Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Мятеж реформаторов». » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.


14 ДЕКАБРЯ 1825 г.

Сообщений 1 страница 10 из 11

1

14 ДЕКАБРЯ 1825 г.

«Нестор» Санкт-Петербург 1997 г.

Выпуск I

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Предлагаемый вниманию заинтересованного читателя сборник наследует богатой традиции русистики XIX-XX вв. Он объединил в себе статьи и публикации документов, посвященные декабристам, их современникам, событиям и явлениям современной им эпохи.

В 1920-е годы — период расцвета в изучении истории декабристов — вышли в свет сборники, органично сочетавшие исследовательские статьи и публикации, вводившие в научный оборот новые документальные материалы1. Являясь, в сущности, «сгустком» декабристоведческих трудов группы блестящих историков и литературоведов, тесно связанных в своей научной деятельности (многие — и дружескими отношениями), среди которых — А.Е.Пресняков, Б.Л. Модзалевский, Ю.Г. Оксман, Д.И.Шаховской, Н.К. Пиксанов, С.Н.Чернов, А.Н. Шебунин, эти издания сохранили в декабристской историографии большое научное значение; они и сегодня являются ярким собранием тщательно отделанных работ, неистощимым источником фактических сведений об истории декабристов. Начиная с 1930-х гг. при подготовке такого рода изданий гармоничное соединение источниковедческого изучения и теоретического осмысления нарушилось; верх одержали отвлеченные построения, основой которым были идеологические схемы; для их «оживления» нередко искажались или использовались неправильно данные исторических документов2.

Сознавая, что декабристоведческие сборники 1920-х гг. могут быть только ориентиром — образцом, к которому следует стремиться, — составитель этого сборника, впрочем, пытался выдержать те важнейшие принципы подготовки и составления сборника, во многом определившие то историографическое значение изданий 1920-х гг., о котором говорилось выше. Эти принципы есть не что иное, как условия свободного научного творчества, которые подразумевают свободу выбора жанра и темы исследования, формы подачи, свободу от обязательных идеологических формул.

1990-е гг. принесли с собой, помимо тяжелого общего положения в деле издания научно-исторической литературы, кризис декабристоведения, которое прежде было тесным образом связано с идеологическими догмами и в этом отношении являлось в значительной мере политически ангажированным «предметом изучения». Однако, оставаясь в пределах строгого научного исследования истории декабристов, мы считаем необходимым заявить о своей приверженности конкретному историческому факту и основанным на нем концепции и гипотезе.

В современной ситуации задача сборника, по нашему мнению, состоит в том, чтобы не прерывалась «связь времен», чтобы традиция издания декабристоведческих сборников продолжалась, а исследователи не потеряли возможность публикации своих трудов и архивных находок в издании, специально посвященном истории декабризма. Последнее обстоятельство, в свою очередь, оказывает положительное влияние на историографическую значимость тех работ и публикаций, которые появятся на страницах декабристоведческого сборника.

В сборнике представлено то, над чем свободно, без редакционного заказа, без заранее определенного тематического и жанрового репертуара трудились исследователи; в некоторых случаях опубликованы почти готовые материалы, путь которым с письменного стола на печатные страницы преграждало лишь едва ли не полное отсутствие возможности выхода в свет.

Настоящее издание составилось благодаря инициативе петербургских декабристоведов. Его содержание оказалось зависимым от личных (или «научных») связей составителя. Перед читателем предстанет своеобразный памятник коллективного труда авторов и публикаторов, некий срез, дающий представление о современных «штудиях» исследователей истории декабристов. Все это, как и понимание того, что декабристоведческий сборник значим как историографический факт, а помещенные в нем публикации документов вносят свой вклад в источниковую базу декабристоведения, стало побудительным мотивом для инициаторов выпуска этого издания.

Настоящий сборник открывает серию изданий, которые предполагается сделать ежегодными. Планируется, что сборники будут содержать разнообразные в тематическом и жанровом отношении материалы. Безусловно, здесь найдут свое место исследования современного состояния и перспектив изучения истории декабристов, работы, открывающие новые факты или позволяющие по-новому взглянуть на события и лица, казалось бы, давно вошедшие в научный и общекультурный обиход, работы, содержащие критический анализ предшествующей историографической традиции, рецензии, биографика, научно-справочные материалы. Важнейший раздел составят публикации не печатавшихся ранее материалов или — в том случае, если имеется несовершенное, неполное издание документа, — полные, научно выверенные комментированные републикации, осуществленные по оригинальным рукописям. Предполагаются также публикации материалов из наследия историков-декабристоведов, сохранившихся в архивах рукописей их неопубликованных работ, открывающие неизвестные страницы творчества ученых. Наконец, сборники будут открыты не только для специально-исторических работ, но и для трудов литературоведов, культурологов, философов — всех, кто занимается изучением декабристского времени. Редакция рассчитывает на совместную успешную работу с потенциальными авторами будущих сборников и приглашает принять участие в составлении последующих выпусков всех заинтересованных исследователей декабристской эпохи3.

В настоящем издании сохранены все особенности авторского взгляда на рассматриваемые исторические явления и события. Редакция видела свою обязанность лишь в уточнении фактических неточностей, исправлении вкравшихся ошибок, обыкновенной стилистической правке и т.д. С другой стороны, это наложило дополнительную ответственность на авторов и публикаторов сборника.

Материалы, помещенные в сборнике, подготовлены в соответствии с критериями, предъявляемыми к научным публикациям. В то же время составитель рассчитывает на внимание со стороны широкого круга читателей, всех, кто интересуется историей декабристов и их времени: ведь эта историческая и культурологическая тема не ограничивается рамками чисто профессионального исследования.

П.В.Ильин

Г.Л. Невелев

ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

1. К  ИСТОРИИ  МЕЖЦАРСТВИЯ

19 ноября 1825 г. из Таганрога были отправлены фельдъегерь в Петербург к императрице Марии Федоровне и курьер в Варшаву к его императорскому величеству. По прибытии в Петербург фельдъегеря с письмами от князя П.М.Волконского и генерал-адъютанта И.И.Дибича, извещавшими о кончине императора Александра I, 27 ноября, вел. кн. Николай Павлович принес присягу в верности государю императору Константину I и подписал присяжный лист. Получив сообщения из Таганрога, цесаревич Константин Павлович написал письмо Марии Федоровне и «партикулярное» письмо брату, Николаю Павловичу (Шильдер 1903: 215-216, 618-619 [франц.]). Осенью 1856 г. М.А.Корфу было высочайше поручено «собрать все факты и документы, могущие служить источником для составления полной истории жизни и царствования императора Николая I». Для М.А.Корфа были открыты все архивы «гласные и секретные с уполномочием брать из них к себе как реестры, так и все нужные дела»1. М.А.Корфом и его сотрудниками (В.В.Стасовым, А.Ф.Бычковым, К.Ф. Феттерлейном, С.М.Загоскиным) к концу 1875 г. было составлено 92 тома документов. (В составе этого многотомного собрания Александр II первоначально предполагал опубликовать корфовское описание декабрьских событий 1825г.) После смерти М.А.Корфа, в 1876 г., председателем комиссии по истории жизни и царствования Николая I был назначен С.Н.Урусов, в 1883 г. — И.Д. Делянов. В январе 1886 г. комиссия была распущена, труды переданы Русскому историческому обществу и публиковались в его сборниках под редакцией Н.Ф.Дубровина (Т.98.СПб.,1896; Т.113.СПб.,1902). В оставшийся неопубликованным том «I. Письма великого князя Николая Павловича к П.В. Голенищеву-Кутузову; II. Высочайшие повеления императора Николая I тому же лицу», в самый конец его, вложены два небольших, почтового формата листка с копиями, снятыми В.В.Стасовым с двух собственноручных записок Николая I к П.В. Голенищеву-Кутузову, не включенных в состав книги (подлинники считаются утраченными). В одной записке, известной по черновому наброску И.И.Дибича к приказу по гвардейскому корпусу от 12 июля 1826 г. и копии Л.Н.Толстого, содержится план казни декабристов2. Вторая написана Николаем I по получении почты из Варшавы с письмами Константина Павловича, завязавшими узел междуцарствия. Воспроизводим документ по копии В.В.Стасова.

Автограф Николая I

(орфография подлинника)

Пришел штафет из Варшавы, в канцелярию военную цесаревича; от 28 числа. Есть письмо к матушке, в котором брат ссылаясь на официальные бумаги, которые вы у матушки и у меня читали, говорит, что ждет с неописанным нетерпением известий от нее; дабы сейчас сюда отправиться. Но пакеты все в обыкновенном порядке на имя императора; и разных здешних мест, и в том числе секретное в банк. Все сии бумаги принесутся ко мне, и кроме необходимых будут у меня задержаны. Секретную вручу я лично министру, а партикулярные письма задержу. Брат пишет, что горесть в Варшаве неописанная. Признаюсь, что прибытие сей штафеты меня ставит в весьма тяжелое положение. Но делать нечего и сделав первый шаг должно не останавливаться, а продолжать в том же смысле. Н[иколай]3.

2. Панихиды по казненным декабристам

Утром 14 июля 1826 г. на Сенатской площади в Петербурге с участием войск, находившихся в день восстания в строю, состоялся искупительный молебен. На площади поставили алтарь, и митрополит Серафим, окропляя святой водой ту часть площади, где произошло возмущение, очищал столицу от «посрамивших ее злодеяний». Протоиерей П.Н. Мысловский «отпустил образ Казанской Божьей Матери на молебствие с другим священником, а сам в то же время надел черную ризу и отслужил в Казанском соборе панихиду по пяти усопшим. [Е.И.] Бибикова зашла помолиться в Казанский собор и удивилась, увидав Мысловского в черном облачении и услышав имена Сергея, Павла, Михаила, Кондратия» (Якушкин 1951:83). 13 (25) января 1831 г. в Варшаве состоялась политическая манифестация в память о декабристах. Мемуарные свидетельства об этом оставили участники событий, члены Патриотического общества (М. Мохнацкий, И. Прондзинский, Ю. Немцович и др.)1. Их воспоминания существенно дополняет «Записка» Ф.Новицкого, протоиерея Варшавской греко-российской церкви и благочинного Греко-российских церквей в Польском царстве, составленная им 2 сентября 1831 г. в связи с «наветами» и возникшими подозрениями в его причастности к проведению демонстрации2. Ф.Новицкий подробно рассказывает о переговорах с представителями Патриотического общества, обратившимися к нему с предложением отслужить панихиду по казненным декабристам, о своем обращении за помощью и содействием к И. Лелевелю, о маршруте и ходе демонстрации. К «Записке» Ф.Новицкий приложил номер газеты «Nowa Polska» от 26(14) января 1831 г., в котором было помещено сообщение о прошедшей манифестации. Публикация подписана инициалами «М.М.» и принадлежала М.Мохнацкому3. Это — первый отклик на события в польской прессе, не учтенный в специальной литературе. Обычно упоминается лишь статья в «Nowa Polska» от 3 марта (19 февраля) 1831 г. Авторство М.Мохнацкого устанавливается сопоставлением текста газетного сообщения и его воспоминаний.

К «Записке» Ф.Новицкого приложено (также неизвестное в специальной литературе) отпечатанное типографским способом объявление, которое рассылалось по почте жителям Варшавы и расклеивалось на стенах домов: «Патриотическое общество приглашает уважаемых граждан завтра в 10 часов утра в Греческую часовню на Подвалье. Тем, помолившись о душах мучеников за русскую свободу, траурная процессия с членами академической гвардии занесет гроб в университетский зал заседаний, где назначенные обществом ораторы почтут вечную память Муравьева, Бестужева, Рылеева, Каховского и Пестеля»4. В 1830-1850-х гг. польской революционной эмиграцией проводились политические митинги памяти казненных декабристов во Франции (январь 1833 г.) и в Англии (июль 1841 г.) (Очерки 1976: 112, 118, 136). Один из таких лондонских митингов упоминает, в частности, А.И. Герцен (Герцен 1956: 91). В октябре 1862 г. «Колокол» поместил сообщение из Москвы: «В июне месяце, в день памяти наших пяти мучеников, в одной московской церкви была отслужена по них панихида, за которой было сорок человек, в числе их было семь дам в трауре. Чтобы сделать панихиду негласной, служил один священник без дьякона и причета, ее пели сами присутствовавшие. По окончании священник сказал несколько слов о их подвигах. Участвовавшие покорно просят вас, м[илостивый] г[осударь], почтить память мучеников напечатанием об этой панихиде на столбцах вашего журнала; ни Филарет, ни жандармы никогда не узнают ни священника, ни участвовавших»5. О другой панихиде узнаем по сохранившемуся объявлению, вывешенному в июльские дни 1917 г. в Петроградском институте инженеров путей сообщения: «Во вторник 13 июля с.г. в 1 час дня в церкви Института инженеров путей сообщения (Забалканский пр. 9) будет отслужена панихида по казненным 13 июля 1826 года декабристам: инженере путей сообщения Сергее Ивановиче Муравьеве-Апостоле, Павле Ивановиче Пестеле, Петре Григорьевиче Каховском, Кондратии Федоровиче Рылееве и Михаиле Павловиче Бестужеве-Рюмине»6.

Г А. Невелев

3. К иконографии С.И. Муравьева-Апостола

Словесные портреты декабриста не сохранились. В 1815 г. Н.И.Уткин выполнил акварельный портрет С.И. Муравьева-Апостола (Принцева 1983: 52, 186)1. Следующие по времени изображения — рисунки, выполненные между 19 января (доставление в Петербург) и 30 мая 1826 г. (окончание следствия). Портретные зарисовки, сделанные с декабристов после ареста, во время первых допросов и в период следствия, начавшегося 17 декабря 1825 г., были найдены в бумагах бывшего делопроизводителя Следственной комиссии А.А.Ивановского, впоследствии находились в собрании С.А. Жегалова (Государственный Эрмитаж; Всероссийский музей А.С.Пушкина) и в собрании А.А.Шахматова (Рукописный отдел Института русской литературы, коллекция А.А.Ивановского). Авторство рисунков не установлено. Изображения различаются по рисуночной манере: «жегаловские» рисунки — карандашный контур, все профильные; «шахматовские» рисунки — карандашный контур, с отделкой (тени, штриховка), носят следы поправок, некоторые повторно прорисованы пером по карандашному контуру; профильные зарисовки чередуются с анфасными. Аннотации под рисунками преимущественно позднего происхождения, сделаны («жегаловские» — карандашом, «шахматовские» — чернилами) разным почерком и во многих случаях неверны. Рисунки выполнены не одной рукой и не равноценны по иконографической достоверности (Невелев 1993: 115-122). Известно два портретных рисунка С.И. Муравьева-Апостола во время следствия: контурная профильная зарисовка в рост (Принцева 1990: 182, II, 46)2 и сцена допроса — декабрист нарисован также в профиль, в рост, допрос ведет А.Х. Бенкендорф, в его руках допросный лист, за столом сидят А.И.Татищев и В.Ф. Адлерберг (коллекция А.А.Ивановского)3. Эти изображения С.И. Муравьева-Апостола схожи, но не идентичны: иной профиль, иной рисунок волос, по-разному нарисован мундир (в сцене допроса — с пуговицами, позволяющими определить мундир пехотного офицера). Рисунок из коллекции А.А.Ивановского более достоверен, воспроизведенный в нем профиль, в отличие от «эрмитажной» зарисовки [копийной, по предположению Е.Е.Якушкина (Щеголев 1923: 64)], практически адекватно передает черты внешности декабриста, знакомые по портрету работы Н.И.Уткина, литографированному в 1858 г. А.Т. Скино по заказу брата декабриста, М.И.Муравьева: Апостола (Вейс, Гонтаева 1951: 307; Принцева 1990: 112, 204, III, 7)4. Два изобразительно идентичных портрета С.И. Муравьева-Апостола, принадлежавшие воспитаннице М.И. Муравьева-Апостола А.П. Созонович (Пушкин и его время 1987: № 86; Наше наследие 1991: 160)5, являются позднейшей, не имеющей документального значения портретной реконструкцией. Так, С.И. Муравьев-Апостол, подполковник Черниговского пехотного полка, изображен на этих портретах в однобортном мундире на девять пуговиц, который был введен для армейской пехоты в 1826 г. С.И. Муравьев-Апостол, арестованный 3 января 1826 г., носил двубортный мундир (с двумя рядами пуговиц). В таком мундире он предстал перед следствием и был зарисован там неизвестным художником (коллекция А.А.Ивановского). Автор портретной реконструкции явно не знал об изменении форменной одежды офицеров армейской пехоты и использовал, по-видимому, недостоверные иконографические источники (возможно, словесные). Допущенная ошибка впоследствии была замечена и исправлена. Неизвестный художник, исполнивший во второй половине XIX в. на основе принадлежавших П.А. Созонович изображений портрет декабриста (оригинал утрачен, известен в воспроизведении)6, нарисовал декабриста в положенном ему двубортном мундире (Деятели 1927: 120), но не воспроизвел при этом орденов и накинутой на плечи бурки — не исключено, что он имел в своем распоряжении зарисовки, сделанные в Следственной комиссии. Эти рисунки были известны, их фоторепродукции принадлежали В.Е.Якушкину, одна из них (сцена допроса С.И. Муравьева-Апостола) экспонировалась на Пушкинской выставке в Москве в 1899 г. (Альбом 1899: № 138).

