Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.


В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.

Сообщений 11 страница 20 из 40

11

Внуки декабриста

Странно, но сначала я больше узнал о внуках Бестужева, чем о его сыне. Дело в том, что Е.В. Петрова-Кремнева хорошо знала их, а Алексея Дмитриевича Старцева, сына Николая Александровича, никогда не видела. Мне много раз пришлось бывать в доме на Пушкинской и слушать рассказы Елены Владимировны, а потом

в различных справочниках и книгах уточнять, перепроверять ее сведения. И удивительно, но буквально все, о чем она говорила, даже сомневаясь в чем-то, в точности подтверждалось документами.

После смерти А.Д. Старцева его дети не стали разделять наследство и повели хозяйство сообща. По давней сибирской традиции Старцев назвал детей именами ближайших родственников. Старшего сына в честь родного отца Николая Бестужева, Дмитрия — в честь человека, вырастившего его и давшего ему свою фамилию, а младшего Александра — в честь дяди — Бестужева (Марлинского). Старшая дочь получила имя жены Старцева — Елизавета, а имя второй дочери, которую звали Душа, Евдокия, заставляет предположить: не в честь ли родной матери-бурятки назвал ее Алексей Дмитриевич? Ведь в именах других детей повторены буквально все ближайшие родичи.

Имя жены Н. Бестужева до сих пор точно не установлено. Используя различные источники, историки называли ее и Сабилла Сайлот и Сабилаева. Но так как она была дочерью Ирдынея Унганова (Бестужев несколько раз упоминал его в письмах и статьях как хорошего плотника, мастера на все руки, фактотума1 во всех хозяйственных делах), то фамилия ее была Ирдынеева, точнее Эрдынеева: все буряты получали фамилию по имени отца. А звать могли Дулмой, очень распространенным именем у селенгинских бурят. Бестужев мог переиначить его на русский лад — Дуня, Душа. А его сын Старцев назвал так свою вторую дочь в честь своей родной матери. Евдокия Алексеевна, на мой взгляд, наиболее яркая личность среди внуков Бестужева, и потому рассказ о них я хочу начать именно с нее.
Примечания

1. Доверенное лицо (лат.).

0

12

Евдокия

Душа росла отчаянной, смелой девчонкой. Еще живя в Китае, научилась ездить верхом, а переехав на Путятин, стала по утрам вместе с отцом объезжать остров, предпочитая скачку тихой езде. Там же научилась стрелять из пистолета и винтовки. Братья Бриннеры — Борис, Леонид, Феликс, часто приезжавшие на остров, называли ее путятинской амазонкой. Борис был влюблен в нее и даже делал предложение, но Душа отказала ему.

А время наступало тревожное. Японские военные корабли то и дело подходили к Путятину и другим островам чуть ли не на пушечный выстрел. Убедившись, что на них нет батарей, они стали проходить в Уссурийский залив.

Рывок, сделанный японцами за последние десятилетия, удивителен. В 1854 году адмирал Е. Путятин, впервые прибыв в Японию, поразился отсталости страны, ее убогому средневековому флоту, состоявшему из небольших гребных и парусных судов. Русский фрегат «Паллада», плавание которого прекрасно описано И. Гончаровым, потряс воображение японцев. Во время второго визита Путятина в Японию, когда год спустя он прибыл на фрегате «Диана», произошло сильное землетрясение, и корабль погиб. Русские моряки построили шхуну, назвав «Хеда», по имени бухты, где пришлось зазимовать, а японцы втайне соорудили неподалеку точно такую же, однако строили без стапелей и при спуске на воду разрушили корабль. И вот всего полвека спустя японцы построили и закупили самые современные корабли — пароходы-броненосцы.

Николай II и его приближенные не обращали внимания на известия о том, что японцы, проснувшись от вековой спячки, придают особое значение кораблестроению и артиллерии. По сравнению с 1891 годом, когда Николай, будучи цесаревичем, приезжал в Японию, она настолько ушла вперед, что это была уже другая страна. Кстати, то путешествие прервалось покушением на Николая — один из полицейских, не выдержав чрезмерных, по его мнению, почестей чужестранцу, ударил Николая саблей по голове. И на торжествах во Владивостоке и при закладке Транссибирской магистрали он был еще с повязкой. Кое-кто позже утверждал, что именно поэтому Николай решился на войну с Японией...

Черные шлейфы дыма из труб японских броненосцев все чаще приближались к Владивостоку. Здесь-то уже понимали, что японцев шапками не закидать. Ускорилось строительство Владивостокской крепости, которым руководил военный инженер Эрнест Маак. Запомним это имя, вскоре оно нам понадобится. 22 февраля 1904 года японская эскадра вошла в бухту Золотой Рог и обстреляла город. Владивосток перешел на военное положение.

Многие путятинцы переехали на материк. Душа Старцева стала учиться на курсах сестер милосердия. Летом того же года ей сделал предложение один молодой человек. Душа не принимала его всерьез, но матери он понравился — тихий, скромный, даже застенчивый — полная противоположность ей. «Выходи за него, — убеждали родичи, — не будет тебе лучшего мужа». И Душа согласилась.

Свадьбу решили сыграть все же на острове. В назначенный день пароходы «Чайка» и «Новик» доставили на Путятин множество гостей. Вся владивостокская знать, родные, близкие, друзья, среди которых Шевелевы, Бриннеры, Янковские. (Семья последних приехала из Иркутска, где Михаил Иванович жил на поселении, высланный из Польши после восстания 1863 года.)

Жених приехал со своим другом генерал-майором Вороновым, только что прибывшим на Дальний Восток. Ему было за сорок, человек бывалый, весельчак и убежденный холостяк. Душа влюбилась в него с первого взгляда, а тот, как ни странно, ответил взаимностью.

Гости поначалу не придали значения переносу свадебных торжеств, мало ли что, не успели подготовиться, хотят провести свадьбу так, чтобы она надолго запомнилась всем. И свадьба действительно стала необыкновенной — под венцом Душа оказалась с... Николаем Михайловичем Вороновым! Ей удалось убедить всех, в том числе бывшего жениха и маму, что это — судьба.

Владивосток гудел по поводу неслыханной выходки: «Надо же! Креста на ней нет!» Но пересуды шли недолго — в декабре 1904 года началась русско-японская война. Мирная жизнь сразу же ушла в прошлое. Воронова отправили на фронт, а Душа попросила на семейном совете часть своего наследства и отдала деньги на организацию санитарного поезда, став в нем сестрой милосердия. Как же пригодилось ей умение стрелять, ездить верхом, оказывать помощь раненым!

Цусима, Порт-Артур, поражения на сопках Маньчжурии... Отношение к этой войне у нас однозначное — нелепое, ненужное народу побоище, связанное с дележом мира между империалистическими странами. Война показала всю гнилость самодержавия, генералы и полководцы оказались бездарными и ничтожными. Мне неизвестно, как проявил себя во время той войны генерал Воронов, но вот его жена Евдокия, внучка декабриста Николая Бестужева, делала все, чтобы спасать изувеченных пулями и осколками русских солдат и облегчать их страдания.

В архиве Будылиной был снимок, сделанный в Нагасаки, когда Душа в 1898 году плыла из Тяньцзиня во Владивосток. Позже я увидел чудом сохранившуюся в другом месте фотографию, где она запечатлена в Маньчжурии в феврале 1905 года. На первом снимке глаза милой, очень красивой девушки полны безмятежности, а на снимке военных лет — решительная, волевая женщина в форме сестры милосердия. Грива оседланной лошади, которую она держит под уздцы, колышется на ветру, касаясь лица Души, а чуть сзади нее — казак в папахе, тоже стоящий возле лошади.

Не знаю, довелось ли автору «Порт-Артура» А. Степанову встречаться с Вороновой, но в образе Вари Белой, который конечно же является обобщенным, собирательным, есть и черты Души Вороновой.

Позднее внучка первоиздательницы книг Ленина Майя Водовозова познакомила меня с И.С. Козловским, которому она аккомпанировала много лет. Я попросил Ивана Семеновича рассказать о том, как создавался вальс «На сопках Маньчжурии», и узнал, что музыку написал композитор Илья Шатров. Вальс звучал редко, фактически забылся, но после победы над Японией в 1945 году Козловский начал исполнять вальс, и он обрел новую жизнь. А затем Иван Семенович по моей просьбе спел его. Прикрыв глаза ладонью, он негромко, но очень внятно запел под аккомпанемент Майи Водовозовой.

Тихо вокруг. Сопки покрыты мглой.
Вот из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой.
Пусть гаолян вам навевает сны,
Спите, герои русской земли,
Отчизны родной сыны...
Плачет, плачет мать родная,
Плачут, плачут брат и сестра,
Плачет вся Русь, как один человек,
Злой рок и судьбу кляня...

Трудно без волнения слушать эти слова и мелодию. С тех пор вальс «На сопках Маньчжурии» неразрывно связан для меня с образом Души Вороновой.

После русско-японской войны она жила с мужем в Туркестане, а точнее, в Ташкенте. Потом его перевели в Павловское военное училище. Из «Списка генералам по старшинству» (до революции выходили такие книги по всем офицерским званиям) я узнал, что Воронов стал генерал-лейтенантом в 1912 году, а в справочнике «Весь Петербург» Е.А. Воронова числилась женой генерал-майора и жила отдельно. Судя по всему, они разошлись, иначе они жили бы вместе и ее повысили бы в «звании». В том же справочнике за 1916 год генерал-лейтенант H. М. Воронов жил в Гродненском переулке, 5, а Е.А. Воронова — в Саперном переулке. Затем она переехала в Аптекарский переулок, дом 6, на берегу Мойки, наискосок от Конюшенной церкви, где отпевали Пушкина. Мужа в справочнике за 1917 год не оказалось. Видимо, умер или уехал куда-то. После революции Душа оказалась в Сербии у брата Николая Старцева, который покинул Владивосток еще в 1914 году вместе с женой и дочерью по неизвестным мне причинам.

В архиве Будылиной нашлись письма Души из Сербии в Лондон, где жили ее тетя и сестра, а они пересылали их в Москву.

«Ты не можешь себе представить, — писала Душа Надежде Николаевне Будылиной 13 сентября 1924 года, — как угнетает мысль о том, что через некоторое время окажешься снова на улице, без гроша и с сильно подавшимся здоровьем... Крылья подрезаны, ничего не можешь. Я теперь так понимаю рабочих и служащих! Понимаю забастовки, так как сама сталкиваюсь с такими чудовищными несправедливостями... Говорят, жизнь в России налаживается. Может, скоро и попадем на Родину, иначе не хочется и заглядывать в будущее...»

Грустные, тяжелые строки. Но в конце письма вдруг прорывается прежняя Душа: «Авто теперь заменяет наших былых лошадей, хотя я никогда не променяла бы хорошую лошадь на машину».

Дальнейшая судьба ее точно не известна. 14 марта 1925 года H. Н. Будылина написала дочери Маше из Лондона строки о Душе:

«Ее друзья Хенекен, Детринг и др. знали, как ей (имеется в виду Лиза, жившая в Китае. — В.Б.) хотелось выписать Душу в Тяньцзинь. В день ее рождения она получила куст роз, усыпанный чеками (на какую сумму, не пишет, но немалую)... Лиза была безумно обрадована и сейчас же перевела деньги Душе... Мы все рады за Душу. Она, конечно, и там будет служить где-нибудь, она ведь не то, что Лиза...» Но, уехала ли она в Китай, неясно. По смутным сведениям, она осталась в Сербии, и в Россию не вернулась.

Невольно подсчитываю, что в 1941 году, когда Югославию оккупировали гитлеровцы, Евдокии Алексеевне должно было быть 63 года. Но дожила ли она до той поры? Могло быть и так, что она умерла в глубокой старости не так уж давно...

0

13

Елизавета

Жизнь Елизаветы Старцевой, которая была на три года старше Души, сложилась более спокойно, безмятежно. Выйдя замуж за Сергея Токмакова, она уехала с ним в Крым, где его отец Иван Федорович построил большой двухэтажный дом в Мисхоре недалеко от моря. Еще до того, как мне довелось побывать там, я услышал где-то стихи:

Колышет память вверх и вниз
Воспоминаний волны.
B далекой дымке Олеиз,
Как в свете ярких молний...

Строки эти почему-то бередили душу: чьи это воспоминания, что это за Олеиз? Ни на одной карте Крыма такого названия нет. Разгадка пришла после того, как я приехал в Крым.

Увидев бывшую усадьбу Токмаковых, в которой расположен дом отдыха «Судостроитель», я поразился, как здание похоже на кяхтинские дома — массивный каменный первый этаж и более легкий, деревянный, со светлыми верандами — верхний. А небольшие флигельки, подсобные помещения вообще будто перенесены из Кяхты: те же кованые скобы и ручки на дверях, те же причелины1, резные наличники на окнах. И деревянное кружево на крышах домов — совсем сибирское. Чем-то теплым, родным повеяло на меня от них.

Обосновавшись в Крыму, Токмаков занялся виноделием. Реклама вин Токмакова и Молоткова печаталась во многих газетах Сибири, Дальнего Востока и по всей России. В институте «Магарач» в Ялте мне показали свидетельства и награды токмаковских вин, которые завоевывали медали на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде и на Всемирной выставке в Бордо. В одной из телепередач виноградарство Токмакова добрым словом помянул писатель Юрий Черниченко.

Окрестности Ялты в ту пору были полупустынными. В Мисхоре жило всего 160 человек. Чуть выше, в Кореизе, и того меньше. Токмаков построил здесь первую школу и больницу, в Ялте — корпуса для сестер милосердия, в Алупке — пансион для отдыхающих. В 1897 году в нем жил М. Горький с семьей.

