм, царивший кругом, почти полностью лишил меня способности рассуждать беспристрастно: я желала только одного — видеть несчастную Россию свободной во что бы то ни стало. Когда я увидела, что началось брожение… что следует опасаться всеобщего бунта — и когда я научилась понимать, что может за тем последовать, то, уверяю Вас, мой разум успокоился. Мама, я была молода, теперь я взрослею, я набираюсь опыта — пусть медленно, но всегда нового и неземного. Я начинаю видеть, что я верила людям как себе, я приписывала им свои взгляды и чувства; я забыла, что они подвержены страстям, с которыми я незнакома и которые чаще всего подвигают людей на безрассудные поступки».
Коронация императора Александра I и императрицы Елизаветы Алексеевны состоялась 15 сентября 1801 г.
При вступлении на престол Александру было 23 года, Елизавете – 22. Это была самая молодая венценосная чета в российской истории.


* - графиня В.Н. Головина «Мемуары».

** - записи из дневника воспитателя Великого князя Александра, А.Я. Протасова.

*** - Ф.Г. Головкин.

**** - слова Екатерины II.

***** - замечание шведского посла, графа Стединга.

****** - А. Чарторыйский.

0

13

Часть II

Увы, корона не принесла Елизавете счастья. Всего через три месяца, в декабре 1801 года, в дорожном происшествии погиб отец императрицы - Карл-Людвиг Баденский, гостивший в Швеции, у младшей дочери Фредерики.
В императорской семье Елизавета была оттеснена на второй план свекровью – вдовствующей императрицей Марией Федоровной, имевшей практически безотказный рычаг воздействия на сына-императора: чувство вины за смерть отца, которое преследовало Александра всю жизнь.
Да и сам Александр постепенно охладел к жене, предпочтя ей Марию Антоновну Нарышкину, урожденную польскую княжну Святополк-Четвертинскую, впервые привлекшую его внимание зимой 1800/1801 гг.
Мария вполне заслуженно считалась первой красавицей двора, будучи при этом прямой противоположностью Елизаветы Алексеевны: «Черными очей огнями, грудью пышною своей она чувствует, вздыхает, нежная видна душа, и сама того не знает, чем всех больше хороша».*

Все эти обстоятельства привели к тому, что жизнь Елизаветы Алексеевны была в большей мере жизнью частного лица, а не первой дамы Российской империи – общалась Елизавета с весьма ограниченным кругом людей (ближайшими подругами ее были графиня Варвара Николаевна Головина, графиня Софья Владимировна Строганова и княжна Наталья Федоровна Шаховская, в замужестве – княгиня Голицына) и много читала.
«Эта государыня соединяла в себе редкие качества ума и сердца; ее кроткий, любезный характер очаровывал всех, кто имел счастье приблизиться к ее особе. Своим приятным, симпатичным голосом она могла обезоружить всякого, явившегося к ней с жалобою или с каким-нибудь объяснением.
Елисавета Алексеевна обладала восхитительным голосом и брала уроки пения; она имела также особенную охоту к языкам, пользовалась уроками лучших преподавателей и знание языков делало ей доступным все изящное в области науки и словесности. Император любил слушать, когда императрица разговаривала; он высказал однажды одной даме, что для него составляет истинное удовольствие слушать как императрица рассказывает что-либо прочитанное ею. Она обладала удивительным даром слова.
Вкусы императрицы были до крайности просты, она никогда не требовала даже самых пустяшных вещей для убранства своих комнат, даже не приказывала никогда приносить цветы и растения. Однако, надобно заметить, что это делалось ею отнюдь не из равнодушия к этим предметам, а единственно из желания никого не беспокоить.
Она никогда не обнаруживала неудовольствия, если что выходило не по ней, напротив, настроение духа всегда было ровное. Приятный звук ее голоса мог очаровать самого равнодушного человека, а ее симпатичный взгляд располагал в ее пользу самых холодных людей.
Любимейшими ее удовольствиями были морское купанье и верховая езда». **
Также «ее можно было видеть, быстрыми шагами проходящую по набережным и по улицам столицы и появляющуюся на гуляньях в обыкновенной коляске четверней или даже пешком, в сопровождении лишь одной дамы и одного лакея».***

Очень скромными были и расходы Елизаветы Алексеевны: она постоянно отказывалась брать миллион дохода, который получают императрицы, довольствуясь 200 тыс., которые ассигнуются великим княгиням. …император уговаривал ее брать эти деньги, но она всегда отвечала, что Россия имеет много других расходов и брала на туалеты, приличные ее сану, всего 5 тыс. в треть, что составляло 15 тыс. в год. Все остальное издерживалось ею исключительно на дела благотворительности…
Главной печалью императрицы было отсутствие детей, и именно поэтому Елизавета Алексеевна весьма болезненно восприняла известие о беременности возлюбленной мужа: «...Я говорила Вам, любезная Мама, что впервые она (госпожа Нарышкина) имела глупость сообщить мне первой о своей беременности, столь ранней, что я при всем желании ничего бы не заметила. Полагаю, что для такого поступка надо обладать бесстыдством, которого я и вообразить не могла. Это произошло на балу, тогда еще ее положение не было общеизвестным фактом, как ныне, я говорила с ней, как со всеми прочими, спросила о ее здоровье, она пожаловалась на недомогание: “По-моему, я беременна”. Как вы находите, Мама, каким неслыханным бесстыдством надо обладать?! Она прекрасно знала, что мне небезызвестно, от кого она могла быть беременна. Не знаю, к чему это приведет и чем кончится, но знаю только, что я не стану убиваться из-за особы, которая того не стоит, ведь ежели я до сих пор не возненавидела людей и не превратилась в ипохондрика, то это просто везение».****
(Нарышкина родила дочь, названную Зинаидой. К сожалению, девочка умерла на шестом году жизни.)
Между тем, не стоит забывать, что Елизавета была еще очень молодой женщиной, и находилась в самом расцвете красоты - «…черты лица ее чрезвычайно тонки и правильны: греческий профиль, большие голубые глаза и прелестнейшие белокурые волосы. Фигура ее изящна и величественна, а походка чисто воздушная».
«Императрица — одно из прелестнейших созданий, которых мне случалось видеть. В ее наружности и в чертах лица мне что-то сильно напомнило виденную мною где-то картину (кажется кисти Анжелики Кауфман), изображающую Корделию дочь короля Лира… Она была одета в белое, шитое платье, с жемчугами огромной величины в ее светло-русых волосах. Было что-то в высшей степени увлекательное во всех движениях этой прелестной особы, исполненной смирения, скромности и благодушия... Она со многими говорила по-французски, кроме одной русской дамы, к которой обратилась по-русски. Голос ее очень приятен и мягок, и она говорит чрезвычайно скоро».*****

Поэтому нет ничего удивительного в том, что императрица полюбила, и эта любовь была взаимна.
Возлюбленный Елизаветы – Алексей Яковлевич Охотников, был штаб-ротмистром кавалергардского полка.

Довольно продолжительное время, почти два года – 1803/4 гг., их отношения оставались исключительно на платоническом уровне.
Однако, в 1804 году у Алексея была обнаружена чахотка (туберкулез). Возможно, известие о его болезни, и вызванные этим сообщением чувства стали своеобразным катализатором, подтолкнувшим молодых людей друг к другу.
Так или иначе, их встречи проходили тайно, при весьма романтических обстоятельствах: «каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2-3 часа...».
Это был отнюдь не банальный адюльтер, а настоящее, глубокое чувство: в письмах Алексей называет Елизавету «ma petits femme», «mon ami, ma femme, mon Dieu, mon Elise…», т.е. моя маленькая женушка, мой друг, моя жена, мой бог, моя Элиза…

Но, увы, судьба отпустила им совсем немного времени – 14 октября 1806 года, Охотников вышел в отставку по болезни, а 30 января 1807 года, в возрасте всего 26-ти лет, умер.
(Впрочем, существует еще одна, гораздо более эффектная версия смерти Алексея Охотникова – якобы в ноябре 1806 года, при выходе из театра Охотников был смертельно ранен неизвестным убийцей. Причем, организатором покушения называли Великого князя Константина Павловича, который мстил то ли за честь брата, то ли за собственные безответные чувства к императрице).
Единственным утешением Елизаветы Алексеевны стала родившаяся 3 ноября 1806 года, дочь ее и Охотникова, названная в честь матери Елизаветой.
Император Александр, несмотря на то, что «…жена, признавшись ему в своей беременности, хотела уйти, уехать…», объявил девочку своим ребенком. Как впоследствии выразилась императрица Мария Федоровна: «…поступил с ней (т.е. Елизаветой Алексеевной) с величайшим великодушием».
(Впрочем, вероятнее всего, Александр проявил великодушие, чтобы не допустить скандала, непременно возникшего бы в случае отъезда императрицы.
Тем более, что всего через год, и он стал отцом: «Дама (т.е. М.А. Нарышкина - [Ростислава]) ночью (с 18 на 19 декабря 1807 г.) родила девочку. Император сообщил об этом моей сестре и предъявил права на ребенка, хотя девочка конечно была не от него. Это меня беспокоит, хотя при данных обстоятельствах он должен благодарить небо, что это девочка. Меня больше всего возмущает, что Император говорит об этом моей сестре, словно она не его жена. Это наводит на прискорбные мысли, которые не дают мне покоя, хотя время не стоит на месте».******
Девочка получила имя Софья. Впрочем, хотя Александр и считал Софью своей дочерью, однако, его отцовство вызывало сомнения, поскольку Мария Нарышкина особой верностью не отличалась, и император был отнюдь не единственным мужчиной в ее жизни).
Дочь Императрицы, Великая княжна Елизавета, которую мать ласково называла «котеночек», стала предметом ее страстной любви и постоянным занятием. Ее уединенная жизнь стала счастьем для нее. Как только она вставала, она шла к своему ребенку и почти не расставалась с ним по целым дням. Если ей случалось не быть дома вечером, никогда она не забывала, возвращаясь, зайти поцеловать ребенка. Но счастье продолжалось только восемнадцать месяцев. У княжны очень трудно резались зубы. Франк, доктор его Величества, не умел лечить ее. Он стал давать ей укрепляющие средства, что только увеличивало раздражение. С ней сделались судороги. Был созван весь факультет, но никакие средства не могли ее спасти.
Несчастная мать не отходила от кровати, вздрагивая при малейшем движении. Минута успокоения возвратила ей надежду. Императорская семья собралась в той же комнате. Стоя на коленях перед кроватью и видя, что ее ребенок успокоился, Императрица взяла его на руки. Глубокое молчание царило в комнате. Императрица дотронулась своим лицом до личика ребенка и почувствовала холод смерти.
Она попросила Государя оставить ее одну с телом дочери. Государь, зная ее мужество, не поколебался предоставить ее скорби матери. …пробыв долгое время одна у постели умершей девочки, она удалилась к принцессе Амелии. Последняя вместе с Императрицей ухаживала за ребенком и разделяла ее скорбь; но столько волнений расстроили здоровье Государыни, и доктора прописали немедленное кровопускание. Она согласилась на все, чтобы не расставаться со своей сестрой.
Утром этого печального дня (30 апреля 1808 года) было получено известие о смерти младшей сестры Императрицы, принцессы Брауншвейгской.
Император справедливо рассуждал, что лучше было сейчас же передать это известие супруге и что это новое несчастье, как бы чувствительно оно ни было, немногим увеличит ее острое горе матери.
Принцесса Амелия в первое время хотела проводить ночи около Императрицы, но, заметив, что Ее Величество сдерживает из-за нее рыдания, решила оставить ее одну.
Императрица оставила у себя тело ребенка в течение четырех дней, ухаживая за ним…
5 мая 1808 года, Великая княжна Елизавета была похоронена рядом со своей старшей сестрой Марией, в той же Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры.

Увы, больше у императрицы не было детей.
Потеря любимого человека и маленькой дочери только усилила склонность Елизаветы к уединенной жизни, тем более, что ее отношения с мужем уже давно приобрели формально-дружеский характер: супруги вместе появлялись на официальных церемониях, император регулярно пил с женой чай, попутно получая от нее подробные сведения о литературных новинках – император Александр говорил, что не имея времени много читать по причине государственных дел, он обязан императрице сведениями обо всем, что выходило в свете любопытного, - но не более…
Елизавета Алексеевна вела, пожалуй, самую замкнутую жизнь среди русских императриц: «…императрица живет в полном уединении. Она кушает у себя, одна со своей сестрой принцессой баденской Амалией, по крайней мере 3 раза в неделю. В другие дни, когда она обедает у императора, она появляется в столовой за минуту до подачи кушанья, удаляется немедленно после кофе и возвращается в свои внутренние комнаты, откуда она высылает даже фрейлину или придворную даму, несущую при ней дежурство...».*******

«К портрету императрицы Елизаветы Алексеевны»

Кто на блистательной видал ее чреде,
Тот все величия постиг очарованье;
Тому, как тайный друг, сопутником везде
Благотворящее о ней воспоминанье.
В царицах скромная, любовь страны своей,
И в бурю бед она душой была спокойна,
И век ея свой суд потомству даст об ней:
Была величия и счастия достойна.
(В. Дорошевич)

Однако, несмотря на почти полную отстраненность от двора, императрица была прекрасно осведомлена и имела собственное мнение обо всех событиях, как внешней, так и внутренней жизни России: переживая войну 1805 года, она с негодованием отмечает трусливое, изменническое по отношению к России поведение австрийцев и с восторгом отзывается о героизме русских солдат. Но после этой австрийской измены она, обнаруживая серьезные политические способности, высказывается за открытие мирных переговоров. Тильзитский мир вызывает в ней горькие чувства, но она глубоко возмущена оппозиционным поведением императрицы-матери и других членов семьи: «Императрица, которая, как мать, должна бы поддерживать, защищать интересы своего сына, по непоследовательности, вследствие самолюбия... дошла до того, что стала походить на главу оппозиции; все недовольные... сплачиваются вокруг нее... Не могу Вам выразить, до какой степени это волнует меня».
И маркграфиня баденская в ответ сообщала своей дочери: «Ваш возвышенный и благородный образ мыслей известен вообще; это дает надежду благомыслящим людям, что император когда-нибудь поймет (особенно, если он переменит политику), что он не может следовать лучшим советам, чем ваши».
Но даже если мнения Елизаветы и Александра не совпадали, императрица ставила интересы мужа на первое место, и всегда помогала ему в трудные минуты, о чем свидетельствуют ее собственные слова: «Как только я вижу, что ему грозит несчастье, я вновь приникаю к нему со всем жаром, на который способно мое сердце…».

Такие же чувства, Елизавета питала и к стране, ставшей ее второй Родиной. Однажды она написала матери: «Незадолго до моего отъезда из Карлсруэ, когда …я пожаловалась на свою судьбу, Вы сказали мне: „Вы так молоды, что через некоторое время будете воспринимать Россию как Вашу родину“. В отчаянии я не могла в это поверить, но теперь… должна признаться Вам, Мама, что до глубины души привязана к России. И это не слепой энтузиазм, мешающий мне видеть преимущества иных стран перед Россией: я чувствую все, чего ей не хватает, но вижу также и то, какой она может стать, а каждый ее шаг вперед радует меня».
Предметом ее глубокого и пристального интереса и изучения становятся религия, история, обычаи России; в марте 1811 года, она пишет матери: «Два часа провела в любимом занятии русским языком. Это, действительно, сентиментальное изучение, ибо, конечно, наша литература еще в младенческом развитии, но когда проникнешь во все богатства языка, то видишь, что можно бы из него сделать, а всегда приятно открыть сокровища, требующие лишь рук, которые сумели бы их разработать. К тому же звуки русского языка, подобно музыке, приятны моему слуху».
Два месяца спустя императрица присутствует на торжественном акте открытия Царскосельского лицея: «Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостию ко всем - она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово». ********
Сильное впечатление императрица Елизавета производит на юного Пушкина. Спустя много лет он напишет:

Приятным, сладким голосом, бывало,
С младенцами беседует она.
Ее чела я помню покрывало
И очи светлые, как небеса.
Но я вникал в ее беседы мало.
Меня смущала строгая краса
Ее чела, спокойных уст и взоров,
И полные святыни словеса.

(Между тем, некоторые историки и исследователи жизни и творчества Пушкина считают, что его чувства к Елизавете Алексеевне были очень глубокими, и что именно она являлась той самой «утаенной любовью», загадка имени которой до сих пор не раскрыта).
Также, вполне возможно, что знаменитые строки из «Руслана и Людмилы»:
Увы, ни камни ожерелья,
Ни сарафан, ни перлов ряд,
Ни песни лести и веселья
Ее души не веселят;
Напрасно зеркало рисует
Ее красы, ее наряд;
Потупя неподвижный взгляд,
Она молчит, она тоскует.;
были навеяны портретом Елизаветы Алексеевны, работы Ж.-Л. Монье, 1802 г. или гравюрой с этого портрета работы Ч. Тернера.