4. Ответ М.А. Корфа А.И. Герцену

1 января 1858 г. в письме И.С.Тургеневу А.И.Герцен сообщил: «Книга о Корфе готова» (Герцен 1956: 149). Издание разошлось за полтора месяца: последнее объявление о продаже книги «14 декабря 1825 и император Николай» (Лондон, 1858) напечатано в «Колоколе» 15 февраля. Были предприняты дополнительные выпуски сборника. Совокупный тираж их неизвестен, но, учитывая популярность издания на книжном рынке, можно предположить, что он был достаточно велик: к осени 1863 г. на складе типографии З. Свентославского имелось еще 299 экз. книги (Черных 1971: 128). В октябре 1857 г., когда стало известно о замысле А.И.Герцена издать разбор книги М.А.Корфа «Восшествие на престол императора Николая 1-го» (СПб., 1857), правительство обратилось с предложением о сотрудничестве к И.-Г. Шницлеру, считавшемуся в европейской науке середины XIX в. крупнейшим знатоком России. И.-Г. Шницлеру предложили возобновить начатое им в 1840-е гг. исследование «Империя царей», обязуясь возместить типографские расходы и, кроме того, ежегодно выплачивать автору по 500 руб. И.-Г. Шницлер принялся за работу, но издание затянулось: четыре объемистых тома под общим названием «Империя царей с современной точки зрения» появились лишь в 1862-1869 гг. и не достигли поставленной перед ними цели (Невелев 1975: 94-109)1. М.А.Корф предпринимал и собственные меры. Осенью 1857 г. он составлял возражения, которыми стремился опровергнуть обвинения, содержавшиеся в «Письме» А.И. Герцена к Александру II. Слухи об этом дошли до Лондона. 1 мая 1858 г. в «Колоколе» появилась заметка: «Правда ли, что Модест Корф хочет отвечать на нашу книгу «О 14 декабря 1825 года»? — Просим и желаем» (Герцен 1956: 268). После этой реплики летом 1858 г. М.А.Корф приступил к написанию «Самовосхваления против Герцена» (Сыроечковский 1925: 308-316; Невелев 1972: 116-138; Рудницкая, Тартаковский 1994: 370-377). Сочинение осталось неоконченным. Представился более удобный и безопасный способ ответить «лондонскому пропагандисту»: в 1859 г. французский сочинитель П. Лакруа, известный в литературе под псевдонимом «Библиофил Жакоб», хранитель Арсенальной библиотеки в Париже, предложил Петербургу свои услуги для «возбуждения в Европе восхищения и уважения к памяти императора Николая I». Об этом сообщил в сентябре 1859 г. вдовствующей императрице Александре Федоровне русский посланник в Париже П.Д.Киселев (Заблоцкий-Десятовский 1882: 126). Делу был дан ход. По высочайшему повелению, последовавшему 10 декабря 1859 г., П. Лакруа для составления «Истории императора Николая I» была назначена пенсия сроком на три года, с ежегодной выплатой по 10 тыс. руб.2 В мае 1860 г. П. Лакруа приехал в Петербург. Совместно с М.А.Корфом был разработан план и подобраны исторические документы для задуманного труда. П. Лакруа не удовлетворился предложенными ему источниками и пожелал ознакомиться с собранными М.А.Корфом «Материалами для биографии Николая I». Просьба П. Лакруа была доложена государю. Александр II не мог не помнить историю с А.де Кюстином, ответившим на любезность, оказанную ему в Петербурге, скандальной книгой о России. Один из сотрудников П. Лакруа, А.Мартен незадолго перед тем опубликовал книгу «Россия и Европа», наполненную критикой русского правительства. Но заинтересованность в том, чтобы «зажать уста клевете», была слишком велика. Александр II сам просмотрел подготовленные к тому времени семь томов «Материалов» и собственноручно отметил на полях необходимые изменения в тексте, чтобы «сделать этот документ возможным для передачи иностранцу». В.Ф.Одоевский, переписывавший по высочайшим указаниям «Материалы» для П. Лакруа, по собственной инициативе произвел дополнительные сокращения в тексте. М.А.Корфу это показалось недостаточным. Он «пересмотрел извлечения» В.Ф.Одоевского и «исключил из них чуть ли не 9/10». «Целью моею, — писал М.А.Корф, — было изгнать отсюда все государственное и оставить одно, так сказать, частное, одни анекдоты. Пусть лучше я явлюсь перед нашим биографом человеком самым мерзким, чем выдавать ему и другим нашу подноготную»3. Вернувшись в Париж, П. Лакруа обработал предоставленные ему документы и приступил к написанию истории жизни и царствования Николая I. Обстоятельства заставляли торопиться. В Европе стали печататься декабристские материалы. П.В.Долгоруков объявил о своем намерении издать «Историю заговора 14 декабря 1825 года». В 1861 г. в Париже вышел труд П. Лакруа «Николай I, император России». Впервые в истории европейского книгоиздания сочинение иностранного автора было украшено российским двуглавым орлом. Книга П. Лакруа прошла незамеченной, при полном молчании прессы и почти неизвестна в специальной литературе (Андерсон 1912: 66-72). Однако по настоянию Петербурга П. Лакруа продолжил работу и ему продлили пенсию. М.А.Корф считал, «если даже затраты достигнут 60 тыс. франков, или 15 тыс. рублей, то это не будет дорого для биографии императора Николая, выполненной рукой мастера и распространенной по всей Европе»4. В 1864-1873 гг. П. Лакруа выпустил восемь томов «Истории императора Николая I». Каждый том просматривался М.А.Корфом, и его замечания вместе с высочайшим разрешением на печатание отсылались в Париж. Историографическое предприятие «Лакруа и К°», созданное для противодействия «антикорфикам» Вольной русской типографии, закончилось неудачей. «Вне России, — отмечал М.А.Корф, — эта книга не нашла много читателей»5. На русский язык был преведен только первый том произведения П. Лакруа (СПб., 1866), не вызвавший интерес читающей публики. Отзыв появился в «Вестнике Европы» (1866. Т. 2), и реферат книги поместил «Военный сборник» (1866. Т. 57-58).

БИБЛИОГРАФИЯ

Альбом 1899 — Альбом Пушкинской выставки, устроенной Обществом любителей российской словесности в залах Исторического музея в Москве. М, 1899.

Андерсон 1912 — Андерсон В. Paul Lacroix (Bibliophile Jacob). Nicolas I-er, Pempereur de Russie. Paris. 1861 // Русский библиофил. 1912. N 4. С. 66—72.

Вейс, Гонтаева 1951 — Вейс А.Ю., Гонтаева М.И. Декабристский фонд изобразительных материалов, хранящихся в музее Института русской литературы (Пушкинского Дома) // Декабристы и их время. М; Л., 1951. С. 285-370.

Герцен 1956 — Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 томах. Т. XII. М. 1956.

Герцен 1956; 1962 — Герцен А.И. Собрание сочинений в 30-ти томах. Т. XXII. М., 1956; Т. XXVI. М., 1962.

Деятели 1927 — Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. М., 1927. Т. I.

Заблоцкий-Десятовский 1882 — Заблоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д.Киселев и его время. СПб., 1882. Т. III.

Наше наследие 1991 — Наше наследие. 1991. № 5.

Невелев 1972 — Невелев Г.А. А.И.Герцен и М.А.Корф // Проблемы общественной жизни и экономическая политика России XIX-XX веков. Л., 1972. С. 119—138.

Невелев 1975 — Невелев Г.А. 14 декабря 1825 года (Официальные версии и Западная Европа) // Вопросы истории. 1975. № 12. С. 94—109.

Невелев 1985 — Невелев Г.А. Истина сильнее царя: А.С.Пушкин в работе над историей декабристов. М., 1985.

Невелев 1993 — Невелев Г.А. Портретные зарисовки декабристов в Следственной комиссии // Материалы к истории декабристов. Брянск, 1993. С. 115-122.

Невелев 1997 — Невелев Г.А. Пушкин «об 14-м декабря»: реконструкция декабристского документального текста. СПб., 1997 (в печати).

Очерки 1976 — Очерки революционных связей народов России и Польши 1815-1917. М. 1976.

Пушкин и его время 1987 — Пушкин и его время в изобразительном искусстве первой половины XIX века. Л., 1987.

Принцева 1983 — Принцева Г.А. Николай Иванович Уткин. 1780-1863. Л., 1983.

Принцева 1990 — Принцева Г.А. Декабристы в изобразительном искусстве. Собрание Государственного Эрмитажа. М., 1990.

Рудницкая, Тартаковский 1994 — 14 декабря 1825 года и его истолкователи (Герцен и Огарев против барона Корфа). Издание подготовлено Е.Л. Рудницкой, А.Г.Тартаковским. М., 1994.

Сыроечковский 1925 — Сыроечковский Б.Е. Корф в полемике с Герценом // Красный архив. 1925. Т. 3(10). С. 308— 317.

Черных 1971 — Черных В.А. К вопросу о тиражах лондонских изданий Герцена и Огарева // Археографический ежегодник за 1969 год. М., 1971.

Шильдер 1903 — Шильдер Н.К. Император Николай I, его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. I.

Щеголев 1923 — Щеголев П.Е. К иконографии декабристов // Музей Революции. Сб. 1. Пг., 1923. С. 52-66.

Якушкин 1951 — Якушкин И.Д. Записки. Статьи. Письма. М. 1951.

0

2

Т.Н.Жуковская

События зимы 1825-1826 гг. глазами современников

Вниманию читателя предлагается не вполне обычный для декабристоведа и пока еще достаточно чуждый ему, но крайне интересный по объему и качеству заложенной в него информации источник — фрагменты переписки членов конкретного провинциального дворянского семейства по поводу «новейших происшествий»: а именно — междуцарствия, восстания 14 декабря 1825 г., его подавления, следствия по делу тайного общества, первых административных успехов нового императора и многого другого.

Своеобразие этого источника в том, что взгляд издалека (во всех смыслах: географическом, мировоззренческом, в смысле принадлежности к иному поколению и общественному кругу) на событие 14 декабря, предшествующие и последующие события рождает неожиданные откровения для историка общественного сознания, по существу, обнаруживает самое общественное сознание и общественную мысль там, где до сих пор она не была замечена и исследована. Массовое же дворянское сознание, как и сознание народных низов, как оказывается, формирует свой фольклор и свои мифы, предсказания и хроники событий, находясь в поисках достоверного на фоне чутко переживаемой истории. Специфика публикуемых документов в том, что «фольклор и история», по выражению С.Н.Чернова, в них идут рядом. В отличие от народных слухов того же периода, талантливо изучавшихся С.Н.Черновым, Л.А. Мандрыкиной, К.В. Кудряшевым, здесь — гораздо больше истории, нежели фольклора. Впрочем, значение данных свидетельств неизмеримо шире, а именно — «в возможности устанавливать настроения и взгляды... тех кругов, в которых родился или которые принимали и передавали далее интересующий исследователя слух» (Чернов 1960: 329).

Перед нами переписка членов семейства Болотовых: самого Андрея Тимофеевича Болотова, «дедушки», — энциклопедиста, рационализатора, автора знаменитой хроники собственной жизни; его сына Павла Андреевича; его внуков — Михаила Алексеевича Леонтьева (приходившегося внучатым племянником «бабушке» — Александре Михайловне Болотовой, урожденной Кавериной) и Алексея Павловича. Из них только последний является непосредственным очевидцем событий в Петербурге, относительно близким к светской хронике столицы, связанным знакомством с некоторыми из тех, кого назовут вскоре декабристами. По понятным причинам в данной подборке мы будем отдавать предпочтение именно его письмам, поскольку письма всех других лиц были лишь откликами и отражениями его писем, но отражениями несхожими, индивидуальными, исторически-ценными.

Должно признать, что настоящая публикация комплекса болотовских писем не является первой. Во второй половине 30-х гг. (более точную дату назвать трудно) к ним обращался ленинградский историк Андрей Николаевич Шебунин (1887 — после 1938). Среди материалов его архива, хранящегося в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки, находится машинописная копия девяти писем (соответственно писем 2, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 из предложенных нами) без примечаний и пояснительных записок (РНБ. Отдел рукописей. Ф. 849. № 205). Уже после ареста А.Н. Шебунина в феврале 1938 г. подготовка писем Болотовых к публикации, по всей вероятности, была продолжена кем-то из его коллег по Институту Русской литературы в Ленинграде. В том же году названные письма (с добавлением выписки из письма Алексея Павловича Болотова к его родителям от 29 января 1826 г., которую мы опустили) появились в сборнике «Литературный архив» с предисловием и комментариями Н.А. Шиманова (Шиманов 1938: 273-289). К сожалению, ни качество воспроизведения текста, ни характеристики обстоятельств его создания и участников переписки, данные в комментарии к этому изданию, сегодня не могут удовлетворить читателя. Поэтому републикация болотовских писем с восстановлением важных купюр и расширением комплекса публикуемых документов представляется насущной. Так, впервые публикуются письма 1, 3, 5, 13, восстанавливается значительная часть текста в письмах 6, 8, 10. Кроме того, на наш взгляд, необходимо освободить корреспондентов от узко-классовых и социологических оценок в современном комментарии к этим документам. Болотовские письма в источниковедческом плане представляют собой нечто большее, нежели только образцы «реакционных откликов» на декабрьские события 1825 года. Для изучения умонастроений, привычек, традиций и быта просвещенного дворянства этот источник чрезвычайно интересен. Помещая в настоящем сборнике переписку декабря 1825 — начала февраля 1826 гг., мы намерены в дальнейшем продолжить публикацию не издававшимися прежде февральскими и мартовскими письмами.

Оригиналы находятся в небольшом фонде Болотовых в ИРЛИ (Институт Русской Литературы. Рукописный отдел. Ф. 537. № 28). Они собраны в обычный для А.Т. Болотова переплетенный «томик», куда его рукой переписаны все публикуемые письма в порядке их получения. Томик имеет заглавие: «Любопытная переписка между ближайшими родственниками. Часть 2-я», оформлен характерными виньетками и книжными заставками. В этой части «Переписки...», как и в примыкающей к ней и отложившейся в собрании «Русской старины» «Части 1-й», письма имеют общую сплошную нумерацию. Она показана в квадратных скобках.