Дети Токмаковых любили театр, часто устраивали спектакли и концерты. В 1901 году специально для подобных представлений Токмаковы построили народный дом, в котором было три драматических кружка, один из них — крымско-татарский, хор и оркестр народных инструментов. В канун 1902 года здесь на танцевальном вечере побывали Л. Толстой с супругой.

Душой народного дома была младшая дочь Токмаковых Гали Ивановна Петрова-Кремнева — мать Елены Владимировны, с которой и началось мое знакомство с семейством и потомками этой замечательной семьи. На сцене народного дома выступали М. Ермолова, Е. Турчанинова, О. Книппер-Чехова.

Невелик зал, но его заполняли звуки арфы Ксении Эрдели, аккорды рояля, на котором играл юный Рахманинов. Здесь же состоялся актерский дебют писателя А. Куприна, с блеском игравшего городничего в «Ревизоре».

Однако знаменитости выступали не очень часто — лишь в курортный сезон. Главными исполнителями были любители. Вся семья Токмаковых, в том числе и внучка Бестужева Елизавета, принимала участие в подготовке спектаклей — репетициях, шитье костюмов, устройстве декораций. Софья Андреевна Толстая записала в своем дневнике: «Ходила смотреть, как Саша (ее дочь. — В.Б.) играла роль Фионы, старой экономки в пьесе «Не все коту масленица». Странное сочетание людей играющих: жена доктора, кузнец, фельдшерица, каменотес и графиня. Это хорошо».

У Е.В. Петровой-Кремневой хранятся афиши и программки народного дома. Они невелики по формату (порой на тетрадных листках), пожелтели от времени, большинство написано от руки. Вот одна из них:

«В среду 31 августа 1905 года состоится спектакль «Дядя Ваня». Елена Андреевна Инсарова — М.И. Водовозова. Софья Александровна — Г.И. Токмакова. Астров, врач — В.К. Константинов. Телегин — Н.И. Лавров. Марина, ст. няня — К.В. Волкова...»

Некоторые исполнители скрыты под псевдонимами. Константинов — это В.К. Хорошко, муж М. Водовозовой, ставший впоследствии известным невропатологом, академиком. Лавров — Н.И. Токмаков, а К.В. Волкова — жена врача, который лечил Л. Толстого и являлся одним из организаторов первой в Крыму социал-демократической, большевистской организации. Подпольные собрания он проводил в лесу выше больницы Токмаковых, на склоне знаменитой горы Ай-Петри.

После смерти И.Ф. Токмакова в 1908 году его жена Варвара Ивановна, та самая Варенька Теплова, о которой писал М. Бестужев, передала больницу, школу и другие здания земству, оставив за семьей лишь жилые дома, в том числе и большое двухэтажное здание, которое, собственно, и называлось Олеиз. Здесь подолгу жил М. Горький — более двадцати писем, отправленных им отсюда, помечено — «Олеиз». После революции усадьба Токмаковых долгое время была домом отдыха работников искусств. Многие знаменитости с благодарностью вспоминают и время, проведенное там, и великолепную скульптуру русалки с младенцем, сооруженную и установленную на скале прямо в море, при участии Токмаковых...

Все рассказанное выше вроде бы не относится впрямую к жизни внучки Бестужева Елизаветы Старцевой-Токмаковой. Но духовная атмосфера, в которой жила она, купеческая дочь, говорит о многом. Вся обстановка совершенно некупеческой по духу усадьбы располагала к творчеству, яркой, активной жизни.

Поражает репертуар токмаковского народного дома. На его сцене шли «Горе от ума», «Недоросль», «Женитьба», «Власть тьмы», «На дне», «Свадьба Кречинского», «Тартюф», «Сверчок на печи» Диккенса. Самодеятельные актеры отваживались ставить сцены и целые акты из опер «Русалка», «Кармен», «Борис Годунов», «Евгений Онегин». Но особой любовью пользовались пьесы Чехова и Островского. Любопытно, не правда ли? Дети купцов разоблачали пороки сословия, из которого происходили.

Горький очень уважал и любил Токмаковых, а Варвару Ивановну в особенности. По его же признанию, она очень напоминала ему добротой, спокойной мудростью его бабушку.

Иван Федорович Токмаков умер в 1908 году, похоронен на кладбище в Кореизе, здесь же покоятся его сыновья, а также Н.В. Водовозов, идейный соратник Ленина, и бывший градоначальник Кяхты А.И. Деспот-Зенович. Переведенный из Забайкалья в Тобольск, он много помогал польским ссыльным, в письмах, воспоминаниях которых имя Александра Ивановича вспоминается самыми добрыми словами. Приехав в 1895 году к Токмаковым на отдых, Деспот-Зенович скоропостижно скончался 26 апреля. Так нашел вечное успокоение родственник Огарева, горячий поклонник Герцена и декабристов А.И. Деспот-Зенович, покровитель первой газеты Забайкалья...

Но вернемся к Елизавете Алексеевне Старцевой-Токмаковой. Детей у нее с Сергеем Ивановичем, к сожалению, не было, и внешне идеальная пара распалась. Разойдясь с мужем, она уехала в Петербург к Душе, потом снова вернулась в Крым. На последних снимках, сделанных в Мисхоре, она запечатлена с собачкой у ног то на ступенях лестницы в парке, то у мраморной скульптуры на фоне моря. И таким одиночеством веет от фотографий... С тоской глядя на русалку с ребеночком на руках, она, наверное, думала, что жизнь ее сложилась бы совсем иначе, будь у них с Сергеем Ивановичем дети.

После революции, а может и раньше, Елизавета уехала в Китай, жила в Тяньцзине, но уже без собственного дома и средств к существованию. Прекрасные родители, богатство, молодость, красота — все позади. Были, правда, и нечаянные радости вроде куста роз, усыпанного чеками, о котором рассказывалось выше, но последние годы прошли в тщетных поисках богатого вдовца, которые вряд ли увенчались успехом.
Примечания

1. Верхние косяки дверей и окон (при челе!).

0

14

Николай, Дмитрий, Александр

Судьба внуков Николая Бестужева сложилась драматично, а точнее, даже трагично. Получив хорошее домашнее воспитание и окончив гимназию во Владивостоке, они один за другим поехали в Москву в Коммерческое училище (ныне в этом здании — Институт иностранных языков имени М. Тореза). В 1900 году, когда умер А.Д. Старцев, Николаю, Дмитрию, Александру было соответственно 19, 17 и 15 лет. Все заботы по обширному разнообразному хозяйству легли на плечи Николая. Елизавета жила тогда в Крыму, Душа от ведения хозяйства отказалась — не женское это дело. А младшие братья Дмитрий и Александр учились в Москве. Семейство не пошло на раздел имущества и тогда, когда младшие братья достигли зрелого возраста. Произошло лишь разделение обязанностей.

Николай взял в свои руки кирпичное, фарфоровое производство, поиск каменного угля, начатый еще отцом и закончившийся успехом через год после смерти отца. Крупное месторождение угля близ Артема разрабатывается и в наши дни. Качество и запасы его оказались такими, что «Амурская газета» выражала уверенность: «Отныне наш флот будет отапливаться своим углем». За этот и другие успехи Н.А. Старцев был избран членом правления Уссурийского горнопромышленного акционерного общества.

Дмитрий Алексеевич взялся за ведение хозяйства на острове Путятине. В «Памятных книжках» Владивостока в начале 1900-х годов его имя числится среди членов правления Приморского общества поощрения коннозаводства, вольнопожарного общества и Приморского общества сельского хозяйства. А Александр Алексеевич занялся строительством и, выражаясь современным языком, культурно-бытовыми вопросами. Именно он стал инициатором строительства первого в Приморье роддома.

В 1914 году Николай Алексеевич по неясным причинам уехал с семьей в Сербию, не предполагая, что именно там вспыхнет первая искра первой мировой войны — будет убит эрц-герцог Фердинанд. Неизвестно, что пришлось ему испытать в те годы как гражданину государства, с которым Австро-Венгрия оказалась в состоянии войны.

Дмитрий и Александр, оставшись во Владивостоке, не запятнали доброго имени деда-декабриста и отца. Как ни пытались белогвардейцы и японцы вовлечь их в сотрудничество, братья Старцевы не вошли в контакт ни с меркуловским правительством, ни с оккупантами. Но жизнь их после революции складывалась непросто. Дмитрий был женат на учительнице Христофоровой, Александр — на дочери строителя Владивостокской крепости Эрнеста Маака. Тамара Эрнестовна после развода уехала в Эстонию. Она была в родстве с естествоиспытателем Ричардом Мааком, автором капитального труда «Путешествие на Амур», изданного в Петербурге в 1859 году и удостоенного восторженных отзывов, среди которых была и статья Н. Добролюбова в «Современнике».

Второй брак Александра Алексеевича Старцева оказался трагичным. Женившись на Н.А. Щербаковой, он прожил с ней всего месяц. Один офицер, прежде влюбленный в нее, не простил «измены» и, застрелив ее, тут же покончил с собой.

В конце 1920-х годов в приграничной зоне ввели строгий паспортный режим, и Старцевы как люди купеческого происхождения были выселены из Владивостока.

В это время Александр Алексеевич женился на молоденькой служанке их дома Кате Шевченко, которая в 1928 году родила сына Сашу, а через три года — Митю. Старцевы оказались сначала на Алтае, потом поехали в Подмосковье и поселились в Кашире, в ста километрах от Москвы, ближе не разрешали. Дмитрий Алексеевич работал экспедитором металлоремонтной мастерской, а Александр Алексеевич — бухгалтером в аптеке. Жили вместе, ютясь впятером в маленькой комнате. Но держались братья бодро, с достоинством, не жалуясь на судьбу.

— Летом тридцать седьмого года, — вспоминала Е.В. Петрова-Кремнева, — жена Александра Алексеевича Екатерина Степановна уехала с Сашей и Митей погостить у своих сестер во Владивосток. А когда ее мужа и его брата арестовали, Мария Васильевна Будылина послала ей туманную телеграмму, мол, с Александром Алексеевичем беда, но приезжать не надо, нет смысла. Екатерина Степановна, вероятно, догадалась, в чем дело, и осталась там. Очень хорошая, славная была женщина, и детишки — пухлощекие крепыши. Так хотелось бы найти их, повидать...

0

15

Найдены правнуки Бестужева

После встреч с Е.В. Петровой-Кремневой набралось достаточно материала о внуках Николая Бестужева. Написал статью о них и разослал в несколько городов Сибири и Дальнего Востока в надежде на отклик потомков или людей, знающих их. Расчет оказался верным, и в апреле 1977 года мне позвонил незнакомый человек.

— Это вы пишете о Бестужевых? Я — внук Старцева.

Не верю ушам своим и почти кричу в трубку, где он сейчас?

— Живу во Владивостоке, а сейчас — в Москве, в гостинице «Академическая»...

Выскакиваю из редакции, ловлю такси на Волхонке, мчусь к высотному зданию в начале Ленинского проспекта. Как же медленно идет лифт!

Дверь открывает высокий, могучего сложения человек, в разрезе глаз и скулах — явно восточное. Глаза настороженные. Зовут Александр Александрович, работает заместителем начальника управления капитального строительства Дальневосточного научного центра. Спрашиваю про брата Дмитрия, отвечает, что тот — моряк.

Разговор как-то не клеится и чем-то напоминает допрос. Не потому ли ответы сдержанные, односложные: да, нет. Думаю, надо сменить обстановку, приглашаю домой, он отказывается. Тогда предлагаю поехать в Дом журналиста. Не без колебания он соглашается.

Уютное помещение в полуподвале было относительно свободно. Мой гость здесь впервые, с интересом рассматривает рисунки, автографы художников, когда-то бывавших тут — Кукрыниксов, Херлуфа Бидструпа, Бориса Ефимова. Никто не мешает беседе. И я узнал, что дальнейшая жизнь Старцевых сложилась совсем не так, как рассказывала Е.В. Петрова-Кремнева.

Получив телеграмму, Екатерина Степановна не осталась во Владивостоке, а тут же выехала в Каширу, чудом удалось увидеть мужа в окне тюрьмы. Потом ей сказали, что братья Старцевы осуждены на десять лет без права переписки и сосланы куда-то на Восток. Не зная, что означало это пресловутое «без права переписки», она надеялась на возвращение, мол, разберутся, поймут, что муж и его брат ни в чем не виноваты. Не имея образования и специальности, Екатерина Степановна стала работать санитаркой в больнице, ночами подрабатывала шитьем, а жили они по-прежнему в доме Комновых. В годы войны, когда Кашира оказалась в прифронтовой зоне, стало особенно трудно. В 1946 году, когда им дали понять, что братьев Старцевых давно нет в живых, Екатерина Степановна добилась разрешения выехать во Владивосток, где жили ее сестры.

— Приехали из Каширы в Москву, — рассказывал Александр Александрович, — мама послала меня к Будылиной, может, пустит переночевать. Дело было вечером, шел дождь. Стучу в дверь, она спрашивает, кто там? Я отвечаю: тетя Маня, это я, Шура. Какой Шура? А я вырос, голосом изменился, мне уж восемнадцать. Конечно, не узнала, думаю, и говорю: племянник ваш. Молчание в ответ. Я уж думал, ушла. Вдруг слышу: нет у меня племянников... Поехал на Павелецкий вокзал, говорю маме, как все было, она заплакала, потом махнула рукой, ладно, мол, бог ей судья. Перебрались на Ярославский, несколько дней жили там, пока доставали билеты.