Чувство восхищения императрицей Елизаветой, с Пушкиным разделяли многие современники.
Отзывы дипломатов свидетельствуют, в первую очередь, об уме и образованности императрицы: «Она много занимается серьезными вещами, много читает, много рассуждает о наших выдающихся писателях, мало говорит и в общем производит впечатление обладательницы крайне холодного ума. …ее характер остался неизвестен даже тем, кто ее обычно видит... Она воспламеняет воображение чтением наших трагиков: это женщина, которую было бы легче покорить умом, чем сердцем. Никогда не было политических интриг при этом дворе, являющемся обиталищем обыкновенного частного лица. Я считаю императрицу Елизавету женщиной очень тонкой с очень изощренным умом…»;*******
«она более талантлива, чем умна, у нее много такта и проницательности, и она лучше знает человеческое сердце, чем можно было бы думать. Она образованна и продолжает учиться с удивительной легкостью». ***
Помимо этого отмечается необыкновенное достоинство, с которым держится императрица, ее скромный образ жизни, нежелание пользоваться правами, принадлежащими ей как царственной особе.
Значительные перемены в жизни императрицы произошли с началом русско-французской или Отечественной войны 1812 года.
Разумеется, Елизавета Алексеевна не могла остаться равнодушной к происходящему: разыгравшиеся драматические события вынужденно оторвали ее от личных переживаний, вызвали в ней небывалый подъем духа и подвигли ее к совершенно новой деятельности.
Знаменитая французская писательница мадам де Сталь, находившаяся в это время в России, пишет о своей встрече с Елизаветой Алексеевной: «Императрица предстала передо мной как ангел России. Её манеры очень сдержаны, но то, что она говорит, полно жизни, а её чувства и мнения приобрели силу и жар в горниле благородных идей. Слушая её, я была взволнована чем-то неизъяснимым, шедшим не от величия, а от гармонии её души. Уже давно я не встречала такой соразмерности силы и добродетели».
Возможно, именно это, столь тяжелое для страны и народа время, стало для императрицы тем самым случаем, о котором упомянул граф Ф. Головкин, характеризуя Елизавету Алексеевну: «Но в этом очаровательном лице скрывается великий гений; когда-нибудь случай может его внезапно развить. Тогда увидят женщину высшего порядка, но она сама этому будет удивлена более, чем другие».
В письмах к матери в Германию она подробно описывала ход военных действий, восхищалась героизмом русских воинов:
«Надо, подобно нам, видеть и слышать ежедневно о доказательствах патриотизма, самопожертвования и геройской отваги, проявляемых всеми лицами военного и гражданского сословий... О, этот доблестный народ наглядно показывает, чем он является в действительности, и что он именно таков, каким издавна его считали люди, принимавшие его, вопреки мнению тех, которые упорно продолжали считать его народом варварским».
«Я уверена, что вы в Германии плохо осведомлены о том, что происходит у нас. Может быть, вас уверили, что мы бежали в Сибирь, тогда как мы не выезжали из Петербурга.
Мы приготовились ко всему; поистине, только не к переговорам о мире. Чем дальше будет продвигаться Наполеон, тем менее должен он надеяться на возможность мира.
Это единодушное желание Государя и всего народа во всех слоях, и, благодарение Богу, - по этому поводу царит полное согласие. Вот на это-то Наполеон и не рассчитывал; в этом он ошибся, как и во многом другом. Каждый шаг в этой гигантской России приближает его к бездне. Посмотрим, как проведет он в ней зиму.», - письмо от 26 августа 1812 года.
Ей открылась и оборотная сторона войны: сотни раненых и искалеченных воинов наполнили Россию, многие семьи остались без кормильца. В это трудное время она возглавила женское «Патриотическое общество для вспомоществования разоренных войной». Не будучи автором идеи, но чутко воспринимая настроения в обществе, императрица подхватила инициативу и обеспечила ей развитие в дальнейшем. Вот как об этом вспоминает современник событий: «в самом разгаре военных действий составился в Петербурге небольшой кружок дам, задавшихся целью прийти на помощь вдовам и сиротам воинов, пострадавших на войне. 12 ноября 1812 года был утвержден устав Общества, принятого с самого своего возникновения под покровительство государыни Елисаветы Алексеевны». Его задачи были многообразны: выдача пособий, размещение больных и раненых в больницах, создание сиротских домов и казенных школ для обучения детей погибших офицеров.
Первым практическим результатом деятельности Общества стало Училище для сирот воинов, из которого позднее был образован женский Патриотический институт. Впоследствии это учебное заведение, постоянное опекаемое императрицей, стало называться Елизаветинским институтом.

(В 1816 году в ведение Общества поступает Дом трудолюбия, и с этого момента Общество расширяет сферу приложения своих усилий. Теперь оно ориентируется на воспитание и профессиональное обучение детей из бедных семей).
После изгнания Наполеона из России, Елизавета Алексеевна решает выехать вслед за мужем, в действующую армию. Однако, осуществить это намерение ей удается только в конце 1813 года; ее путешествие начинается 19 декабря.
Весь следующий год Елизавета Алексеевна проводит в Германии, навещая многочисленных родственников – своих и Александра.

Супругу императора-освободителя всюду ожидал самый восторженный прием.

19 сентября 1815 года императрица прибывает в Вену на знаменитый «танцующий конгресс», который должен был определить будущее освобожденной Европы.

Муж ее уже два дня назад прибыл туда из Санкт-Петербурга. Вместе с австрийской императорской четой царь выехал встретить жену в Шёнборн. В Вену две монаршие семейные пары въезжали в открытой государственной карете. Императрица российская сидела бок о бок с императрицей австрийской. В честь приезда русской императрицы на пути следования кареты к императорскому дворцу был выстроен почетный караул. Звучала музыка военного оркестра. Тысячи венцев высыпали на улицы посмотреть на жену русского царя и поприветствовать ее. Комнаты для Елизаветы были подготовлены в императорской резиденции.

Красота и обаяние русской императрицы вызывали самые восторженные отзывы. Один из участников конгресса, граф Огюст де ла Гард писал о ней: «Этот ангел, спустившийся с небес, соединяя в себе все прекрасные черты, олицетворяла собой все то, что касалось счастья и успеха ее мужа. Ее выражение лица было очаровательно, в ее глазах отражалась чистота ее души. Ее прекрасные пепельно-белокурые волосы свободно спадали ей на плечи. Ее фигура была элегантной, стройной, гибкой. Скользящая походка выдавала ее даже тогда, когда она на балу надевала маску. Было невозможно, увидев эту женщину не применить к ней строки Вергилия: “Incessu patuit Dea” (Казалось, она была богиней).

К ее любезному характеру добавлялся еще и живой дух, и любовь к прекрасным искусствам, и безграничное великодушие. Изящной грацией, благородным поведением и неисчерпаемой добротой она покорила сердца всех присутствующих».

На Венском конгрессе императрица Елизавета была далека от политических вопросов. Она посещала балы, обеды, приемы, бывала на многочисленных концертах.
Императрица Елизавета была восторженной поклонницей таланта Бетховена. 29 ноября 1814 года она присутствовала на бетховенском концерте в Академии. При личной встрече русской императрицы и великого композитора, которая состоялась в покоях эрцгерцога Рудольфа, Елизавета сказала Бетховену много восторженных слов.
Еще одна встреча Бетховена и Елизаветы Алексеевны произошла предположительно в самые первые дни 1815 года. Бетховен передал Елизавете при аудиенции полонез (опус) № 89. За свое произведение композитор был щедро вознагражден: он получил 50 дукатов от императрицы и еще 100 дукатов – за признание посвящения сонаты для виолончели, опуса № 30, написанного еще в 1803 году для императора Александра I.
Елизавета Алексеевна уехала из Вены 9 марта: «Обладающая любезным, человечным и снисходительным характером, всеми любимая и почитаемая русская императрица, после того, как она простилась во вторник и в четверг, сегодня рано утром, около 9 часов во всей тишине отправилась из Вены…».
Путь Елизаветы на родину в Карлсруэ проходил через Мюнхен – императрица хотела навестить сестру Каролину – королеву Баварии.
В Баден Елизавета Алексеевна приехала 19 июня. На родине она провела все лето и часть осени.
Несомненно, после столь долгого отсутствия, Елизавета была очень рада возвращению в родные места: «Вот уже четыре недели я нахожусь в одном из красивейших мест на земле. Я рада жить в старом замке, все этажи которого украшены семейными портретами. Это настоящая колыбель моей семьи, окруженная скалами и древними дубами!»
Увы, муж писал ей очень редко, а единственным знаком внимания стала походная церковь, присланная императором в конце августа.
Наконец, 16 октября, из Берлина Елизавете доставили долгожданное письмо от мужа. Император говорил, что ожидает свою жену, и 25 числа должно состояться ее путешествие. В последние дни пребывания в Брухзале императрица заболела. У нее было сильное воспаление горла. Это задержало ее отъезд. Александру написали об этом в Берлин. Но у него не было ни дня, ни часу времени ждать, пока Елизавета выздоровеет.
Александр уехал из Берлина в Варшаву, потом в Петербург. Елизавета простилась с матерью и 1 ноября выехала в Петербург. Она не долечилась, в дороге вновь заболела и вынуждена была из-за этого задержаться еще на две недели в Веймаре. И только после этой двухнедельной задержки отправилась наконец-то в Петербург, где не была два года – с 19 декабря 1813 года…

................................................................


* - стихи Г. Р. Державина;

** - фрейлина императрицы С.А. Муханова;

*** - Ф.Г. Головкин;

**** - письмо Елизаветы Алексеевны матери от 10 июня 1804 г;

***** - К. Вильмот;

****** - запись из дневника принцессы Амалии Баденской, сестры Елизаветы Алексеевны;

******* - генерал Савари;

******** - И.И. Пущин.

0

14

http://s3.uploads.ru/tZxIY.jpg

После возвращения в Россию, Елизавета Алексеевна возвращается также к привычной жизни супруги императора, занимающей при нем второе место. Она делит свой досуг с ограниченным кругом преданных ей лиц, много читает, занимается благотворительностью, ищет утешение в религии, увлеченном знакомстве с религиозной литературой.
В начале 1816 года императрица знакомится с Н.М. Карамзиным, и уже 14 января Карамзин пишет жене: «Государыня Елисавета Алексеевна изъявила намерение принять меня без чинов на сих днях слушать мою Историю».
Чтение «Истории» состоялось, и вот как Карамзин описывает этот вечер: «Вчера, в 7 часов вечера, приехал я с Уваровым к императрице Елисавете Алекс. Мы нашли ее совершенно одну, в большом кабинете. Она еще хороша лицом, миловидна, стройна, имеет серебряный голос и взор прелестный. Читали долго, но в глубоком молчании, следственно холодно. К сожалению, уткнув глаза в книгу, я не мог часто взглядывать на императрицу; а на нее приятно смотреть. В ее глазах есть нечто красноречивое. Она казалась довольною. После мы говорили с час, ловко и свободно, о войне Французской, о пожаре Московском и проч. В начале одиннадцатого она изъявила мне благодарность, мы расстались, и я вышел с приятным воспоминанием. Надобно было видеть эту интересную женщину одну, в прекрасном белом платье, среди большой, слабо освещенной комнаты: в ней было что-то магическое и воздушное».
Отношения между Елизаветой Алексеевной и знаменитым историком заслуживают внимания, потому что они сразу приняли особо интимный характер взаимного доверия, Н. М. Карамзин сумел заинтересовать государыню своими беседами и чтением «Истории Государства Российского». Частенько для практики в русском языке императрица сама читала вслух произведения историка, и при этом происходил оживленный обмен мыслями... За последующие годы доверие Елизаветы к Карамзину настолько окрепло, что она начала ему читать свои дневники за все время пребывания в России.
Имя Елизаветы Алексеевны систематически упоминается в переписке Карамзина с близкими ему людьми, что свидетельствовало о достаточно частом их общении, не говоря уже об их переписке. Карамзин не скупится на похвалы императрице: «Умом душе мила». Но главное, как сам Карамзин оценил место этой женщины в своей жизни. «Судьба странным образом приблизила меня в летах преклонных ко Двору необыкновенному, чьей милости ищут, но кого редко любят. Ты не менее моего знаешь двух (имеются в виду император Александр и императрица-мать Мария Федоровна), но третью я узнал короче: Императрицу Елисавету, женщину редкую. …я имел счастье беседовать с ней еженедельно, иногда часа по два и более, с глазу на глаз; иногда мы читали вместе; иногда даже спорили, и всегда я выходил из Ее кабинета с приятным чувством. К ней написал я, может быть, последние стихи в моей жизни, в которых сказал:
Здесь все мечта и сон; но будет пробужденье!
Тебя узнал я здесь в приятном сновиденье:
Узнаю наяву!..
В самом деле, чем более приближаюсь к концу жизни, тем более она мне кажется сновидением».

Но жизнь императрицы шла своим чередом. Особенное впечатление произвело на нее посещение Москвы в 1817 г., в которой она не была со дня коронования. Она много выезжала. Присутствовала вместе с императором при закладке храма Христа Спасителя на Воробьевых горах. Посещала монастыри и церкви: Саввино-Сторожевский монастырь в Звенигороде с его уникальной коллекцией и необычайно красивыми окрестностями, Воскресенский в Новом Иерусалиме, Троице-Сергиеву лавру. Побывала в Странноприимном доме гр. Шереметева.
Весьма примечательны ее визиты в Архив Московской государственной коллегии иностранных дел. «Завтра для меня будет маленький праздник, - сообщает она матери. - Я во второй раз проведу часть утра в Архиве: это меня занимает и завлекает. Ничего я так не люблю как исторический хлам...».
Ознакомление с собранием архива показало, что посещение Архива носило не протокольный характер, а было вызвано ее искренним интересом к историческим документам. Она побывала в Архиве дважды, сперва просмотрев древние исторические документы, касавшиеся России. Другой раз — дипломатические документы сношения русских царей с европейскими и азиатскими державами.
Она присутствует на вечерах у именитых москвичей. Словом, императрица вела непривычный для себя образ жизни. Посещение государем Европы она использовала для того, чтобы повидаться со своей баденской родней: «Когда в 1818 г., государь отправился на конгресс в Лайбах, то императрица выехала вслед за ним, чтобы навестить тем временем свое семейство в Карлсруэ. Она остановливалась на трое суток в Дармштадте, у сестры своей, великой герцогини…
Из Дармштадта мы отправились в Веймар, где нас приняла очаровательная Великая княгиня Мария Павловна и ее супруг. Из Веймара императрица Елисавета отправилась в Мюнхен, к сестре своей, супруге короля Максимилиана.
Из Мюнхена мы отправились прямо в Карлсруэ где императрица поместилась в доме матери своей, маркграфини.
Императрица проводила время в семействе своей матери, а сестра ее, королева шведская, жила в это время в Карлсруэ, но также провела несколько месяцев в Брукзальском замке, резиденции маркграфини…
Здесь же посетила императрицу Елисавету Алексеевну и вдовствующая государыня Мария Феодоровна, ездившая за границу для свидания с августейшими своими дочерьми. Королева Вюртембергская Екатерина Павловна также приезжала в Брукзаль и взяла с нашей императрицы слово посетить ее в Штутгарте на обратном пути в Россию.
По окончании конференции в Лайбахе, весь Баден и мы все были осчастливлены прибытием императора Александра Павловича.
Пробыв здесь несколько дней, наш обожаемый монарх уехал, и императрица, простившись с родными, также двинулась в путь…».*
Это была последняя встреча императрицы Елизаветы с родными.
Вернувшись в Петербург, Елизавета Алексеевна «стала вести прежний образ жизни, заботилась как всегда о бедных и об учебных заведениях, основанных на ее средства…».*
Именно образ жизни императрицы, составляющий разительный контраст пышности Двора, укрепил репутацию Елизаветы Алексеевны в среде дворянской оппозиции; возможность возведения ее на престол рассматривали декабристы.
В частности, во время следствия по делу декабристов о С. Трубецком сообщалось следующее: «За два дни он говорил, чтобы действовать как можно тише и не лить крови; и тут и во время известия о смерти проговаривал, что нельзя ли императрицу Елизавету на трон возвести».
Стоит отметить, что и в Великом герцогстве Баденском Елизавета Алексеевна пользовалась большой симпатией.
Состоявшийся в марте 1806 года брак ее брата Карла, наследного принца Баденского и приемной дочери Наполеона Стефании Богарнэ, значительно усилил французское влияние в маркграфстве (которое стало великим герцогством в июле того же года), и более того, поставил под угрозу само его существование.
Благодаря воздействию Елизаветы Алексеевны, герцогство сохранило свою самостоятельность.
Еще раз императрица помогла Великому герцогству тринадцать лет спустя, (в 1819 году), когда ее брат Карл, бывший тогда великим герцогом Баденским, умер. Государство Баден осталось без правителя и вновь было на грани распада. Елизавета, заручившись поддержкой мужа, вмешалась в политическую жизнь своей родины и лично назначила нового великого герцога Баденского – своего дядю Людвига Вильгельма. С 1819 года на родине ее называли «Ангел-хранитель Бадена».
Однако, вскоре Елизавета Алексеевна вновь пережила несколько тяжелых потерь: в том же году умерла верная ее подруга графиня Варвара Головина, а вслед за ней (в октябре 1823-го) - сестра Амалия…
С этого времени она почувствовала признаки серьезного недомогания, стали повторяться сердечные приступы. Для нее стали утомительны пешие прогулки, и врачи запретили ей ее любимое развлечение - верховую езду.
Однако, несмотря на расстроенное здоровье, императрица сохраняла внешнюю привлекательность: «Она была стройная, хорошо сложенная, среднего роста; нежный цвет ее тонкого лица пострадал от сурового климата; судя по сохранившимся остаткам красоты, можно было представить себе, как очаровательна была государыня в весеннюю пору своей жизни. Ее разговор и приемы, в которых отражалась какая-то трогательная томность и в то же время полный чувства взгляд, грустная улыбка, захватывающий душу мягкий звук голоса, наконец - что-то ангельское во всей ее личности - все как бы грустно говорило, что она не от мира сего, что все в этом ангельском существе принадлежит небу».**
1824 год принес ей много новых огорчений. В январе, во время военных маневров, царь получил удар по ноге копытом лошади. Рана осложнилась рожистым воспалением, началась горячка, и врачи всерьез опасались за жизнь государя. Елизавета Алексеевна во все время болезни самоотверженно за ним ухаживала, и с этого началось новое сближение супругов.