Предложенная здесь последовательность размещения писем иная, нежели у А.Т. Болотова. По понятным причинам, выстраивая документальную картину восприятия и обсуждения корреспондентами политических новостей, историк интересуется датой составления письма больше, чем датой его получения адресатом, которая в нашем случае зависит от скорости почтового сообщения между Петербургом и селом Дворяниновым (тульским имением А.Т. Болотова), Петербургом и Кромами (орловским имением его сына), Кромами и Дворяниновым (так как обычной практикой корреспондентов была пересылка друг другу и особенно «дедушке» всех важных известий). Вот почему размещение писем в соответствии с датами их написания, как нам кажется, позволит лучше проследить и динамически меняющееся восприятие петербургских новостей представителями трех поколений одной семьи, и возможные каналы информации, в том числе ложной, и формы общественной и сословной реакции на события. Время обращения писем между Петербургом, Кромами и Дворяниновым составляло 5, 15, а то и 20 дней, почему некоторые новости «устаревали» уже в момент получения письма, ибо газеты несли более свежую информацию. Но для А.Т.Болотова, который многие десятилетия созидал пространную, почти эпическую семейную хронику, общероссийское происшествие сразу же обретало свое место в этой малой, фамильной истории. То, что Алексей Павлович Болотов, поручик Гвардейского Генерального штаба, оказался очевидцем декабрьского возмущения, позволило истории «малой» и истории «великой» совпасть в своем существе. Незначительное же несовпадение той и другой во времени нам да позволено будет устранить путем простой перегруппировки писем.

Необходимо сказать несколько слов об участниках переписки, родственниках с далеко не родственными суждениями о происходящем. 87-летний Андрей Тимофеевич Болотов, сохранивший ясность ума, живой интерес к событиям, уважаемый глава фамилии, известен как мемуарист, помещик-рационализатор1. В XVIII просвещенном веке он — владелец уникальной библиотеки, просветитель, несколько лет содержавший школу для крестьянских детей, знакомец Н.И.Новикова, член Вольного экономического общества, был, безусловно, «с веком наравне». Но и тогда в своих суждениях о Французской революции (о которой А.Т.Болотов накопил 12 томов газетных и прочих выписок) он явственно выражал позицию дворянско-консервативную (Штранге 1956: 69, 141). Не случайно его выпады против революционности и карбонаризма, вольномыслия и безбожия в настоящий момент демонстрируют, с одной стороны, и несомненно, яркую, эмоциональную сословную ненависть к революции и любым государственным переворотам, а с другой — совершенное непонимание, нечувствие того, что декабристы, ровесники его внуков, определяли как «дух времени»: увлечение идеями конституции, крестьянской эмансипации, радикальными методами преобразований, открытость западному опыту.

Пусть понятия прогресса, народного благоденствия для престарелого Болотова закономерно сузились, важно другое: в своих пространных рассуждениях он выстраивает консервативную, но глубоко историософскую концепцию политических событий, обобщает их — со времени смерти Александра I в Таганроге до массовых арестов участников движения тайных обществ. Спустя всего полтора месяца после 14 декабря он смело пишет историю событий в своей обычной многословной архаической манере. Его догадки о будущем, выдержанные в провиденциальном духе, иногда поразительно точны.

Михаил Алексеевич Леонтьев, по возрасту хотя и близкий поколению декабристской молодежи, судит о восстании в Петербурге с позиции «стариков» и по аналогии с событиями Французской революции. Революционеры движимы корыстными интересами — эта истина для него непреложна, однако сам он, провинциальный помещик, показывает себя часто слабо информированным в текущей политике, в том числе европейской. Думается, крайний консерватизм его суждений — отчасти следствие желания, чтобы его мысли были симпатичны дедушке, которому адресуются, и тоже вошли в семейную хронику. Ясно, что и его коснулось стремление мыслить себя свидетелем истории.

Самая любопытная для историка фигура среди Болотовых - корреспондентов, конечно, Алексей Павлович Болотов. Ровесник младших декабристов (р. в 1803 г.), окончивший курс в Московском университетском пансионе, он в 1820 г. поступил в московское училище для колонновожатых, основанное Н.Н.Муравьевым, что определило его дальнейшую судьбу, а также проложило линии связи между судьбами людей, причастных к «делу 14 декабря», и судьбой его, непричастного. Во время пребывания в школе колонновожатых, сначала в роли слушателя, затем преподавателя (с 1821 г.), пока школа находилась в Москве, и потом, когда она была переведена в Петербург в 1823 г., А.П.Болотов должен был узнать по меньшей мере два десятка лиц, причисляемых к декабристам, которые вышли из муравьевской школы, «муравейника», преподавали в ней, квартирмейстеров Главного штаба. Сам А.П.Болотов в 1821 г. был произведен в прапорщики свиты по квартирмейстерской части и назначен преподавателем фортификации в родное училище. С 1824 г. он преподает математику. В письмах к родным в декабре-январе он настойчиво проводит мысль о том, что «в продолжение полуторагоднаго пребывания» в Петербурге ни с кем из бунтовщиков он не успел сойтись. Когда же его товарищи Н.П.Крюков и, вероятно, более близкий С.М.Палицын тоже оказываются взяты, это приводит его в недоумение и вызывает естественное сочувствие к «пострадавшим», в «незамешанности» которых он уже не так твердо уверен. И все же А.П.Болотов отделяет просто «взятых» правительством от «настоящих» вольнодумцев, которые все затеяли, — М.Орлова, Бестужевых и др. Никита Муравьев, служивший в Генеральном штабе, и следовательно, «свой», злодеем не считается. Вообще оказывается, что среди лиц, знакомых А.П.Болотову, нет «злодеев». Его распределение участников восстания по группам: «жертвы», «фанатики» и собственно злоумышленники — больше говорит об общественных иллюзиях самого А.П.Болотова, его равнодушии к политике, чем о состоянии столичного общества до и после 14 декабря.

Любопытно, что из числа офицеров и преподавателей петербургского училища для колонновожатых фактически не связанными с тайными обществами и не замешанными в событиях 14 декабря остались только А.П. Болотов, его приятель поручик М.В. Ладыженский и еще двое-трое. Среди товарищей и сослуживцев Болотова по квартирмейстерской части — декабристов, с кем он точно был знаком еще в бытность училища в Москве, мы находим А.О. Корниловича, Петра и Павла Колошиных, В.Е. Галямина, упомянутых уже Н.П. Крюкова и С.М.Палицына, Ал.Ант. Скалона, П.П.Коновницына, Д.А. Искрицкого, члена Союза благоденствия и Южного общества Н.Н. Филиповича, умершего в марте 1825 г. Возможно, Болотов застал в училище Н.В. Басаргина, В.Н.Лихарева, Е.Е.Лачинова. Довольно замкнутая военно-профессиональная каста «штабных» предполагала это знакомство. Люди, даже не объединенные общими политическими взглядами, были объединены отношениями товарищества, кастовыми и общественными правилами. Нравственный авторитет генерала Н.Н.Муравьева (как и его старших сыновей) для Болотова не разрушается даже фактом ареста последних. Сочувствием наполнены его строки о жене А.Н.Муравьева, «воплях семейств» арестованных, число которых столичная молва по меньшей мере удесятерила в первые дни после 14 декабря. Степень правдоподобия столичных слухов о декабрьских событиях, родившихся в светской, дворянской, офицерской среде, таким образом, почти приближается к фантастичности народных толков.

Если бы не замкнутая жизнь А.П.Болотова в Петербурге, увлеченность преподаванием и наукой (а в начале 1826 г., опасаясь расформирования училища, он серьезно подумывает о переходе в гражданскую службу и о занятии в будущем профессорской кафедры в Петербургском университете), возможно, и он оказался бы не только на площади, но и в тайном обществе, и в каземате... Круг его знакомств, как это следует из писем, не включаемых в настоящую публикацию, скорее, светский, ученый, чем дружеский, его интересы не имеют ничего общего с политикой. Но и таких «рядовых» декабристов было множество среди осужденных и проходивших по делу 14 декабря.

В сущности, мы стоим здесь перед важной для декабристоведения проблемой — правомерности широкого толкования понятия «декабрист», отличавшего исследования 50-70-х годов. Если А.П. Болотов мог оказаться на короткое время в каземате, подобно некоторым из его товарищей, в «невиновности» которых перед Богом и царем сам он внутренне уверен, то уж, конечно, «декабристом» и либералом по убеждениям он не был. Но не таковы ли и многие из тех, кто попал все же в «Алфавит декабристов» и чьи дела отложились в бумагах Следственной комиссии?

Письма А.П. Болотова ценны обилием мелочей, и мелочей многозначительных. Известие о возможной смертной казни для пятерых главных зачинщиков восстания (еще не ясно, кого именно) уже в начале января было кем-то пущено и, самое главное, воспринималось многими, и Болотовым в том числе, спокойно. Многие предрекаемые им «кары» для преступников исполнились через полгода почти в точности.

Болотов, как и многие из дворянской молодежи, противопоставляет нового, деятельного императора покойному Александру. О том, какую роль играл Николай I во время следствия, никто не догадывается. У Алексея Болотова велики надежды на перемены к лучшему во внутренней политике, чего не заметно, например, у Болотова-отца и у «дедушки», современника семи — с Николаем I — восьми царствований.

А.П.Болотов тем временем (и это явствует из его февральских и мартовских писем 1826 года, здесь не помещаемых) от горевания об участи товарищей переходит к будничным заботам, которых и вправду много. Он занимается переводами учебных книг, освоением нового для себя курса геодезии, который будет совершенствовать потом на протяжении десятилетий, беспокоится о дороговизне нововведенного мундира, мерзнет на похоронной церемонии при погребении Александра I и очень хочет, чтобы новый император отличил «квартирмейстеров», не обнаруживших особой преданности в день 14 декабря2.

Однако с уходом товарищей и закрытием колонновожатской школы уже летом 1826 г. А.П.Болотову приходится проститься с миром своей юности: муравьевских традиций, культа науки и учебных занятий, мечтательностью. В конце 1826 г. перед нами штабс-капитан Генерального штаба, в 1828-1829 гг. — участник русско-турецкой войны, с 1832 г. и до конца дней — адъюнкт, а затем профессор Николаевской Академии Генерального штаба, начальник отделения Военно-ученого комитета, автор известных трудов по геодезии, удостоенных «половинной Демидовской премии». Его имя и поныне носит используемая в геодезии и картографии «шкала Болотова», предложенная им для выражения крутизны местности. В 1839 г. им будет издан перевод «Полного курса математики» Франкера, о котором впервые упоминается в письмах памятной зимы 1825-1826 гг. В частной жизни А.П. Болотов будет многим напоминать своего склонного к философскому уединению и ученым трудам деда Андрея Тимофеевича. Окончит жизнь А.П. Болотов в 1853 г. генерал-майором (Старк 1995: 231-233; Военная энциклопедия 1911: 631).

* * *

Не желая нарушать цельность документального комплекса, мы сохранили перенесенные А.Т.Болотовым в томик «Любопытная переписка...» содержательные отклики на известия из Петербурга не только самого Андрея Тимофеевича и его сына, но и близкого соседа Болотовых по тульскому имению помещика Н.А.Кругликова, и ранее охотно помогавшего движению болотовской «хроники» сообщением новостей и собственными размышлениями по их поводу. Документальный комплекс включил в себя, таким образом, тринадцать хронологически близких писем. Письма публикуются с купюрами мест, содержащих пространные семейно-бытовые описания, длинноты. Сохранены важные особенности стиля и письма А.Т.Болотова, скопировавшего и оформившего эти тексты для своего журнала, правила орфографии и пунктуации приближены к современным.

БИБЛИОГРАФИЯ

Военная энциклопедия 1911 — Военная энциклопедия. Ред. Ф.В.Новицкий. СПб., 1911. Т. 2.

РНБ — Российская Национальная библиотека.

Старк 1995 — Старк В.П. Портреты и лица. СПб., 1995.

Чернов 1960 — Чернов С.Н. Слухи 1825-1826 годов (Фольклор и история) // Чернов С.Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960.

Шиманов 1938 — Из переписки Болотовых о декабристах и А.С.Пушкине. (Публ. Н.А.Шиманова) // Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественности. М.; Л., 1938. С. 273-289.

Штранге 1956 — Штранге М.М. Русское общество и Французская революция. М., 1956.

1

[57] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 8 декабря 1825 г.

Вот и сия неделя протекла, благодаря Богу, благополучно. Здесь в Петербурге совершенная тишина. Все даже посланники, как говорят, удивляются, при столь важном для государства событии, никаких толков, никаких намерений не явилось.

Мы, петербургские жители, с часу на час ожидаем прибытия Императора*, которому на встречу поехал вечером в субботу великий князь Михаил, приехавший сюда из Варшавы на три дня. Наверное же неизвестно, когда Государь приедет, впрочем, как все утверждают, послезавтрева, то есть 10 декабря. Все с нетерпением ожидаем важных перемен, важных происшествий. Граф Аракчеев лишь только услышал о кончине своего благодетеля, так тотчас вступил в прежние должности. Черта довольно доказывающая его душу. Даже нельзя было ожидать от него такого поступка, тогда как смерть любовницы — негодной женщины — тиранки в полном смысле повергла его в горесть столь сильную, что он отказывался от дел государства1, а смерть его благодетеля, оплакиваемого всеми, его исцелила. Любопытно будет слышать, что как-то будет он у Государя? Будет ли осыпан милостями, как покойником? Граф Аракчеев сам с Клейнмихелем2 разбирал дело о убиенной его возлюбленной и осудил 36 человек бить кнутом и сослать в Сибирь. Императрица Марья Федоровна совершенно избавилась от своей болезни3. Тело Императора привезут сюда, как утверждают, около половины февраля, и на похороны назначено четыре миллиона.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 131-134)

2

[61] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга от 18 декабря 1825 г.

(по обыкновенном начале)

Сия неделя началась у нас не тою мертвою тишиною, которая была в продолжение всего прошедшего времени и которая была лучшим аттестатом русского народа, лучшим доказательством его преданности Богу и Государю. Несколько безумных нарушили общее спокойствие. Заставили Государя невольно пролить кровь своих неверных подданных, и довели граждан до того, что ни один не мог заснуть с спокойным духом.

Сие происшествие по важности своей заставляет меня подробно вас об оном уведомить. По 14-е число декабря все жители столицы не знали наверное, что примет ли Константин корону или нет.

14-е число, то есть в понедельник, сделалось известным вторичное отречение Цесаревича от престола. Почему знатнейшие чиновники в 6 часов утра присягнули в верности Государю Николаю Павловичу.