Наконец поехали. Поезда в ту пору шли до Владивостока полмесяца, а деньги кончились. Легли мы с Митей на третью полку, думаем, доедем как-нибудь, не помрем. Но соседи заметили, что мы ничего не едим, свет не без добрых людей, стали угощать, мы отказывались, а потом, куда деваться, стали есть. Во Владивостоке остановились у маминой младшей сестры, но прописки не дают, а без нее на работу не берут...

— Из-за деда все?

— Нет, о нем и не знали. Из-за отца, дескать, репрессированный, а мы — дети врага народа. Кое-как прописали, и мы устроились на работу. Митя стал моряком, о загранплаваниях мечтал, но ходил только по Дальневосточным морям и Ледовитому океану. А я на стройку пошел, потом отслужил в армии, женился, вечернюю школу окончил. Ох и трудно было — математика, физика, о литературе и говорить нечего — почти ничего не читал, зато Дмитрий — тот чтец! Столько прочел, столько помнит! Но в институт не пошел. А я и туда осмелился, окончил заочно Дальневосточный политехнический, стал инженером-строителем, в партию вступил, работа хорошая, семья — две дочери, сын. Живем, не тужим. И вдруг — эта статья в газете. Прочли и не знаем, горевать или радоваться. Мы ведь скрывали, что наш дед — тот самый, с Путятина.

— Но он ведь столько сделал для края!

— Это вы так говорите, а посмотрите, что пишут у нас, — он достал вырезку из краевой газеты «Красное знамя», в которой корреспондент В. Шкрабов писал со слов все того же путятинского старика Евсеева:

«Старцев нещадно эксплуатировал природные богатства и прибрежное население Приморья... Умер старый Старцев, завещав единственной дочери чайные плантации в Китае. Старший сын Владимир получил доходные дома во Владивостоке и вскоре, проиграв их в карты, застрелился. Младший Сергей не стал обременять себя заботами об острове, продал его и укатил в столицу».

— Что ни слово — то ложь! — возмущаюсь я. — Детей было не трое, а пятеро, и имена не те. Да как же можно ссылаться на Евсеева, не пытаясь хоть чуть проверить его слова?

— Теперь видите, каково нам...

— Ну ничего, я напишу туда и в «Правду».

— А опубликуют?

— Почти уверен, ведь речь о сыне декабриста! И вообще, это сенсация — найдены потомки Николая Бестужева!

— А вот о том, что наш дед — его сын, мы не знали.

— Как?! — поразился я. — Почему?

— Мама у нас простая, отец ничего не говорил ей об этом, а мы с Митей были маленькие. И только сейчас узнали.

Тогда я принялся рассказывать, как говорится, все сначала.

— Смотрите, какая у вас родословная, — показываю ему схему древа Бестужевых, — самый ранний из всех Гавриил Бесстуж. Одного из его сыновей звали Рюмой, от него пошли Бестужевы-Рюмины.

— Выходит тот, кого повесили в числе пятерых декабристов, тоже родственник?

— Именно так, хотя и дальний. А ваша линия идет от Матвея Бестужева, которого царь Иван Третий отправил послом в Золотую Орду. Один из его потомков, Афанасий Васильевич Бестужев, получил вотчину в земле Новгородской. У декабристов Бестужевых была усадьба в Сольцах на Волхове...

— Осталось ли там что-нибудь?

— Нет, лишь останки церкви на берегу напротив нынешнего города Кириши Ленинградской области, когда-то это место относилось к Новгородской губернии... Осип и Илларион Бестужевы погибли в Казанском походе. Их брата Андрея, жившего в Суздале, Иван Грозный жаловал поместьем в Подмосковье в 1560 году. Перейдем к прямому вашему предку Александру Федосеевичу Бестужеву, отцу братьев-декабристов. При Екатерине Второй он участвовал в войне со шведами и был тяжело ранен в морском бою. Посчитав мертвым, его хотели по обычаю опустить в море, но нижние чины из любви к нему попросили схоронить на суше. А пока шли к берегу, выяснилось, что он еще жив... Доставили в Ревель, так раньше назывался Таллинн. Его выхаживала пятнадцатилетняя девушка Паня. Потом она стала его женой. Их первенец, ваш прадед, и стал причиной брака...

— Все ясно, — вдруг догадался он, — я тоже так родился, мама моя ведь служила у Старцевых.

— И ваш прадед Николай Александрович тоже женился на служанке-бурятке, — говорю я и чувствую, что Александр Александрович ничего не знал ни об этом, ни о многом другом. Однако винить его в чем-то просто нелепо, ведь какая судьба выпала на его долю: не жизнь, а сплошная борьба за выживание. И надо благодарить Екатерину Степановну за то, что она сумела вырастить своих сыновей...

Потом я рассказал Александру Александровичу о Василии Сафроновиче Бестужеве, который служил в Забайкалье за тридцать лет до того, как туда сослали его племянников декабристов Николая и Михаила Бестужевых. После окончания службы Василию Сафроновичу пришлось из-за нужды отправиться на родину в Москву пешком.

— Теперь я вижу, вы много раскопали, — сказал Александр Александрович.

— Главное, восстановлена основная ветвь древа Бестужевых!

— А есть и другие?

— В Москве живет правнучка Василия Сафроновича, того самого, что пешком пришел из Сибири. Обязательно познакомлю вас.

— Захочет ли она?

— Еще бы! С тех пор как она узнала от Будылиной о том, что у Николая Бестужева были дети, она только и ждет дня, когда найдутся его потомки, а вы ведь правнук декабриста.

— Никак не привыкну к этому, — смутился он. — Кем же она мне приходится?

— Ее прадед — родной брат деда декабристов Федосея. Считая от них, вы в шестом колене, а Вера Константиновна в пятом, значит, она вам тетя. Родилась и выросла в Брянске, потом уехала в Москву, вышла замуж за командира Красной Армии Михаила Митрофановича Алексеева, который сражался в дивизиях Азина, Чапаева, освобождал Екатеринбург, Урал, служил в Китае, встречался там с Мао Цзедуном, Чан Кайши, и она их видела. Лично знал Блюхера, Тухачевского, Алксниса, Рокоссовского. Их сын Борис Алексеев тоже пошел по военной стезе, участвовал в Великой Отечественной. Да и все в их роду — военные, но обо всем вы узнаете от нее сами...

0

16

Встреча с Алексеевой

Идя к Вере Константиновне, я беспокоился, как произойдет знакомство. Александр Александрович — человек не совсем светский, угловатый, медлительный в речи и движениях. А она — женщина с норовом: коль не понравится что, так прямо о том и скажет. Но опасения оказались напрасными. Увидев его, Вера Константиновна сразу сказала, что Александр Александрович похож на Александра Федосеевича — отца декабристов.

— Возможно ли? — удивился он. — Ведь столько поколений, да и столько кровей — русская, бурятская, украинская?

— А кто украинец? — спросила Вера Константиновна.

— Мама моя — Шевченко.

— Это она жила в Кашире? Передайте ей нижайший поклон!

Вера Константиновна достала репродукцию портрета А.Ф. Бестужева кисти Боровиковского, и мы убедились, действительно что-то общее есть между ним и Александром Александровичем Старцевым.

— Мой прадед Василий Сафронович был двоюродным братом Александра Федосеевича.

— В каком году он пришел в Москву пешком? — спросил я.

— В одна тысяча восемьсот четвертом. А когда началась война с Наполеоном, снова вернулся на военную службу, участвовал в Бородинской битве, под Малоярославцем получил ранение. Дослужился до майора, но жил бедно, умер в сорок втором году в Петербургской больнице всех скорбящих, где лечился неимущий люд, похоронен на Волковом кладбище. Его сын Александр Васильевич — мой дед — дослужился до полковника, участвовал в обороне Севастополя в Крымскую войну, потом в освобождении Болгарии от турок. В семьдесят седьмом отличился в сражении под Шипкой. Именно он встретил Михаила Александровича Бестужева, когда тот вернулся с поселения из Селенгинска. Поначалу тот остановился у Налетовых на Поварской, сейчас это улица Воровского. Потом дедушка нашел ему квартиру в Ростовском переулке у Москвы-реки...

Видя, что А.А. Старцев все это слышит впервые, Вера Константиновна стала подробно рассказывать обо всем. Мне многое было известно из книг, но в ее устах рассказ обретал какую-то особую убедительность. Фактически это были отголоски семейных преданий с массой удивительно интересных подробностей, которых не встретишь и в книгах.

— Перед самым отъездом из Сибири умерла жена Михаила Александровича Мария Николаевна. Их дочь Леля в это время жила у теток в Москве и, как только весть о смерти матери дошла до них, не пережила этого горя и умерла. А Михаил Александрович узнал о смерти дочурки еще в Селенгинске. Представляете его состояние! Но жить-то надо: на руках семилетняя Маша и четырехлетний Саша, а самому — шестьдесят семь. Пособие мизерное, работать уже не мог. Если бы не мой дедушка, они бы с голоду умерли. Правда, Семевский, известный историк, литератор, выхлопотал Михаилу Александровичу пособие от литературного фонда, который в то время только что появился в России. Но недолго пользовался он пособием — в семьдесят первом году Михаил Александрович умер от холеры. Детки остались на попечении своих престарелых теток. Через два года умерла Маша, через год — старшая сестра Михаила Александровича Елена Александровна, а в семьдесят шестом году — тринадцатилетний Саша. И вот остались от огромной декабристской семьи лишь две сестры — близнецы Ольга и Мария Александровны. Родились вместе и умерли одна за другой в августе тысяча восемьсот восемьдесят девятого года в девяностошестилетнем возрасте. Похоронил их мой дедушка. Все они лежат на Ваганьковском кладбище...

Тут мне невольно представилась картина похорон Марии Александровны, последней представительницы семейства декабристов Бестужевых. Отпевание в церкви, траурная карета, запряженная парой лошадей, покрытых черной попоной. Александр Васильевич Бестужев в мундире с орденами, его жена, дети, горничная, которая до последних дней ухаживала за сестрами Ольгой и Марией. Процессия — одна из самых малолюдных, небогатая. В небольшой оградке в несколько квадратных метров уже покоятся семеро Бестужевых — мать Прасковья Михайловна, сын Михаил Александрович, две его сестры — Елена и Ольга, трое малолетних детей. Гроб с прахом Марии Александровны опускают и ставят рядом с гробом Ольги, похороненной несколько дней назад...

Вера Константиновна достала толстую книгу в черном переплете — «Московский некрополь», издававшуюся до революции. Здесь по алфавиту перечислены все умершие в Москве с указанием кладбища и надписей на памятниках.

— Вот смотрите, — показывает она.

«Бестужева Елена, дочь потомственного дворянина Михаила Бестужева. Ум. 5 января 1867 г. 13 летъ».

«Бестужева Мария Михайловна, девица, дочь потомственного дворянина. Ум. 4 февраля 1873 г. 13 летъ».

«Бестужевъ Александръ Михайловичъ, дворянский сынъ. р. 1863, ум. 19 окт. 1876. Съ его кончиною прекратился родъ Бестужевыхъ».

Здесь нет еще одного сына Михаила Александровича — первенца Коли, умершего в Селенгинске в 1863 году семилетним. Какой-то рок — ни один из детей не пережил 13-летнего рубежа! Дело в том, что их мать Мария Николаевна болела чахоткой, и все дети оказались слабыми здоровьем.

Вера Константиновна достала платок и сказала сквозь слезы:

— Извините, не могу спокойно видеть эти строки... Но как хорошо, что они неверны! Спасибо вам, — повернулась она ко мне, — что вы нашли потомков Николая Александровича.

Мы попросили ее рассказать о своих предках.

— У деда было четверо детей — Мария, моя мама, Александр, Михаил и Николай. Как видите, названы в честь кузенов-декабристов. И вот что удивительно, — вдруг оживилась она, — мой дядя Александр Александрович, ваш полный тезка, — сказала она А.А. Старцеву, — служил во Владивостоке в девяностых годах прошлого века.

— Тогда он наверняка встречался с моим дедом, — сказал Старцев.

— Вполне возможно. Алексей-то Дмитриевич знал о том, что он сын Николая Бестужева, и конечно же завязал знакомство со своим четвероюродным братом. У вас дома остались какие-нибудь бумаги? — спросила она.

— К сожалению, нет, — вздохнул Александр Александрович. — Столько переездов, переселений. Но помню большие груды бумаг, писем, тетрадей в Кашире, в чулане. Мама не знала, что в них, и мы сожгли почти все, когда дров не было. А до каких пор ваш дядя служил во Владивостоке?

— До девятьсот десятого, — ответила Вера Константиновна.

— Так и мой отец мог знать его! Куда же уехал дядя?

— Выйдя в отставку, он в тысяча девятьсот тринадцатом заезжал к нам в Брянск, йотом из-за войны связь с ним прервалась, не знаю даже, где он жил и похоронен. Помню лишь, что он был полковником. В нашем роду почти все в этом звании. Выше всех мой муж Михаил Митрофанович — комдив, что примерно соответствовало званию генерал-лейтенанта. Заболел в тридцать седьмом, но, может, и выздоровел бы, если бы не повальные аресты близких друзей по службе: Тухачевского, Блюхера, Алксниса...

Вера Константиновна живет в высоком старинном доме на углу улицы Фрунзе и улицы Маркса и Энгельса. Прекрасный вид на Кремль, Москву-реку, Большой Каменный мост. В 1937 году сюда почти каждую ночь подъезжали машины, и в одной из многочисленных квартир производились обыски, а потом хозяева, в основном известные военачальники, исчезали навсегда.