В этом же году, ухудшилось и здоровье самой императрицы: она стала часто прихварывать; император приказывал обыкновенно вносить в ее комнату свой рабочий стол и проводил с нею часов по пяти в день.
К тому же, 23 июня «государь испытал большое горе: он потерял единственную дочь, оставшуюся у него от связи с Нарышкиной, молодую девушку на девятнадцатом году. После долгого отсутствия в чужих краях, прошлою осенью мать и дочь приехали сюда. Молодая девушка была уже болезненною, и вдруг, этой весной, у нее сделалось воспаление легких, перешедшее в скоротечную чахотку. С самого начала ее болезни Государь высказывал мне опасения (по этому поводу он всегда говорил со мною доверчиво, за что я была ему очень признательна). Горькое испытание поразило его на другой же день его первой поездки в Красное Село. Государь не смог скрыть своего горя, и это придало большую гласность тому, что иначе могло бы быть перенесено, может быть, с меньшей горечью».***
Император тяжело переживал смерть дочери. Узнав о ней, Александр обмолвился знаменательной фразой: «Я наказан за все мои прегрешения». Человеком более всех поддержавшим, утешавшим его была Елизавета Алексеевна.
Весной и летом здоровье Елизаветы Алексеевны расстроилось окончательно: она ослабела, потеряла аппетит и сон.
Но на этот раз император был по-настоящему обеспокоен и советовался с врачами, где бы лучше было больной провести зиму. Совещания ничем не закончились, тем более внимание было отвлечено страшным наводнением, происшедшим в Петербурге. Зиму Елизавете Алексеевне пришлось провести в тяжелом петербургском климате, и это окончательно подорвало ее здоровье. К весне положение стало настолько серьезным, что врачи решительно заявили, что она больше не сможет провести осень и зиму на севере.
Доктора предписывали поездку в Италию, но государыня и тут, как во всех делах, касавшихся ее лично, выказала свое самоотвержение, выразив желание, чтобы для нее не сеяли деньгами за границей, и вместо Италии избрала Таганрог.
Конец лета 1825 года прошел в приготовлениях к дальней поездке. Архитектору Шарлеманю было поручено съездить в Таганрог и, выбрав соответствующее помещение, привести все в порядок к приему высоких гостей.
Император отправился из Царского Села на юг 1 сентября 1825 года и прибыл в Таганрог 13 сентября.
Два дня спустя, 3 сентября, покинула столицу Елизавета Алексеевна; она ехала тем же путем, но гораздо тише, чтобы не утомляться, и приехала в Таганрог десятью днями позже, чем император.
На третий день путешествия она писала матери, что благодаря заботливости императора, который сам составил маршрут и, проезжая вперед, делал все нужные распоряжения и предусматривал все до мельчайших подробностей, ее путешествие было обставлено всевозможными удобствами и она не чувствовала ни малейшего утомления. Напротив, она высказывала матери свою радость по поводу того, что уехала из Петербурга и могла отдохнуть от той жизни, которая ее тяготила: «Никаких визитов, никаких записок, на которые нужно отвечать, никого, кто бы постоянно отвлекал по пустякам».
23 сентября она благополучно прибыла в Таганрог и была встречена на последней станции перед городом Александром Павловичем. Сначала супруги отправились в греческий Александровский монастырь, где выслушали благодарственный молебен. Елизавета Алексеевна чувствовала себя настолько хорошо, что без посторонней помощи вышла из экипажа и выслушала богослужение стоя. Оттуда они направились в приготовленный дом градоначальника Папкова...
Император с особенною заботливостью хлопотал о том, чтобы устроить его как можно удобнее для августейшей больной. …он расставлял собственными руками каждый стул, каждый стол, и старался придумать, что могло бы быть приятным для нее.
В этом доме Александр Павлович и Елизавета Алексеевна почти целый месяц прожили тихо и уютно. В октябре император на несколько дней ездил на Дон и посетил Новочеркасск. Возвращаться в Петербург ему явно не хотелось, и это было по душе Елизавете Алексеевне, которой явно понравилось на новом месте. Вероятно, это был самый счастливый месяц за последние двадцать лет их жизни.
В эти дни, словно чувствуя неизбежность скорой и вечной разлуки, они наслаждались тихим семейным счастьем. Елизавета Алексеевна почувствовала себя почти здоровой, полюбила морские прогулки. Ее глубоко трогали постоянные знаки внимания, на которые не скупился Александр Павлович. Им впервые со времен молодости было хорошо вдвоем.

....................................................................

* - фрейлина императрицы С.А. Муханова;

** - графиня Шуазель-Гуфье;

*** - письмо Елизаветы Алексеевны к матери от 23 июля 1824 г.

0

15

За все время их пребывания на юге, Александр предпринял лишь одну краткую поездку в Крым, но именно она оказалась роковой.
30 октября личный врач императора Виллие заметил у Александра первые признаки недомогания, а на следующий день император сам попросил у медика средство от лихорадки.
На обратном пути состояние императора Александра ухудшилось, а по прибытии в Таганрог он слег в постель.
Елизавета Алексеевна в письме к своей матери так описывала причину болезни: «…Не в госпитале подхватил он болезнь, а переохладился на южном побережье Крыма... Он отправился вечером верхом на лошади в монастырь Св. Георгия, вырубленный в скале, поэтому жилые помещения там влажные. Три часа провел он в этой поездке и без всякого пальто… А оттуда он направился в Севастополь, где полтора дня провел в бесконечных инспекционных поездках (это военный морской порт). Потом он побывал в госпитале, но заразных больных там не было. Далее последовал длинный объезд окрестностей, а земля в тех местах источает ядовитые пары, и он уведомил Виллие только тогда, когда уже в течение двух дней чувствовал себя плохо. Вот в том-то и причина болезни».
Императрица все время была рядом с мужем. Именно к ней обратились врачи, желая психологически воздействовать на императора и убедить его в серьезности положения, поскольку Александр категорически отказывался от лечения.
Когда Елизавета заговорила с Александром о принятии причастия, он спросил:
— Разве я так болен?
— Нет, друг мой, — возразила императрица, почти сквозь слезы, — но Вы отказались от всех средств земных, испытайте небесное!
— Очень oxoтно, — отвечал больной.
Об этом же император спросил и своего лейб-медика.
Виллие ответил императору:
— Вы отринули мою помощь, теперь не как врач, но как христианин, почитаю долгом объявить Вам, чтo нельзя терять времени.
15 ноября император исповедался и причастился, и с сего времени позволил врачам делать все, что хотят, и принимал их лекарства. Однако, в последующие два дня его состояние становилось все более тяжелым.
18 ноября наступило кратковременное улучшение и это продолжалось до вечера; тогда жар снова усилился, опасность была неминуема, жар 6олее и более умножался. Император открыл глаза, взором искал императрицу; имея еще память, но, не могши говорить, сделал движение рукою, как бы звал государыню, взял ее руку, поцеловал и прижал потом к груди своей; другим поклонился. В 11 часов и 40 минут вечера не было более надежды; беспамятство продолжалось.
19 ноября 1825 года, в 10 часов 50 минут государя не стало, он в безмолвной тишине скончался! Императрица была при нем безотлучно. Когда он стал кончаться и начали читать отходную, она все еще держала его за руки; когда же он испустил дух свой, то сама закрыла ему глаза, перевязала платком подбородок, сложила руки, перекрестила, поцеловала, заплакала, поклонилась и сказала: «Прости, мой друг!» Потом встала, обратилась к Образу, помолилась и сказав: «Господи! прости мое согрешение; Тебе угодно было лишить меня его», пошла в свои комнаты, где дала полную свободу слезам. Вскоре, ободрившись, приказала при теле служить панихиду, взяла свечу, молилась и не плакала: но скорбь ужасная была на лице ее!..
Императрицу просили переехать в частный дом, на что она не хотела согласиться и сказала князю Волконскому: «Я уверена, что вы разделяете мое несчастие; неужели вы думаете, что одна корона привязывала меня к моему мужу? Прошу вас не разлучать меня с ним до тех пор, пока есть возможность». После сего никто не смел ее просить, и она оставалась целый день одна в своих комнатах и без свидетелей ходила беспрестанно к телу.
Письма императрицы этих дней полны неподдельного отчаяния. В них вылились те чувства, которые Елизавета Алексеевна питала к своему супругу всю жизнь и которые таила в глубине души. Потеря была особенно непереносимой потому, что именно в последние месяцы началось ее новое сближение с мужем.
«Я неспособна передать то, что испытываю, — писала она матери, — это беспрерывная скорбь, чувство печали, которые, я иногда опасаюсь этого, убьют во мне религию... Если бы еще я не получала от него столько ласк, столько проявлений нежности почти вплоть до последнего мгновения! И, кроме того, пришлось видеть, как угасало это ангельское существо, сохранявшее способность любить, уже утратив способность сознания. Что мне делать со своей волей, которая была всецело предана ему, со своей жизнью, которую я любила посвящать ему!..
Мама, мама, что делать, как быть! Впереди все темно...
...Здесь все окружающее напоминает мне его нежную заботливость, его радость, которую он испытывал, когда ему казалось, что он нашел какую-нибудь вещь, которая могла доставить мне лишнее удобство, когда он спрашивал меня раза три, четыре в день: “Хорошо ли тебе? Все ли у тебя есть?”
...Что касается меня, я могу сказать совершенно искренно: для меня, отныне, не существует ничто. Для меня все безразлично, я ничего не жду, я ничего не желаю, я не знаю, что я буду делать, куда я поеду, я знаю одно, что я не вернусь в Петербург: для меня это немыслимо!
...Я давно уже принесла ему в жертву свою волю, как в повседневной жизни, так и в более важных делах: вначале это требовало усилия, со временем это стало отрадою; я смешивала свою покорность его воле с покорностью воле Божией, так как я считала это своим долгом; когда я колебалась в чем-нибудь, я говорила: он этого хочет! И хотя это не совпадало с моим желанием, но я была довольна. Теперь я не знаю, как устроить свою жизнь.
Я ничего более не вижу перед собой. Я останусь здесь, пока он будет находиться здесь; когда он отправится, я тоже отправлюсь; я не знаю, когда, куда пойду я. ...Я ничего не могу сказать Вам больше, моя добрая матушка, — я здорова, не слишком беспокойтесь за меня, но если бы я смела, как бы я желала последовать за тем, кто составлял цель моей жизни».
5 декабря Елизавета пишет матери:
«Матушка, могли ли вы ожидать, что первое выражение сочувствия, которое я получила, было от великого князя Константина! Благодарю за это Провидение и дивлюсь путям Его. Константин, бесспорно, есть то существо, которое из всей семьи прекрасный его брат любил больше всех, и это вполне естественно: с самого раннего детства они всегда воспитывались вместе. Мне сладостно и дорого получить от него письмо, полное выражений сочувствия и дружбы, тем более, что получено оно только от его брата, а не от преемника его».
29 декабря 1825 г. похоронная процессия двинулась из Таганрога на север. Елизавета Алексеевна находит в себе силы присутствовать на последней панихиде, и прощается с телом своего супруга… Оплакивая Александра, она вновь и вновь возвращается к годам прожитой ими совместной жизни: «Друзья с детства, — пишет она матери, — мы шли вместе в течение тридцати двух лет. Мы вместе пережили все эпохи жизни. Часто отчужденные друг от друга, мы тем или другим образом снова сходились; очутившись наконец на истинном пути, мы испытывали лишь одну сладость нашего союза. В это-то время она была отнята от меня!»
Елизавета Алексеевна не могла решить ничего определенного насчет устройства своей будущей жизни, хотя, Николай I писал князю Волконскому о своих распоряжениях относительно императрицы: «Я всё оставляю на прежнем положении и всё уже разрешил и приказал указами. Лонгинов для неё вместо 250 000 миллион получать будет; сверх того Ораниенбаум и Каменный остров суть наследственная собственность Императрицы, а Царское Село остается по жизнь ея в ея распоряжении; об этом ей не пишу, ибо не знаю и не умею как».
Однако, императрица отказалась от столь значительного денежного содержания, а Ораниенбаумский и Каменноостровский дворцы, завещанные ей мужем, уступила Великому князю Михаилу Павловичу и его жене.
Обсуждался вопрос о том, чтобы поселиться в каком-нибудь из подмосковных имений, и ей было предложено несколько вариантов. Но к решениям она пока была не готова.