Гвардия последовала их примеру, выключая гвардейского московского полку, который успели взбунтовать три человека, а именно: капитан князь Щепин-Ростовский4, штаб капитан Бестужев5 и брат последнего Алексей Бестужев, бывший адъютант герцога Виртембергского, известный по изданию Полярной Звезды6. Началось тем, что они уговорили солдат, чтобы не только не присягать Императору Николаю, но даже, чтобы с заряженными ружьями идтить на Дворцовую площадь. Буйство свое они начали убийством своего полкового командира генерала Фридрихса, который от тяжелых ран умер чрез два дни7, и потом зарубили своего бригадного генерала Шеншина8. Учинив сию наглость, с распущенными знаменами явились взбунтовавшиеся роты на Исаакиевскую площадь и успели переманить на свою сторону множество народа всякого звания. Между тем подъехавший к ним генерал Милорадович9 с желанием образумить их и уверить, что они своими наглыми поступками ничего не выиграют, был убит из пистолета бывшим вице-губернатором Грабе-Горским10. Сии буйства и дерзости понудили Государя (далее пропуск. — Т.Ж.) для усмирения сих Преображенский полк и Конную гвардию. Бывшия четыре кавалерийские атаки были безуспешны, тем более что к бунтующим присоединились Морской экипаж, состоящий из тысячи человек, и баталион лейб-гренадер. Прибывшая же перед вечером артиллерия восемью залпами картечами прекратила все. Бунтовавшие рассыпались во все стороны, отчего чрез несколько часов их всех переловили. Убитых и раненых простирается, как говорят, с тысячу человек. Во всю ночь были биваки на Дворцовой площади, по всем улицам столицы стояли пред раскладенными огнями бекеты*. Все возможные меры были приняты правительством. Теперь, благодарение Богу, все пришло в порядок. Слышно только о милостях, которые делает Государь! Всех здешних генералов произвели в генерал-адъютанты — равно как и множество штаб- и обер-офицеров сделали флигель-адъютантами. В продолжении бунта, я стоял большую часть времени подле самого Императора, почему и мог видеть его присутствие духа, его хладнокровие и слышать его слова. Простоявши почти до 4-х часов и иззябнув в одном мундире, я убрался домой, почему и не видел действия артиллерии. Вот следствие брожения молодых и неопытных голов. Они сделали сей бунт совсем не для того, чтобы возвесть Константина на престол, но, как говорят, их желание было, произведя всеобщее смятение, воспользоваться случаем и сделать революцию. Премножество теперь схвачено и отведено в крепость. Конец же всех их будет, вероятно, самый плачевный. Недаром любезный папинька, приехав сюда в Петербург, столь возгнушался сим вольным духом, что не мог утерпеть, чтобы не начертать вам своих мыслей. И в самом деле, что можно ожидать от тех хотя весьма бойких голов, которые не имеют никакой религии в сердце и ведут самую развратную жизнь. Они помешались на вольности, на свободе, они жаждали дать конституцию. Но только сия ли цель их была? Я никак не поверю, чтобы сии порочные люди желали сделать от искренности хотя и дельное благо государству, а скорее может быть, что они желали всеобщего смятения для того, чтобы найти в том личные свои выгоды. Я не знаю, впрочем, как мне следует благодарить Провидение за те милости, которые оно мне послало, как в продолжение моего здесь полуторагоднаго пребывания я ни с кем из взбунтовавшихся не познакомился, тогда как имел много случаев. В противном случае, хотя бы и не участвовал в самом бунте, но по одному подозрению был бы схвачен и отведен в крепость; и покуда бы оправдали, то сколько мог бы принести вам истинной горести.

Ах! возблагодарим вместе Господа, и попросим его, да не отнимет и впредь свою десницу от нас, слабых. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 154-167)

3

[59] Письмо, приложенное к предследовавшему от внука моего Алексея Павловича к Кругликову* из Петербурга 2 января 1826**.

Милостивый государь, почтеннейший Николай Александрович. Примите от меня нелицемерное поздравление с наступившим Новым годом и с вашим новорожденным сыном. [...]

Наконец 25-й год сего столетия миновался, дай Бог, чтобы мы не видали и не дождались ему подобного. Вы, я думаю, уже слышали подробно о здешних происшествиях, почему и не стану снова повторять, а скажу вам только, что здесь только и слышны похвалы новому Императору. Он стал входить чрезвычайно хорошо в гражданскую часть, посещает Сенат, Государственный совет и сам занимается с министрами; обещается улучшить флот, для чего принял Сенявина в службу и тотчас сделал его генерал-адъютантом и первым членом комиссии для устроения флота11. Словом, все его поступки подают россиянам надежду совсем не такую, как покойник в последние десять лет своего царствования. Я слышал вчерашний день новость, в справедливости которой не могу утверждать, но однакоже меня уверял человек, которому можно верить, что Орлов оправдался, — не для чего вам сказывать, кто таков Орлов?12 Должно сказать, один из первых свободомыслящих. Надобно же теперь сделать всякому заключение в случае справедливости сего слуха, то как бы мы не дождались чрез несколько времени того переворота, которого хотели сделать с пролитием крови и насильно, но совершенного самим монархом.

Скажу вам теперь несколько слов о себе. Я поживаю по-прежнему, до праздников я был весьма занят, ибо за отъездом в Москву нашего Крюкова13 мне доставалось преподавать математику и в верхнем классе, к тому же посторонние занятия не допускали пользоваться временем, зато святки я провел в рассеянности и отделался на несколько месяцев. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 141-145)

4

[60] Письмо от внука моего Алексея Павловича ко мне из Петербурга от 4 января 1826 г.

Милостивый государь и почтеннейший дедушка!

Вот наступил и 1826 год! Какими важнейшими и печальными событиями для России ознаменовался прошедший. Мы должны при поздравлении друг с другом желать, чтобы сей наступивший был счастливее для всех, почему самому примите и от меня, почтеннейший дедушка, усердное поздравление с оным при душевном желании проводить вам сие новолетие в совершенном здоровье счастливо и в крепости сил.

А мы начали оной как-то очень уныло. Все здешние жители ходят с повислыми носами. Причиною тому отчасти служит закрытие всех публичных удовольствий, отчасти же и даже наиболее потеря милых для сердца людей. Один потерял сына, другая мужа, третий брата, друга и пр. Всякой плачет, тужит, но пособить некому. Всякому теперь свойственно смотреть в темные очки на свет. Касательно же по себе скажу откровенно, что и мне как-то очень невесело, ибо потерял третьего дня одного искреннего приятеля. Приехали к нему, схватили, все бумаги его запечатали, и он для нас пропал14. Хоть мне и нечего бояться, чтоб могли схватить, однако же согласитесь, что равнодушным зрителем не можно быть, когда лишаешься своих друзей-приятелей. Если бы их постигла смерть, то не столько бы тужил, а то мучительна неизвестность, наиболее наводит тоску на всех.

Новостей теперь никаких нет, все идет старое по-старому. Аракчеев совершенно пал, ибо уволен в отпуск за границу до излечения от болезни. На его место, говорят, назначают Дибича15. А место Дибича, то есть место начальника Главного штаба, совершенно уничтожается, и, как слышно, все доклады будет делать военный министр16. Сенявин пошел в гору. Он принят в службу, сделан генерал-адъютантом и первым членом комиссии об устроении флота. Государь весьма желает восстановить оный. Вообще Императором весьма довольны. Он наиболее занимается внутренними делами. Сам беседует по нескольку часов с министрами, присутствует в Государственном совете, Сенате и проч.

По себе же вам скажу, что я во время праздников немного отдохнул, но послезавтра надобно опять приниматься за работу и преподавать классы каждый день. У меня теперь на руках вся математика, ибо прежде она была разбита на два класса: нижней занимался я, верхней наш офицер Крюков, но за отъездом его в отпуск я заступил его место. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 147-153)

5

[58] Письмо ко мне от любимого моего соседа Н.А.Кругликова в ответ на мое, в коем я его поздравлял с новым годом и с родившимся сыном от 8 января 1826 г.

Милостивый государь многопочтеннейший Андрей Тимофеевич! [...] Все, что могу вам сообщить, есть письмо любезнейшего нашего Алексея Павловича, полученное вчерась же и при сем прилагаемое*. Слава Богу! Они остались неприкосновенными! Только промежуток молчания был тягостным, потому что одно письмо их не дошло до нас. И если б приехавший в Москву Крюков не успокоил меня, то я был бы в настоящем отчаянии, особливо каково сие мучение болящей моей? [...]

Здесь, в Москве, хотя и средоточие всех слухов, но они мне столько скучны, как нельзя более. Например, написанное мною к вам, что Константин генералиссимусом, вышло неправда. Одним словом, одни что рассказывают ныне, то опровергают сами же наутро. И люди те, которые пекутся о политике, Бог знает, откуда собирают пустяки. Впрочем, поистине должны мы радоваться, что во всем водворяется мир и тишина. Розыск бунтующих есть нужная мера справедливости и к истреблению таковой ужасной буйности. Я еще не читал, но мне сказывали о милостивом манифесте, прощавшем разные долги и подати17.

Робею, мой почтенный, что вы недовольны мною будете за мою ленивую как будто передачу вам новизны. Но именно одно нежелание передать вранье делает меня молчаливым и даже нелюбопытным. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 135-140)

6

[67] Письмо внука моего Алексея Павловича к его родителям от 8 января 1826 г.

...Государем все вообще восхищены. Он отлично ведет дела, вникает в гражданскую часть и делает ее исправнее. Беспрестанно занимается или с министрами, или в Совете. Самый великий князь Михаил переменился, не занимается уже фрунтом, а преимущественно гражданскими делами. Всякий день он несколько часов проводит в Совете. Если Бог поддержит их, то Россия может надеяться лучшего, чем при покойнике. Одно обещание Императора ничего не скрывать от своих подданных может уже обещать многое. В рассуждении перемен то скажу, что военные поселения весьма облегчены. Всем офицерам позволено выходить в отставку и переменять род жизни. На место Аракчеева, как слышно, назначается Закревской18. Аракчеев в апреле месяце едет в отпуск до излечения от болезни в Ахен. Наш Дибич остается на своем месте. Он приехал утром в 6 часов в Новой год19. К нам же в свиту определяется опять один из самых ученейших и образованнейших наших генералов, а именно — князь Меншиков20. Он оставлен по особым поручениям у Государя. Сенявин сделан генерал-адъютантом и вступил в должность весьма значительную, ибо ему поручено восстановить флот.

Сколь таковые поступки Императора восхищают всякого русского, столь, напротив, нельзя без содрогания смотреть на вопли семейств, из коих вырваны отцы, братья, сыновья, участвовавшие в заговоре против правительства в намерении дать конституцию. Некоторые из них замешаны весьма сильно, другие же невольно увлечены пылкою молодостию и своею неопытностию. Одни из них действовали для своих черных намерений, другие же, напротив, для мнимого блага, будучи оживлены фанатизмом. Но как бы то ни было, редкое можно найти теперь семейство, которое не имело бы потери. Всех замешанных простирается до четырех тысяч пятисот человек. Все ожидают с нетерпением решения участи сих людей. Большая часть здешних жителей ожидает слышать милосердие от Государя большей части увлеченных фанатизмом.

Пятерых же на будущей неделе, участвовавших в самом бунте, будут расстреливать, впрочем, сие еще не очень достоверно. Из числа схваченных находятся некоторые и из нашего училища. Граф Коновницын21, преподававший фортификацию, Палицын22 историю, Корнилович23 географию, и мой товарищ по математике Крюков24 сделались жертвами. Коновницын наказан шестимесячным заключением в кронштадтской крепости, Корнилович замешан более всех. Если он избежит смерти, то уже, наверное, не избежит вечного заточения. Палицын же и Крюков взяты по подозрению, ибо они квартировали с Глебовым, который отличился на площади25. Последних двух мне весьма жалко. Представить себе, что Палицын не имеет никакого состояния, жил одною службою, имеет старую и больную мать и содержал брата в артиллерийском училище. Если он хотя и оправдается, однако уже наверное не останется при училище. Крюков же виноват еще менее его. Он по причине смерти своего старшего брата и по расстроенным обстоятельствам, а наиболее своего больного отца должен был ехать в Москву в отпуск на два месяца, но не успел провести там и одной недели, как увезен сюда с фельдъегерем.

Надо себе живо представить отчаяние отца и пятерых сестер, искренне его любивших и полагавших в нем опору. Но, видно, так надобно! — и вероятнее всего, сие важное происшествие было уже начертано в плане Всемогущего для истинного блага!!

[...] Теперь я приступил по-прежнему к занятию по классам, и у меня работы еще прибавилось, ибо мне предстоит за отсутствием Крюкова преподавать геодезию, предмет, которым я мало занимался, да, признаться, давно не брал и в руки.

Оканчиваю сие письмо еще одним замечанием. Вам в отдаленности свойственно опасаться за мое благосостояние, но я смею вас уверить, что я нисколько не замешан и даже не могу и ожидать напастей, почему вы можете смело надеяться, что Бог меня сбережет.

(ИРЛИ. Ф. 537. М 28. Л. 255-266)

7

[63] Выписка и отрывки из письма сына моего Павла Андреевича ко мне из Кром от 11 января 1826 г.

[...] Ах! какою завесою неизвестности покрыто все будущее! Не будет ли он* еще гораздо мрачнее для нас, нежели прошедший год, — ибо смутные обстоятельства и разные предвидимости последствий угрожают весьма плачевными событиями, которые дай Боже! Чтобы не состоялись к разрушению тишины и спокойствия, коим наслаждались мы долго в нашем любезном отечестве, достигшем на вершину славы земного величия. [...]

Приношу вам покорнейшую благодарность за письмо ваше № 5, писанное пред Рож<деством> Хр<истовым>, а нами 29 числа полученное за обедом с бывшими гостьми Грабовскими. Оно увеличило важность и любопытность той почты, которая была изобильна письмами. И удовлетворило тем наше ожидание, особенно пожелание получить весточку от детей из Питера, и вот к немалому нашему обрадованию были мы утешены получением не только известия, что они, слава Богу, живы, но написание о бывшем там бунте, которого Алексис так был и очевидцем вместе, и судьба привела его впервые видеть сражение и нехолостыми зарядами. Мы удивились, дочитав до того, что ему довелось даже и стоять близ самого Императора и видеть, и слышать, с каким присутствием духа и хладнокровием <он> раздавал приказания на сем побоище. Жаль только, что он не обстоятельнее описал, как он попал в толпу окружающих Государя телохранителей, а вероятно, что они в то время или незадолго перед тем присягали в Главном штабе и услышали, что Государь вышел из дворца один одинехонек к собравшейся перед сим дворцом толпе народной, вышли и присоединились к его свите. Любопытно было очень читать о сем ужасном и кровопролитном происшествии, обагрившем кровью впервые еще не только Исакиевскую площадь, но и самый Петербург, посреди которого никогда еще не бывало таких бунтов. Мы хотя после того нашли и в газетах реляцию о сем печальном происшествии, омрачившем самой первой день царствования нового Императора26. Но как там представлено оно не в столь отважном виде, то могли мы из письма Алексиса узнать кое-что, о чем там и совсем не упоминалось, как, например, о именах зачинщиков бунта, известных литераторов, и об израненных генералах, из коих г. Шеншин был лучший сын здешней нашей соседки генеральши А... Федоровны*. Также узнали мы и о фамилии презренного убийцы доброго генерала Милорадовича. И этого злодея Грабе-Горского знает наш сосед Коренев, бывавший с ним в Петербурге и в некоторых знатных домах, и удивляемся, как он мог решиться на такое злодейство, будучи человек семейной с большой кучей детей. Впрочем, он описывает его как человека отчаянного по горячему и вспыльчивому своему характеру, и что он потом, будучи под следствием по начету на него за усышку** и утечку вина в бытность его кавказским вице-губернатором, грозился в присутствии самого министра Канкрина27 зарезать сенатора Дубенского28, у которого в ведомстве все сборы податей и казенных доходов, за то, что он его притеснял невинно, когда других губернаторов, наживавшихся и с ним делящихся, щадит и милует.