— Муж умер в тридцать восьмом своей смертью, а я всю войну и после нее работала в Генштабе и других военных организациях, печатала на разных языках, готовила тексты, документы для военных переводчиков... Сын Борис — полковник в отставке, участник Великой Отечественной, внук Миша окончил Московский энергетический институт и тоже стал военным... Кстати, он очень похож на Михаила Александровича Бестужева...

Мы посмотрели фотографию Михаила Алексеева. До чего же сильны бестужевские гены!

Дел у А.А. Старцева в Москве было много — «выбивал» оборудование, стройматериалы для ДВНЦ, ходил по учреждениям Академии наук, хлопотал в министерствах. Однако вечера мы проводили вместе. Он бывал и у меня дома, и у многих из тех, кто причастен к Бестужевым, Старцевым. Очень трогательной была встреча с Е.В. Петровой-Кремневой. Увидев его, Елена Владимировна обняла, прижалась к нему со слезами:

— Шурик, дорогой! Не обижайся, что я так называю, ведь я помню тебя совсем маленьким. Екатерина Степановна привозила вас с Митей сюда, и вы даже иногда жили тут... Но столько воды утекло с тех пор! Я уже знаю, что Мария Васильевна ввела нас в заблуждение. Как нехорошо получилось и как не похоже на нее. Почему она так поступила? Не оправдывая ее, попробую объяснить, почему так все вышло. После окончания МГУ она работала в Историческом музее, в начале тридцатых годов водила экскурсии иностранцев по Кремлю. Она же знала немецкий, английский, французский... Потом настали страшные времена: доносы, репрессии. А она кто? Дочь купца, родилась в Тяньцзине, сестра замужем за англичанином, мать там же, в Лондоне. Первый муж австриец, почти немец, второй — русский, но из помещиков. Повисла на волоске, ждала ареста, а тут как раз взяли вашего отца и дядю. Вот она и отказалась от вас...

Ничего не сказал на это Александр Александрович, но по его виду чувствовалось: понимать — понимает, а простить...

На прощание Елена Владимировна подарила ему блюдце и голубоватую чашку, разрисованные в восточном стиле, а на донышках написано: «А. Старцев на о. Путятине». Потомки знали, что у деда была фарфоровая фабрика, но ни одного изделия в их домах» не осталось. И Александр Александрович был очень рад этому бесценному подарку.

0

17

Точку ставить рано

Статья «Из династии декабристов», где я рассказал о том, что найдены потомки Н. Бестужева, появилась 17 декабря 1977 года в «Правде» как итог многолетнего поиска. Но когда со всех сторон страны посыпались отклики, я понял, что подводить черту нельзя: статья не итог, а всего лишь один из этапов поиска. Многое ведь неясно — годы рождения и смерти сына и дочери декабриста, разные сложности их биографии. И вот люди требуют ответов на вопросы, возникшие в связи с публикацией, сообщают новые факты, сведения, советуют, благодарят. Писали капитаны дальнего плавания, домохозяйки, историки, пенсионеры. Из Прибалтики, Средней Азии, Сибири, с Дальнего Востока. Как, оказывается, дороги и близки многим страницы далекого прошлого нашей Родины, связанные с декабристами!

Незнакомые мне люди сообщали о самых разных Бестужевых, не только декабристах, но и других представителях этого древнего российского рода. Так я узнал, что в селе Спас-Каменка Дмитровского района Московской области близ разрушенной церкви лежит мраморная глыба, иссеченная камнями и железом, на которой обозначены имена нескольких Бестужевы — Ивана, Михаила, Николая, Никиты. Даты жизни из очень давних времен, XVIII — XIX веков. А в поселке Максатиха Калининской области некогда жила преподаватель немецкого языка Ольга Александровна Якимова, урожденная Бестужева-Рюмина. В Кимрах у В. Белова хранится пейзаж реки Селенги, вероятно кисти Н. Бестужева.

Десятки Старцевых из разных концов страны спрашивали, не являются ли они родственниками или потомками тех самых, с которыми дружили братья Бестужевы. Но, к сожалению, это были не те. А на отклик потомков тех Старцевых, которые поступили в Московский университет и Петербургский технологический институт благодаря блистательной подготовке, которую они прошли, занимаясь у братьев Бестужевых, я еще надеюсь. Ведь хоть это и не кровные наследники, но духовными их можно назвать со всей определенностью.

Кстати спросить, не кажется ли вам странным, что с вопросами о родстве со Старцевыми их потомки обращаются ко мне? Сколько же среди нас людей, в буквальном смысле не помнящих родства! Но это не вина, а беда их. Многие пожилые люди, бывшие до революции рабочими, крестьянами, не вели и не могли вести родословных из-за неграмотности или «незнатности» рода. И потому все сведения о предках обрываются на прадедах, а часто даже на дедах.

Еще сложнее дело у переселенцев: переехав в Сибирь и на Дальний Восток, оторвавшись от родных мест, они имеют еще более смутное представление о предках. Если скажут, что они, допустим, с Вологды или с Поволжья, и то неплохо. Кое-кто даже гордился и бравировал отсутствием родословной, что якобы лучше всего свидетельствовало об их пролетарском происхождении. Те же, кто имел малейшие намеки на родовитость, порой тщательно скрывали это, уничтожая старые фотографии, письма, документы.

Больше всего меня заинтересовали отклики с Дальнего Востока. А. Федоров из села Новороссия Шкотовского района Приморья сообщил, что его отец работал конюхом на острове Путятине. Ближайшими помощниками А. Старцева были его друзья из Верхнеудинска и Селенгинска, приехавшие к нему после его возвращения из Китая. Один из них, Д.А. Аверин, стал управляющим имением. Он женился на внучке ссыльного поляка Еранского Ирине Даниловне Губкиной, которая приехала во Владивосток вместе с другими родственниками, помогавшими известному на Дальнем Востоке ссыльному поляку М. Янковскому.

«Остров до Старцева не был обжит, — писал А. Федоров. — Как и все сибиряки, отец и мать называли бурят братскими. В нашей семьей слово «братский» ассоциировалось как хороший, добросовестный, честный, трудолюбивый. А.Д. Старцев был бурят». Далее он рассказал, как Старцев (помимо известных мне дел) занялся разведением пятнистых оленей, разбил фруктовый сад, завел пасеку, разводил рыб в трех озерах, названных именами жены и дочерей. Внимательно следил за чистотой воды, завез на озера лотосы, которые прекрасно прижились там и украшали водную гладь.

«Старцев завещал похоронить его на самой высокой горе (ныне она носит имя Старцева. — В.Б.), но родные похоронили значительно ниже, недалеко от усадьбы. В 1913 году моя сестра Инна, ей было 14 лет, ходила на могилу, видела портрет черного бородатого человека и множество венков». В 1943 году сам Федоров, приехав на остров, уже не нашел могилы.

В 1978 году мне удалось вылететь во Владивосток и встретиться с сестрой А. Федорова. Инна Александровна Славецкая прекрасно помнила сыновей А.Д. Старцева и развеяла легенду о самоубийстве одного из них. Оказывается, история эта произошла в гостинице «Версаль» с управляющим Сучанских копей Владимиром Френцем, который, проиграв в карты всю только что полученную зарплату рабочих, не нашел другого выхода, как застрелиться.

С ее слов мы нарисовали схему острова и путь к могиле Старцева, выехали на Путятин — Дмитрий Старцев, Александр Старцев, его дочь Наташа и я.

За рулем старой «Волги» сидел сосед и друг Старцевых, который решил доставить нас до бухты Разбойник напротив Путятина. Путь по суше оказался почти втрое длиннее морского. Мы ехали мимо Артема, Шкотова, а на остров перебрались на небольшом теплоходе «Василий Поленов». Несмотря на октябрь, день был на удивление теплым, солнечным. Тогда я только прилетел из Тынды, откуда ездил на границу Якутии, к Нагорному тоннелю, где попал в самую настоящую метель при сильном морозе. Тем приятнее было ощущать тепло и ласку приморской золотой осени, разрисовавшей панораму острова сказочно красивыми красками от прибрежной полосы до вершины высокой горы в изголовье острова, обозначенной в лоции капитана как гора Старцева!

Сойдя с корабля, мы прошли к старой пристани, поднялись от нее к усадьбе, где когда-то жили Старцевы, но она была перестроена, разобрана, часть перенесена в другое место, так что от прежнего дома фактически ничего не осталось. Заходить туда не стали, Александр Александрович почему-то категорически отказался. Пройдя выше, дошли до дубовой рощи, за которой оказался спуск в другую падь. Смотрим на схему — ничего похожего.

Странно, но, несмотря на выходной день, народу почти нет. За все время встретился лишь один старожил, который рассказал, где надо искать захоронение. Мы нашли ту поляну, но уверенности в том, что именно здесь похоронен Алексей Дмитриевич, нет.

На обратном пути глубокой ночью уже в пригороде Владивостока, когда шофер в очередной раз начал копаться в барахлившем моторе, я, выйдя из машины, вдруг повалился навзничь, упал на спину, но не ушибся — спасла спортивная сноровка. Окажись я на обрыве — улетел бы вниз.

Это был, как мне объяснил врач, самый простой обморок. Сказались перелеты, огромная разница в часовых поясах, бессонница, да и неудачные поиски могилы.

Год спустя братья Старцевы снова поехали на остров и все-таки нашли могилу деда.

0

18

Из истории сахалинской нефти

В ответ на статью в «Правде» пришла толстая бандероль из города Охи на Сахалине от И.Ф. Панфилова.

Иван Федорович, костромич по рождению, тридцать лет проработав тонографом, исходил Сахалин вдоль и поперек, заглянул и в глубь времен, разузнал имена первооткрывателей сахалинской нефти, а в итоге написал книгу «Трудная нефть». Так у него оказалась копия телеграммы, отправленной из Петербурга 31 января 1889 года, в которой перечислены фамилии неизвестных ему людей.

«Покойный тесть Ивановъ июле 1880 заявилъ открытие нефти. Прошениемъ губернатора покойница теща августе 1881 возобновила ходатайство чрезъ областного инженера. Разрешение министерства получилось неудобныхъ условияхъ. Приезде Петербургъ лично возобновилъ ходатайство министерстве, окончившееся высочайшимъ утвержениемъ источниковъ за мною. Генерал-губернатору1 сообщено: Кузнецовъ, Шевелевъ, Старцевъ, Токмаковъ и другие вошли компанию. Выезжаю на разведки = Зотовъ».

Для пояснения текста придется вкратце изложить предшествующие события, используя при этом книгу И. Панфилова «Трудная нефть». Летом 1879 года проводник-якут Филипп Павлов привез собранную с поверхности озера близ Охи маслянистую жидкость купцу А. Иванову, у которого служил в Николаевске-на-Амуре, и сказал, где набрал эту «керосин-воду». Зная ценность нефти, Иванов послал прошение Приамурскому генерал-губернатору Корфу на отвод ему тысячи десятин для разведки нефти. Ответа Иванов не дождался: прошение было отослано по инстанции лишь три года спустя, когда его уже не было в живых.

Неизвестно, как Зотов, наследник Ивановых, нашел Старцева, Токмакова, Шевелева, но они стали компаньонами фирмы. Уверен в том, что именно они убедили войти в компанию представителей фирм «Алексея Губкина наследник Александр Кузнецов и К°», «Наследники Мамадышского 1-й гильдии купца Н.И. Щербакова», «Торговый дом Ивана Чурина и К°», а также кяхтинского 1-й гильдии купца И.Д. Синицына.

Почти все имена знакомы мне. Губкин, вероятно, родственник Д. Губкина, дочь которого Ирина вышла замуж за Аверина, управляющего на острове Путятине. Иркутянин Иван Чурин еще в 1857 году вместе с декабристом Михаилом Бестужевым вел караван барж из Забайкалья в Николаевск-на-Амуре. Позднее он стал знаменитым купцом, обосновался в Благовещенске, но филиалы его торгового дома действовали по всему Дальнему Востоку и даже в Китае. А Иннокентий Дмитриевич Синицын — кяхтинец...

Такие вот интересные люди в числе пионеров освоения сахалинской нефти. Какие, оказывается, тесные связи между Забайкальем, Приморьем, Сахалином были в то время! Какую большую роль в освоении Дальнего Востока сыграли кяхтинцы, селенгинцы, иркутяне!

Осенью 1892 года Зотов начал глубокое бурение. На глубине 96 метров стенки ствола обвалились, скважину пришлось оставить.

Компаньоны не были наивными людьми, не ожидали немедленного успеха. Однако почти пять лет тщетных попыток привели к тому, что в 1893 году компания Зотова распалась. А. Старцев бросил все силы на свое путятинское хозяйство и поиск каменного угля, Токмаков в Крыму занялся промышленным виноделием, Шевелев во Владивостоке — развитием пароходного сообщения.

В те годы Шевелеву принадлежало четыре парохода. Через два года после гибели «Батрака» (в 1878 году близ Сахалина) он купил новый пароход, названный им «Байкал» в честь знаменитого транспорта Г. Невельского. В начале 1891 года куплено сразу два судна — «Владимир» и «Стрелок». Шевелеву принадлежал и пароход «Новик», погибший в 1904 году в Порт-Артуре.

Именно на «Байкале» в июле 1890 года отплыл из Николаевска-на-Амуре на Сахалин А.П. Чехов. Пароход показался «после байкальских и амурских пароходов довольно сносным». Удивил, правда, тариф — «очень высокий, какого, вероятно, нет нигде в свете». Тут я попытаюсь защитить Шевелева. Дело в том, что маршруты только осваивались, и высокий тариф был своего рода платой за риск и страх. Кроме «Батрака» Шевелев в 1897 году потерял сразу два парохода — «Владимир» и «Стрелок».