Хотя императрица продолжала скорбеть по супругу, она не могла оставить без внимания восстание 14 декабря.
10 февраля, она писала матери:
«Вы спрашивали, знала ли я об отречении великого князя Константина. Да, я знала, что он уже давно о нем объявил, знала в свое время и то, что обнародованные теперь письма действительно были написаны. Но вместе со многими я думала, что когда время придет, он не исполнит того, что говорил. Будучи уверена, что не увижу сей жестокой минуты, я мало об этом думала и не знала, что существует акт, облеченный в столь строго законную форму. Мой Государь считал, что все затруднения, связанные с неизвестностью престолонаследия им предотвращены: всю же беду вызвала поспешность Николая, которую хочу приписать только излишнему его усердию. Он знал о существовании формального акта: кроме того, несколько часов спустя по прибытии печального известия, Совет вскрыл копию акта, хранящуюся в Сенате. Следовало не торопиться с приведением к присяге Константину; но, как Николай действовал стремительно, то Совет потерял голову и, казалось, будто смеются над присягами. Мне было известно, какое это произвело впечатление на многих. Некоторые говорили: «как же мы можем давать две присяги, притом произносить вторую, не будучи освобождены от первой?» Поэтому и полк, восставший первым, ошибся, думая, что партия, благоприятствующая Николаю, хотела захватить власть над Константином, которого она считала законным государем. Странно, что вообще государем предпочитали иметь Константина. Свидетель-очевидец, имеющий возможность судить о виденном, говорил мне, что если бы в этот день, 14-го Декабря, не поспешили приказать стрелять в бунтовщиков, то еще несколько полков готовы были к ним присоединиться. Но, великий Боже! Что за начало царствования, когда первый сделанный шаг — приказ стрелять картечью в подданных! Говорят, Николай это почувствовал и, уже отдав приказ, ударил себя в лоб, говоря: “какое начало!” Дай Бог, чтобы это чувство оставило в нем глубокий след. Это может быть для него полезно. Да, матушка, вы правы, будь он (т.е. император Александр - [Ростислава]) жив, никогда бы этот заговор не вспыхнул; он внушал им слишком большой страх и сумел бы подавить заговор, в этом все убеждены. Задача Николая очень трудна. Промысел Божий жестоко нас поразил.
Благодарю вас за то, что прислали мне копию с письма императора Николая. Оно, как и все прочее, благонамеренно, но плохо выражено: слишком много утверждать, что я найду душевный покой и утешение в их семье, как и вообще я нахожу, что говорить вам о моей будущности значит не иметь тонкости чувств: это имеет вид, будто вас уверяют, что не оставят меня умереть с голоду. Мне всегда хочется сказать: “пусть говорят за себя поступки, вы же не объявляйте ничего!” Как тоже, например, в своих манифестах Николай объявляет, “что его царствование будет продолжением царствования его брата”. Легко это сказать, но трудно исполнить, особенно когда характеры столь различны!…
Между мною и Николаем нет ни доверия, ни задушевной дружбы. Он совершенно от меня отдалился со времени своей женитьбы… Объяснял он это необходимостью щадить свою мать, которая, говорил он, неохотно смотрела на то, чтобы со мной были хороши он и Михаил. Не говоря уже о том, насколько такое возражение лживо и оскорбительно для императрицы-матери: если это существовало тогда, то существует и теперь еще и не может сделать мое пребывание в их семье приятным в то время, когда нет дорогого мне существа, под покровительством которого я жила, того, кто одним дружеским словом мог вознаградить меня за все и заставить забыть всякую неприятность; но этого существа нет больше на свете. Когда, после моих семейных дней, какие иногда бывали, мы оставались с ним одни, обмениваясь взглядами, мы понимали друг друга; испытанное мною стеснение вознаграждалось его непринужденностью, от которой мне бывало так хорошо! Дружеское пожелание покойной ночи, причем я всегда целовала его сначала в обе щеки, а потом в лоб, заставляло меня забыть все, что я могла испытать неприятного за день.
Будьте на мой счет совсем покойны и уверены, что я приложу все старания, чтобы ни в чем не нарушить своего долга, ни во внешнем обращении, ни в поступках относительно кого бы то ни было из семьи, а всего более относительно императрицы-матери. Значение матери настолько для меня священно, и я нахожу так естественным принятие подобающего мне тона покорности, что мне ничего не стоит обращаться к ней для достижения того, что в данном положении моем я уже могу получить исключительно через нее или через нового Государя. Признаюсь, мне всегда нужно некоторое усилие над собой, чтобы назвать Николая Государем! Так я была уверена, что не проживу достаточно для того, чтобы видеть его на этом месте! Но это усилие над собой я делаю и буду его делать всегда. Что в течение многих лет меня возмущало немного против императрицы-матери, это то, что я видела, как она всегда старалась отстранить меня от места, Небом данного мне рядом с моим мужем. А теперь, когда все заставляет меня стремиться к уединению и безвестности, она же как будто желает склонить меня вернуться опять к светской жизни с ее суетным величием».
Похороны императора Александра состоялись 13 марта 1826 года, а Елизавета Алексеевна оставалась в Таганроге до конца апреля, потому что состояние ее здоровья исключало возможность переезда.
12 апреля князь Волконский писал императору Николаю: «Долгом почитаю Вашему императорскому величеству всеподданнейше донести, что слабость здоровья вдовствующей государыни императрицы Елисаветы Алексеевны вновь увеличивается. Сверх того, ее императорское величество чувствует в груди иногда сильное удушье, которое препятствует даже говорить…
В прошедшую субботу, 10-го числа, государыне императрице угодно было повелеть переставить походную церковь в ту комнату, где покойный государь император скончался; может легко быть, что воспоминание горестного происшествия производит сие действие над ее величеством: не менее того не могу скрыть перед вашим величеством крайнего опасения худых от сего последствий».
Елизавета Алексеевна выехала из Таганрога 21 апреля, и в Калуге должна была встретиться с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, выехавшей ей навстречу. Но она успела доехать только до Белева. О последних ее днях сохранились подробные записки ее секретаря Н. М. Лонгинова, сопровождавшего императрицу в этом путешествии.
Долгая дорога, по-видимому, оказалась для нее непосильным испытанием. За день до смерти Елизаветы Алексеевны ее кортеж прибыл в Орел, и она пожелала тут же отправиться дальше, в Белев.
«Ее Величество, на мой взгляд, выглядела очень плохо; на ней была шляпа с большими полями, и она старалась скрыть под ними свое лицо. Хотя в комнате был полумрак, но я все-таки заметил, что ее лицо горело, глаза ввалились и были тусклы; голос ее прерывался и был беззвучен, словно она охрипла. Баронесса Розен получила позволение стать в зале на ее проходе и стояла подле Валуевой. Государыня подошла к ней и, когда баронесса нагнулась, чтобы взять руку Ее Величества и поцеловать ее, императрица отняла руку и нагнулась, чтобы поцеловать ее. Это движение, вероятно, очень утомило государыню, которая, наклонясь, чувствовала всегда сильную боль в желудке. К тому же императрица не любила, чтобы ей целовали руку даже тогда, когда она была здорова. Государыня была так слаба, что, отходя от баронессы, она шаталась.
Дойдя до половины зала, Ее Величество попросила подать ей мантилью. Лакей набросил ее на плечи государыни так ловко, что поправлять ее не было надобности, но государыня не двигалась с места, делая вид, что она оправляет вуаль и мантилью то с одной, то с другой стороны. Я прекрасно видел, что она делала это только для того, чтобы отдышаться. Сделав три-четыре шага и не будучи в состоянии идти дальше, она села в кресло, неподалеку от дверей, и, просидев минуты две, встала и пошла. Пройдя переднюю, она попросила князя Волконского дать ей руку, чтобы сойти с лестницы. Это было необычайно, так как ее величество спускалась всегда одна. На лестнице она снова была вынуждена остановиться, чтобы отдышаться, но не пожелала сесть в предложенное ей кресло. Отдохнув с минуту, она сошла с лестницы и села в карету. Из Орла в Белев поездка была не по ее силам, дальняя и трудная, тем более что дорога была испорчена дождями...».
Откуда брались силы у умирающей женщины не только выдерживать тяготы такого путешествия, но и пытаться сохранять то достоинство и независимость, которые ей всегда были свойственны? Но по приезде в Белев, вечером, она поняла, что не сможет продолжать путь, и велела известить об этом Марию Федоровну, ожидающую ее в Калуге, прося ее приехать в Белев. Поистине драматично описание Н. М. Лонгиновым ее последней трапезы, когда, пытаясь скрыть от присутствующих свое состояние, она совершала поистине героические усилия: «Я сидел за столом напротив Ее Величества и был в самом затруднительном положении, боясь взглянуть на нее, ибо это заставляло ее говорить, а говорить ей уже было трудно: она насилу дышала.... За обедом Ее Величество кушала только суп, но всякая ложка супа производила жесточайший кашель, и это так утомляло ее, что от этого одного у ней мог пропасть аппетит. ... Подали вареную рыбу. Ее Величество долго ловила ее вилкой, пока ей удалось захватить и положить в рот кусочек величиной с горошинку».
Отправившись спать, Елизавета Алексеевна не разрешила никому ночевать в ее комнате, ссылаясь на то, что ей это может помешать. Она уверила всех, что у нее хватит сил позвонить, если понадобится какая-то помощь. Ночью она звонила несколько раз, прося то поправить подушки, потому что она могла спать только в полусидячем положении, то дать ей лекарства. В последний раз она вызвала к себе горничную в четыре часа утра, спросив, нет ли поблизости кого-нибудь из врачей. Но когда ей предложили врача привести, она отказалась. Горничная тем не менее отправилась за врачом, и он явился через пятнадцать минут, но императрица уже спала вечным сном, и ему оставалось только констатировать смерть. Это произошло в ночь с 3 на 4 мая 1826 года.
Она ушла так же тихо, как и жила. «Ее мало знали при жизни, - говорил князь П. Вяземский. - Как современная молва, так и предания о ней молчаливы».
Елизавета Алексеевна не оставила никакого завещания: она всегда говорила, что не привезла с собой в Россию ничего и потому ничем распоряжаться не может. Только после кончины императрицы узнали о многих раздававшихся ею негласных пенсиях и пособиях. Бриллианты государыни, на 1 300 000 рублей ассигнациями, были куплены в Кабинет, и сумма эта обращена на Патриотический институт и Елизаветинский институт, как заведения, ею основанные и пользовавшиеся особенной ее Монаршей заботливостью. В городе Белеве, в память государыни, учрежден вдовий дом для призрения 24 человек из всех сословий…
Из Белёва тело Елизаветы Алексеевны направили в Петербург через Торжок, Вышний Волочёк, Тосно и Чудово. Без остановки в Царском Селе прямо к Чесменскому дворцу траурный поезд подошёл 13 мая. Пока тело умершей с подобающими почестями медленно направлялось по последнему пути, в Петербурге готовилась новая печальная церемония.
14 июня Петербург наблюдал торжественное шествие печального кортежа Елизаветы Алексеевны от Чесменского дворца к Петропавловскому собору: «При въезде печальной колесницы многие в народе плакали… Этот день вначале был освещён лучами солнца, но когда шествие печальное двинулось, то облака сгустились и даже дождик начал кропить землю. – Должно припомнить, что в день въезда тела в Бозе почившего Государя Александра I шёл снег и погода была пасмурна. Природа принимает участие во всеобщей горести».*
21 июня 1826 года, императрица Елизавета Алексеевна была похоронена в Петропавловском соборе, рядом с мужем.

***

Вскоре после смерти Александра I, получила широкое распространение легенда о том, что на самом деле император инсценировал свою смерть, и взял себе другое имя.
Чаще всего императора Александра отождествляли с неким старцем Федором Кузьмичом, появившимся в Пермской губернии осенью 1836 года. Почти сразу же он был приговорен к ссылке в Сибирь за бродяжничество и 26 марта 1837 года, прибыл вместе с партией каторжников в село Зерцалы.
В общей сложности, он прожил в Сибири почти 27 лет, и скончался в Томске 20 января 1864 года.
Был ли Федор Кузьмич императором Александром I – неизвестно до сих пор.
Почти такая же легенда возникла и об императрице Елизавете Алексеевне: ее отождествляли со странницей Верой Александровной или Верой Молчальницей, появившейся в Тихвине в 1837 году.
Впоследствии Вера Молчальница поселилась в Сырковском монастыре Новгородской епархии, прожила там 20 лет, и скончалась 6 мая 1861 года.
Однако, позднее выяснилось, что Вера Молчальница, в действительности была дочерью генерал-майора А.Д. Буткевича, а вовсе не Елизаветой Алексеевной.

***

«Ответ на вызов написать стихи в честь государыни императрицы Елизаветы Алексеевны»

На лире скромной, благородной
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей.
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Кастилийский ток шумел,
Я, вдохновленный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.
Небесного земной свидетель,
Воспламененною душой
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.

(А.С. Пушкин, 1818 г.)

* - А.Д. Соломко.

Также использованы материалы документа «Таганрог, или подробное описание болезни и кончины императора Александра Перваго, в бозе почивающаго», составитель Н.В. Данилевский, сайт http://historydoc.edu.ru;

книг:

Д. Исмаил-Заде «Императрица Елисавета Алексеевна. Единственный роман Императрицы»;

С. Привалихиной «Das russische Schicksal einer badischen Prinzessin. Die Kaiserin Elisabeth Alexiewna (1779 – 1826)», сайт http://www.russianvienna.com;

воспоминаний:

В.Н. Головина «Мемуары»;

«Императрица Елисавета Алексеевна. Воспоминания бывшей фрейлины княгини
Софии Александровны Мадатовой»;

и следующих статей:

«Елизавета Алексеевна», сайт http://www.greatwomen.com.ua;

О. Видова «Души неясный идеал…», сайт http://www.nasledie-rus.ru;

Н. Забабурова «Елисавету втайне пел…», с сайта http://www.relga.ru;

Б. Измайлов «Загадочная императрица» (интервью с С. Привалихиной), с сайта http://tomsk.aif.ru;

Н. Ковалева «Благое дело в истории России», с сайта http://www.owl.ru;

Ю.А. Молин «Анализ версий смерти императрицы Елизаветы Алексеевны», с сайта http://www.kirshin.ru;

А. Рожинцев «Она принадлежит не этому свету…», с сайта http://www.patrio.org.ru;

А.Н. Шебунин «Пушкин и “Общество Елизаветы”», с сайта http://www.feb-web.ru

0

16

Александр Крылов

ПРЕЛЕСТНАЯ ЕЛИЗАВЕТА

(архивные изыскания)

http://s2.uploads.ru/A5zx7.jpg

Красота и обаяние были отличительными чертами почти всех русских императриц. Но титул самой красивой женщины в мире заслужила только одна из них — супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна.

С ее именем связана не одна загадка российской истории. “Она заживо сделалась поэтическим и таинственным преданием”, — писал поэт П.А. Вяземский. Некоторые страницы биографии императрицы долгое время оставались неизвестными не только для широкой публики, но даже для членов русской императорской фамилии. Одна из легенд повествовала о загадочном отречении императора Александра I от престола и превращении его в сибирского старца-отшельника Федора Кузьмича, а императрицы Елизаветы Алексеевны — в простую монахиню Веру Молчальницу, умершую где-то в новгородской глуши.

Только в 1909 году вышла в свет трехтомная биография Елизаветы Алексеевны, принадлежавшая перу двоюродного брата последнего русского царя Николая II, замечательного историка и литератора, великого князя Николая Михайловича. Но и этому августейшему историографу оказалось не под силу обойти цензурные ограничения и опубликовать свой труд без значительных купюр. Целая глава, посвященная трагической любви императрицы, была по требованию Николая II исключена из печати. Последний русский царь был преданным семьянином, страстно любившим свою жену — императрицу Александру Федоровну, и романтическая история, связанная с супруже-ской изменой, показалась ему слишком рискованной, чтобы стать достоянием гласности.

“Биография Елизаветы Алексеевны будет полная и весьма обстоятельная без существования тайной главы. Поэтому я нахожу желательным, чтобы ты уничтожил существующие экземпляры и никому таковых не показывал...” — писал император своему кузену. Требование монарха было выполнено, и фундаментальный труд великого князя Николая Михайловича вышел в свет без заключительной “тайной” главы.

Но тайны для того и существуют, чтобы их раскрывали...

13 января 1779 года жена наследного принца Карла-Людвига Баден-Дурлахского принцесса Амалия родила дочь. Девочка была настолько мала и слаба, что врачи всерьез опасались за ее жизнь.

Историк Н.М. Карамзин впоследствии скажет по этому поводу императрице Елизавете Алексеевне: “Вы сомневались, принять ли жизнь”.

При крещении принцесса получила имя Луизы-Марии-Августы. Известие о прибавлении в родственном баденском семействе (маленькая принцесса была родной племянницей первой жены наследника русского престола, цесаревича Павла Петровича, великой княгини Натальи Алексеевны) скоро дошло до Петербурга. Павел в письме желал девочке “счастливого возраста и преуспевания”, а его августейшая матушка — императрица Екатерина Великая — писала деду новорожденной принцессы маркграфу Карлу-Фридриху Баден- Дурлахскому: “Светлейший Марк Граф! Сообщенное нам от вашей Светлости и любви известие от 24-го происшедшего Генваря месяца о разрешении от бремени ея любви Светлейшей принцессы супруги вашего сына и наследного принца, подает нам новый случай изъявить Вам приемлемое нами искреннее участие во всем том, что вам благополучного ни случится. Мы сорадуемся вашей светлости и любви о сем щекотливом происшествии и желаем новорожденной принцессе постоянного здравия. Пребывая навсегда к вашей любви и всем вашем доме с особливым благоволением.

Вашей любви доброжелательная Екатерина.

В Санкт-Петербурге Марта 19-го дня 1779-го года”.

Баденское герцогство, граничащее с Францией, испытывало сильное культурное влияние с ее стороны. Последние парижские моды, новинки тогдашней французской литературы, премьеры лучших парижских театров быстро становились известны обитателям герцогского дворца. Принцесса Луиза вместе со своими сестрами с детства говорила по- французски едва ли не лучше, чем на родном немецком языке. Во всяком случае, писать письма Луиза предпочитала на французском, опасаясь сделать ошибки по-немецки. Кроме основных европейских языков принцесса изучала историю, географию, философию, немецкую и всемирную литературу. “Такое тщательное образование вряд ли встречается и в наши дни”, — заметил в начале ХХ века великий князь Николай Михайлович.

Едва Луизе исполнилось тринадцать лет, как она неожиданно для себя стала невестой. Даже в XVIII веке столь ранние браки были явлением необычным. Но родители принцессы оказались зачарованы представившейся перспективой — ведь предложение о свадьбе пришло от могущественной императрицы Екатерины Великой, подыскивающей невесту для своего любимого внука, шестнадцатилетнего великого князя Александра.

Екатерина к любому делу подходила серьезно и тщательно. Стоит ли говорить, что, выбирая будущую спутницу жизни для своего любимца, она постаралась не упустить ни одной мелочи.

Русскому посланнику графу Николаю Петровичу Румянцеву императрица поручила деликатное задание собрать сведения о принцессах, “бывших тогда в летах для бракосочетания”.

Граф Румянцев постарался угодить своей императрице и с полной ответственностью отнесся к порученному делу. Он предоставил Екатерине подробную характеристику возможных кандидатур, особенно подчеркнув достоинства принцессы Луизы. Царица одобрила выбор дипломата. “С удовольствием вижу, что вы исполнили данное вам поручение, — писала она в начале января 1792 года Румянцеву. — Старшей из сих принцесс в сем генваре месяце исполнится тринадцать, и будет она, по нашему счету, на четырнадцатом году, следовательно, о поездке матери ее с дочерями сюда прежде генваря будущего 1793 года еще условиться рано, но между тем предложить вам от времени до времени съездить в Карлсруэ, иметь старание и бдение, дабы образ мыслей наследной принцессы не переменился, но паче подкрепился, також старайтесь поприлежнее узнать нрав, склонности и, буде можно, о душевных свойствах и понятиях старшей принцессы, такожде о здоровом ее телесном сложении; все сие , думаю, что, сдружась с окружающими их людьми, не трудно вам будет разведать гораздо подробно. Касательно мыслей маркграфа баденского, не предвидится из оных по вашему описанию великие препятствия...”

Учитывая юный возраст принцессы, императрица решила несколько повременить со свадьбой, а пока пригласила Луизу с ее младшей сестрой Фредерикой в Россию, чтобы та немного пожила здесь, привыкла к новым людям, к той стране, где ей предстояло прожить всю жизнь. “Вы, конечно, знаете, что у нас не женят так рано, и это сделано про запас для будущего, а покамест они привыкнут к нам и познакомятся с нашими свычаями и обычаями, — писала Екатерина в письме к барону Фридриху Гримму. — Наш же малый об этом не помышляет, обретаясь в невинности сердечной; а я поступаю с ним по-дьявольски, потому что ввожу его во искушение”.

0

17

http://s3.uploads.ru/oCer5.jpg

...Старший сын наследника престола великого князя Павла Петровича и его второй супруги Марии Федоровны великий князь Александр Павлович в то время и в самом деле мало задумывался о женитьбе. Он родился в 1777 году и был на три года старше Луизы. Как каждого шестнадцатилетнего мальчишку, его больше интересовали обычные для этого возраста шалости и забавы.

С самого раннего детства Александр воспитывался в непростой обстановке, обусловленной скрытым противоборством между его бабкой и отцом — то есть императрицей Екатериной Великой и наследником престола Павлом Петровичем.

Императрица Екатерина, никогда не испытывавшая теплых материнских чувств к собственному сыну, тем не менее решила сама воспитывать внука. В это ответственное и совсем непростое дело императрица-бабушка вложила много ума, сердца и любви. Говорить и писать о внуке стало потребностью и любимым занятием Екатерины.

“Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить, — писала счастливая Екатерина барону Гримму. — Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь св. Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром... Но, Боже мой, что выйдет из мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменито... Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает почти все остальное”.