Далее наш сосед полагает (как ему помнится), что этот Г.Горской имел какую-то претензию по службе на Милорадовича, почему и воспользо­вался отмщением ему при столь смутном случае, ибо сам служил артиллерии полковником и весь изранен и обвешан многими орденами и любим был покойным Государем за его храбрость29. Также видели мы из письма Алексеева, что 4 кавалерийских aтаки были безуспешны, что бунтующих было более, нежели обнародовано, почему и принуждено было прибегнуть уже к пушкам и 9 залпов картечью ежели из половины только приведенной бригады повалили, вероятно, много народа, а особливо с толпою черни и всех разночинцев, и здесь в Орле приехавшие из Петерб<урга> уверяют, что погибло при сем народа, то есть убитыми и ранеными, более 6000. Подлинно ужасный день и ночь при самом начале нового царствования. Теперь здесь получаются то и дело известия о множестве увозимых со всех сторон фельдъегерями чиновников, и все из военных, где более всего гнездится дух карбонарства, и, как пишут из Петербурга, что не только тамошняя крепость, но и окружные пять все набиты уже арестантами, в числе коих есть даже много именитых генералов, и перебор им идет страшный. Мы же не могли без слов умиления читать Алешине излияние чувств благодарности к Богу, что он ни с кем из буйных заговорщиков не был даже и знаком, следовательно, и может оставаться с покоем посреди опасностей многих даже и знатных людей. В первый день сего года получил я из Орла достопамятный манифест от 20 декабря30, прекрасно написанный и довольно грозный насчет искоренения в нашем отечестве духа революционного, и дельно! Ежели бы удалось правительству благополучно осадить и усмирить этих безумных затейщиков и энтузиастов вольнодумческой философии, мечтавших о мнимом блаженстве посреди всеобщего потрясения и нарушения счастливой тишины и спокойствия, коим мы доселе, благодарение Господу, наслаждались. Но жаль будет, если при сем не соблюдутся строгие меры и благоразумное беспристрастие, дабы не зацепить по пустым подозрениям и людей совсем невинных, чрез что может возбудиться еще больше всеобщего ропота и неудовольствия. Здесь носятся страшнейшие, но довольно достоверные слухи, что будто у нас во 2 армии очень неспокойно, так <же> как и в Грузии, и что будто сами австрийцы поддерживают мятежнический дух в дунайской армии, и Боже сохрани от воспыхания ужаснейшего пожара. Да и впрочем, к сожалению, слышим со всех сторон о каком-то волнении умов в народе по случаю вторичной присяги, которую многие и до сих пор еще не исполнили. Посланный из Орла в Таганрог архитектор рассказывает, что огорченная Императрица, о которой здесь повсюду разнеслась молва или вранье, будто она осталась беременною, против всякого чаяния поправляется в здоровье, и даже всякой день ездила в монастырь и по целому часу проводила подле гроба покойника и, что удивительнее и даже невероятно, что будто ездила она туда, по вечерам в 8 часов и после отслужения панихиды высылала всех из церкви и оставалась одна одинехонька при бренных останках покойника. Необыкновенного духа женщина! На случай, если вы не имеете циркулярного предписания губернаторам тех губерний, чрез которые повезется тело, прилагаю вам оное для любопытства31. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 181-194)

8

[66] Выписка из письма сына моего Павла Андреевича ко мне от 13 января 1826 г.

После обыкновенного приветствия и благодарения за получение от меня письма от 3 января* писал он следующее:

Я читал с любопытством и неоднократно письмо ваше и с суждением вашим о происшедшем в Петербурге бунте, и присовокуплю от себя, что, конечно, всякому, любящему мир, тишину и спокойствие, должно порадоваться, что это возмущение буйных голов так успешно и благополучно кончено и не соединено было с множайшими плачевными последствиями; и ежели покровительство Божие продолжится еще над Россиею, то, конечно, все вражеские козни злоумышленных рассеются, как дым ветром, и любезное отечество наше при всех внутренних расстройствах, может, еще поправится и возвысится на действительную степень благоденствия народного. Но что-то неуповательно, чтобы мы заслуживали сего счастия, ибо куда ни поглядишь и откуда ни послышишь, только и слуху, что о новых доказательствах усиливающегося разврата в народе, особливо в так называемом образованном классе оного, где вольнодумство и самое безбожие так много усиливается, облекаясь в какую-то будто добродетельную сантиментальность. Кажется, можно безошибочно сказать, что в числе 30 человек, объявленных от правительства зачинщиков бывшего в С<анкт->П<етер>б<урге> бунта32, в множайшем числе их соумышленников едва ли есть немного, в коих была бы хоть искра истинного христианства, не дозволяющего и задумывать, а не только предпринимать какое-либо возмущение народное. В числе сих возмутителей видим имена известного Рылеева, Бестужевых, Кюхельбекеров как модных журнальных стихотворцев, которые все дышали безбожною философиею согласно с модным их оракулом Пушкиным, которого стихотворения столь многие твердят наизусть и, так сказать, почти бредят ими. Следовательно, корни этой заразы весьма глубоко распространились, и нелегко выдернуть их и уничтожить.

0

3

[...] Но обратимся к другим предметам, которые для нашего сердца сколько-нибудь усладительнее. Вместе с вашим письмом имели мы удовольствие на сей неделе получить первые два нумера новых газет, в коих находится столько любопытного, особенно же приятно было узнать из оных подтверждение слуха, что в<еликий> к<нязь> Михаил Павлович сделан членом Государственного совета33, что давно бы уже пора сделать, дабы такой близкий принц крови попривык заниматься не одними воинскими забавами, а познакомился с предметами гораздо важнейшими и нужнейшими для благосостояния государства. Желательно также, чтобы подтвердился слух о наименовании цесаревича генералиссимусом всех армий, что при теперешних обстоятельствах очень бы нужно, дабы иметь ему начальство над всеми главнокомандующими, которые, как известно, всегда почти между собой в контре34. Говорят, что о сем уже напечатано в Инвалиде35. Порадовались мы также, увидев в газете столь милостивой рескрипт к преосвященному Филарету36 с препровождением бриллиантова* креста на клобук, и вероятно, что при коронации будет он митрополитом. Это поусмирит врагов его, столь бессовестно напавших вместе с ним и на такие божественные так называемые мистические книги, которые при всей важности и душеполезности своей запрещены и сделаны предметом осмеяния и поругания как для Неверов, так и для верных фарисеев. Авось либо из сего удостоверятся, что истинная мистика совсем не карбонаров, и не только не имеет ни малейшего замысла на существование христианской религии, но составляет истинное основание или фундамент оной. [...]

Далее скажу вам, что и мы (верно, так же, как и вы) с умилением читали весьма прилично напечатанные в № 1 московских газет статьи из французских газет о покойном нашем Государе, которого добродетели они так красноречиво прославляют, что и неудивительно, судя по свойствам французского энтузиазма, да и Государь сей подлинно сделал Францию вечною должницею себе благодарностию за отплачение ей добром за зло, России ею нанесенное. Конечно, им неизвестны наши отечественные раны, от которых страдает могущественная российская держава со стороны расстройки государственных финансов и торговли, большая часть простого народа, и не только помещичьих крестьян, но и самых казенных. И ежели взглянуть на исполнителей земской полиции высших и низших, то, конечно, нельзя не содрогнуться от их деяний. Вот и у нас по губернии на целые 200 верст сажают посреди зимы теперь деревья около большой дороги, сгоняя и муча над пустым делом бедной народ, которому надобно бы доставить хлеб себе на пропитание и прокормление себя. И не известно ли, что он также ропщет о том, как и здесь по Орловской губернии роптали в первых числах декабря, когда начальники возмечтали, что вскоре повезется уже тело покойного Государя, выгнали на дорогу тысячи бедняков сих срубать топорами замерзлые комлышки земли, которые вскоре потом занесены были снегом; и можно ли дивиться и негодовать на сих бедняков, когда они со вздохами говорили действительно сии жалобы: «Вот батюшка наш скакал, скакал живой, но и для мертвого мучат также народ по дорогам!» Но кто ж более этому виноват, как не губернские начальники <нрзб.> также что и на издержки, под именем устроения катафалка, в Орле сбираются с нас деньги. И вот на сих днях обедал у меня предводитель, приезжавший, чтобы взять и с нас по предписанию губернатора такую же складчину, а злоречивые и говорят, что цари так наши обедняли, что собирают уже на свечи и на ладан при погребении. На поверку же выходит, что многие тысячи собранных денег раскрадут бессовестные исполнители разных приготовлений. Теперь надобно и мне сообщить вам кое-что слышанное за достоверное о том, что покойной Государь по слышанным им предсказаниям, сколько ему лет царствовать, из числа коих за 7 лет до сего носилась в народе молва, о которой многие здесь помнят, что когда Государь был в 1817 г. в Киеве, узнав там, что знаменитый схимник и затворник славный отец Вассиян многим довольно верно предсказывает о продолжении их жизни, полюбопытствовал быть у него инкогнито под именем князя Волконского и спрашивал его о том и услышал, что ему царствовать не более 25 лет и проч. и проч. Сам говаривал в прошлом году, что это последний год его жизни, а особенно, как говорят, после бывшего в прошлом году наводнения и бури, когда водою принесено было из кладбища с Васильевского острова несколько гробов в Летний сад и к самому дворцу, то он говаривал, что это не перед добром, и чтоб не умереть и ему <нрзб.> через год потом, подобно тому, как Государь Петр I скончался через год после бывшего большого наводнения за сто до сего лет37. И мы здесь получили еще известие о его кончине, когда многие толковали и делали разные догадки о причине путешествия его в Таганрог. Слышали, что кто-то предсказывал в Петербурге, что через год после наводнения будет там еще ужасное несчастное происшествие, которого там и ожидали, и что будто Императрица, от страху претерпев тогда болезнь, из опасения повторения сего несчастья пожелала оттуда удалиться на сие время, на что легко согласился и сам Государь. Но сие несчастье для всей России, эта предначертанная ему смерть преследовала и поразила его и на самой полуденной границе империи, а предсказанная Петербургу еще важнейшая тревога вот совершилась, и не от руки Божией, а попущением его от козней сатанинских чрез такое неожиданное кровопролитие. В некоторое подтверждение приятель мой Нестор (?) Иконников недавно писал ко мне из Белогорода, что проезжавшая там в прошлом месяце жена князя Петра Михайловича Волконского38 рассказывала при нем [...], что Государь при отъезде своем из Петербурга был в превеликом унынии духа, и что значительно — не в Казанском соборе по обыкновению служил молебен, а в Невском монастыре с пролитием многих слез, и при прощании с митрополитом подарил два пуда разного ладану и несколько пуд деревянного масла для лампады пред гробницей Александра Невского. А заехав на любимой свой Каменный остров, и по дороге в Царское село объездил на дрожках все закоулки тамошнего сада, как бы прощаяся навек с любезнейшими ему местами. Потом всю дорогу находился в необыкновенной меланхолии, как о том писал г<раф> Дибич; даже до того, что на многих ночлегах против обыкновения оставался один одинехонек, часа по 2 и по 3 сиживал подгорюнясь в печальной задумчивости и, может быть, такое унылое расположение усиливала в нем и самая комета, бывшая у него перед глазами во все путешествие, как будто ему предшествуя, причем натурально вспоминалось ему о таковой же грозной предвестнице 1812 года. Далее сказывают, что он был очень обрадован приездом в Таганрог императрицы и никогда еще не проводил времени так тесно и неразлучно с нею, как в последующие потом недели, и жили прямо по-философски в тамошнем старинном маленьком дворце, состоящем только из семи комнат, так как они разделили себе по три, а прихожую сделали как бы общею.

Императрица разделяла с ним своеручные труды в выпиливании и обмазывании полузачахлых яблоней в тамошнем саду. Ежедневно прогуливались они вместе в хорошую погоду пешком и в открытом экипаже, а в ненастную в карете четвероместной для приискания хорошего места под свой новый дворец. В одном из таких путешествий карета, как сказывают, обвязла где-то, и Государь вынимал сам ее и на руках вынес на сухое место. Странно, что и до нас дошла молва, будто она беременна, о чем и здесь рассеялся слух вместе с известием о кончине Государевой, но это невероятное. На улице, где они ни появлялись, всегда гонялась за ними большая толпа народа с радостными восклицаниями, и Государь находил для себя в том особенное удовольствие оделять разными лакомствами собиравшихся во множестве ребятишек, также от искренности кричавших ему: ура! ура! Все обитатели прекрасного по местоположению своему Таганрога до того полюбили Государя за его популярность, что при отчаянности его жизни не только греки большими толпами непрестанно собирались пред его дворец для узнания, не полегчало ли ему, но и самые магометане по-своему становились посреди улицы на колена всечасно и со слезами воздевали к небу руки, умоляя оное о продолжении жизни возлюбленного Монарха. Но Богу, видно, неугодно было удовлетворить прошение о том же и самых христиан, от всего сердца молившихся. Подлинно! неисповедимы судьбы Его!

Вообразите еще трогательную сцену, когда дошли в Черкасск поразительные вести о кончине Императора и разнесла молва, что будто скончался он не своею смертию, то многие тысячи усердных Козаков бросились на своих коней, в плаче и рыдании поскакали стремглав в Таганрог, опереживая друг друга, без отдыху во все время, и запрудили собою всю улицу перед дворцом, и с трудом могли успокоить их смятение начальники их, из дворца с балкону удостоверившие их, что Государь скончался точно по воле Господней.

В дополнение к сим анекдотам надобно присовокупить и тот, рассказываемый также почтенною княгинею Волконскою, что когда приводили к присяге гвардию новому Императору Константину, то один старой гренадер, испросив у командира своего позволения говорить, обливаясь слезами, спросил его, долго ли покойный Государь был болен, и когда тот отвечал ему, что недели две, то сей, всхлипывая, сказал ему: «Так что ж, батюшка, не сказали о том нам тогда же. Мы помолились бы за него от всего усердия о продлении его жизни, и может быть, Бог услышал бы наши теплые молитвы!» Замечательная черта сия веры, надежды и любви в простом солдате.

Впрочем, думаю, что вы известны о том, как щедро одарила молва приезжавшего туда с Манифестом от нового Императора генерал-адъютанта графа Комаровского39, нашего соседа. Поднесены ему в золотом кубке 1000 червонных и бриллиантами осыпанная табакерка — всего на тридцать тысяч, но и адъютанту его подарено 2000, а фельдъегерю 1000 рублей и проч. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 225-254)

9

[68] Отрывок из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям от 15 января 1826 г.

[...] Новостей здесь никаких нет, о которых стоило бы вас уведомить. Решение преступников еще не выходило. В Петербурге уже давно не хватают, а большею частию привозят из второй армии или из дальних вообще войск. Бунт, учиненный Муравьевым-Апостолом40, как сказывают, открыл еще многих. Как кажется, что после всего случившегося можно быть спокойным, ибо все вольномыслящие теперь сидят в крепостях, и надобно ожидать, что Россия долго будет наслаждаться внутренней тишиною. [...]

Из привозимых в крепости, говорят, находится Александр Ник<олаевич> Муравьев41, схваченный за прежние дела. Ежели сие правда, то я полагаю, что жена его42 не снесет такого несчастья. Муравьевых, участвовавших в сей истории, говорят, находится 9 человек. Слава Богу за прежнего нашего генерала, что он не попался43. Колошин44 отделался, а брат его Пав<ел> Ив<анович>, женатой на графине Салтыковой45, говорят, уже давно привезен и легко не отделается. Несчастных теперь множество. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 268-270)

10

[69] Выписка из письма внука моего Алексея Павловича к его родителям из Петербурга 22 января 1826 г.

[... ] А у меня чрезвычайно много занятий, ибо кроме того, что я читаю 16 часов лекций, я должен помогать занятиям Христиани46 по канцелярии. Сверх всего, много приготовления по геодезическому классу и поправка Франкера47 отнимают совершенно у меня свободное время, а как едва ли Крюков, хотя бы даже и был оправдан, может остаться при училище, то мне доведется надолго читать курс в обоих* классах, что самое и заставляет меня помышлять проситься к вам в отпуск уже не осенью или зимой, а скорее летом. [...]

Если хотите знать про политические новости, то я в сей раз не мог вам сказать ничего важного. На днях приехал сюда эрцгерцог Фердинанд, родня Императора австр<ийского>, равно как принц Оранский и принц Вильгельм прусской.