Потом он постепенно передавал свои морские линии Морскому пароходству КВЖД. В 1903 году Михаил Григорьевич в возрасте 72 лет скончался. Имя его навсегда войдет в историю России — имя одного из блистательных пионеров освоения Дальнего Востока, основателя пароходной компании «Добровольный флот», которая с 1883 по 1901 год перевезла из Одессы во Владивосток более 57 тысяч переселенцев с Украины...

Но завершим тему главы об истории сахалинской нефти.

Во время русско-японской войны, в результате которой юг Сахалина и Курильские острова отошли к Японии, было не до поисков нефти, а там — первая русская революция, и лишь осенью 1907 года Зотов снова начал хлопоты.

Царские чиновники и на этот раз ответили отказом. И вот к человеку, отдавшему поиску сахалинской нефти все силы и средства, фактически разорившемуся на этом, явился с предложением о сотрудничестве знаменитый Нобель, один из братьев — владельцев нефтяной фирмы в Баку. Лично Зотову он посулил 250 тысяч рублей золотом только за то, чтобы тот передал право разведки или принял в компаньоны. Однако Зотов, как пишет И. Панфилов, из патриотических побуждений отказал магнату.

Перед первой мировой войной вокруг Сахалина разгорелся бум: кроме братьев Нобелей в борьбу вступили «Петербургско-Сахалинское нефтепромышленное и каменноугольное общество», английская компания «Ойл Филдс и К°», мексиканский магнат Пирсон, швед Егесторф, представители японских концернов. В конце первой мировой войны японцы, оккупировав Приморье и север Сахалина, начали разведку в районе Охи, то есть там, где вел поиски Зотов.

Но только в советское время был достигнут успех. В 1928 году с глубины 192 метра в Охе пошла нефть. С тех пор добыты многие миллионы «черного золота», миллиарды кубометров газа. Поисковые работы ведутся и сейчас. Как пишет Панфилов, он ходил по маршрутам первых разведчиков, и путеводителем ему служил «Планъ глазомерной съемки местности с показаниемъ замеченныхъ природныхъ выходовъ нефти, составленный отставнымъ лейтенантомъ флота Г.И. Зотовымъ в 1899 году». Панфилов нашел много следов первоизыскателей — выложенные прямоугольником истлевшие бревна, служившие основанием палаток, остатки шурфов, ржавый буровой инструмент. Факт, на мой взгляд, символичный: чуть ли не сто лет спустя изыскатели пользовались картой своих коллег, живших в XIX веке.

Первоизыскатели и компаньоны тех лет сделали все, что могли. Непреодолимой преградой встали перед ними не только болота и толща суровой земли, но и вязкая волокита, непрошибаемость лбов царских бюрократов, на протяжении многих лет замораживавших освоение богатств Сахалина.
Примечания

1. Имеется в виду генерал-губернатор Приморской области А.Н. Корф.

0

19

Потомки Лушникова

На статью в «Правде» откликнулся из Брянска В.И. Лушников — внук А.М. Лушникова, ученика и друга братьев Бестужевых.

Виктор Иннокентьевич прислал мне свои неопубликованные воспоминания о своей бабушке Клавдии Христофоровне Лушниковой, урожденной Кандинской, и о предках ее по материнской линии — Гантимуровых, которые происходят от тунгусского князя Гантимура.

Имя этого князя я когда-то слышал. В Забайкалье Гантимуровых довольно много. Кое-кто говорил, что они потомки хана Тимура. Решив уточнить сведения В.И. Лушникова, я сразу же убедился в их достоверности. Князь Гантимур в середине XVII века кочевал со своим племенем по правобережью Амура, в верховьях реки Нонни (ныне Нуньцзян) на севере Маньчжурии. Когда русские первопроходцы появились на Амуре, Гантимур вместе со своим племенем, выражаясь современным языком, принял русское подданство и получил за это дворянское звание.

Версия о чуть ли не всеобщем добровольном присоединении разных народов к России долгое время эксплуатировалась весьма активно и зачастую являлась просто спекулятивной. Но тут — реальный исторический факт, засвидетельствованный не только нашими, но и китайскими хроникерами.

Маньчжурская династия Цин после захвата власти в Китае усилила агрессивную политику в Приамурье и не смогла смириться с подобным шагом Гантимура: каков пример другим племенам Дальнего Востока! В 1670 году император Канси потребовал выдать Гантимура, но нерчинский воевода Аршинский отказался сделать это. Воспользовавшись удобным предлогом, маньчжуры вторглись на левый берег Амура, уничтожив русские селения на Зее, Селемдже. А с 1685 года стали вторгаться в верховья Амура, неоднократно штурмуя Албазин. И в итоге Цинская империя, по признанию китайского историка прошлого века Хэ Цю-тао, захватила чужие земли, никогда не принадлежавшие Китаю.

Тунгусское племя Гантимура стало жить на берегах Нерчи, Шилки, Аргуни, породнилось и с выходцами с реки Конда, которые называли себя Кондинскими, Кандинскими. Справедливости ради надо сказать, что происхождение этой фамилии связывается и с рекой Кондой в Западной Сибири, название которой могли «перенести» русские первопроходцы...

Виктор Иннокентьевич «Пушников сообщил мне адреса своих кузенов А.А. Лушникова в Москве и Е.В. Казанцевой в подмосковном Пушкине. Алексей Алексеевич оказался высоким крепким стариком, лет семидесяти пяти. Елизавета Владимировна примерно тех же лет. Память у обоих прекрасная, речь образная, живая. Звали они друг друга Лиля и Лётя. У их деда Алексея Михайловича и бабушки Клавдии Христофоровны было одиннадцать детей и двадцать девять внуков, которые обязательно называли своих сыновей в честь деда Алексеями и, чтобы не путать их, давали им семейные имена Лётя, Граня, Алексис. А Граня — полный тезка деда Алексея Михайловича, был племянником Леонида Борисовича Красина, сестра которого Софья вышла замуж за Михаила Алексеевича Лушникова. Граню в шутку называли еще и племянником ледокола.

Достав большой семейный альбом, Елизавета Владимировна показала фотографию, сделанную на широком крыльце, на фоне застекленной веранды в 1895 году на даче в Усть-Киране. На ней двенадцать человек, девять из которых Лушниковы.

— Вот наш дедушка, — показала Елизавета Владимировна. — В последние годы жизни у него болели ноги, поэтому он с тростью в руках. А вот — бабушка...

— Ее рисовал Николай Бестужев, — вспоминаю я.

— Барановская и Зильберштейн пишут так, но это ошибка, — возразила Елизавета Владимировна, — на том портрете изображена мать Алексея Михайловича. На нее очень похожа моя сестра Маля1. Поэтому ей по наследству и перешел портрет, потом она передала его в Государственный исторический музей...

К сожалению, портрет затерялся там и до сих пор не опубликован, а фонды ГИМа на многолетнем ремонте, и мне не удалось увидеть этой работы Н. Бестужева.

— Вот моя мама — Клавдия Алексеевна, тут она еще не Казанцева — совсем девчонка. Ее обнимает сестра Катя, которая позже уехала в Париж и стала одной из лучших учениц знаменитого скульптора Родена...

Позже я узнал, что Катя Лушникова под именем Катрин Песке войдет в один из выпусков французской энциклопедии «Ларусс».

— А вот мой отец Алексей Алексеевич, — говорит Лётя. — Он окончил Петербургский технологический институт, служил инженером на строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали, лично знал Гарина-Михайловского, но тот строил на западе, его считают основателем Новосибирска, тогдашнего Новониколаевска, а папа сооружал мосты на Дальнем Востоке...

— Через Зею, Бурею, а главное — знаменитый мост через Амур, труднейший по инженерному решению и самый длинный в России, — Елизавета Владимировна то и дело дополняла Лётю, который, по ее мнению, из скромности многого недоговаривал. — И представьте себе, мост служит по сей день!

На снимке сидит могучего телосложения, высокий молодой человек, загораживая кого-то, расположившегося на несколько ступеней выше. Лётя очень похож на него — такой же высокий, крупный. Он пошел по стопам отца — стал инженером, но после войны был сослан в Норильск, строил в тундре железную дорогу, ту самую — в никуда...

— Все у них были высокие, — говорит Елизавета Владимировна, — сын Лёти, тоже Алеша, стал физиком-ядерщиком. И вот что любопытно! Смотрите, — показывает она на красивую женщину, — это наша тетя Поля, Апполинария Алексеевна, а на нее смотрит улыбаясь ее муж Семен Николаевич Родионов. Так вот их дочь Галя вышла замуж во Франции за Иннокентия Алексеевича Швецова, отец которого служил в Кяхте представителем фирмы «Боткин и сыновья». У Гали один из сыновей, Владимир, стал физиком-ядерщиком, на каком-то знаменитом ускорителе в Швейцарии работал, потом уехал в Америку. Но, представьте себе, ни Алеша Лушников, ни Володя Швецов не хотят и знать друг друга...

— И у нас, и у них свои «допуски», анкеты всякие, — пояснил Лётя. — Да и узнали мы о Швецовых только после войны, когда Галя, наша кузина, вернулась сюда из Франции. Сын мой Алеша, поступая в Московский инженерно-физический институт, графу в анкете «Есть родственники за границей?» прочеркнул. А если бы не сделал этого, и в МИФИ не попал бы, и на работу в Институт ядерных исследований имени Курчатова не взяли бы...

Слушал это и думал, в каком мире жестких условностей мы живем, как разметали войны, революции потомков жителей древнего городка на границе с Монголией! И до чего удивительна игра генов: братья и сестры потеряли всякие семейные связи, а их дети, никогда не видевшие друг друга, не сговариваясь, пошли фактически по одному пути! Вместо сложных расчетов чаеторговых операций, которыми занимались их предки на далекой окраине Сибири, взялись за неизмеримо сложные вычисления процессов микромира в ускорителях и реакторах, один в Москве, другой — в Цюрихе...

— На этом снимке нет и половины детей Лушниковых, — продолжила рассказ Елизавета Владимировна. — Нет тети Маши, которая вышла замуж за Николая Александровича Молчанова. Они уехали в Томск, потом куда-то на Урал, их дети были очень одаренны в музыке, хотели поступить в консерваторию. Все хочу узнать, не их ли потомок композитор Кирилл Молчанов, но никак не соберусь... Нет тут Александра Алексеевича, художника, который учился в Париже, потом работал в Москве. Нет Михаила Алексеевича, который женился на сестре Леонида Борисовича Красина. Нет Иннокентия Алексеевича, который унаследовал от деда типографию в Кяхте, а потом организовал фотографию. Нет тети Веры, которая училась в Петербурге, вышла замуж за народовольца Ивана Ивановича Попова...

Веру Алексеевну Попову, первую из одиннадцати детей А.М. Лушникова, я увидел позднее на групповом снимке политических ссыльных, сделанном в конце прошлого века в Иркутске, где И. Попов издавал популярнейшую газету «Восточное обозрение». Четырнадцать человек на большой фотографии. Красивые молодые лица! Высокой одухотворенностью, человеческим благородством веет от них. И лишь четверых из них знаю пока — Поповых и супругов Чарушиных. Николай Аполлонович был сослан за революционную деятельность в группе Н.В. Чайковского, в которую входили С. Перовская, П. Кропоткин, С. Кравчинский, Д. Клеменц. Сосланный сначала в Читу, он затем был переведен в Кяхту, где стал первым фотолетописцем города.

Вера Алексеевна Лушникова познакомилась с Поповым, когда училась на Высших женских (Бестужевских) курсах. Выйдя за него замуж, она после его ареста последовала за ним в ссылку. Его должны были отправить этапом, но близкий родственник Лушниковых Иван Васильевич Баснин, женатый на старшей сестре Клавдии Христофоровны Лушниковой, внес залог в пять тысяч рублей, и молодые супруги выехали в Сибирь «своим ходом».

— Ни перед свадьбой, ни в пути, — рассказывала Елизавета Владимировна, — тетя Вера не говорила Попову, кто ее отец. Они приехали в Кяхту в начале зимы, когда уже рано вечерело. Иван Иванович не успел рассмотреть дом. А утром прошел по анфиладе комнат двухэтажного дома и понял, что обстановка явно не бедная, мягко выражаясь. И спрашивает жену, что же она раньше не сказала о родителях. Она засмеялась и ответила, что если бы он узнал об отце-миллионере, то не взял бы замуж. Познакомившись с тестем и тещей, он поразился еще больше — ни спеси, ни чванства богачей, удивительная простота, душевность. Лишь много позже Иван Иванович узнал, что Алексей Михайлович учился у братьев Бестужевых в Селенгинске, а после переезда в Кяхту, где поначалу жил в доме Кандинских, подаренном невесте в качестве приданого, продолжал дружить с Бестужевыми. С удивлением разглядывал Иван Иванович письменный стол с резными дверцами, опускающейся крышкой, кресло, отделанное орехом, узнав, что это — работа братьев Бестужевых, которые подарили эти и другие вещи...