Судя по ее письмам, он рос исключительным, гениальным ребенком: на четвертом году Александр уже читает, пишет, рисует; за полчаса усваивает столько сведений по географии, сколько когда-то учителя сумели преподать Екатерине за несколько лет; он знает немецкий, французский и английский языки; на пятом году учится рисовать и обнаруживает удивительную склонность к чтению. В семь лет он уже с успехом разыгрывал сцены из комедии “Обманщик”. Десятилетним ребенком Александр читает Плутарха и “Илиаду”, восторгается величественным римским сенатом и негодует, видя его у ног Цезаря.

Одаренный тонкой душевной интуицией, ребенок умел угадывать любые желания бабки и прилагал все старания казаться таким, каким его хотела видеть императрица. Детские письма Александра к Екатерине обнаруживают совсем не детскую льстивость: он неизменно целует ручки и ножки бабушки; он умеет шепнуть кому следует, что высшее его желание как можно больше походить на бабушку.

С родителями отношения складывались иначе. Вспыльчивого и строгого отца Александр побаивался, стараясь при случае избежать встреч с ним. К матери, великой княгине Марии Федоровне, Александр относился почтительно, но довольно спокойно.

“Положение, в котором провел свои юные лета Александр, — писал историк Богданович, — деля время между императрицей и стоящим тогда во главе оппозиции наследником престола, было весьма затруднительно и оказало неблагоприятное влияние на его характер. Нередко случалось ему, проведя утро на парадах и учениях в Гатчине, среди тамошних, большей частью необразованных и грубых офицеров, являться в тот же день в Эрмитаж, где двор великой монархини блистал столько же внешним блеском, сколько изящным обращением, умом и талантами избранных гостей ее. Необходимость применяться к тону столь различных обществ, взвешивать каждое слово развила в Александре уменье хранить тайну и вместе с тем скрытность, что впоследствии подало повод упрекать его в двуличии. Быть может, эти же обстоятельства поселили от самой юности в Александре недоверчивость к людям, что, мешая открывать истинное достоинство, неразлучное с скромностью, нередко побуждало его удостоивать своим доверием искательную бездарность либо лукавство, прикрытое личиною безлестной преданности. Подобно Екатерине, он более любил оказывать милости, нежели воздавать за заслуги”.

В 1786 году воспитателем Александра стал швейцарец Фредерик Сезар де Лагарп, горячий приверженец идей просвещения и гуманизма. Лагарп сумел привить своему воспитаннику идеалы правды, справедливости, глубокое уважение к человеческому достоинству, благодаря которым в дальнейшем Александр сделался одним из самых просвещенных и гуманных монархов Европы. Однако своеобразная атмосфера двора Екатерины Великой сформировала и совершенно иные черты характера и привычки Александра, о которых с осуждением говорили современники. Постоянные нашептывания бабки о его грядущей славе, ее сравнения с Александром Великим не прошли бесследно, развив тщеславие и потребность в лести. От отца Александр унаследовал приверженность к прусской воинской дисциплине и порядку, на всю жизнь полюбил торжественные парады и военные церемонии.

По замечанию одного из педагогов, генерал-майора А.Я. Протасова, Александр еще в ранней юности усвоил несколько правил, которых потом придерживался всю жизнь: он рано вставал, скоро одевался, был умеренным в пище и питье, хорошо обращался с людьми, не позволяя, однако, им фамильярности, неизменно хранил дружбу и любовь с братом Константином, никогда не говорил с окружающими о своих горестях и неудачах, не пускал к себе в кабинет больше трех человек, постоянно стремился работать над собою, развивая свои познания.

Основным недостатком Александра, по мнению многих современников, было отсутствие воли и развившаяся вследствие этого неискренность в отношениях с окружающими. Как многие люди, не обладающие сильным характером, Александр старательно скрывал свои подлинные мысли и чувства. В юности он боялся обнаружить себя перед тем, кто был более сильным, в зрелости его отличало безудержное стремление рисоваться перед окружающими. При дворе императрицы Екатерины он — беззаботный, элегантный кавалер в духе маркизов XVIII столетия, скромно, подчас даже льстиво беседующий в Эрмитаже с императрицей и ее фаворитами. Он играет в карты, слушает оперы, концерты, иногда играет сам, переводит Шеридана. В Павловске и Гатчине он — офицер, затянутый в военную форму, строго муштрующий своих солдат. Вольтерьянец, либерал, поклонник принципов революции в беседах с молодыми друзьями, критикующими самодержавную систему правления, мечтающий уничтожить крепостничество и проливающий слезы о гибели Польши в беседах с князем Чарторыйским, он у себя дома становился барином, иногда забавляющимся грубыми шутками.

Когда незадолго до смерти, в сентябре 1796 года, Екатерина решила объявить Александра своим наследником в обход его отца Павла Петровича, он дал императрице согласие принять престол, но в то же время присягнул в верности отцу, признавая его законным престолонаследником. В глубине души Александр был на стороне отца, и мысль о необходимости вступить на престол временами приводила его в отчаяние. “Мое положение меня вовсе не удовлетворяет, — писал Александр спустя некоторое время в письме к Лагарпу. — Оно слишком блистательно для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемых другими на каждом шагу, для получения внешних отличий, не стоящих, в моих глазах, медного гроша... Одним словом, я сознаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь и еще менее предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или иным способом”.

Насколько искренними были эти признания, сказать сложно, но в дальнейшем Александр не раз говорил о своем желании освободиться от бремени власти, вести жизнь простого обывателя где-нибудь “на берегах Рейна”. Однако судьба этого безусловно незаурядного человека сложилась иначе.

В воскресный вечер 31 октября 1792 года баденские принцессы въехали в столицу Российской империи Санкт-Петербург. “Когда, при въезде в городские ворота, мои спутники воскликнули: “вот мы в Петербурге”, то, пользуясь темнотой, я быстро взяла руку сестры, и, по мере приближения, мы все больше и больше сжимали свои руки: этим языком мы выражали чувства, волновавшие наши души”, — вспоминала впоследствии Луиза.

У входа в особняк Шепелева, в котором должны были расположиться принцессы, их встречали гофмаршал и придворные. Сама Екатерина, спрятавшись за графиню Браницкую, наблюдала за девочками, но Луиза быстро узнала ее. Из письма принцессы к матери можно восстановить картину этого волнительного свидания:

“Прежде всего мы приезжаем, затем поднимаемся по лестнице. Г. Барятинский, обер- гофмаршал, подает мне руку, и нам предшествуют два камер-юнкера. Они проводят нас через несколько комнат, мы подходим к закрытой двери, она раскрывается, моя сестра Фредерика и я — входим, дверь за нами закрывается. Это была комната, в которой нас ожидала императрица. Я вижу ее; мне хотелось думать, что это она, но так как я не думала, чтобы она была там, я не хотела все-таки подходить к ней, опасаясь, как бы это не был кто-либо другой. В первое мгновение я не хорошенько всмотрелась в нее, все-таки я должна была бы узнать ее, видавши так много ее портретов. Одним словом, мгновение я остаюсь точно остолбеневши, когда вижу по губам г. Зубова, что он говорит, что это императрица, и в то же время она приближается ко мне, говоря: “Я в восторге от того, что вижу вас”. Тогда я целую ей руку, тогда же является графиня Шувалова, и за нею шествуют все остальные. Затем императрица удаляется”.

Девушка быстро завоевала симпатию Екатерины и всего двора. По словам статс- секретаря императрицы А.В. Храповицкого, “никто при виде ее не мог устоять перед ее обаянием”. Графиня Головина, ставшая в дальнейшем близкой подругой принцессы Луизы, писала в своих воспоминаниях: “ Принцессе было 13 с половиной лет... Мне бросились в глаза прелесть и грация принцессы Луизы; такое впечатление она произвела и на всех, которые видели ее до меня. Я к ней особенно привязалась; ее молодость и мягкость внушали мне живое участие к ней... Чем больше я имела честь видеть принцессу Луизу, тем более охватывало меня чувство беспредельной привязанности к ней. несмотря на ее молодость, мое к ней участие не ускользнуло от ее внимания; и я с радостью это заметила”.

0

18

Первая встреча Луизы и Александра состоялась спустя три дня, 2 ноября 1792 года. По словам жены Павла Петровича великой княгини Марии Федоровны, Луиза, “увидя Александра, побледнела и задрожала; что касается Александра, то он был очень молчалив и ограничился только тем, что смотрел на нее, но ничего ей не сказал, хотя разговор был общий”.

Но уже через несколько дней все сомнения о том, понравятся ли молодые люди друг другу, исчезли. Александр казался счастливым и влюбленным. Он и Луиза обмениваются записками самого нежного содержания. Александр сообщает принцессе: “Мой милый друг. Я буду Вас любить всю жизнь”. В ответ Луиза признается: “Я тоже люблю Вас всем сердцем и буду любить Вас всю мою жизнь. Ваша преданнейшая и покорнейшая суженная. Луиза”.

На Рождество Александр под секретом сообщил принцессе Луизе, что скоро сделает ей предложение, а к Пасхе получил позволение императрицы на первый поцелуй. Мария Федоровна 11 ноября писала Екатерине Великой о романе сына: “Наш молодой человек, судя по его письмам, кажется мне счастлив и доволен. Принцесса Луиза, по его словам, совершенно прелестна”. Спустя шесть дней она сообщает императрице новую информацию о бурно развивающихся событиях: “Уведомляю вас, что господин Александр, во вчерашнем своем письме, пишет нам, что с “каждым днем прелестная Луиза все более и более ему нравится; в ней есть особенная кротость и скромность, которые чаруют, и что надобно быть каменным, чтобы не любить ее”. Таковы подлинные выражения моего сына, и потому осмеливаюсь признаться вам, дражайшая матушка, что я сужу об удовольствии, которое доставит вам это признание, по тому удовольствию, которое оно мне доставило... Наш молодой человек начинает чувствовать истинную привязанность и сознает всю цену того дара, который вы ему предназначаете”.

Свободное время принцессы было до предела заполнено уроками русского языка и основ православия. 9 мая 1793 года в церкви Зимнего дворца состоялось миропомазание Луизы, получившей имя Елизаветы Алексеевны. На следующий день после принятия православия прошла торжественная церемония обручения. Юные невеста с женихом в духе той эпохи были немедленно наречены Амуром и Психеей. Они действительно были очень красивой парой, пленявшей взор молодостью, грациозной женственностью невесты, изяществом и обаянием жениха.

“Все говорили, что обручают двух ангелов, — писала Екатерина. — Ничего нельзя вообразить прелестнее этого 15-летнего жениха и 14-летней невесты; притом, они очень любят друг друга. Тотчас после обручения принцессы она получила титул великой княжны”. Свадьба была назначена на 28 сентября 1793 года.

В восемь часов утра, по сигналу, поданному пятью выстрелами с Петропавловской крепости, вся гвардия, находившаяся в столице, выстроилась на площади перед Зимним дворцом. В полдень, под нескончаемый артиллерийский салют, из апартаментов императрицы двинулась торжественная процессия. На женихе был надет кафтан серебристого глазета с бриллиантовыми пуговицами, алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного, невеста была в платье такого же цвета, украшенном жемчугом и бриллиантами. После окончания обряда бракосочетания раздался новый залп салюта и звон колоколов всех столичных храмов.
Празднества по случаю бракосочетания продолжались две недели и закончились 11 октября великолепным фейерверком на Царицыном лугу.

После свадьбы началась длинная череда блестящих балов и приемов, которые давались вельможами в честь такого знаменательного события. Молодые супруги появлялись в сопровождении собственных придворных, — по повелению Екатерины для них был образован особый Двор, гофмейстером в котором стал полковник граф Николай Николаевич Головин, а должность гофмейстерины великой княгини Елизаветы Алексеевны заняла графиня Екатерина Петровна Шувалова, про которую высказывалось не слишком лестное мнение: “Графиня Шувалова явилась тогда без притвору, какова она была женщина пронырливая, имевшая некоторую остроту, но без рассуждения, чуждая не только добродетели, но и благопристойности, наполненная духом французских щеголих, почитавшая скромность только в том, чтобы лучше обмануть; впрочем, обхождения довольно приятного, если бы не желала всегда первенствовать и спорить”.

Став женатым человеком, шестнадцатилетний Александр почти полностью прекратил занятия с учителями, делая лишь нечастые исключения для Лагарпа. “Причина, помешавшая мне возобновить с Вами занятия, — оправдывался в письме к Лагарпу великий князь, — вам известна. Вы очень хорошо понимаете, что особенно, будучи недавно женат, я не могу оставлять жену одну; это значило бы отчуждать ее расположение. Но что Вы говорите о праздности, то уверяю Вас, что я никогда не празден”.

Великий князь Александр действительно мог считать себя чрезвычайно занятым человеком: кроме регулярных визитов к бабке и отцу, балов, музыкальных концертов и опер, он много времени уделял военным учениям, охотился, а в начале 1794 года с головой ушел в новую затею — строительство небольшого кукольного театра, где марионетки разыгрывали балет Дидона. Графиня Головина писала об этом времени: “Удовольствиям и конца не было. Императрица старалась сделать Царское Село как можно более приятным. Придумали бегать взапуски на лугу перед дворцом. Было два лагеря: Александра и Константина: розовый и голубой флаги с серебряными вышитыми на них инициалами служили отличием. Как и следовало, я принадлежала к лагерю Александра. Императрица и лица не игравшие сидели на скамейке, против аллеи, окаймлявшей луг. Великая княгиня Елизавета вешала свою шляпу на флаг, прежде чем пуститься бежать. Она едва касалась земли: до того была легка; воздух играл ее волосами, она опережала всех дам. Ею любовались и не могли достаточно наглядеться на нее”.

Но один человек особенно пристально смотрел на бегущую Елизавету. Двадцатисемилетний князь Платон Зубов — генерал от инфантерии, генерал-адъютант, кавалер высших российских орденов, начальник молодого Черноморского флота, а главное, фаворит самой стареющей императрицы Екатерины — позволил себе прихоть влюбиться в молоденькую великую княгиню. Несмотря на то, что девушка не давала никакого повода для сплетен, сам Зубов не считал необходимым скрывать свои чувства, и скоро про его романтическое увлечение стало известно всему Петербургу. Слух дошел и до апартаментов Екатерины.

Блестящ и весел XVIII век — великие дела эпохи легко сочетались с шуткой и любовными интригами. Жены рожали от чужих мужей, а невинность почиталась при царском Дворе чем-то вроде кори, которой необходимо переболеть. Причем, чем скорее — тем лучше...Впрочем, по мнению императрицы Екатерины, это отнюдь не касалось великой княгини Елизаветы Алексеевны и Платона Зубова.

Императрица вызвала своего фаворита в кабинет и строго отчитала. Зубов был вынужден отступить. Но к этому времени при императорском дворе появляется польский князь Адам Чарторыйский, вскоре ставший ближайшим другом и политическим единомышленником Александра. Чарторыйский также был очарован женой своего августейшего приятеля. Они виделись ежедневно, и скоро общественное мнение прочно связало их имена. “Каждый день, казалось, влек за собой новые опасности, — вспоминала графиня Головина, — и я очень страдала из-за всего того, чему подвергалась великая княгиня. Помещаясь над ней, я видела, как она входила и выходила, так же как и великого князя, постоянно приводившего к ужину князя Чарторыйского”.

Убедить кого-либо из придворных в невинности их отношений было сложно, да и ни Елизавета Алексеевна, ни Чарторыйский или Александр не придавали пока никакого внимания досужим разговорам, наслаждаясь обществом друг друга и испытывая лишь взаимные дружеские чувства и симпатию. Сошлемся на мнение самого авторитетного исследователя жизни русского императорского Двора той эпохи великого князя Николая Михайловича, считавшего, что ни о каком романе между юной великой княгиней Елизаветой и князем Чарторыйским говорить не приходится. 

Елизавета Алексеевна находилась в расцвете юной красоты. Французская художница- портретистка Виже-Лебрен, впервые увидавшая великую княгиню, оставила профессиональное описание ее внешности: “Ей казалось не более 17 лет, черты лица ее были тонки и правильны, а самый склад его восхитительный; прекрасный цвет лица не был оживлен румянцем, но по белизне своей соответствовал его ангельски кроткому выражению. Пепельно- белокурые волосы ниспадали на шею и лоб. Она была в белой тунике, небрежно перевязанной поясом на талии, тонкой и гибкой, как у нимфы. Вся фигура этой молодой особы, облик которой я только что набросала, таким чарующим образом выделялся из глубины комнаты с колоннами, обитой розовым газом с серебром, что я воскликнула: “Да это Психея!” То была великая княгиня Елизавета, супруга великого князя Александра...”

Художница написала портрет великой княгини, изобразив ее в полный рост. За несколько дней до смерти императрица Екатерина посмотрела работу художницы и осталась довольна.

6 ноября 1796 года в 21 час 45 минут императрица Екатерина Великая скоропостижно скончалась. Смерть любого государя в истории России традиционно является эпохальным событием, неизменно вызывающим поразительные политические подвижки.

Смерть еще не успела наложить свою печать на лицо усопшей императрицы, как в дежурную комнату вышел граф Самойлов, пытавшийся изобразить подобающую случаю скорбь. Оглядев присутствующих, он произнес:

— Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась. Государь Павел Петрович изволил взойти на всероссийский престол.

Нельзя не отдать должное скептичному графу Ростопчину, наблюдавшему, как придворные бросились поздравлять свежеиспеченного монарха: “Таким образом кончился последний день жизни императрицы Екатерины. Сколь ни велики были ее дела, а смерть ее слабо действовала на чувства людей... Все, любя перемену, думали найти в ней выгоды, и всякий, закрыв глаза и зажав уши, пускался без души разыгрывать снова безумную лотерею безумного счастья”.