В размышлении же заговора, то всякий день привозят по десяти и по двадцати кибиток. Число схваченных превосходит и, как говорят, простирается до 8 тысяч. Решение виновных еще не выходило и не скоро выйдет, ибо то и дело что открываются новые лица. Множество генералов, штаб-офицеров замешано в сие общество. Александр Никол<аевич> Муравьев здесь в крепости, равно как и брат его Михаил48. Жена первого приехала на прошедшей неделе. Жаль мне, что она остановилась в незнакомом для меня доме и что никого не принимает, а не то я у ней побывал бы49. Я слышал за верное, что Серг<ей> Степан<ович>** также попался и сидит теперь в добром месте, даже носился слух, что и самый г. Михаил Юрьев<ич> Виел<ьгорский> также схвачен, однако же последнее не подтверждается50. 2-я армия замешана почти вся. Что-то скажет Ермоловский корпус, к нему отправлено 6 курьеров, и ни один еще не возвратился, и про Грузию совершенно ничего не слышно51. Только известно, что там идет жаркая война с чеченцами. Носится даже слух, что Чугуевские поселенцы бунтуют, что, впрочем, не выдают за верное. Аракчеев едет в начале апреля. На его место еще никого не назначено. Дибич пользуется милостью Государя, только нам плоха надежда, чтобы хорошо наградили за прошлогодний год, ибо наша свита под дурным замечанием у Императора как начало и колыбель всего либерализма52. Но всего замечательнее слова, сказанные Императором французскому посланнику г. Лаферонсе***, что когда суд окончится, то он публикует в газетах со всею подробностию о замыслах и намерениях сего общества53, и что тогда не только вся Россия, но даже вся Европа удивится, узнав, кто был главой общества. Догадываются, что, полно, не было ли какое-нибудь важное государство замешано, ибо у заговорщиков найдено несколько миллионов иностранною, а особливо аглицкою монетою. В кладовых оной, как говорят, оказалось 700 тысяч пожертвованных графом Бобринским, женатым на княжне Горчаковой54. Он сам уехал в Париж, но и туда за ним послано. Подивитесь также и тому, что Магницкой55 привезен также в крепость как из первых заговорщиков. Подивитесь теперь действиям сего человека. Он придавлял просвещение, действовал как жесточайший изувер, фанатик, святоша! И для чего? Для того, чтобы вооружить против себя все умы, нажить себе тысячи заклятых врагов, пожертвовать своею жизнию, но того мало! своею честию, своею репутациею и чтобы произвесть, как лучше сказать, ускорить общий мятеж. Таковой поступок мы не встречаем ни в древних, ни в новейших временах. [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 273-281)

11

[64] Письмо внука моего Михаила Алексеевича Леонтьева56 ко мне из Естифанской* его деревни от ...** января 1826 г.

Милостивый государь дедушка,

С новым годом вас и милостивую государыню бабушку поздравляю, душевно желая провести вам оный в совершенном здоровье, радости и спокойствии. [...]

Век наш, в который по судьбам Божиим определено нам жить, есть поистине век сект и фанатизма. Люди не научились еще бедствиями Франции быть благоразумнее и допускают себя вводить в бездну крамол, кроющихся в тайне извергами рода человеческого. И чего хотят сии? Ответ краток — переложить в свой карман чужие деньги и, хотя бы то было на развалинах общества, жить пышно и вкушать роскошь, богатство, подобно Даву, Нею, Коленкуру, Лафаету57 и другим — но что лучшего последовало во Франции? Вместо древних фамилий заняли новички, разбогатела выкинутая бурею революции среди черни некоторая часть пролазов, а большая часть Франции за сии выгоды крамольников лила 23 года кровь, заплатила эмигрантам за бунтовщиков ограбленное у них имение, потеряла славу самобытного государства на целый год, видя у себя войска держав чуждых.

Так было бы и у нас! но велик Бог русской! мужествен страж отечества Николай! и враги веры, престола и отечества нечистою кровию своею запечатлели свое отвержение! Слава Монарху, явившемуся в минуты опасности посреди народа своего и воинов. Слава брату его, явившему пример неустрашимости! Слава Милорадовичу, давшему жизнь свою за благо отечества своего. Сие происшествие 14 декабря, описанное подробно во всех ведомостях, возбудило дух верных сынов веры и отечества. Смерть черни положила такую ненависть к сим тайным скопищам, что ярость их бессильна и замыслы отныне будут уничтожаться сильною рукою Государя нашего.

Поистине, почтеннейший дедушка, мы по сие время были свидетели ужаса бунту и величия душ всей Императорской фамилии, от которой одной мы должны ожидать покоя и мира.

Не видели ли мы примера в Марии и Елисавет58, как должно переносить бедствия сей жизни и где искать утешения! В Константине величия души и самоотвержения, в Государе мужества, в Михаиле бесстрашия! Напротив, что мы видели в местах вышних правительственных? Но на это ответом может служить отношение цесаревича министру юстиции, в Московских ведомостях помещенное59.

Кроме происшествий сих, слишком важных слухов никаких нет прочих, только по которым сообщены нам предчувствия блаженной памяти Государя нашего пред отъездом из Петербурга. Не знаю, справедливы ли оные, и для того не описываю вам оных.

Императрица Елизавета Алексеевна имеет право на наше удивление по кроткой ее покорности неисповедимым судьбам Вышняго, и для того, буде вы не имеете ея письма в день кончины ея великого супруга к императрице Марии Федоровне, то оное на всякий случай посылаю60.

В Петербурге уже носят траурные кольцы с девизом, взятым из письма сего: наш Ангел в небесах! [...]

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 195-202)

12

[65] Письмо от меня ко внуку моему Михаилу Алексеевичу в ответ на предследующее января 30-ого 1826.

...Мы живем ныне в самый критический и в особливости замечательный период времени. Я смотрю на все происходившее и происходящее с особливой точки зрения, и с каждым днем удивляюсь оказывающимся почти явно и приметно действиям особенных судеб Господних, относи­тельных до нашего любезного отечества. [...]

Обозревая мысленно все происходящее вообще, примечаю некое чудное и удивительное сцепление между всеми событиями, имеющими направление к одной главной важной и для нашего отечества крайне благодетельной цели, а именно недопущения дружно вспыхнуть тому в пепле и так давно уже тлевшему огню, который бы мог все наше благоденствие разрушить и подвергнуть всех нас, а особливо наше сословие, бедствиям невообразимым и бесчисленным. [...]

Для яснейшего усмотрения сего — приведите только на память себе то обстоятельство, что всем нам уже давно известно было, что у нас не только в столицах, но и в рассеянии по всему государству находилось великое множество из разного звания и состояния людей, потаенных карбонариев или так называемых свободомыслящих?! И не наслышались ли мы уже давно, что и в Питере того и ждали и опасались, чтоб не наделали они каких бед и не возникла б какая-нибудь бедственная для нас революция? Не твердили ли многие, что у нас производятся многие действия, равно как бы нарочно направляемые к тому, чтоб все сословия приводимы были в неудовольствие и побуждаемы были к роптаниям и жалобам, не исключая даже и самих войск? Почему знать, не имели ли и тайные злоумышленники в том какого соучастия, равно как не от них ли умышленно рассеваемы были вымышленные или невыгодные слухи о нравственном характере нынешнего Императора, а выгодные в пременившемся якобы характере брата его Константина, а особливо со времен его женитьбы и по случаю удивительного и странного его отречения от престола, о чем, может быть, главные из заговорщиков уже знали, дабы через то приуготовить умы к нехотению первого и к хотению второго. Но как бы то ни было, но не легко ль мог бы произойти помянутый пожар при продолжавшейся бы еще жизни покойного Императора? И не особливое ли было Божие благоволение к нему за все добрые дела, что предназначено было ему кончить жизнь свою во всем величии и бессмертной славе, приобретенной во всем мире своими деяниями и возведением отечества нашего на столь высокую степень величия пред всеми народами? И что последние дни его не были помрачены и не огорчены чувствительными неприятностями, которые легко могли б произойтить при его еще жизни.

Но не трудно ль бы и не удобно было открыть всю злодейскую шайку заговорщиков и злонамеренных, если б не воспоследовало того, что теперь видели, слышали и знаем? Сомневаться в том неможно, что и покойному Государю было уже известно, что есть в государстве его много злоумышленных, но прицепиться к ним и к открытию всей шайки и комплота не было ни повода, ни удобности. А надлежало преподать удобность ко всему тому, бывшему хотя в самом деле малозначущему, но великия и благодетельные последствия произведшему бунту и возмущению. Но можно ль бы сему произойтить, если бы не подала к тому повода слишком поспешная и разновременно учиненная присяга великому князю и цесаревичу Константину. И сие не воспоследовало от забытая ли, иной какой неизвестности причины, охранимых в трех местах запечатанных актов61.

А к существованию сих тайных документов не подали ли повод влюбчивость и женитьба цесаревича на польке, а сия не подала ли повод к странному и удивительному отречению его от наследия на престол? Да и самой кончине покойного Императора не с особливым ли намерением предназначено произойтить за 2000 верст от Столицы, а и Константину находиться в отсутствии и в Варшаве! И все сие не для того ли, чтобы могло произойти все бывшее в Петербурге. Да и во время самого возмущения и мятежа не очевидны ли были действия и распоряжения судеб Провидения Господня — вить надобно ж было случиться тому так, что затейщики всего зла успели соблазнить самую только малую часть народа и одну только горсть войска. Надобно ж им было опоздать приходом на Сенатскую площадь и не успеть захватить в Сенате всех приезжавших, но во дворец уже уехавших сенаторов, чтоб принудить их ко всему, чего они хотели и что, как говорят, у них на уме было. Надобно же было им тут в ожидании прихода других злоумышленников позамешкаться, и не удержала ли их невидимая сила от того, чтоб броситься скорее ко дворцу и в оной, где находилась тогда вся Императорская фамилия, охраняемая одним только обыкновенным и малочисленным караулом, и чрез замедление сие дать время Императору показаться народу, собрать свою гвардию и войско и окружить ими оных! Надобно ж им было ожесточиться до безумия и не внимать никаким увещеваниям и чрез то неумышленно преподать случай и повод Государю к оказанию своего твердого неустрашимого и великого характера и сделаться чрез то обожаемым всеми своими верными подданными. Надобно ж было им до безумия и до того заупрямиться и не даваться, что принуждено было стрелять из пушек и чрез то получить ту выгоду, что сделалась возможность перехватать всех злоумышленных затейщиков с оружием в руках. И не для того ли воспоследовало сие, чтоб чрез них можно было узнать потом обо всех их сообщниках и постаскать их отовсюду. И самое муравьевское возмущение62 не менее удивительно и по скорому его прекращению, и по выгодным последствиям, могущим произойтить от того для отечества.

Словом, как станешь рассматривать в подробности все происшествия, то во всем оказываются чудные действия Провидения и подающие нам надежду ко многому добру! и даруй Боже! чтоб оно и было!

Впрочем, и в самом неожиданном намерении императрицы Елизаветы Алексеевны и самого Государя ехать в Таганрог, и в решимости его, несмотря на всю дурноту осени и опасность крымского климата, ехать с оной и там подвергаться явной опасности от простуды, и натуральное почти нехотение надеть на себя шинель, и несговорчивость употребить предохранительные врачебные способы, и нехотение совершенно лечиться, содержит много удивительного и замечательного. И Провидение Божие равно как бы неволею влекло его туда, и распорядило все так, чтобы ему непременно долженствовало там окончить свою жизнь.

За сим писано было в письме сем нечто другое и относящееся до внука моего Алексея Пав<ловича>, находившегося в сие время в Петербурге и случайным образом во время самого мятежа стоявшего близко подле Государя и все видевшего, и слышавшего все его слова и повеления — но всего сего я здесь уже не помещаю и сим кончу*.

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 204-224)

13

[71 ] Письмо от внука моего Алексея Павловича к родителям его от 5-го февраля [...]

Князь Алекс<андр> Алек<сандрович> Голицын63 входит в большую силу у Государя, и ожидают, что он будет опять играть важную роль. За старостию и дряхлостию Шишкова64, как говорят, назначают опять Карамзина, который сочинял все вышедшие манифесты о вступлении на престол Николая65. Вчерашний день вышел отпуск Шульгину66 на целый год, на его место назначен Княжнин67; причина падения сего славного обер-полицмейстера неизвестна.

А у нас, военных, новый убыток от перемен формы, ботфорты уничтожены, а даны нам широкие панталоны темно-зеленого цвета с красною выпушкою, хотя сия форма станет несравненно дешевле прежней, однакож на первый раз сие не слишком приятно, ибо надобно будет пожертвовать по крайней мере 125 руб. на сей случай. Я вам весьма благодарен обещанием выслать в скором времени деньги, я хотя их не получал, но ожидал повестки сегодня.

Я весьма рад, слышав, что слух об арестовании Сер<гея> Степ<ановича> оказался ложным. Жаль почтенного Алек<сандра> Ник<олаевича>*, он все еще заключен. Жена его в отчаянии. Впротчем, полагают, что его простят, ибо всем известно, что с 14-го года он не действовал уже по обществу.

(За сим обыкновенное окончание.)

(ИРЛИ. Ф. 537. № 28. Л. 300-302)

0

4

В.В. Лапин

ДЕКАБРИСТЫ И ВОЕННЫЕ ПОСЕЛЕНИЯ

(Проблема и некоторые итоги ее изучения)

В отечественной историографии движения декабристов последние изображаются непримиримыми противниками военных поселений, бескомпромиссными противниками деятельности А.А.Аракчеева (Нечкина 1955: 224; Семевский 1909: 588-590). Упоминается и негативное отношение к поселениям прогрессивно мыслящих людей того времени, не состоявших членами тайных обществ, например, А.С.Пушкина, который даже хотел в одной из глав «Евгения Онегина» описать жизнь поселян (Нечкина 1955: 276). Скороговоркой отмечается то, что М.М.Сперанский одобрил начинания А.А.Аракчеева по изменению системы комплектования и содержания войск, акцентируется внимание на том, что в важнейших программных документах — «Русской Правде» П.И.Пестеля и «Конституции» Н.М.Муравьева декларировалось немедленное и безоговорочное упразднение поселений. В то же время не проводилось сколь-нибудь основательного анализа причин такого всеобщего осуждения и не афишируется особое мнение о поселениях трех декабристов — Г.С.Батенькова, В.И.Штейнгейля, С.П.Трубецкого.

Исключением могла бы стать монография А.В.Предтеченского, оставшаяся незавершенной в связи с безвременной кончиной автора, опубликовавшего в 1964 г. статью, которая обозначила собой очень важный этап в изучении и понимании рассматриваемой проблемы.

Главные выводы ее, в целом отражающие и нынешнюю ситуацию в историографии вопроса об отношении дворян-революционеров к затее Аракчеева и Александра I, выглядит следующим образом: во-первых, нельзя пересматривать установившуюся в науке точку зрения на вопрос, основываясь на свидетельствах вышеназванных декабристов (Предтеченский 1964: 152).

Здесь, однако, следует сделать следующее замечание: сам автор половину своей работы отвел анализу их взглядов, акцентируя внимание на том, что они лучше других знали предмет. Г.С.Батеньков три года служил в ведомстве А.А.Аракчеева, занимая там ответственные посты: сначала чиновника по особым поручениям, а затем — члена Совета начальника департамента. В.И.Штейнгейль в 1818 году пытался поступить в Управление военными поселениями и, безусловно, имел достаточно ясное представление об их характере. Если в этих случаях положительные отзывы о поселениях могут быть связаны с желанием оправдать себя за службу в одиозной структуре, то князь С.П.Трубецкой в таких оправданиях не нуждался и в то же время избегал жесткой критики.