Вглядываюсь в фотографию, на которой Иван Иванович сидит среди других политических ссыльных, поджав по-бурятски ноги, а лицо, глаза — истинно русские. Взъерошенные волосы, длинные усы, бородка. Смотрит задумчиво чуть в сторону и чем-то напоминает Алешу Поповича с картины Васнецова. Попов знал лично художников В. Верещагина, Шишкина, Похитонова. Впрочем, здесь трудно перечислить знаменитостей, с которыми он дружил, встречался и описал в своей замечательной книге «Минувшее и пережитое». Назову лишь часть из них. И.И. Попов близко знал писателей В. Короленко, К. Станюковича, В. Гаршина, Э. Войнич, П. Боборыкина, который, по словам Попова, первым ввел в русский язык слово «интеллигенция». Как политический деятель встречался с Плехановым, Лавровым, Михайловским, Верой Фигнер, Б. Шостаковичем, Л. Троцким, Л. Красиным, с которым, как уже писалось выше, был в родстве через Лушниковых. В Сибири Попов оказался соратником Потанина, Ядринцева, Клеменца, Загоскина...

Перечисляю эти имена лишь для того, чтобы дать представление, на каком фоне у Попова возникло глубочайшее уважение к памяти декабристов, тогда еще совсем живой, осязаемой в Кяхте. Ровно 60 лет прошло со времени восстания на Сенатской площади. Целая эпоха — и глубокое забвение, а затем воскресение их имен благодаря Герцену, и новое «затмение» более яркими событиями тех лет, когда на арену вышли нечаевцы, чайковцы, народовольцы, первые марксисты. И вдруг такой человек, как Попов, не просто свидетель, а прямой участник готовящихся покушений на царя, испытывает благоговение перед забытыми именами декабристов, которых так боготворили его новые родичи и все забайкальцы. И Попов фактически стал одним из первых декабристоведов Забайкалья — собрал и опубликовал такие яркие факты из жизни декабристов на каторге и поселении, без которых и ныне не обходится ни один из декабристоведов.

В «Минувшем и пережитом» подробно рассказано о двухместных колясках-сидейках, которые делал М.А. Бестужев и которые прочно вошли в быт забайкальцев под названием «бестужевок». Их использовали на охоте, когда стрелки описывали круги возле стада дзеренов, а потом незаметно соскакивали с сидеек и подкрадывались на расстояние выстрела. «Бестужевки» служили кяхтинцам и в заездах на конных скачках, и в развозе телеграмм, и в научных экспедициях. Так, в 1888 году Ядринцев отправился из Иркутска в далекий поход в Монголию, приобрел в Кяхте две сидейки, на которых доехал до верховий реки Орхон, где совершил сенсационное открытие древней столицы Чингисхана в Каракоруме и с помощью раскопок доказал, что на этом же месте находилась еще более древняя столица уйгуров.

Однако помимо этих чисто внешних материальных следов деятельности декабристов, какими были сидейки, мебель, перстни работы М. и Н. Бестужевых, часы, иконы кисти Н. Бестужева, Попов сумел передать гораздо труднее поддающееся изображению — духовное воздействие декабристов на всех, кто хоть как-то соприкасался с ними. Еще по пути из Петербурга в Кяхту он встретился в Томске с учеником Бестужевых крещеным бурятом П. Ковригиным, который был одним из корреспондентов «Кяхтинского листка». И. Ковригин, узнав, что Попов породнился с Лушниковыми — духовными крестниками Бестужевых, принял Попова с женой, как родных. В Кяхте Попов вычитал в рукописной газете 40-х годов о другом ученике Бестужевых — Цымбилове, который делал подзорные трубы.

Семейства Басниных, Кандинских (родителей К. X. Лушниковой), Сабашниковых, Токмаковых и других буквально впитывали стиль и образ жизни братьев Бестужевых и других декабристов, приезжавших в Кяхту. По свидетельству Попова, Лушниковы долгими зимними вечерами при свечах и керосиновых лампах читали вслух произведения русских писателей, декламировали по памяти стихи Пушкина, непревзойденным чтецом был глава семьи Алексей Михайлович, знавший всего Пушкина наизусть. А сочинения Пушкина подарил ему Михаил Александрович Бестужев! Лушниковы очень любили музицировать и петь. Голоса и слух у их детей были настолько хорошими, что Александр Алексеевич, художник, выступал в концертах, а Клавдия Алексеевна, мать Елизаветы Владимировны Казанцевой, даже пела в Тифлисской опере.

Ну чем не музыкально-литературный салон! Более известным в Кяхте стал салон Сабашниковых, близких соседей и родственников Лушниковых. Посетить его почитали за честь все приезжие знаменитости, о чем уже писалось выше. И в том, что по образу и подобию лучших салонов Петербурга, в которых до восстания бывали декабристы, появился салон Сабашниковых в Кяхте, я вижу непосредственное воздействие рассказов братьев Бестужевых о салонах додекабрьского Петербурга, где они общались с Пушкиным, Грибоедовым, Рылеевым и другими лучшими людьми России.

Поэтому вовсе не удивляет то, что сыновья Сабашниковых позднее основали одно из лучших российских издательств, а дочь Ивана Токмакова М. Водовозова издала первые книги В.И. Ленина.

Цепная реакция стремления к знаниям, запущенная могучим духовным импульсом братьев Бестужевых, продолжилась не только в потомках Лушниковых, Сабашниковых, Токмаковых. Выдающийся советский ученый академик Д. Прянишников, родившийся в Кяхте, считал А.М. Лушникова своим учителем и духовным наставником, а тот, как известно, не без основания называл себя учеником Бестужевых. Вот вам звенья одной цепи! Спасибо за эти бесценные сведения Ивану Ивановичу Попову! Но прежде всего надо сказать спасибо Клавдии Христофоровне и Алексею Михайловичу Лушниковым, которые, приняв его в свой дом, передали ему в наследство любовь и глубочайшее почтение к декабристам!

— Перед смертью дедушка завещал половину наследства бабушке, а другую — детям, — рассказывала Елизавета Владимировна, — а баба Кланя разделила свою долю на всех двадцать девять своих внуков. Именно на эти деньги мой папа поехал с мамой и тремя детьми на учебу в Мюнхен. Он стал известным биологом, дружил с Прянишниковым, Боткиным. Труды его, к сожалению, я не понимала, помню лишь одну его работу «Регенерация конечностей аксолотлей». Мне, маленькой девчушке, нравилось это непонятное и смешное название. После Мюнхена мы жили в Тифлисе, Екатеринодаре, потом в Петрограде. Папа с мамой были очень дружны. Он умер раньше, а мама погибла от дистрофии в блокаду. Я тогда работала на студии мультфильмов, старшая сестра Маля, Марионилла, стала кандидатом наук в области радио. Младшая Ирочка вышла замуж за известного композитора Гавриила Попова, он автор музыки ко многим фильмам. Ира тоже занималась композицией, но, к сожалению, умерла очень молодой. Мир ее праху...

Смотрю на семейную фотографию Казанцевых и любуюсь тремя прекрасными сестрами, их замечательными родителями. Владимир Петрович, оказывается, из рода Сабашниковых по матери. Чем-то похож на академика Павлова. А Клавдия Алексеевна совсем не та, что заснята на крыльце дачи в Усть-Киране, но по-прежнему милая, обаятельная. Пытаюсь, но никак не могу представить ее на оперной сцене — такая домашняя по облику. Дочь миллионера, умершая от голода в блокадном Ленинграде...

— Но мы, Лётя, заговорили, увели в сторону нашего гостя. Давай расскажем о том, что больше заинтересует его.

— О сундуке? — спрашивает Алексей Алексеевич. — Конечно, это гораздо важнее. Мы знали, что дедушка носит на шее рядом с крестом ключик от сундука. На наши вопросы он всегда отшучивался. А после его смерти бабушка сказала, что там не драгоценности, а рисунки, рукописи братьев Бестужевых, письма к ним других декабристов...

— А кроме того, как говорил наш кузен Виктор Иннокентьевич, а ему сказал отец, там были секретные бумаги о предках бабушки. Будто бы ее дед или прадед ограбил церковь, за что был посажен в острог и сослан в Нерчинск. Грех страшный! И баба Кланя очень волновалась, как бы кто не узнал о том. Ведь какой позор! И после смерти дедушки она вскрыла сундук и увидела там, кроме декабристских бумаг и тех нехороших секретов, — тут Елизавета Владимировна как-то странно глянула на Лётю, с каким-то вызовом, что ли, — что бы вы думали? Рукописи старца Федора Кузьмича, к которому незадолго до его смерти в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году заезжал в Томск наш дедушка, а тот, представьте себе, передал их ему...

— Ну, Лиля, будет! — засмеялся Лётя. — Опять ты за свое!

— Вот он всегда такой, — обращается она ко мне. — Вы знаете, Лётя и Граня, племянник ледокола, всегда были мальчики наоборот. Что ни скажешь, обязательно подымут на смех, а потом выясняется, что...

— Ладно, Лиля, — тронул ее рукой Алексей Алексеевич. — Неужели ты не знаешь, что даже Лев Толстой, написавший об этом старце, отказался завершать повесть, узнав, что это небылица?

— Но Лев Николаевич изменил свое мнение, как только прочитал бумаги, отправленные бабой Кланей...

Небольшая семейная перепалка скоро закончилась примирением, и я узнал, что дед завещал открыть сундук только через пятьдесят лет после своей смерти, то есть в 1951 году. Вряд ли бабушка осмелилась нарушить завещание. А она перед своей смертью в 1913 году передала ключ самому младшему из детей, Глебу, который, единственный из всех, жил рядом с ней. В гражданскую войну, когда пришли белые, барон Унгерн, зная, что Глеб Алексеевич Лушников пользуется большим уважением среди местного населения, решил заставить его служить переводчиком и проводником.

Незадолго перед этим белые устроили чудовищную казнь. Согнав при отступлении со всей Сибири пленных совдеповцев, комиссаров, красноармейцев, перед тем, как отступить из Кяхты, решили уничтожить их. Дело было зимой. Чтобы не тратить патронов, они заставили пленных раздеться в казармах, потом стали поливать в окна водой.

— Те казармы еще до революции назывались красными, так как сложены из кирпича, — говорила Елизавета Владимировна, — они совсем недалеко от нашего дома в Кяхте. Дядя Глеб, да и все жители слободы с вечера до утра слышали крики, стоны замерзающих, но ничем не могли помочь, так как охрана время от времени производила выстрелы из винтовок, пускала пулеметные очереди. И когда Унгерн потребовал пойти к нему на службу, Глеб Алексеевич ответил, что не хочет не то что служить, но и видеть его, живодера. Барон не стал кричать, бить его, а спокойно сказал: «Раз вы считаете меня таковым, быть по сему» — и велел казнить смельчака, привязав к двум склоненным деревьям... Жена Глеба чуть с ума не сошла от горя и решила уехать с маленьким сыном, тоже Глебом, и дочкой куда глаза глядят. А тут как раз Швецовы собрались во Францию, но не через Россию, а хорошо известным кяхтинцам путем: через Монголию, Китай, южными морями...

— А сундук? — спрашиваю я.

— До сундука ли было! Вряд ли даже вспомнили о нем. И он наверняка покоится в каком-то тайнике, — сказал Алексей Алексеевич. — Но где? Глеб Алексеевич построил отдельный дом во дворе усадьбы. Однако сундук может оказаться в главном двухэтажном доме деда, там очень толстые стены, да и подвальчики, погреба всякие. В то же время Глеб Алексеевич мог увезти сундук в более тихий отдаленный Усть-Киран...

— Но, Лётя, там же наводнения затопляют дачи, не каждый год, но все же, — возразила Елизавета Владимировна.

— Ну и что? Дядя Глеб мог закопать сундук чуть выше или даже в могиле деда.

— Это невозможно, Лётя. Вспомни, ведь рядом деревня, люди ходят постоянно, он что, ночью стал бы копать? Да и то услышат, земля-то каменистая...

Думали, гадали, потом вспомнили, что у Лушниковых был еще один дом, в центре города, тот самый, который перешел к ним в качестве приданого от Кандинских за Клавдией Христофоровной. В нем Иннокентий Алексеевич завел фотографию, там же вроде бы, в полуподвале, стояли типографские станки, на которых печаталась газета «Байкал».

— Искать надо не только в подвалах, подпольях, но и в стенах, — посоветовал Алексей Алексеевич. — Они очень толстые, особенно у основания.

Потом они нарисовали план усадьбы и дачи в Усть-Киране. Меня поразило количество строений — дедушкин флигель, бабушкин флигель, а вот — розовый, в нем жил Глеб, там — беседка, далее — завозня, конюшня, множество деревьев на берегах маленькой речки Киранки, впадающей в бурный Чикой, один из крупнейших притоков Селенги, самой большой реки, впадающей в Байкал...

— А рядом были дачи Барбот де Марни и Молчановых, — указал стрелкой на схеме Алексей Алексеевич, — а кладбище на краю села, могилы деда и бабушки найти легко — они у самого обрыва, под единственной сосной...
Примечания

1. Марионилла Владимировна Казанцева.

0

20

Поиск кяхтинского сундука

Тот мой приезд в Кяхту совпал с подготовкой к 250-летию городка. Однако из-за совпадения с 60-летием Великого Октября обком партии и правительство Бурятии перенесли юбилей Кяхты на год позже. Горький, но увы, типичный факт волюнтаризма эпохи застоя. Однако более печальное стало происходить позже: чтобы торжества оказались пышнее и величественнее, городские власти решили создать большой стадион на месте... старинного кладбища!

В середине 50-х годов, когда я впервые побывал на нем, там был целый лес огромных мраморных крестов, массивные каменные плиты, надписи на русском, английском, немецком, иврите, старомонгольском языках. Помнятся эпитафии «Участникъ обороны Севастополя 1854—55 годов...», «Лоцманъ сплавовъ по Амуру...», «Кавалеръ орденовъ Владимира, Анны на шее...», «Участникъ сражения подъ Петропавловскомъ на Камчатке...» или просто «приказчикъ», «мещанинъ», «вдова солдата». Все понятно: многие уехали, оставшиеся умерли в одиночестве, смотреть за могилами некому, и кресты стали подкашиваться, падать. Но после войны по указанию начальства Кяхты стали растаскиваться мраморные кресты и плиты, распиливаться для ступеней лестниц в новых зданиях. Однако кладбище еще существовало. Люди приходили сюда поминать близких и далеких предков.