...Началось короткое, драматическое царствование императора Павла I.

“Как тяжело начинается новый порядок жизни! — писала Елизавета Алексеевна матери. — Вы не можете себе представить, какая сделалась ужасная пустота, до какой степени все, кроме “Их Величеств”, поддались унынию и горести. Меня оскорбляло то, что Государь почти не выражал скорби по кончине матери...”

Новый император требовал, чтобы Александр с женой постоянно бывали в его дворце в Гатчине. Обстановка при Дворе стояла гнетущая, тяготившая великую княгиню. Она писала матери: “... нужно всегда склонять голову под ярмом; было бы преступлением дать вздохнуть один раз полной грудью. На этот раз все исходит от Императрицы, именно она хочет, чтобы мы все вечера проводили с детьми и их Двором, наконец, чтобы и днем мы носили туалеты и драгоценности, как если бы мы были в присутствии Императора и придворного общества, чтобы был “Дух Двора” — это ее собственное выражение”.

Спустя шесть лет после бракосочетания у Александра и Елизаветы родилась первая дочь. Это важное событие произошло 18 мая 1799 года. Девочка, названная в честь свекрови Марией, прожила всего чуть более года. 27 июля 1800 года она скончалась. Рождение девочки придворные сплетники немедленно связали с именем князя Чарторыйского. Первым желанием императора Павла было немедленно выслать Чарторыйского из столицы в один из провинциальных армейских полков, однако графу Ростопчину удалось убедить царя, что такое решение лишь даст почву для досужих разговоров, и дело ограничилось тем, что князя назначили посланником к королю Сардинии.

Свое раздражение Павел продемонстрировал и невестке. Он неожиданно вошел в кабинет Елизаветы Алексеевны и молча уставился на нее. После этого так же молча вышел из комнаты и в течение трех месяцев не говорил с Елизаветой Алексеевной, терявшейся в догадках, чем она могла навлечь на себя гнев императора.

Оскорбленная подозрениями и холодностью Павла, Елизавета замкнулась в пределах детской комнаты, стараясь как можно меньше принимать участия в интересах Двора. Вследствие натянутости отношений с императрицей Марией Федоровной и великой княжной Екатериной Павловной Елизавета Алексеевна чувствовала себя одинокой в царской семье, и, по словам современников, “печать ранней грусти легла на ее образ”. Она много читала, имела особенную склонность к изучению языков. Одаренная восхитительным голосом, она имела и талант рассказчика; Александр не раз говорил, что, не имея времени много читать, он обязан супруге исчерпывающими сведениями о всех любопытных литературных новинках.

Сумасбродный, подозрительный характер императора Павла с годами становился все тяжелее, ему всюду мнились заговоры и непослушание. Царские указы регламентировали не только общественный порядок, но настырно вторгались в частную жизнь обитателей и вельможных дворцов, и хилых лачуг. Достаточно полистать “Санкт-Петербургские ведомости” того времени, чтобы удостовериться — Павел скучать петербуржцам не давал: “Воспрещается всем ношение фраков, позволяется иметь немецкое платье с одним стоящим воротником, шириною не менее как в три четверти вершка, обшлага же иметь того цвету, какого и воротник, а сюртуки, шинели и ливрейные слуг кафтаны остаются по настоящему их употреблению. Запрещается носить всякого рода жилеты, а вместо оных немецкие камзолы.

Не носить башмаков с лентами, а иметь оные с пряжками; также сапогов, ботинками именуемых, и коротких стягиваемых впереди шнурками и с отворотами.

Запрещается танцевать вальс.

Чтоб малолетние дети на улицу из домов выпущаемы не были без присмотру.

Чтоб те, кто желает иметь на окошках горшки с цветами, держали бы оные по внутреннюю сторону окон, но если по наружнюю, то не иначе, чтоб были решетки, и запрещается носить жабо. Чтоб никто не имел бакенбард”... И так каждый божий день, все четыре года, четыре месяца и четыре дня царствования Павла I. В высшем обществе и гвардии росло недовольство, вылившееся в заговор против императора. В марте 1801 года на ужин в недавно построенном Михайловском замке собралась императорская фамилия и несколько приближенных. Царь был оживлен, восхищался новым фарфоровым сервизом с видами дворца. Взглянув на себя в зеркало, он со смехом сказал графу Ланжерону: “Посмотрите, какое смешное зеркало; я вижу себя в нем с шеей на сторону”.

Ужин закончился в половине десятого. Император вышел из комнаты, ни с кем не попрощавшись, сказав только: “Чему быть, того не миновать...” В ту же ночь он был зверски убит в собственной спальне группой полупьяных заговорщиков. “Батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при мне будет, как при бабушке!” — объявил новый император Александр Павлович.

0

19

Елизавета Алексеевна была потрясена происшедшим преступлением. Спустя два дня она написала большое письмо, адресованное матери, в котором подробно описывает трагедию, разыгравшуюся в Михайловском замке.

“Петербург 13(25) марта 1801.

Дорогая матушка! Начинаю свое письмо, хотя наверное еще не знаю, скоро ли оно пойдет. Сделаю все, что возможно, чтобы отправить к Вам эстафету сегодня вечером; очень боюсь, как бы Вы не узнали об этом событии раньше, чем получите мое письмо, и знаю, как Вы будете тревожиться.

Теперь все спокойно, ночь же с третьего дня на вчера была ужасна. Случилось то, что можно было давно ожидать: произведен переворот, руководимый гвардией, т.е. вернее офицерами гвардии. В полночь они проникли к Государю в Михайловский дворец, а когда толпа вышла из его покоев, его уже не было в живых. Уверяют, будто от испуга с ним сделался удар; но есть признаки преступления, от которого все мало-мальские чувствительные души содрогаются; в моей же душе это никогда не изгладится.

Вероятно, Россия вздохнет после 4-летнего гнета и, если бы Император кончил жизнь естественной смертью, я, может быть, не испытывала бы того, что испытываю сейчас, ибо мысль о преступлении ужасна. Вы можете себе представить состояние императрицы: несмотря на то, что она не всегда с ним была счастлива, привязанность ее к Государю была чрезвычайная.

Великий князь Александр Павлович, ныне Государь, был совершенно подавлен смертью своего отца, то есть обстоятельствами его смерти: чувствительная душа его будет этим навсегда растерзана.

Дорогая матушка, постараюсь передать Вам некоторые подробности того, что я запомнила, ибо ночь представляется мне теперь тяжелым сном. Невозможно дать Вам отчет в шуме и криках радости, доносившиеся до нас и до сих пор раздающиеся у меня в ушах.

Я была у себя в комнате и слышала одни крики ура. Вскоре после того входит ко мне великий князь и объявляет о смерти своего отца. Боже! Вы не можете себе представить нашего отчаяния. Никогда я не думала, что это будет мне стоить столь ужасных минут. Великий князь едет в Зимний дворец в надежде увлечь за собой народ; он не знал, что делал, думал найти в этом облегчение. Я поднимаюсь к императрице; она еще спала, однако воспитательница ее дочерей пошла подготовить ее к ужасному известию. Императрица сошла ко мне с помутившимся разумом, и мы провели с нею всю ночь следующим образом: она — перед закрытой дверью, ведущей на потайную лестницу, разглагольствуя с солдатами, не пропускавшими ее к телу Государя, осыпая ругательствами офицеров, нас, прибежавшего доктора, словом всех, кто к ней подходил (она была как в бреду, и это понятно). Мы с Анной1 умоляли офицеров пропустить ее, по крайней мере, к детям, на что они возражали нам то будто бы полученными приказами (Бог знает от кого: в такие минуты все дают приказания), то иными доводами. Одним словом, беспорядок царил как во сне. Я спрашивала советов, разговаривала с людьми, с которыми никогда не говорила и, может быть, никогда в жизни не буду говорить, умоляла императрицу успокоиться, принимала сотни решений. Никогда не забуду этой ночи!

Вчерашний день был спокойнее, хотя тоже ужасный. Мы переехали, наконец, сюда, в Зимний дворец, после того как императрица увидела тело Государя, ибо до этого ее не могли убедить покинуть Михайловский дворец. Я провела ночь в слезах то вместе с прекрасным Александром, то с императрицей. Его может поддерживать только мысль о возвращении благосостояния отечеству; ничто другое не в силах дать ему твердости. А твердость ему нужна, ибо, великий Боже, в каком состоянии получил он империю!

Мне приходится сократить свое письмо, так как добрая императрица благоволит искать утешение в моем обществе; я провожу у нее большую часть дня; кроме того, г-жа Пален, муж которой сейчас отправляет эстафету, сидит у меня и ждет моего письма.

Я вполне здорова, все эти волнения совсем не отозвались на мне, только голова еще не пришла в порядок. Приходится думать об общем благе, чтобы не впасть в уныние при мысли об ужасной смерти, какова бы она ни была, естественная или нет. Все было бы тихо и спокойно, если бы не общее, почти безумное ликование, начиная с последнего мужика и кончая всей знатью. Очень грустно, но это не должно даже удивлять. Ах, если бы эта перемена могла мне дать надежду снова вас увидеть! Нужно переждать первое время и, если на это достанет у меня жизни, главнейшее препятствие устранено. Но увы! мысль быть обязанной своим спокойствием преступлению не вмещается в моем уме и сердце. Никак не кончу письма: давно я не говорила с Вами на свободе. Прощайте, обожаемая матушка, целую ручки батюшке, свидетельствую свое почтение дедушке, а Вас неизъяснимо люблю”.

Вступивший на престол Александр I, в отличие от своего отца, был молод, красив и доброжелателен.

Народ ликовал при известии о смерти бывшего монарха, как при сообщении о победе над грозным супостатом. Немедленно на улицах явились дотоле бывшие в запрете цилиндры, фраки, сапоги с отворотами; незнакомые люди обнимались и поздравляли друг друга с новым царем. Казалось, что раньше положенного наступил день Светлого Воскресения. Один из убийц царя, Платон Зубов, на другой вечер после покушения устроил в своем доме попойку, на которой объявился во всем запрещенном: во фраке и жилете из трехцветной материи. Вдрызг пьяный, иссиня-бледный, он сквернословил, похваляясь собственной доблестью, с которой нанес роковой удар золотой табакеркой в висок своему императору.

Но были и другие настроения. Князь Кочубей делился в приватном письме переживаниями: “Желать перемены было каждому естественно, и никто оной более меня не желал, но насилие такого роду, каковое, сказывают, было, должно быть как гнусно, так и опасно для переду”. Жаль, что здравомыслящие люди всегда, во все времена, оказываются в меньшинстве и не у дел...

Сам Александр I тяжело переживал смерть отца и свое восшествие на престол. “Я не могу исполнять обязанности, которые на меня возлагают, — сказал он жене. — Могу ли я царствовать? Не могу. Предоставляю мою власть тому, кто ее пожелает”.

Елизавета Алексеевна пыталась успокоить и ободрить Александра: “Она умоляла его быть энергичным, посвятить себя всецело счастью своего народа и в данную минуту смотреть на свою власть, как на искупление”.

Первые годы царствования Александра I прошли для Елизаветы Алексеевны в постоянной заботе о супруге, поддержке его духа. Между ними установились теплые, доверительные отношения. По словам великого князя Николая Михайловича, “как и Александр, Елизавета ненавидела всякий этикет и церемонию; она любила жить просто и тогда получала полное удовлетворение”. По воспоминаниям фрейлины императрицы княгини Софьи Мадатовой, “вкусы императрицы были до крайности просты, она никогда не требовала даже самых пустячных вещей для убранства своих комнат, даже не приказывала никогда приносить цветы и растения; однако надобно заметить, что это делалось ею отнюдь не из равнодушия к этим предметам, а единственно из желания никого не беспокоить. Любимейшими ее удовольствиями были морские купания и верховая езда...”. Елизавета Алексеевна продолжает оставаться одной из самых обворожительных женщин Европы, чести написать ее портрет добиваются лучшие европейские художники.

О красоте императрицы говорили не только художники — самые обычные, простые люди восторгались прелестной внешностью императрицы. “Жена Александра Павловича была красоты неописанной, совершенно ангельское лицо”, — бесхитростно восторгалась московская барыня Елизавета Янькова, делясь с внуками своими воспоминаниями.

“Трудно передать всю прелесть императрицы: черты лица ее чрезвычайно тонки и правильны: греческий профиль, большие голубые глаза, правильное овальное очертание лица и прелестнейшие белокурые волосы, — писал в ту пору один саксонский дипломат. — Фигура ее изящна и величественна, а походка чисто воздушная. Словом, императрица, кажется, одна из самых красивых женщин в мире. Характер ее должен соответствовать этой приятной наружности. По общему отзыву, она обладает весьма ровным и кротким характером; при внимательном наблюдении в выражении ее лица заметна некоторая меланхолия... Общественная жизнь императрицы так же проста, как и жизнь ее августейшего супруга. Чтение, прогулки и занятия искусствами наполняют ее досуг”.

От внимательного взгляда дипломата не укрылась тень грусти и меланхолии на лице императрицы. Увы, причин для этого со временем становилось все больше.

Вскоре после восшествия на престол Александра из Германии пришло горестное сообщение: в результате несчастного случая погиб ее отец маркграф Карл-Людвиг Баденский.

Но главная беда состояла в том, что начиная с 1803 года отношения между Александром и Елизаветой становятся все более прохладными. В первую очередь это связано с новой влюбленностью Александра в графиню Марию Антоновну Нарышкину, красивую, но недалекую и пустую светскую даму. Интимная связь царя и жены обер-егермейстера, длившаяся долгие годы и не скрывавшаяся при Дворе, несомненно оскорбляла чувства Елизаветы Алексеевны. Императрица знала, что от Нарышкиной Александр имел дочь Софью, родившуюся в 1807 году. Едва забеременев, графиня поспешила поделиться новостью с законной супругой своего любовника.

“Я говорила Вам, любезная Мама, что впервые она (госпожа Нарышкина) имела глупость сообщить мне первой о своей беременности, столь ранней, что я при всем желании ничего бы не заметила. Полагаю, что для такого поступка надо обладать бесстыдством, которого я и вообразить не могла. Это произошло на балу, тогда еще ее положение не было общеизвестным фактом, как ныне, я говорила с ней, как со всеми прочими, спросила о ее здоровье, она пожаловалась на недомогание: “По-моему, я беременна”. Как вы находите, Мама, каким неслыханным бесстыдством надо обладать?! Она прекрасно знала, что мне небезызвестно, от кого она могла быть беременна. Не знаю, к чему это приведет и чем кончится, но знаю только, что я не стану убиваться из-за особы, которая того не стоит, ведь ежели я до сих пор не возненавидела людей и не превратилась в ипохондрика, то это просто везение”.

3 ноября 1806 года у Елизаветы Алексеевны родилась вторая дочь, названная, как и мать, Лизой. Был издан соответствующий случаю царский манифест, с Петропавловской крепости дан пушечный салют, но в императорской семье радостное событие было воспринято более чем прохладно. К тому были причины. Сам Александр I не раз заявлял матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне, и своим наиболее близким людям, что давно не имеет супружеских отношений с женой. Он признался, что во время крещения второй дочери он чувствовал себя весьма двусмысленно и что проявлял мало внимания к новорожденному ребенку, лишь испытывал огромное облегчение от мысли, что это была девочка, а не мальчик, который должен был бы стать наследником русского престола.

Многие историки рождение второй дочери императрицы Елизаветы Алексеевны связывают с именем кавалергардского ротмистра Алексея Яковлевича Охотникова. Именно о драматической истории любви императрицы и гвардейского офицера рассказывал в “тайной” главе трехтомной биографии Елизаветы Алексеевны великий князь Николай Михайлович.

Алексей Охотников происходил из рода богатых воронежских помещиков. Он родился в 1780 году и в двадцать один год, как и положено было каждому русскому дворянину, вступил в воинскую службу эстандарт-юнкером, избрав один из самых престижных и дорогих полков русской гвардии — кавалергардский. Уже через четыре месяца Охотникова производят в офицеры — он становится корнетом, спустя всего два года — поручиком и полковым казначеем, а в марте 1806 года его производят в штабс-ротмистры.

Молодой кавалергард был хорош собой, умен, остроумен, имел успех у женщин. Благодаря своему положению и связям Охотников был хорошо известен в свете, часто бывал на балах и приемах.

Но начало XIX столетия — время не только блестящих балов и куртуазных историй, но и эпоха глобальных войн. Вовлеченный в борьбу с Францией, Александр покинул в сентябре 1805 года Петербург, отправляясь в злополучный Аустерлиц. Вся русская гвардия находилась в походе. В столице оставались лишь немногие офицеры, занятые по службе обеспечением тыловых хозяйственных и финансовых дел.

Одним из таких интендантов был Алексей Охотников. Вероятно, их знакомство состоялось в то время, когда армия уже вышла в поход. Точную дату установить невозможно, потому что записки, дневники главных действующих лиц этой истории были сожжены младшим братом Александра I, вступившим после него на престол, — императором Николаем I. Однако, по словам великого князя Николая Михайловича, тот имел неосторожность показать эти записки своей жене — императрице Александре Федоровне, а та переписала наиболее поразившие ее воображение любовные письма в свой дневник, сохранившийся для потомства. Не будь этих свидетельств, тайная любовь императрицы Елизаветы Алексеевны канула бы в вечность.