А.В.Предтеченский приводит отзыв Батенькова о поселениях1, трактуя его как желание указать на нереализованные благие намерения Аракчеева подобно «...не доведенным до конца или неудавшимся реформам Петра» (Предтеченский 1964: 141). Слова Батенькова становятся понятными, если представить царя-реформатора предшественником Аракчеева и его коллег. Жестокие, далеко не всегда продуманные и последовательные меры по внедрению в России начала XVIII века элементов европейской культуры вполне корректно сопоставлять с попытками век спустя исправлять «подлую мужицкую натуру» с помощью палки капрала.

Следующий вывод таков: «...в первое время существования военных поселений часть декабристов занимала выжидательную позицию... Вероятно, идея военных поселений в том виде, в каком она была доведена до сведения современников в самом начале организации поселений, не давала повода к протесту». Третий вывод является признанием необходимости тщательнее изучать материалы о военных поселениях, так сказать, «заново», с целью «...очистить материал от многочисленных искажающих истину наслоений, приставших к нему на протяжении по крайней мере столетия». Наконец, четвертый вывод призывал к анализу кризиса, в котором находилась Россия в 1815-1830 гг. и к рассмотрению возникновения и краха поселений как проявления кризиса.

Надо сказать, что, несмотря на появление нескольких работ по истории военных поселений, радикального изменения в историографической ситуации за три десятилетия с момента публикации статьи Предтеченского не произошло. Одна из основных причин этого — отсутствие глубокой проработки вопроса о хозяйственном механизме вооруженных сил, о социальных и политических основах существования рекрутской повинности.


По нашему мнению, одной из главных причин выжидательного и даже благожелательного отношения многих декабристов к поселениям было то, что в скрытой форме это явление существовало в русской армии задолго до своего официального учреждения. Большая часть армии жила не в казармах, а в домах обывателей, на постое. Солдаты питались с хозяйского стола, оплачивая продукты «установленным от казны способом», а также собственным трудом.

На зимних квартирах солдаты возвращались в привычную бытовую среду, что сказывалось на дисциплине (улучшалась), на болезненности и смертности (понижались).

Поскольку казна отпускала нижним чинам продовольствие только в виде муки и крупы, а денежного довольствия не хватало на покупку прочих необходимых продуктов, его недостаток компенсировался за счет так называемых артельных сумм, формировавшихся в основном за счет отчислений от солдатских заработков на «вольных работах». Большим подспорьем для многих солдат оказывались деньги, вырученные за индивидуальное мастерство — ремесленные изделия разного рода.

Один из современников назвал русский полк движущимся городом, имея в виду развитость в нем ремесленной и торговой деятельности.

Строительство же казарм, полковых слобод, равно как крепостей, каналов, дорог и прочих важных для государства объектов редко обходилось без так называемых «казенных» работ, также выполнявшихся солдатами (Ланжерон 1895: 151-152; Лапин 1991: 46-50, 82).

Нижние чины в течение XVIII — первой половины XIX вв. сформировали социальную группу со всеми признаками особой сословной принадлежности. Дети солдат, рожденные в период пребывания их отцов на службе, становились собственностью военного ведомства и, в случае пригодности, повторяли путь отца (Военная энциклопедия: 628-644).

Поскольку декабристы по большей части были людьми военными, они все это видели и даже считали более или менее нормальным. Принимая рекрутские «партии», те же декабристы видели, какую психологическую травму получали крестьяне, которым «забрили лоб». Они хорошо знали, как долго и мучительно идет процесс превращения неловкого, забитого селянина в бравого солдата, чего можно было бы избежать, если бы население с молодых лет получало соответствующее воспитание. Не раз будущие члены тайных обществ были свидетелями того, как жители страдали от постоев, от отсутствия четких правил расчетов за съеденный фураж и продовольствие, за дрова, за потравленные армейскими лошадьми покосы и посевы (Пестель 1958а: 67). Избежать всего этого можно было, неукоснительно соблюдая инструкции и другие нормативные акты, составившие основной корпус документов, сочиненных на беду поселянам. Таким образом, по нашему мнению, ключ к пониманию особенностей взглядов многих декабристов на военные поселения лежит именно в изучении бытовых реалий российских вооруженных сил.

Создание военных поселений было попыткой вестернизации большой группы населения, попыткой уйти от рекрутчины, не вводя и всеобщую воинскую повинность, решить, по существу, европейскую проблему неевропейским, «домашним» способом. Здесь-то и лежит основная причина неудачи этого знаменитого социального эксперимента. Одним из столпов социальной организации петровской России было разделение общества на служилых и тяглых, что в известной степени устраивало все «заинтересованные стороны». Создание поселений означало покушение на эти основы, а также на сложившиеся привычные бытовые нормы.

Ситуация осложнялась также отрицательным результатом попыток казенного управления сельскохозяйственным производством, саботажем поселенцев, казнокрадством и обычным отечественным головотяпством.

Негативное влияние на изучение данной проблемы оказывает слабая изученность всего комплекса вопросов о взглядах декабристов на военную организацию, существовавшую в стране. Даже авторы серьезных работ, как, например, А.В.Предтеченский, называют Пестеля в числе «безоговорочно осудивших военные поселения». Однако в главе 4-й «Записки о Государственном правлении», которая называется «Образование государственного приказа военных дел», Пестель называет отбывание воинской повинности каждым гражданином делом невозможным и «...для государства чрезвычайно вредным», предлагает сохранить военные поселения и рекрутчину — правда, наборы должны были проходить только в случае войны (Пестель 1958а: 64).

Многочисленные материалы по истории военных поселений, собранные А.В.Предтеченским и составляющие значительную часть его личного фонда в архиве С.-Петербургского филиала Института Российской истории РАН (ф.301), позволили ему более внимательно рассмотреть позицию Пестеля, нежели это делали другие историки. Полковник-декабрист возражал тем, кто считал поселения способными: а) придать войскам «оседлость»; б) ликвидировать рекрутчину; в) сократить военные расходы.

«Беспрестанное нахождение каждого воина в кругу своего семейства», по мнению Пестеля, «изнеживает» солдата, который может приобрести необходимые военные качества только в кругу профессиональных военных. Таким образом, если следовать автору «Русской Правды», всеобщая воинская повинность делалась невозможной в обновленной России, а настоящими защитниками отечества могли стать только члены каких-нибудь военно-монашеских орденов. Рекрутчина сохранялась из-за несоответствия числа боевых потерь и воспроизводительной способности поселян. Экономию, доставляемую трудом солдат, Пестель считал иллюзорной. Главный же вред поселений, по мнению Пестеля, происходил от их возможной эффективности, позволяющей со временем превратить их в очаг опасности для остальных граждан, которые могут оказаться в порабощении у «честолюбцев», вставших во главе поселений (Пестель 1958б: 162-164).

Аракчеева и декабристов объединяло понимание того, что система комплектования и содержания армии требует реформирования. Противоречия между ними — противоречия реформаторов разных «школ». Этим в значительной мере объясняется выжидательная позиция декабристов по отношению к поселениям, длительный период изучения ими этого явления (Нечкина 1955: 149).

В целом же проблема «декабристы и военные поселения» может продвинуться в своем изучении только при условии основательного исследования самих поселений, а также взглядов дворянских революционеров на военное дело.

БИБЛИОГРАФИЯ

Батеньков 1933 — Батеньков Г.С. Данные. Повесть о собственной жизни // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. Т. 2. М., 1933. С. 88-112.

Военная энциклопедия — Военная энциклопедия. СПб., 1913. Т. 2.

Ланжерон 1895 — Ланжерон В. Русская армия в год смерти Екатерины II //Русская старина. 1895. Т. 83. № 1. С. 151-152.

Лапин 1991 — Лапин В.В. Семеновская история. Л., 1991.

Нечкина 1955 — Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 1.

Пестель 1958а — Пестель П.И. Записка о государственном правлении. Гл. 4. Образование государственного приказа военных дел. // Восстание декабристов. Т. VII. М. 1958.

Пестель 1958б — Пестель П.И. Русская Правда // Восстание декабристов. Т. VII. М, 1958. С. 113-216.

Предтеченский 1964 — Предтеченский А.В. Декабристы и военные поселения. // Ученые записки Горьковского государственного университета. 1964 г. Серия историко-филологическая. Выпуск 72. С. 135-153.

Семевский 1909 — Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909.


Л.Б. Шешин

ОСНОВАНИЕ ОРДЕНА ВОССТАНОВЛЕНИЯ

Среди декабристских и близких к ним обществ остается неизученным Вселенский Орден Восстановления, основанный в 1824-1825 гг. Д.И.Завалишиным.

Главными источниками для изучения Ордена являются два следственных дела Завалишина и следственные дела других декабристов, бумаги по Ордену, отобранные у Завалишина после ареста, а также его воспоминания. Первое следственное дело Завалишина было издано еще в 1927 г. (Завалишин 1927: 217-405), второе дело (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47) и бумаги, относящиеся к Ордену (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48), не опубликованы. Долгое время историкам не был известен один из основных документов — письмо Завалишина к Александру I от 5 ноября 1824 г. Оно обнаружено в фонде А.С.Шишкова (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26).

Завалишин издавал воспоминания по различным вопросам, причем они были значительно подробнее, чем соответствующие страницы изданной после его смерти книги «Записки декабриста» (Завалишин 1906). Наиболее значительные из них — «Вселенский Орден Восстановления». Начало этих воспоминаний было напечатано с большими сокращениями (Завалишин 1882), окончание до сих пор не издано (Завалишин 1881).

Работ непосредственно об Ордене Восстановления не существует. Сколько-нибудь подробных сведений об Ордене не было ни в статьях о Завалишине, ни в общих работах о движении декабристов и Северном обществе. Первым обратился к неопубликованному следственному делу Завалишина С.Б.Окунь (Окунь 1939: 127-132), однако его интересовали прежде всего планы Завалишина, касавшиеся русских колоний в Америке. О том же кратко писали С.Марков (Марков 1948: 94-96; Марков 1978: 146-147), Н.Н. Болхогитинов (Болховитинов 1975: 294-298, 510-511) и А.И. Алексеев (Алексеев 1975: 190-192). Второе следственное дело Завалишина было использовано и его внуком Б.И.Еропкиным (Еропкин 1971), однако автор не извлек из документов никаких сведений, а лишь воссоздал ход следствия.

В 1975 г. была издана книга С.С.Ланды «Дух революционных преобразований». Хотя автор даже не упомянул о Завалишине, его книга дала для понимания сущности Ордена Восстановления и замыслов его основателя больше, чем вся литература непосредственно о Завалишине. Ланда показал, что в конце XVIII — начале XIX вв. в Европе возникли тайные общества, которые намеревались преобразовать мир путем распространения нравственности и просвещения, и что подобные общества существовали и в России (Ланда 1975: 251-305). В том же году появилась брошюра А.Ф. Замалеева и Г.Е. Матвеева «От просветительской утопии к теории революционного действия». Ее авторы рассмотрели просветительство как характерную черту движения декабристов, кратко обрисовали мировоззрение Завалишина и упомянули об Ордене Восстановления как о просветительском обществе (Замалеев, Матвеев 1975: 28-31). После издания работ Ланды и Замалеева и Матвеева Орден Восстановления мог занять свое место среди русских тайных обществ 1820-х гг. Однако конкретная история Ордена оставалась неизученной.

Первая (и единственная) книга о Завалишине появилась в 1984 г. Ее автор Г.П. Шатрова воспользовалась материалами, собранными внуком декабриста Б.И.Еропкиным (Шатрова 1984: 21) и впервые познакомила с ними читателей. Однако и Шатрова не смогла верно воссоздать историю Ордена Восстановления.

Автор предлагаемой статьи еще в 1975-1980 гг. опубликовал несколько небольших статей о Завалишине в журналах и газетах. В 1981 г. была издана статья «Декабрист — защитник индейцев», посвященная деятельности Завалишина в Калифорнии (Шешин 1981), в 1983 г. — сообщение «Письмо декабриста Завалишина к Александру I» (Шешин 1983). Краткие сведения о Завалишине и Ордене Восстановления были приведены в книге «Декабрист К.П.Торсон» (Шешин 1980: 72-75). Кроме того, к теме «Орден Восстановления» примыкают по своему содержанию статьи «Декабристское общество в Гвардейском морском экипаже» (Шешин 1975)1 и «Морская управа Северного общества» (Шешин 1979).
Завалишин давал различные объяснения цели Ордена. В письме к Александру I от 5 ноября 1824 г. (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26) и в показаниях во время следствия (Завалишин 1927: 226-227 и др.) он утверждал, что Орден был задуман для борьбы с революционным движением. Рылееву же сообщил, что Орден Восстановления «имеет целью освобождение всего мира» (Завалишин 1927: 235).

Имея дело с документами, противоположно обрисовывающими события, исследователь обязан опираться на всю совокупность противоречивых источников, выработать «версию», которая объяснила бы эту противоречивость, или хотя бы показать, почему он считает используемый источник более достоверным. Шатрова не сделала этого. Она произвольно использовала и цитировала отдельные высказывания Завалишина. Противоположные высказывания декабриста она либо «не замечала», либо отделывалась от них мало что поясняющими словами о «непоследовательности и противоречивости» взглядов Завалишина, либо, наконец, истолковывала как «эволюцию» взглядов. При этом Шатрову не смущало, что противоречащие друг другу высказывания Завалишина нередко относились к одному времени.

«Выдергивая» из разных источников сведения и цитаты об одном и том же предмете, Шатрова помещала их на разных страницах своей книги, не сопоставляя и, по-видимому, даже не зная, что они относятся к одному предмету. Путая даты, исследовательница лишила себя возможности установить последовательность и связь событий. Для подтверждения своих предположений Шатрова объединяла разновременные события, смещала и искажала факты. Все это сочеталось с хаотичностью, беспорядочностью изложения. В результате глава об Ордене Восстановления превратилась в необоснованное и неосмысленное нагромождение цитат и высказываний автора.

При сопоставлении указанных противоречивых объяснений Завалишина бросается в глаза одно обстоятельство: декабрист всегда излагал дело таким образом, что его планы оказывались выгодны тому, с кем он вел разговор. Позднее Завалишин пояснял офицерам Гвардейского экипажа, что тайное общество «должно распространять свой образ мыслей, говоря каждому его языком» (Завалишин 1927: 337, 346), а в одном из документов Ордена говорилось, что его цели будут представлены Александру I «в виде, благоприятном его намерениям» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 46). Это и стал делать Завалишин. Обращаясь к кому-либо с предложением о вступлении в Орден или о его поддержке, он не излагал цель Ордена полностью, а сообщал только о той стороне своих планов, которая была выгодна собеседнику. Только поняв это, можно объяснить все противоречия.

Какими же были истинные взгляды Завали¬шина, позволявшие ему обращаться и к Александру 1, и к Рылееву? В «Записках декабриста» и в других воспоминаниях Завалишин описывает свои взгляды, излагает свои замыслы, и эти объяснения представляются наиболее достойными доверия. Во-первых, они подтверждаются фактами2, во-вторых, соответствуют мировоззрению просветителей XVIII — начала XIX вв., то есть являются характерными для рассматриваемой эпохи. И, наконец, версия воспоминаний не вступает в явное противоречие с другими версиями, противоречащими друг другу, а помогает понять и объяснить их.

Шатрова назвала Орден просветительским, так как это было установлено еще Замалеевым и Матвеевым (Замалеев, Матвеев 1975: 28-31; ср. Шатрова 1984: 12, 34-35, 42, 173, 177), но, не понимая сути просветительства, не смогла верно воссоздать замыслы Завалишина. Она писала о «непоследовательности и противоречивости» «позиции» Завалишина. Однако взгляды этого декабриста представляются противоречивыми только с точки зрения человека XX века, привыкшего к «четкому размежеванию лагерей» (Шатрова 1984: 25, 29, 32). При такой упрощенной постановке вопроса, вызванной непониманием особенностей мировоззрения людей изучаемой эпохи3, обращение Завалишина то к императору, то к революционерам действительно кажется недопустимыми колебаниями. Но для людей начала XIX века это было вполне естественно.