Каково же было мое изумление, когда в тот приезд я услышал рокот бульдозеров, увидел клубы пыли и... почти ровное поле будущего стадиона. Гляжу вопросительно на своего спутника, музейного работника Сашу Кузькина, он как-то неловко повел плечами и сказал, что именно здесь решено проводить массовые торжества в честь юбилея Кяхты. Подойдя ближе, мы увидели бульдозер, срезающий пласты земли и сгребающий их к нижнему краю кладбища. Перед его щитом катилось нечто серо-белое. Саша кинулся вперед, поднял руку. Бульдозерист остановился, Саша наклонился и поднял череп.

— Вот грех-то! Опять! — вздохнул бульдозерист.

— И часто так? — спрашиваю его.

— Сейчас нет, а вот раньше...

Отошли в сторону, и Саша рассказал, как заключенные, привезенные сюда для этой черной работы, раскопали несколько склепов. Охранники позвонили в музей, оттуда сообщили в Министерство культуры Бурятии, а там пообещали созвониться с Москвой, но дело не ждало, и неизвестные науке захоронения были разграблены заключенными и охранниками.

— Было таких склепов несколько, — говорил Саша. — Там оказалось много золотых вещей. Да что золото! Главное, неясно, что это за погребения — музейных работников на территорию, огороженную колючей проволокой, не пустили...

Прошли к каменному забору у дороги, Саша показал мне места, где находились могилы председателя совдепа М. Назимова, секретаря первой комсомольской ячейки Мотовкина и других борцов за Советскую власть, погибших от рук белых и бандитов. А однажды Саша сделал снимок, на котором старушка А. Бакшеева возлагает цветы на месте бывшей могилы своего дяди В.В. Парнякова. Виктор Викторович был священником Успенской церкви, после установления Советской власти стал комиссаром первого совдепа. А когда белые захватили город, он произнес с амвона Успенской церкви проповедь, в которой укорил тех, кто встречал их хлебом-солью.

Его сразу же арестовали, увезли из Кяхты и расстреляли якобы при попытке к бегству на пристани Арсентьева чуть ниже по течению реки от Новоселенгинска. Потом тело Парнякова привезли в Кяхту и похоронили у Успенской церкви, где много лет он вел службу и где висели иконы, расписанные Николаем Бестужевым.

Кое-кто из кяхтинцев пытался спасти кресты и плиты, закапывая их в землю, но строители выгребали их и увозили на возведение домов не только Кяхты, но и ближних сел. Так, в телятнике Киранского совхоза вмурована плита с могилы штаб-лекаря Карпа Петрова, сопровождавшего Суворова в переходе через Альпы. Чего уж говорить о могильниках каменного века — херексурах? Их огромные плиты давно лежат в основании каменных домов, казарм или перекрошены в камнедробилках.

— Недавно один паренек, — сказал Саша, — нашел здесь золотой крестик в три сантиметра длиной. На одной стороне — распятие из голубой эмали, а на другой — надпись «Спаси и сохрани».

— Как возглас из могилы! И где крестик? — спрашиваю я.

— У парня. Уговариваю его принести в музей, золото ведь в любом случае надо сдать государству, тем более что это не просто крестик, а настоящее произведение искусства: на Христе видны даже гвозди, вбитые в руки, и терновый венец.

С Сашей Кузькиным я знаком так давно, что не могу припомнить, когда мы увиделись впервые. Помню лишь, что тогда он еще учился в школе, занимался в краеведческом кружке при музее. Он коренной кяхтинец. Дед, бабушка, мать были педагогами. Рассматривая их семейный альбом, я вдруг увидел фотографию своей двоюродной сестры Светланы Тасхановой, которая после окончания пединститута учительствовала в Кяхте и жила у Кузькиных.

Его дед Семен Порфирьевич Кузькин был директором детдома, который располагался в бывшей усадьбе Вязигиных, где останавливался путешественник Петр Кузьмич Козлов. Воспоминания о пребывании Козлова, Пржевальского в Кяхте дошли до Саши из уст деда. От него и других старожилов Саша узнал много тайн из прошлого Кяхты, потому и увлекся археологией, окончил исторический факультет пединститута и стал работать в местном музее...

Пройдя на другую сторону стадиона, мы увидели два памятника — путешественнице А.В. Потаниной и одной из основательниц Кяхтинского музея А.Н. Орловой. Смотрю на памятник Александре Викторовне и любуюсь красивым открытым лицом замечательной русской женщины, написавшей по этнографии бурят множество научных работ, опубликованных в Санкт-Петербурге, Москве, Сибири. Именно она написала документальную повесть о детстве первого бурятского ученого Д. Банзарова «Доржи — бурятский мальчик».

Выйдя замуж за сосланного в Сибирь Г.Н. Потанина, она сопровождала его во многих путешествиях. Отправившись с ним в большой поход по Монголии и Китаю, она умерла 23 сентября 1893 года вдали от родины. Тело ее было доставлено в цинковом гробу в Кяхту лишь через четыре месяца. В доме Лушниковых стояли десятки венков, присланных из многих городов Сибири. Похороны Александры Викторовны состоялись в январе 1894 года с такими почестями, которые удивили и всех горожан, и китайцев, монголов, прибывших из соседнего с Кяхтой Маймачена.

Надгробие А.Н. Орловой гораздо скромнее. Алевтина Николаевна — виднейший краевед Забайкалья — начала жизненный путь как преподаватель математики, но, как и многие кяхтинцы, увлеклась деятельностью Географического общества, стала сотрудничать с музеем, затем была назначена его директором, а последние годы жизни заведовала фондами музея. О том, как она сражалась за пополнение их, рассказывал Е.Д. Петряев.

В начале 1950-х годов, когда приняли решение использовать пустующие помещения кяхтинского гостиного двора, того, что близ границы, проектировщики обнаружили на складе огромное количество тюков и ящиков старинных бумаг, в которых документально фиксировалось, кто, когда и зачем проезжал границу в течение двух веков. Как уверяла А.Н. Орлова, среди них она видела документы, писанные рукой А. Радищева, сосланного в Сибирь, и других деятелей разных эпох. Она обратилась к местному начальству и в высшие инстанции, чтобы их передали музею, но никто не разрешил этого. А тем временем на территории гостиного двора стали рыть колодец, но до воды не дошли. Чтобы засыпать его, а заодно избавиться от ненужного архивного хлама, все бумаги сбросили в колодец и подожгли. Так погибли документы разных эпох, которые могли бы стать ценнейшими свидетельствами для историков, экономистов, дипломатов...

Алевтина Николаевна была уже старенькой, больной, но, вероятно, именно этот случай ускорил ее смерть. Умирая в 1957 году, она оставила сотруднице музея несколько тысяч рублей на свои похороны и памятник. Однако та не торопилась исполнить последнюю волю своей учительницы, как она называла Орлову. Лишь через пятнадцать лет она заказала весьма банальный эскиз надгробия, а сооружал все сотрудник музея Александр Андронов, который в 1972 году из уважения к памяти Алевтины Николаевны взялся за это совершенно безвозмездно.

Постояв у могил Потаниной и Орловой, мы пошли в сторону слободы и вскоре оказались перед бывшим домом Лушниковых. Большой двухэтажный дом, в котором бывали Бестужевы, Горбачевский, путешественники Пржевальский, Козлов, Потанины, американец Кеннан и многие другие, выглядел запущенным, обшарпанным. Из всех окон выглядывали старушки, дети, молодые люди, да и на лавочке перед каменными воротами сидели люди. С разрешения хозяев зашли в несколько квартир и увидели, что внутренняя винтовая лестница, проходы из комнат в комнаты давно замурованы, но на стенах видны по трещинам на штукатурке следы бывших дверей. Половицы из лиственницы, такие крепкие когда-то, за сто с лишним лет стерлись, а кое-где провалились. Подполья конечно же есть, но не станешь же говорить, что где-то там зарыт сундук. Да и там ли?

Во дворе усадьбы попытались найти место, где стоял флигель Глеба Алексеевича, и примерно определили его.

Вернувшись в центр города, мы прошли на угол улиц Серова и Крупской, и Саша показал дом, где поначалу жили А. М. и К. X. Лушниковы. Именно он и был приданым Клавдии Христофоровны, подаренным ее отцом Христофором Хрисанфовичем Кандинским. Потом здесь жил Иннокентий Алексеевич Лушников, тут же находились его фотография и типография.

— После отъезда Лушниковых здесь была единственная в городе гостиница, потом столовая для бедняков и беспризорных, — говорит Саша, — а сейчас тут школа искусств.

— А попросту детская музыкальная школа, — говорю я, — но Глеб Алексеевич здесь не жил и вряд ли перенес сундук сюда. Так что надо ехать в Усть-Киран...

Уехав за тридцать километров от Кяхты, мы оказались на берегу одной из проток Чикоя, быстрой таежной реки, текущей с хребтов на границе с Монголией по территории Читинской области, а затем по Бурятии. Места удивительно красивые — горы, покрытые хвойными лесами, а в низинах — лиственные вперемешку с сосновыми.

Огромные стволы тополей, ильма — сибирской разновидности вяза, — четко обозначили бывшую летнюю резиденцию Лушниковых, от которой остались лишь следы фундаментов домов.

— Вот остатки дедушкиного двухэтажного, — говорю я, сличая со схемой, нарисованной в Москве, — а тут был бабушкин флигель, тоже очень большой. А где же розовый флигель, в котором жил Глеб?

— Видимо, смыло, — предполагает Саша, — видите, на схеме он на самом берегу.

Смотрю на Чикой, вода несется быстро, мощно, потоки его так и бурлят, играют силой. Высокий берег подмывается ими. Корни одного дерева обнажены, крона его уже наклонилась к воде. Один-два ледохода — и дерево свалится вниз.

— Дома разобрали и перенесли для строительства школы, — говорит Саша. — Бревна лиственничные, крепкие.

Пройдя на территорию бывшей дачи Молчановых, близких родичей Лушниковых, а потом к даче Барбот де Марни, мы увидели кладбище, на краю которого высился огромный черный крест недалеко от одинокой сосны. Поднялись на пригорок к массивному надгробию, крест высотой метра три с половиной привезен из Богемии, как написано на цоколе. А выше — «Алексей Михайловичъ Лушниковъ. 1831—1901».

Братья Бестужевы оказались в Селенгинеке, когда Алеше было восемь лет. В детстве он был робок, молчалив, родители полагали, «мало путного из него выйдет». Однако М.А. Бестужев, начав заниматься с ним, увидел и природную сметку, и обстоятельность. Михаилу Александровичу понравились его «жажда познаний, твердое желание восполнить свое недостаточное воспитание». И Лушников оправдал надежды своего учителя: начав с прислужника в конторе Нерпина и Ременникова, он потом получил комиссионерство на торговлю чаем, заслужил доверие китайских фирм и стал миллионером. Главное же богатство, которое он оставил России, — это конечно же его замечательные дети, внуки, правнуки...

— Хорошо, что он завещал похоронить себя здесь, а не в Кяхте, — говорю я. — Сколько таких же крестов было там! И этот обязательно снесли бы...

— Где же могила Клавдии Христофоровны?

— Рядом была, но кто-то свалил крест, розовый был. И этот чуть не увезли в прошлом году. Уже трос от трактора накинули, да народ всполошился, кое-как отстоял...

Не очень приятная тема — кладбища, надгробия. Но как обойти ее, говоря о бережном отношении к прошлому, к памяти предков? Кладбища сносились и сносятся во многих городах Сибири. Когда я учился в улан-удэнской средней школе № 1, рядом с ней сооружался городской сад, прямо на территории большого кладбища и Троицкой церкви, возвышавшейся над бывшим Верхнеудинском. Там еще оставалось много могил, но их разровняли, снесли кресты, тумбы со звездами, построили на их месте танцплощадку, комнату смеха, всевозможные аттракционы. Когда шло строительство, ученики бегали на переменах туда, и однажды, чтобы досадить географичке, которую не любили, кто-то принес и поставил череп на подоконник, рядом со столом учителя. Ох как смеялись пацаны, а школа тогда была мужская, и лишь много лет спустя я узнал, что на этом кладбище покоился член Общества соединенных славян Я.M. Андреевич, который вместе с Бестужевыми прошел бок о бок все круги ада: Петропавловскую крепость — Шлиссельбург — Читинский острог — Петровский Завод. На его могиле был мраморный ангелочек с крыльями, как мне сказал потомок декабриста В. Бечасного Л. Гирченко...

Перед поездкой в Кяхту я получил письмо от В.И. Лушникова из Брянска, что, приехав в свой кяхтинский дом после изгнания белых, он будто бы видел тот самый сундук среди других раскрытым и пустым. Содержимое его могли пустить на самокрутки кавалеристы, стоявшие в их доме. В то же время Виктор Иннокентьевич предположил, что бумаги мог забрать и сдать в музей Петр Саввич Михно, женатый на сестре жены Глеба Лушникова, тем более что Михно работал в музее до и после гражданской войны. Вот тут и пришла пора направиться в музей.

Специального письма с просьбой и разрешением доступа к фондам у меня не оказалось, а в те времена попасть в какой-либо архив было невозможно. Пришлось пойти в Кяхтинский горком партии, представиться и попросить «нажать» на руководство музея. Только после этого мне было позволено зайти в святая святых Кяхтинского музея — его фонды.