“По нашему разумению, это кратковременное увлечение императрицы нисколько не умаляет ее симпатичного облика, — разумно писал великий князь Николай Михайлович. — Напротив того, увлечение это, столь страстное, более чем понятно. Ведь государыня была женщина и притом молодая, неопытная, выданная замуж 14 лет от роду: жизни она не знала и знать не могла. Оставленная мужем, она наглядно, чуть не ежедневно видела его измену и постоянно встречала предмет его любви — лукавую Марию Антоновну... Было от чего впасть в отчаяние и раздражение. И как часто бывает в таких случаях, в это самое время подвернулся молодой кавалергард, который влюбленно смотрел на Елизавету”.

В дневниках императрицы Александры Федоровны сохранилась история этой любви, однако прочитанная не с пониманием и прощением, а скорее с осуждением и пристрастием — теми чувствами, которые не могла не испытывать верная супруга и примерная мать многочисленного семейства к безнравственному, по ее мнению, поступку своей старшей родственницы и подруги.

“4 (16) июля 1826.

Если бы я сама не читала это, возможно, у меня оставались бы какие-то сомнения. Но вчера ночью я прочитала эти письма, написанные Охотниковым, офицером-кавалергардом, своей возлюбленной, императрице Елизавете, в которых он называет ее “моя маленькая женушка, мой друг, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя” и т.д. Из них видно, что каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2—3 часа. С письмами находился его портрет, и все это хранилось в тайнике, в том самом шкафу, где лежали портрет и памятные вещи ее маленькой Елизы, — вероятно, как знак того, что он был отцом этого ребенка. Мне кровь бросилась в голову от стыда, что подобное могло происходить в нашей семье, и, оглядываясь при этом на себя, я молила Бога, чтобы он уберег меня от такого, так как один легкомысленный шаг, одна поблажка, одна вольность — и все пойдет дальше и дальше, непостижимым для нас образом.

“Дорогая Элиза, позволь мне дать тебе один совет, а вернее, не откажи в небольшой просьбе: не меняй время твоей прогулки, это сможет показаться странным и встревожит Императора. Вспомни, что он тебе говорил намедни”.

В другом месте написано: “Не беспокойся, часовой меня не видел, однако я поломал цветы под твоим окном”, затем идут чудовищные любовные заверения: “Если я тебя чем-то обидел, прости — когда страсть увлекает тебя целиком, мечтаешь, что женщина уступила бы нашим желаниям, отдала все, что более ценно, чем сама жизнь”. Чувствуется, что он испытывал настоящую страсть; он любил женщину, а не императрицу; он обращается к ней на “ты”, называет ее своей женой, потому что уже привык к этому и не может смотреть на нее иначе. Он говорит о назначенном свидании, мечтает, чтобы ночь была безлунной, так как только в темноте он может отважиться забираться по стене. Однажды он заболел и был вне себя, что не придет к ней. По-видимому, передавала письма и была посредницей некая М. Когда императрица еще носила свою Елизу, он умер в страшных мучениях; она узнала об этом, и в то время по ней действительно было видно, как тяжело она страдает и скорбит, о чем рассказывала мне императрица-мать”.

Если убрать осуждающие акценты в рассказе Александры Федоровны, то восстает из небытия очень красивая и трогательная история любви двух молодых людей, сумевшая преодолеть немало препятствий.

Если что и удивляет в романе императрицы и кавалергарда, так это искусство, с которым им удавалось сохранить свою тайну от окружающих. Никто из придворных или сослуживцев Охотникова не догадывался об отношениях этих, столь далеких по своему социальному положению людей. Знали о связи лишь самые близкие и заинтересованные лица. По мнению Николая Михайловича, определенно знал о любовной интриге императрицы младший брат Александра I — цесаревич Константин Павлович. Желая оградить брата от оскорбительных слухов, цесаревич решил положить конец этой истории. А что может быть проще в подобных случаях, чем услуги наемного убийцы?

Поздно вечером 4 октября 1806 года, когда Охотников выходил из театра, к нему приблизился неизвестный и нанес удар кинжалом в грудь. Его привезли в карете домой и уложили в кровать. Вскоре появился врач, перевязавший рану и давший надежду на выздоровление. Но тогдашняя медицинская наука находилась только на этапе своего становления: надежных средств и методов лечения подобных ранений еще не существовало. Законы асептики, антисептики, искусство лечения гнойных ран, эффективные лекарственные средства будут открыты много позже. А в ту эпоху лечили пиявками, кровопусканием, в лучшем случае обезболивающими средствами...

Состояние больного ухудшалось, и врачи признались в своей беспомощности. Охотников с мужеством выслушал приговор и попросил бумагу и перо, чтобы написать последнее письмо своей возлюбленной. Это послание дошло до адресата.

Елизавета Алексеевна была потрясена и решилась на поступок, свидетельствующий о мужестве этой незаурядной женщины. Она тайно приезжает в дом Охотникова, чтобы проститься с любимым человеком.

Великий князь Николай Михайлович приводит в своей “тайной” главе выдержки из записок гувернантки, жившей в доме Охотниковых: “Доктор вышел встретить ее, но быстрее молнии Елизавета уже оказалась у кровати больного. Ее рука погладила голову молодого человека, в то время как потоки слез окропили его лицо. Они оба заплакали, обрывочные слова сквозь рыдания были свидетельствами их общей муки. В последнем усилии молодой человек схватил ее руку и покрыл жгучими поцелуями, в то время как, склонившись над ним в порыве глубокого отчаяния, Елизавета видела лишь милые черты, искаженные страданием, мертвенную бледность, просвечивающую сквозь румянец от жара, и ужасную уверенность в том, что родное существо должно покинуть ее навсегда...”

30 января 1807 года Алексей Охотников умер. Его похоронили в Александро-Невской лавре на Лазаревском кладбище. Спустя полгода на могиле возлюбленного Елизавета Алексеевна поставила мраморное изваяние, изображавшее плачущую женщину на скале с урной, рядом находится разбитое молнией дерево. Этот памятник сохранился до наших дней. С трудом на нем еще можно разобрать слова: “Здесь погребено тело кавалергардского полку Штабс- ротмистра Алексея Яковлевича Охотникова, скончавшегося генваря 30 дня 1807 года, на 26 году от рождения”.

Никакого следствия по делу ранения офицера элитного полка заведено не было, лишь цесаревич Константин Павлович, командовавший войсками гвардии, распорядился выяснить, “действительно ли он к службе неспособен, а что по тому окажется, мне донести”. Ходили разговоры о тайной дуэли, но и они после смерти Охотникова вскоре стихли.

“Единственный, первый и последний роман был глубоко драматичен и навеки сломил женщину, которая в душе носила скорбь до гроба”, — считал Николай Михайлович.

0

20

http://s3.uploads.ru/UhEOg.jpg

Елизавета Алексеевна осталась вновь одна, а через год и три месяца ее постигнет новое горе — смерть ее дочери Лизы.

“Дочь императрицы стала предметом ее страстной любви и постоянным занятием, — писала в воспоминаниях графиня Головина. — Ее уединенная жизнь стала счастьем для нее. Как только она вставала, она шла к своему ребенку и почти не расставалась с ним по целым дням. Если ей случалось не быть дома вечером, никогда она не забывала, возвращаясь, зайти поцеловать ребенка. Но счастье продолжалось только восемнадцать месяцев. У княжны очень трудно резались зубы. Франк, доктор Его Величества, не умел лечить ее. Он стал давать ей укрепляющие средства, что только увеличило раздражение. С ней сделались судороги. Был созван весь факультет, но никакие средства не могли ее спасти”.

Девочка умерла 30 апреля 1808 года. По жестокой прихоти судьбы, в тот же день пришло известие о смерти младшей сестры Елизаветы Алексеевны, принцессы Брауншвейгской.

На долгие годы Елизавета Алексеевна уходит в тень общественной и светской жизни, появляясь на публике лишь на церемониях, предписанных придворным этикетом. Почести, полагающиеся царствующей императрице, по большей части доставались ее свекрови — вдовствующей императрице Марии Федоровне — личности, во многом уступающей своей невестке в привлекательных чертах характера, но, несомненно, превосходящей ее силой воли, честолюбием, желанием повелевать, нравиться окружающим и имевшей большое влияние на старших сыновей — Александра I и цесаревича Константина Павловича.

После первых войн с Францией, особенно же с началом Отечественной войны 1812 года, когда армии Наполеона вторглись в Россию и захватили Москву, Елизавета Алексеевна совершенно отказалась от внешних почестей и блеска, посвящая все свое время делам благотворительности. Несмотря на настояния Александра I, Елизавета Алексеевна отказывалась получать пенсион в миллион рублей, который полагался ей как императрице, оставив себе 200 тыс. рублей. Но и из этих денег на туалеты и собственные нужды она расходовала не более 15 000 рублей в год, все же остальное шло на пособия нуждающимся.

В отличие от вдовствующей императрицы и цесаревича Константина Павловича, Елизавета Алексеевна оказалась стойкой и последовательной сторонницей русской партии, требовавшей вести войну до победного конца, противницей заключения мира с Наполеоном. “Надо, подобно нам, — писала она во время наступления Наполеона на Москву, — видеть и слышать ежедневно о доказательствах патриотизма, самопожертвования и героической отваги, проявляемых всеми лицами военного и гражданского сословий... О, этот доблестный народ наглядно показывает, чем он является в действительности и что он именно таков, каким издавна его считали люди, принимавшие его, вопреки мнению тех, которые упорно продолжали считать его народом варварским”.

Под покровительством императрицы Елизаветы Алексеевны и при ее деятельном участии возникло женское Патриотическое общество. В задачи нового общества входила раздача пособий, размещение бедных и раненых по бесплатным больницам, обучение сирот за счет казны различным ремеслам и профессиям. Патриотическое общество имело свое училище для воспитания дочерей офицеров, павших на полях сражений.

Когда в начале 1813 года Александр I принял решение отправиться в армию, начавшую заграничный поход, Елизавета Алексеевна хотела сопутствовать мужу, но трудности похода заставили ее задержаться в дороге. В 1815 году она присутствовала на знаменитом Венском конгрессе, на котором собрались главы всех европейских государств. Здесь она вновь ощутила себя императрицей великой державы, одержавшей победу над грозным противником.

Но вернувшись в Россию, Елизавета Алексеевна продолжала вести уединенную жизнь. Французский посол Савари с некоторым удивлением замечает: “Она много занимается серьезными вещами, много читает, много рассуждает о наших выдающихся писателях, мало говорит и в общем производит впечатление обладательницы крайне холодного ума. За 14 лет пребывания царствующей императрицей здесь ее характер остался неизвестен даже тем, кто ее обычно видит... Она воспламеняет воображение чтением наших трагиков: это женщина, которую было бы легче покорить умом, чем сердцем. Никогда не было политических интриг при ее дворе, являющемся обиталищем обыкновенного частного лица. Я считаю императрицу Елизавету Алексеевну женщиной очень тонкой, с изощренным умом”.

В круг чтения Елизаветы Алексеевны входят серьезные исторические сочинения, философские трактаты, книги по истории религии и юриспруденции. Сохранился экземпляр книги английского историка Э. Гиббона “История упадка и разрушения Римской империи”, испещренный ее пометками. Короткие ремарки на полях страницы свидетельствуют о том, что прочитанное воспринималось императрицей с позиций общечеловеческих ценностей и наводило на глубокие философские обобщения. Ей были близки идеалы стоической философии, утверждавшей что возможно стать свободным и счастливым посредством добродетели. Комментируя слова Гиббона: “Варварам присуще желание вести войны; свободным народам — долг и любовь к Родине; Монархии — чувство чести”, Елизавета Алексеевна добавляет: “Деспотическому государству — Принуждение”.

Вокруг Елизаветы Алексеевны формируется узкий кружок интеллектуалов. Прочитать императрице только что написанную “Историю государства Российского” спешит писатель и историограф Н.М. Карамзин; великий русский поэт Александр Пушкин, ненавидевший Александра I, посвящает императрице восторженные стихи:

    На лире скромной, благородной

    Земных богов я не хвалил

    И силе в гордости свободной

    Кадилом лести не кадил.

    Свободу лишь учася славить,

    Стихами жертвуя лишь ей,

    Я не рожден царей забавить

    Стыдливой музою моей.

    Но, признаюсь, под Геликоном,

    Где Касталийский ток шумел,

    Я, вдохновленный Аполлоном,

    Елизавету втайне пел.

    Небесного земной свидетель,

    Воспламененною душой

    Я пел на троне добродетель

    С ее приветливой красой.

    Любовь и тайная свобода

    Внушали сердцу гимн простой,

    И неподкупный голос мой

    Был эхо русского народа.

В 1823 году Елизавете Алексеевне исполнилось 45 лет. Она все еще была стройна, хорошо сложена, но “нежный цвет ее тонкого лица пострадал от сурового климата, можно было представить себе, как очаровательна была государыня в весеннюю пору своей жизни, — писала в тот год жена французского дипломата София Шуазель-Гуффье. — Ее разговор и приемы, в которых отражалась какая-то трогательная томность, и в то же время полный чувства взгляд, грустная улыбка, захватывающий душу мягкий звук голоса, наконец, что-то ангельское во всей ее личности — все как бы грустно говорило, что она не от мира сего, что все в этом ангельском существе принадлежит небу”.

Но, подобно тому, как сквозь разорвавшиеся тучи проникает луч заходящего солнца, в жизнь Елизаветы Алексеевны вернулась ее первая любовь. Александр, казалось, вновь ощутил те юношеские переживания, которые он когда-то испытывал в Царском Селе при виде маленькой принцессы Луизы.

“Вниманию Александра к нервной, больной и впечатлительной Елизавете не было пределов; он всячески старался приласкать и утешить ее в различных печальных случаях, происшедших за последнее время в Баденской семье, и особенно, когда скончалась любимая сестра Императрицы, принцесса Амалия, так долго прожившая при русском Дворе. Елизавета была весьма чувствительна к таким проявлениям нежности своего супруга, которого она не переставала обожать и считать кумиром”.

В их отношениях вновь появляется доверительность и откровенность, которой они так долго были лишены. Александр постоянно делился с Елизаветой Алексеевной своими заботами и тревогами. А их накопилось немало: император получает информацию о готовящемся заговоре в гвардии; его наследник — брат Константин отказывается от права наследования престола, и Александр вынужден готовить тайный манифест о вступлении на трон следующего брата — великого князя Николая Павловича; в стране вспыхивают крестьянские волнения, происходит бунт военных поселенцев; в конце 1824 года в Петербурге произошло страшное наводнение, во время которого погибло более 600 человек, было снесено и разрушено почти четыре тысячи домов, от разгула стихии пострадали мосты, набережные, оказались размыты кладбища.

Александр переживал и личную трагедию: накануне венчания умерла от чахотки его любимая дочь от М.А. Нарышкиной Софья. Во время ее болезни Александр много раз рассказывал Елизавете Алексеевне о своей тревоге за ее жизнь. Узнав о ее смерти, он потрясенно произнес: “Я наказан за все мои прегрешения”. Елизавета Алексеевна пыталась поддержать мужа в эти тяжелые минуты. Она давно знала девушку и с участием относилась к ней. По свидетельству современницы, императрица, встретив как-то Софью, “прижала ее к своей груди и в детских чертах ее печально пыталась отыскать сходство с тем, кого она обожала”.

В ноябре 1824 года Елизавета Алексеевна сильно заболела. В последние годы ее здоровье внушало серьезные опасения врачам. “Мы здесь уже около недели и в беспокойстве о здоровье императрицы Елизаветы Алексеевны, которая от простуды имела сильный кашель и жар, — писал в письме Н.М. Карамзин. — Я видел государя в великом беспокойстве и в скорби трогательной: он любит ее нежно. Дай Бог, чтобы они еще долго пожили вместе в такой любви сердечной!”

6 декабря император писал Карамзину: “Хотя есть некоторое улучшение в здоровье жены моей, но далеко еще до того, чтобы успокоить меня. Кашель не унялся и много ее беспокоит, но что еще важнее, мешает начать надлежащее врачевание, дабы уменьшить биение сердца и артерии”.

К лету состояние здоровья императрицы внушало такое опасение, что лейб-медики Виллие и Стофреген настойчиво рекомендовали императрице не оставаться на осень и зиму в промозглом Петербурге, а отправиться на лечение в страны с более мягким и теплым климатом. Врачи единодушно высказывались за Италию или юг Франции. Однако выбор Александра I и Елизаветы пал на мало кому известный, небольшой провинциальный городок Таганрог, расположенный на пустынном берегу Азовского моря.

Выбор захолустного Таганрога в качестве курорта для лечения императрицы породил массу домыслов и гипотез как у современников, так и у историков, став отправной точкой для создания широко известной легенды о превращении русского царя-самодержца в простого монаха-отшельника.

В самом деле, Таганрог не был ни курортом, ни комфортабельной виллой на берегу моря. Само внутреннее Азовское море, соединенное с Черным узким проливом, — мелководное, с заболоченными заливами, — ничем не напоминает величественные прибрежные пейзажи Средиземноморья, а частые бури и влажный, холодный ветер вряд ли могли способствовать выздоровлению больной императрицы.

Близкие к императору люди терялись в догадках, чем мог привлечь царя Таганрог, в котором не только отсутствовали столь модные тогда минеральные воды, но не было даже сколько-нибудь приличных условий для жизни царской четы. Впрочем, желание императора — закон для его подданных.

Первым выезжал из столицы Александр, чтобы на месте убедиться в сделанных приготовлениях. Перед самым отъездом, 1 сентября 1825 года, император посетил могилы своих дочерей, а затем пожелал в одиночестве присутствовать на ночном богослужении в Александро- Невской лавре. После службы царь прошел к схимнику Алексию и долго беседовал с ним в полутемной келье, наполовину занятой гробом, служившим ложем благочестивому отшельнику. Выехав за заставу, император привстал в коляске и долго смотрел на Петербург, словно желая навсегда запечатлеть его в памяти.

Всю дорогу через Россию им владело настойчивое желание быстрее достичь конечной цели своего путешествия: безжалостно сокращались официозные встречи, отменялись парады и аудиенции.

Стремительный темп поездки сменила размеренная жизнь в по-осеннему сонном южном Таганроге, когда музицирование сменялось степенной прогулкой императора в сопровождении немногих придворных. Александр был покоен душой, весел и необычно доступен. Император очень беспокоился о том, как перенесет путешествие больная, и ежедневно посылал ей трогательные и задушевные письма и записки. Он внимательно следил за приготовлением апартаментов для супруги, сам расставлял в комнатах мебель и вбивал гвозди для картин.

Елизавета Алексеевна была счастлива оставить постылый Петербург и оказаться наконец наедине с мужем, вдали от гнетущей ее суеты Двора, от постоянных интриг вдовствующей императрицы.

Кортеж Елизаветы Алексеевны двигался с частыми остановками, и в Таганрог она прибыла 23 сентября 1825 года. Александр встречал жену за городом. Потом они заехали в греческий Александровский монастырь, где их ожидало духовенство и почти все жители города. Прослушав службу, супруги направились в приготовленный для них особняк.

“Затем жизнь пошла совсем помещичья, без всякого церемониала и этикета, — пишет Николай Михайлович. — Их Величества делали частые экскурсии в экипаже, вдвоем, по окрестностям, оба восхищались видом моря и наслаждались уединением. Государь совершал, кроме того, ежедневные прогулки пешком; трапезы тоже обыкновенно происходили без лиц свиты, словом, все время протекало так, что супруги оставались часами вместе и могли непринужденно беседовать между собой, так, как это было им приятно. Казалось, наступила пора вторичного lune de miel (медового месяца), и все окружающие были поражены таким отношением между супругами, какого никому из лиц свиты, кроме старых врачей, Виллие и Стофрегену, и князя П.М. Волконского, не привелось раньше наблюдать. И Александр, и Елизавета наслаждались таким образом жизнью и только сожалели, что не приходилось им до этого так проводить время в загородных дворцах и дачах окрестностей Петербурга”.

Однако, несмотря на семейную идиллию, спустя несколько недель безмятежной жизни в Таганроге, Александр, уступая просьбам генерал-губернатора графа М.С. Воронцова, решил посетить южные губернии и Крым. Во время посещения Севастополя 27 октября 1825 года государь сильно простудился. Стоял теплый осенний день. Александр ехал верхом в одном мундире. Парило солнце, вдали сиренево мерцало море. Но вскоре погода резко изменилась, подул свежий ветер, и, приехав на ночлег, император почувствовал жар и озноб. В Таганрог император вернулся 5 ноября. “Я чувствую маленькую лихорадку, которую схватил в Крыму, несмотря на прекрасный климат, который нам так восхваляли. Я более чем когда-либо уверен, что, избрав Таганрог местопребыванием для моей жены, мы поступили в высшей степени благоразумно ”, — отвечал он на вопросы приближенных, обеспокоенных его здоровьем. Однако ночью ему стало хуже.

Дневник лейб-медика Якова Виллие — объективное свидетельство важного исторического события, сделанное профессионалом. “Ночь провел дурно. Отказ принимать лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий”.

На следующий день лейб-медик измерял пульс, смотрел язык, после чего диагностировал лихорадку — уникальный диагноз, подразумевающий, по нынешним медицинским знаниям, несколько десятков самых серьезных недугов.

Виллие пишет: “Эта лихорадка, очевидно febris gastrica biliosa1, это гнилая отрыжка, это воспаление в стороне печени...”

Больного с трудом уговорили принять восемь слабительных пилюль, после которых он почувствовал некоторое облегчение. Весь следующий день Александр был весел и любезен с окружающими. Но уже утром 8 ноября последовал новый приступ. Елизавета Алексеевна была близка к панике. В письме к матери чувствуется полная обреченность перед новым ударом судьбы: “Где же убежище в этой жизни? Когда думаешь, что все устроилось к лучшему и можешь насладиться им, является неожиданное испытание, лишающее возможности воспользоваться тем добром, которое окружает нас. Это не ропот — Бог читает в моем сердце, — это лишь наблюдение, тысячу раз сделанное и теперь в тысячный раз подтверждаемое событиями”.

Несколько дней больной самостоятельно боролся за жизнь, упрямо отказываясь от всех лекарств. “Когда я ему говорил о кровопускании и слабительном, он приходил в бешенство и не удостаивает говорить со мною”, — писал в дневнике Виллие.

Порой казалось, что больному действительно удается справиться с болезнью, — 11 ноября Елизавета Алексеевна записала: “Около пяти часов я послала за Виллие и спросила его, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что у него жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне”.

Однако уже 13 ноября у Александра появилась резкая сонливость и заторможенность. На следующий день он попробовал встать, но силы оставили его, и царь потерял сознание. Придя в себя, государь твердым голосом высказал последнее желание: “ Я хочу исповедоваться и приобщиться Святых Тайн. Прошу исповедовать меня не как императора, но как простого мирянина. Извольте начинать, я готов приступить к Святому Таинству”.

После принятия таинства Александр взял руку императрицы и, поцеловав, сказал: “Я никогда не испытывал большего наслаждения и очень благодарен вам за него”.

Елизавета Алексеевна вместе с духовником, воспользовавшись душевным умиротворением умирающего, умоляли его не отказываться от лечения, сказав, что такое пренебрежение своим здоровьем равносильно самоубийству.

Только тогда император разрешил врачам приступить к лечению: “Теперь, господа, ваше дело; употребите ваши средства, какие вы находите для меня нужными”. Медики прибегли к популярному в то время средству лечения лихорадки: за уши поставили 35 пиявок, которые оттянули немало крови, но облегчения страданий не принесли.

18 ноября Виллие пишет: “Ни малейшей надежды спасти моего обожаемого повелителя. Я предупредил императрицу и князя Волконского и Дибича, которые находились — первый у себя, а последний у камердинеров”.

Всю ночь у больного был сильнейший жар. Елизавета Алексеевна не отходила от постели умирающего, держа его за руки.

Последние сутки император почти не приходил в сознание. В четверг 19 ноября 1825 года началась агония, к дыханию примешивались стоны, свидетельствующие о страданиях больного. Дыхание становилось все короче.

В три четверти одиннадцатого император Александр I испустил последний вздох. Ему было всего 47 лет. Елизавета Алексеевна опустилась на колени и долго молилась. Потом перекрестила императора, поцеловала его и закрыла ему глаза...

Потрясенная горем, Елизавета Алексеевна пишет в тот вечер два письма — своей матери маркграфине Амалии Баденской и вдовствующей императрице. Это вскрик смертельно раненного человека, раздавленного безысходным горем...

“О, матушка! Я самое несчастное существо на земле! Я хотела только сказать вам, что я осталась в живых после потери этого ангела, страшно измученного болезнью и который, тем не менее, постоянно находил для меня улыбку или ласковый взгляд даже тогда, когда он не узнавал никого. О, матушка, матушка, как я несчастна, как вы будете страдать вместе со мною! Великий Боже, что за судьба! Я подавлена печалью, я не понимаю себя, не понимаю своей судьбы, одним словом, я очень несчастна...”

В письме к императрице Марии Федоровне она восклицает: “Наш ангел на небесах, а я осталась на земле; о, если бы я, самое несчастное существо из всех оплакивающих его, могла скоро соединиться с ним!” Эти проникновенные и искренние слова, ставшие достоянием истории, приводятся почти во всех книгах, посвященных Александру I.

Спустя сутки, 21 ноября, состоялось вскрытие тела покойного государя. Врачи констатировали, что император “был одержим острою болезнью, коею первоначально была поражена печень и прочие, к отделению желчи служащие, органы. Болезнь сия в продолжении своем перешла в жестокую горячку с приливом крови в мозговые сосуды и последующим затем отделением и накоплением сукровичной влаги в полостях мозга и была, наконец, причиною самой смерти его императорского величества”.

Этот ученый вердикт, мало что говорящий современному врачу, был скреплен подписями восьми докторов и генерал-адъютанта Чернышева. С позиций современной медицины можно предположить, что причиной смерти императора Александра I стала острая геморрагическая лихорадка, встречающаяся в Крыму и при отсутствии должного лечения — как и было в случае с императором — дающая самые тяжелые последствия.

Смерть императора Александра I вдали от столиц, последовавшее за этим печальным событием династическое замешательство, связанное с отказом великого князя Константина Павловича от трона, и передача прав престолонаследия младшему брату — великому князю Николаю Павловичу, что в свою очередь повлекло восстание гвардейских частей в Петербурге ( восстание декабристов 14 декабря 1825 года), и вызвали появление многочисленных слухов и предположений о некой тайне смерти императора Александра. Постепенно слухи обрастали подробностями, стали называться конкретные факты и имена. Говорили, что император только имитировал болезнь, а в гроб был положен внешне похожий на царя фельдъегерь Масков, разбившийся насмерть при падении из коляски. Правда, произошел этот инцидент за шестнадцать дней до официальной даты смерти императора.

В конце 30-х годов ХIХ века легенда об исчезновении Александра I вновь начала занимать досужие умы. Причиной послужило появление в Сибири старца Федора Кузьмича, прославившегося редкой добродетельностью и святостью жизни. Он поражал величественным видом, прекрасным образованием и поразительным сходством с покойным императором. Сходство усугублялось характерной сутулостью и глухотой, которой с детства страдал и Александр I. Перед смертью старец уничтожил какие-то бумаги, оставив лишь один листок со странными шифрованными записями и инициалами “А.П.”

На просьбу навестившего его архиерея открыть свое настоящее имя Федор Кузьмич с достоинством отвечал: “Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, небо бы удивилось; если же бы я сказал, кто я, удивилась бы земля”.

Будучи ровесником Александра I, старец скончался в возрасте 87 лет 20 января 1864 года. Его могила надолго стала местом паломничества. Во время путешествия по Сибири на могиле Федора Кузьмича побывал наследник престола, будущий император Николай II.

Легенда имела своих ярых противников и почитателей. Среди тех, кто верил в ее подлинность, были Лев Толстой, великий князь Александр Михайлович, историк князь В. Барятинский. С иронией относился к гипотезе великий князь Николай Михайлович.

Острейший политический кризис, вызванный восстанием декабристов, привел к тому, что гроб с телом покойного монарха оставался в Таганроге до конца декабря. Только 29 декабря 1825 года траурный кортеж медленно тронулся в Петербург.

Еще осенью, уезжая из Петербурга, Александр, опасаясь за жизнь супруги, взял с собой описание церемониала погребения Екатерины II, рассчитывая, очевидно, воспользоваться им в случае смерти Елизаветы Алексеевны. Но судьба распорядилась иначе. Провожать в последний путь мужа пришлось жене.

В эти дни она словно заново переживала всю длинную и непростую историю своих отношений с Александром: “... Друзья с детства, мы шли вместе в течение тридцати двух лет. Мы вместе пережили все эпохи жизни. Часто отчужденные друг от друга, мы тем или другим образом снова сходились; очутившись наконец на истинном пути, мы испытывали лишь одну сладость нашего союза. В это-то время она была отнята от меня! Конечно, я заслужила это, я не достаточно сознавала благодеяния Бога, быть может, еще слишком чувствовала маленькие шероховатости... Когда я думаю о своей судьбе, во всем ходе ее я узнаю руку Божию”.

Перенесенные переживания не могли не сказаться на здоровье императрицы, которое после смерти мужа резко ухудшилось.

Министр Двора, генерал-адъютант князь Петр Михайлович Волконский 12 апреля 1826 года писал Николаю I из Таганрога: “... слабость здоровья вдовствующей государыни императрицы Елизаветы Алексеевны вновь увеличивается. Сверх того ее императорское величество чувствует в груди иногда сильное удушение, которое препятствует даже говорить, и сама изъявила г. Стофрегену опасение водяной болезни в груди. Хотя г. Стофреген не уверен, что таковая болезнь существует, но начинает однако сильно беспокоиться, предложил ее величеству лекарства для предупреждения оной и надеется, что предполагаемое путешествие может предотвратить сию болезнь”.

21 апреля 1826 года Елизавета Алексеевна покинула Таганрог и через Харьков направилась в Калугу, где ее должна была встречать императрица Мария Федоровна.

Но состояние Елизаветы Алексеевны с каждым днем становилось все хуже.

Весна в тот год выдалась дождливой, все дороги оказались размыты дождем, и поездка оказалась очень утомительной и тяжелой для больной Елизаветы Алексеевны.

Вечером 3 мая 1826 года карета императрицы въехала в уездный город Белев, где и остановились для ночлега в доме купцов Дорофеевых. С трудом Елизавета Алексеевна поднялась на второй этаж в приготовленные для нее комнаты.

По рассказу очевидца, опубликованному много лет спустя в первой книжке исторического журнала “Русский архив” за 1904 год, “... государыня по входе в спальню тотчас села на приготовленную кровать и, будучи в сильном на лице поту, говорила, что желала бы знать, может ли кто другой вспотеть так, как она. На предложение камер-юнгферы г-жи Малышевской, не угодно ли будет ее величеству переменить белье, сказала: “Не нужно”. И приказала только обтереть себе лицо, шею и затылок. После чего выкушали чашку чая, который пила весьма медленно, и потом изволила скушать ложки четыре саго, делая все сие, как бы принуждая себя.

Говорила тихо, но скоро и смотрела на все бегло. Причесав ее величеству косу, г-жа Малышевская оставила ее с дежурной в тот день г-жой Тиссо, от которой я слышал, что слабость ее величества дошла до такой степени, что она, ложась в постель, не могла поднять на кровать ноги. В сию ночь государыня не почивала до пяти часов утра, принимая два раза капли и порошки, и спросила около сего времени доктора. Когда Тиссо доложила, что пошлют за ним, государыня сказала, что посылать не нужно, и, подтвердив о сем два раза, заключила тем, что ей очень хорошо и что она хочет уснуть, приказала идти спать и Тиссо. Все убеждения сей девицы позволить остаться были тщетны: государыня настоятельно требовала оставить ее одну.

Между тем пришел лейб-медик Рейнгольд, в разговоре с которым о слабости здоровья ее величества прошло довольно много времени, но призыву все не было. Хотя он и не одобрял девиц сих, что сон может подкрепить силы ее величества, но Тиссо опять решилась войти в спальню и вышла оттуда встревоженная. Необыкновенная белизна в лице государыни и открытый рот весьма ее испугали, что побудило войти в спальню в ту же минуту и Рейнгольда, который по довольном сначала рассматривании государыни через ширмы подошел наконец к кровати. Но монархиня покоилась уже вечным сном”.

Елизавета Алексеевна не оставила никакого завещания: она всегда говорила, что не привезла с собой в Россию ничего и потому ничем распоряжаться не может. Только после ее смерти узнали о многих негласных пенсиях и пособиях, выдаваемых из ее средств. Бриллианты императрицы были обращены в деньги, и вся сумма в 150 тысяч рублей передана в основанные Елизаветой Алексеевной Патриотический институт и дом трудолюбия, получившего название Елизаветинского института в Санкт-Петербурге. В Белеве в доме, где скончалась императрица, была учреждена богадельня для призрения 24 вдовых женщин из всех сословий, которая просуществовала до революции 1917 года. Смерть императрицы Елизаветы Алексеевны, так же как и кончина Александра I, вызвала появление смутных слухов о ее исчезновении и уходе от мирской жизни. Говорили, что она под именем Веры Молчальницы провела более 20 лет в Сырковом монастыре Новгородской губернии. Местные старожилы показывали надгробную плиту, на которой были выбиты слова: “Здесь погребено тело возлюбленной Господа и Ему Единому известной рабы Божией Веры”.

Однако исследования историков-архивистов позволили установить тайну монахини Веры Молчальницы. Ею оказалась дочь генерал-майора В.А. Буткевича, принявшая монашеский постриг по личным драматическим обстоятельствам.

Подводя итог жизни самой красивой русской императрицы, великий князь Николай Михайлович сочинил лапидарную эпитафию: “Елизавета Алексеевна принадлежала к числу идеальных натур, которые редко бывают вполне счастливы в жизни”1.

....................................................

1. Эти грустные слова с полным правом можно отнести и к их автору — великому князю Николаю Михайловичу, генерал-адъютанту, генералу от инфантерии, внуку императора Николая I. Он родился 14 апреля 1859 года. В 1878 году был произведен в офицеры, участвовал в русско-турецкой войне 1877—78 годов.

В юности Николай Михайлович влюбился в свою двоюродную сестру принцессу Викторию Баденскую. Но православная церковь не допускала браков между такими близкими родственниками. Спустя годы принцесса, выйдя замуж, станет шведской королевой. Он же на всю жизнь так и останется холостяком...

Несчастливый в любви, не понятый ни своими августейшими родственниками, ни либеральной интеллигенцией, великий князь Николай Михайлович посвятил всю свою жизнь науке, коллекционированию, изучению истории, литературе. Его исследования остаются фундаментальными трудами для понимания эпохи Александра I.

Финал жизни этого замечательного человека был трагическим — в январе 1919 года большевики расстреляли его вместе с четырьмя другими членами царской фамилии на парапете Петропавловской крепости.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Елизавета Алексеевна.