Груды толстенных папок, большие тюки, обернутые старыми пожелтевшими от времени газетами и покрытые толстым слоем пыли, стеллажи, заставленные множеством коробок... Нет, тут и за несколько месяцев не разберешься... Я ведь не свободный художник, не могу посвятить своему хобби даже нескольких дней, в моем распоряжении — считанные часы. Нужен хоть какой-то путеводитель по этому архивному морю. И тут меня осеняет: попрошу книгу поступлений экспонатов.

Большая толстая тетрадь или, как говаривали раньше, амбарная книга с 1890 по 1937 год велась одной рукой. Мне подумалось, почерк принадлежит П.С. Михно, ведь он работал с самого основания музея вплоть до ареста в том роковом году. Но позднее Е.Д. Петряев уверил меня, что все поступления записывала Мария Ивановна Моллесон. И она и Петр Саввич были директорами музея, а после них директорствовала Алевтина Николаевна Орлова. Люди, прекрасно образованные, высокой культуры и человеческой порядочности, они обязательно заметили и особо отметили бы появление такого сокровища, как декабристские бумаги.

И хоть бумаги эти никак не могли попасть в музей до гражданской войны, начинаю читать записи поступлений с самых первых дней существования музея. Какие экспонаты, какие люди поставляли их! Пржевальский, Обручев, Потанины, Козлов, Талько-Грынцевич — знаменитый врач, ставший впоследствии профессором Краковского университета. Много безвозмездных даров от Лушниковых!

Читая книгу поступлений, словно перелистываешь страницы истории. Поразительно, но фонды пополнялись даже в 1917—1918-х годах. Перерыв наступил лишь в последующие два года, когда Кяхту захватывали белые. Огромное количество экспонатов поступило в середине 20-х годов. Так, в 1926 году Е.И. Коркина «пожертвовала три портрета, писанные красками декабристом H.A. Бестужевым», а И.Д. Синицын подарил сидейку работы М.А. Бестужева, которая оказалась единственной из всех сохранившихся, и мебельный гарнитур из рогов лосей, изюбрей, архаров, косуль...

Иннокентий Дмитриевич, тот самый, что участвовал в поисках сахалинской нефти, был заядлым охотником, один на один ходил на медведя с рогатиной. Купец первой гильдии, он женился на дочери миллионера Серафиме Яковлевне Немчиновой. Они основали и содержали первый в Кяхте детский приют, выплачивали детям неимущих стипендии в местной гимназии и иркутской медицинской школе. За эти и другие заслуги супруги Синицыны были избраны почетными гражданами Кяхты, но в 30-е годы... высланы из города и стали лишенцами. Умерли в нищете в Качуге Иркутской области.

В начале 30-х годов в музей стали поступать в огромных количествах предметы буддийского культа — золотые и серебряные сосуды, светильники, чашечки, ладанки, колокольчики, подсвечники, статуэтки-бурханы, коллекции лекарств тибетской медицины, четки и бусы из слоновой кости, приборы для кровопускания, хирургические инструменты тибетских лам-лекарей... Чувствовалось, что Михно и его сотрудники хоть что-то хотели сделать для спасения целого пласта культуры, связанного с ламаизмом. Буддийские дацаны-монастыри в те годы закрывались и сокрушались один за одним. Но фонды были не резиновые — принимать подобные, ныне бесценные экспонаты стало некуда.

А дальнейшая судьба их таинственна. После 1937 года уже почерками разных людей стали появляться пометки: «Списать!», «Передано в райисполком», «Съела моль», «Поржавело»... И ни подписи, ни даты! Кто, когда, кому, на каком истинном основании передал, списал сокровища, неясно. Ни рожек, ни ножек не осталось от гарнитура Синицына. Кресла, стулья, столы, полочки из рогов зверей, представляющих большую, если не уникальную, художественную ценность, словно испарились. Говорят, было время, когда из-за сложного финансового положения сотрудникам музея разрешалось брать в счет зарплаты кое-что из экспонатов. Сейчас там подобного уже нет, но утерянного не вернешь, хотя попытаться надо бы.

Посмотрев книгу поступлений, я попросил показать мне что-нибудь из рукописей. Мне принесли то, что я видел еще в середине 50-х годов — описание похорон Л. Толстого, бумаги Багашева... Позже знакомые историки, писатели, в частности Н. Эйдельман, говорили мне, что получали те же документы и до и после меня. То есть в научный оборот не вводились целые пласты материалов Кяхтинского музея. И тогда я убедился в том, что вряд ли кто раскрывал эти залежи документов после принятия их в музей: так в папках Багашева, которых насчитывается около ста, лежат нерассортированными кипы одних и тех же номеров рукописных газет, выпускавшихся им в Нерчинске, и газеты «Байкал», выходившей в Кяхте.

А в том же 1977 году директором музея был совершенно случайный человек, сменивший ушедшего на пенсию Р.Ф. Тугутова, который в 1961 году выпустил XVIII том «Трудов Кяхтинского музея». С тех пор ни один из новых директоров, большинство из которых попадали сюда после снятия с другого административного поста, и не подумал возобновить издание или выпускать иную научную продукцию.

При одной из расчисток фондов Сашу Кузькина по просили выбросить в мусорный ящик большую коробку стеклянных негативов. Он понес, но не на помойку, а к себе домой, потому что увидел на них надписи «Лушников», «Лушникова». На третьем негативе запечатлены двое в бестужевской сидейке, с запряженной в нее лошадью. Снимок просто уникальный! Стал печатать и обнаружились виды старой Кяхты, Урги (Улан-Батора), торговые верблюжьи караваны, красные командиры, чехословацкие офицеры, кавалеристы кубанской бригады, а на одном снимке изображена, по-видимому, дикая дивизия Унгерна, заснятая кяхтинским фотографом, вероятно, в Урге.

Начав свой поиск в 1975 году, Саша Кузькин обошел старожилов Кяхты, разослал десятки писем с фотографиями во все концы страны, куда уехали бывшие кяхтинцы. С их помощью удалось опознать многие лица, оживить целый ряд эпизодов из прошлого Кяхты. Так стали известны имена служившего здесь, а потом в Монголии, Москве чекиста К.Н. Благовестова-Волконского и его коллеги сына бурята-бедняка Л.Е. Помытова, который стал бойцом отряда Н. Каландаришвили, а затем видным деятелем губчека Бурятии, Иркутской области; братьев Игоря и Владимира Бохиных, отец которых Александр Уварович участвовал в экспедициях Пржевальского и бережно хранил двустволку, подаренную ему великим путешественником.

Приехав в Кяхту в 1989 году, я узнал, что Саша Кузькин до сих пор продолжает свой поиск, разгадав тайны почти половины фотопластинок. Не мало ли за двенадцать лет? Дело не только в давности времени, но и в его сегодняшней нехватке: ведь Саше не позволено заниматься поиском «никому не нужного» в рабочее время, он тратит на это вечера, выходные дни и отпуска.

Музейные, а порой околомузейные битвы — самые ожесточенные. Сначала общественность бьется за создание того или иного мемориала. Зачастую это длится годами. Взять хотя бы музеи декабристов в Восточной Сибири. Первые статьи о создании их написаны в середине 50-х годов. И лишь двадцать лет спустя — к 150-летию восстания — они открылись в Иркутске, Ново-селенгинске, Петровском Заводе.

Второй этап — поиск руководства и рядового состава музейных работников. При малых ставках найти толковых, квалифицированных специалистов было всегда непросто.

Третий — размещение музеев, проектирование, реконструкция зданий, разработка научной концепции, принципов размещения и демонстрации экспонатов, создание фондов.

Все эти проблемы переплетаются друг с другом и решаются не обязательно в перечисленном порядке, но, как правило, в постоянной борьбе с бюрократизмом, косностью, некомпетентностью вышестоящих инстанций, назначающих на должности директоров и заместителей людей, зачастую весьма далеких от науки и культуры. И как следствие этого возникают конфликты между научными кругами в борьбе за сферу влияния, пресловутый авторитет и амбициозный престиж.

Чего стоят не столько научные, сколько околонаучные интриги вокруг музея декабристов в Ленинграде, который появился в колыбели русского революционного движения в самую последнюю очередь! Гораздо позднее, чем в Москве, на Украине, в Чите и даже в Баргузине.

Музеи декабристов в Иркутске, Новоселенгинске, Петровском Заводе наряду с музеем в Ялуторовске стали одними из лучших в стране. Большая заслуга в этом принадлежит старшему научному сотруднику Государственного Исторического музея в Москве И.З. Тираспольской, которая курировала формирование их научной концепции, реконструкцию зданий, создание экспозиций и фондов. Инна Зиновьевна принимала непосредственное участие и в создании музеев в Братске, Новоселенгинске, Северобайкальске, Улан-Удэ.

Основная причина всех неурядиц в сфере культуры — остающееся в силе безответственное отношение к подбору кадров, остаточный принцип финансирования, низкая зарплата работников культуры, из-за чего к руководству приходит и утверждается некомпетентность, амбициозность, нетерпимость к новаторству, к истинно научному и вообще ко всему мало-мальски яркому, истинно порядочному, культурному.

Происходит ставший типичным естественный отбор наихудших руководителей, основным принципом деятельности которых становится не стремление к улучшению дел, к чему они, как правило, неспособны, а самоутверждение, преследование за любое отличное от взглядов начальства мнение. И если раньше в ход шли анонимки, телефонное право, давление партбюро и месткома, выражавших мнение только начальства, а не коллектива, то сейчас в ход идут такие «современные» способы, как демагогические ссылки на гласность, «мнение трудового коллектива», изложенное в письмах известным деятелям литературы, науки, депутатам, привлечение таких средств массовой информации, как телевидение.

В 1989 году мне удалось приехать в Кяхту и поработать в фондам музея. Столько нового, интересного нашлось там! Но об этом будет рассказано в других главах. Многие часы просидев напротив меня, почти не спуская глаз с бумаг, выданных мне, сотрудница музея с облегчением вздохнула, когда я покидал музей: «Слава богу! Теперь никого не будет целый год!» Удивившись тем словам, спрашиваю, почему? Ответ оказался самый неожиданный: «Теперь все силы брошены на подготовку к столетию музея, и никто допускаться к фондам не будет». Комментарии, как говорится, излишни.

И так горько, обидно за славный Кяхтинский музей! А ведь какие люди стояли у колыбели его — сын декабриста Н. Бестужева А. Старцев, бывший градоначальник Кяхты А. Деспот-Зенович, приамурский генерал-губернатор Н. Гродеков, ученые с мировым именем — Н. Пржевальский, П. Козлов, Г. Потанин, В. Обручев, Д. Клеменц, Ю. Талько-Грынцевич, Р. Бимбаев — отец президента Академии наук Монголии Б. Ринчена, а также революционеры И. Попов, Н. Чарушин, купцы И. Синицын, И. Коркин, И. Басов, Б. Белозеров, близко знавшие и чтившие декабристов!

В числе основателей музея и Географического общества в Кяхте были десять Лушниковых и восемь ближайших их родственников. Тут и Алексей Михайлович с Клавдией Христофоровной, и их дочери Апполинария, Клавдия, и сыновья Михаил, Глеб, Иннокентий, хозяин той фотографии, негативы из которой велели выбросить нынешние хранители фондов...

Но я отвлекся, забыв о сундуке. За всеми делами и мне оказалось не до него.

В 1977 году, вернувшись из Кяхты, я встретился в Улан-Удэ с Н.Р. Бимбаевым, братом монгольского академика Ринчена. Норбо Раднажапович сообщил потрясшую меня новость: в начале 60-х годов тогдашний директор Кяхтинского музея получил письмо из Франции от... Глеба Глебовича Лушникова, которого малолетним увезли туда. Он писал, что знает место, где спрятан бестужевский сундук, просил прислать вызов, оплатить дорогу, и тогда он приедет и найдет его. Директор Кяхтинского музея почему-то не показал никому то письмо, не ответил на него, а самое огорчительное — потерял его.

Попросив нескольких советских корреспондентов в Париже отыскать Г.Г. Лушникова, я тщетно ждал вестей от них, лишь собкор «Литературной газеты» А. Сабов попытался найти его в адресном бюро Парижа, но Лушникова в списках парижан не оказалось.

А в 1989 году кяхтинский журналист Евгений Сурмач сказал мне, что письмо прислал и какой-то бывший приказчик Лушниковых или Швецовых, который выучился во Франции, стал даже профессором и преподавал в одном из университетов в Голландии. Это журналисту сказал его отец, бывший сотрудник Кяхтинского музея, который видел то письмо в руках директора. Но имя, фамилия, адрес профессора неизвестны.

Значит, сундук — все-таки реальность, а не легенда! И его надо искать. Группа студентов Московского государственного пединститута имени В.И. Ленина, заинтересовавшись сундуком, решила выехать в Кяхту на поиски. Удачи им!

Недавно, перебирая записи своих бесед с потомками Лушниковых, обнаружил пометку о том, что Глеб Алексеевич перед страшной гибелью жил в доме Казанцевых, почти на самой границе с Монголией — «второй дом от заставы». Вот еще один адрес поиска сундука, тайна которого не дает покоя многим. Я много раз писал об этом, статьи о сундуке появлялись в «Правде», «Комсомольской правде», «Голосе Родины», журналах «Коммунист», «Дружба народов», но, к сожалению, никто по-настоящему, всерьез поисками заняться не хочет. Мне кажется, это в первую очередь дело сотрудников Кяхтинского музея...

0


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » В. Бараев. "Древо": декабристы и семейство Кандинских.