Просветители XVIII — начала XIX вв. ощущали себя представителями не какого-то класса, а всей нации, а то и всего человечества, и боролись за всеобщее благоденствие, которого они намеревались достигнуть путем всеобщего примирения и распространения нравственности и просвещения. Союз благоденствия, подобно тайным просветительским обществам в других странах, имел цель «распространением между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия», должен был «примирить и согласить все сословия, чины и племена в государстве» и побудить их стремиться к «благу общему» (Устав СБ: 240-243). А из этого неизбежно следовало, что просветители должны были обращаться ко всем «сословиям и чинам», к любым враждующим между собою силам. И в этом смысле одновременное обращение Завалишина и к императору, и к революционерам было не проявлением «непоследовательности», а последовательным проведением в жизнь просветительских принципов.

Убеждая всех в выгодности распространения Ордена Восстановления, Завалишин почти не обманывал своих собеседников. Ведь целью Ордена было всеобщее благоденствие, выгодное для всех. Оставалось только «разделить» эти выгоды и каждому сообщать только о том, что приобретает он. Вот почему в словах Завалишина не было прямого обмана, когда он с испанскими монахами говорил о распространении христианства, Александру I представил Орден как «противуядие против карбонаризма», а Рылееву и офицерам Гвардейского экипажа — как союз для освобождения народов (Рылеев 1925: 163; Арбузов 1926: 26-27; Завалишин 1927: 259). Ведь в предполагаемом мире всеобщего благоденствия всюду распространилась бы христианская нравственность, все народы стали бы свободными, а следовательно, исчез бы и «карбонаризм».

0

5

Обращаясь к документам, касающимся деятельности Завалишина, необходимо учитывать, что не всегда можно использовать каждый из них в отрыве от других, не всегда можно полностью «верить» им, так как отдельные документы могут отражать лишь одну из сторон сложных планов и замыслов декабриста.

Не поняв этого, Шатрова «разделила» единое просветительское мировоззрение, позволявшее обращаться и к императору, и к революционерам, и решила, что две его стороны существовали отдельно в разное время. Она «поверила», что Завалишин в письме к Александру I от 5 ноября 1824 г. излагал свои истинные взгляды и хотел только поддержать правительства в борьбе с революционерами, «солидаризировался с решениями Священного союза о восстановлении «законной власти»« (Шатрова 1984: 29, 35).

В дальнейшем, согласно концепции Шатровой, произошла «эволюция» взглядов Завалишина, и в 1825 г. он стал революционером и «превратил Орден Восстановления в революционную организацию» (Шатрова 1984: 44-58). А поскольку переход к противоположным взглядам получался слишком быстрым, исследовательница решила перенести «установленные» ею по письму 1824 г. взгляды Завалишина на 1822 год и «пояснила»: «Позднее, когда Священный союз открыто перейдет к подавлению революционного движения вооруженным путем, Завалишин более глубоко проанализирует действия этой реакционной организации... выскажется против жестокого подавления революционных выступлений и восстановления отживших феодальных монархий» (Шатрова 1984: 30).

Заявляя, будто до 1822 г. Священный союз еще не перешел к подавлению революционного движения, исследовательница выказала неосведомленность: общеизвестно, что еще в 1820 г. на конгрессе в Троппау было принято решение о подавлении революции в Италии, а в 1821 г. австрийские войска разгромили итальянских революционеров. Но и без этого построения Шатровой рушатся при первом взгляде на них. Подавление революционного движения в Испании, о котором она писала, произошло в 1823 г., после чего Завалишин, по словам Шатровой, должен был изменить свое отношение к Священному союзу. Таким образом, Шатрова пришла к выводу, что после 1823 г. взгляды Завалишина изменились и в 1824 г. уже не были такими, как в 1822 г. Но ведь о взглядах 1822 года исследовательница сообщила по письму 1824 года. Следовательно, у нее получилось, что в 1824 г. взгляды Завалишина были не такими, как... в 1824 г. (?!).

Чтобы подтвердить свое предположение о том, что первоначально Завалишин действовал против революционеров, Шатрова исказила показания Рылеева, сообщив, будто Завалишин признался Рылееву, что Орден основан как «противуядие против карбонаризма» (Шатрова 1984: 32). В действительности речь шла только о том, что он «представлял» Орден императору как «противуядие против карбонаризма» (Завалишин 1927: 259), но что на самом деле Орден основан для борьбы за свободу (Завалишин 1927: 235).

* * *
Завалишин родился в 1804 г. и в 1819 г. окончил Морской кадетский корпус. Еще в детстве Завалишин узнал, что при его рождении кем-то было сделано предсказание о его блестящем будущем и особом предназначении. Это породило в юноше мистические настроения: он «считал каждую мечту свою за определение небес» (Завалишин 1927: 360; Завалишин 1906: 10; Завалишин 1882: 16-17).

Начав службу в Кронштадте, молодой офицер скоро понял, что в государстве не все благополучно. «В Кронштадте все возмущало меня, так как все было пропитано невыразимыми злоупотреблениями..., — вспоминал он. — Места старших начальников были заняты тогда людьми ничтожными или нечестными... Флот был в упадке» (Завалишин 1906: 39).

Через год Завалишина назначили воспитателем и преподавателем в Морской корпус, и он возвратился в Петербург. «С воспламененною душою, с умом пылким, имея сердце, исполненное любовию к истине, вступая в свет, я старался дойти до возможной степени возвышенности чувств и преданности к государю, — писал позднее Завалишин. — Любовь к отечеству и верность данной присяге были руководителями, мною избранными... Я полагал, что все также пылают любовию к правде, к благу общему... Что представилось мне в свете? Неправды, обманы, хищения. Имена преданности к государю, чести, закона, справедливости служили токмо для прикрытия личных видов. Корысть, угнетение, ласкательство являлось всюду. Такое зрелище исполнило сердце мое негодованием. Но, любя человека, я далек был от тех людей, которые... начинают ненавидеть свет. Я избрал поприще достойнейшее. Я восхотел исправить его» (Завалишин 1927: 225).

Завалишин «ужасался, видя совершенное падение нравственности», и скоро пришел к мысли, что именно он избран Богом для ее восстановления, решил «положить предел разрушению сему, восстановить веру и истину» (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 1; Завалишин 1927: 351). Мичман решил, что именно ему суждено открыть законы «мира нравственного и общественного», «истинные причины неблагоприятных явлений в мире общественном» и найти «действительные средства для борьбы с ними и для устранения их» (Завалишин 1882: 17).

Сначала Завалишин один «действовал против общественных зол и неправды», но скоро понял, что этого недостаточно. В начале XIX века вся Европа была охвачена сетью тайных обществ, а в России до 1822 г. они не были запрещены. В какой-то мере с целями Завалишина совпадали цели масонов и Союза благоденствия. Однако эти общества казались мичману бездеятельными, и он «все более и более убеждался в необходимости основания особенного, собственно для достижения предполагаемой... цели общества» (Завалишин 1881: 8-9; Завалишин 1927: 351).

2 февраля 1821 г. (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76), «приписывая всегда упадок нравственности худому воспитанию», мичман решил основать Общество Восстановления Правды и Истины. Оно должно было «улучшить воспитание, заводя училища на сборы добровольных приношений», «дабы юноши, выходящие из его училища, точным исполнением присяги и законов восстановляли бы истину» (Завалишин 1927: 275, 351; ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.) Кроме того, Общество Восстановления должно было «обличать все злоупотребления для искоренения неправосудия» (Завалишин 1927: 227)4. В общество Завалишин намеревался принимать людей, «способных на постоянную неослабную борьбу со злом, на полное пожертвование собою в безвестных даже случаях» (Завалишин 1881: 9-9 об.)  При этом наиболее важным было не количество членов, а их качества: нравственная чистота, самоотверженность, духовная общность и единство действий (Завалишин 1882: 56-57).

Впрочем, планы 16-летнего мичмана еще не вполне определились, и он делал «в мыслях разные приноровления сему обществу к разным обстоятельствам». Когда в марте 1821 г. началось восстание в Греции, Завалишин «хотел образовать общество, чтоб идти сражаться туда» (Завалишин 1927: 352).

Шатрова не привела дату возникновения замысла. Кроме того, она не учла, что замысел «греческого» общества был именно «приноровлением» Общества Восстановления, и сообщила о нем до приведения первых сведений об Обществе, создав неверное впечатление, будто «греческий» замысел возник в отрыве от замысла Общества. Восстановления и ранее него (Шатрова 1984: 25-26). А чтобы совсем запутать читателей, исследовательница вставила между сообщениями об этих взаимосвязанных планах Завалишина сведения о его преподавании в Морском корпусе в 1820-1822 гг. и даже перечислила его записки о воспитании и обучении морских офицеров, которые в действительности были составлены декабристом позднее, в 1825 г.

В начале 1822 г. мичман задумал обратиться с предложением о создании Общества Восстановления Правды и Истины к Александру I. Как и многие его современники, Завалишин рассматривал Александра I не только как главу правительства, но и как личность, ведущую борьбу против творившегося в государстве «зла». Общество, открытое императору, осталось бы тайным для других. Завалишин хотел как бы вступить в заговор с Александром I для восстановления «правды и истины» в России (Завалишин 1882: 39). Веря в добрые намерения императора, мичман полагал, что он «при всей своей власти не может искоренить зло без содействия людей, особенно на то себя посвятивших» (Завалишин 1881: 8 об.) Это содействие и должно было оказать Общество Восстановления.

Завалишин долго не мог решиться обратиться к императору, опасаясь «молодости своей и неопытности» (Завалишин 1927: 227, 351, 352)5. В это время капитан 2-го ранга М.П.Лазарев предложил ему участвовать в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер». Мичман колебался, не желая «отложить исполнение идеи, овладевшей уже всеми мыслями», но все же решил «идти в поход», полагая, что это может способствовать «успеху задуманного дела» (Завалишин 1906: 53).

Началась подготовка фрегата к плаванию. На каждом шагу Завалишин сталкивался с беспорядками и злоупотреблениями. Скоро ему «открылась вся глубина зла, разъедавшего все органические основы России»6. Мичман вновь задумался, не отказаться ли ему от участия в плавании, чтобы немедленно обратиться к императору. Но в это время до него дошли слухи, что Александр 1 «на предстоящем Веронском конгрессе... намерен защищать новый порядок вещей и разумные требования народов» (Завалишин 1906: 63). Завалишин решил идти в плавание и ожидать решений Веронского конгресса.

17 августа 1822 г. «Крейсер» покинул Кронштадт7 и 4 октября бросил якорь на Портсмутском рейде. Из английских газет Завалишин узнал о готовящемся решении Священного союза ввести войска в революционную Испанию. В «Акте» Священного союза (1815 г.) говорилось о необходимости руководствоваться не только в частной жизни, но и в политике «заповедями любви, правды
и мира», о союзе и братстве христианских народов (Дебидур 1903: 91-92). Завалишина давно привлекали эти мысли. Теперь мичман увидел, что поступки основателей Священного союза расходятся с их словами (Завалишин 1882: 39-40). В ноябре 1822 г. Завалишин отправил из Англии в Верону письмо к Александру I, «требуя личного свидания» (Завалишин 1906: 67; Завалишин 1927: 314) и желая объяснить императору, «что если все общественное расстройство происходит действительно от упадка религии и нравственности, то и следовало восстановлять духовные и нравственные силы, а вместо того стали восстановлять отжившие уже свое время и исказившиеся уже старые формы» (Завалишин 1881: 10).

Авторы, излагавшие этот эпизод по воспоминаниям Завалишина и не видевшие его письма к Александру I, смешивали содержание письма 1822 г. с тем, что мичман собирался сообщить императору при встрече, и с содержанием письма об Ордене Восстановления, написанного 5 ноября 1824 г. (Пигарев 1947: 141; Петровский 1975: 82-83; Болховитинов 1975: 295)8. В действительности письмо было очень кратким. Оно содержало лишь просьбу вызвать автора в Петербург и туманные намеки: «Исполнилось, исполнилось, государь, время испытания; тайна спала с глаз моих; не хочу быть клятвопреступником; исполню обет священнейший. Ты узнаешь, Александр — и всю жизнь мою посвящу тебе и отечеству. Не хочу более оставаться в неизвестности — призови, требуй. Да явлюся пред тобой и не замедлю — время дорого. Другое письмо отправлю к тебе чрез Россию9. На фрегате «Крейсере» оставляю Англию, иду в Тенериф. Напиши приказание мне явиться пред тобою — и тотчас по получении сего письма отправь в Тенериф в С.Круц10, дабы оно успело застать меня там прежде, нежели уйду в Бразилию. Ежели же не хочешь, дабы сие письмо было гласным — то пришли кого-нибудь, дабы тайно мог видеться со мною и сказать твои приказания» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 23-23 об.)11.

31 января 1823 г. Александр 1 повелел Завалишина «вызвать в С.-Петербург для объяснения по известному его письму» (РГАВМФ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 637. Л. 1; Завалишин 1882: 40). Но «Крейсер» уже пересек Атлантический океан. Теперь настичь автора письма можно было только в Русской Америке. 2 февраля 1823 г. начальник Морского штаба А.В. фон Моллер послал Лазареву предписание «немедленно отправить в Охотск или Петропавловск находящегося на... фрегате «Крейсер» мичмана Завалишина для следования в С.-Петербург» (Лазарев 1952: 255-256).

3 сентября 1823 г. «Крейсер» подошел к острову Ситха, а 20 октября на фрегат доставили приказ о возвращении Завалишина в Петербург (Завалишин 1927: 228). Выполнение приказа пришлось отложить до весны. На зимовку «Крейсер» отправился к берегам Калифорнии и 30 ноября 1823 г. бросил якорь в заливе Сан-Франциско (Лазарев 1952: 250, 251, 254)12.

Еще 2 февраля 1822 г., ровно через год после решения основать Общество Восстановления Правды и Истины, у Завалишина возникла мысль о рыцарском ордене (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17; Д. 48. Л. 52 об, 54 об.) Во время кругосветного плавания мичман окончательно решил вместо предполагавшегося ранее общества создать с той же целью орден. Он помнил о том, что еще Павел 1 принял под свое покровительство Мальтийский орден. А главное, Завалишин хотел единолично управлять создаваемой организацией. Правила нового ордена, в отличие от Мальтийского и других средневековых орденов, «не связывали так членов.... ибо дозволялось вступать и женатым» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.) Ознакомившись с политическим положением европейских стран и их колоний, Завалишин понял, что необходимо восстановление «правды и истины» не только в России, но и во всем мире. Поэтому мичман решил, что его орден должен стать всемирным (Завалишин 1906: 53), и дал ему название: Вселенский Орден Восстановления.

Завалишин видел, что всюду тайно или явно идет борьба между правительствами и революционерами. Размышляя об этой борьбе, он пришел к выводу, что неправы и те, и другие, ибо и правительства, и революционеры применяли насилие, а значит, действовали безнравственно (Завалишин 1881: 8). Поэтому создаваемый им орден должен был не поддерживать кого-то в политической борьбе монархов и народов, а «стать между ними», «отнесясь добросовестно и к представителям власти, и к борцам за свободу». Завалишин считал «единственным средством врачевания общественных недугов» «восстановление нравственных начал по духу христианства», полагая, что «за этим улучшение внешних условий будет следовать неизбежно само собою» (Завалишин 1906: 52, 53). Он считал положение «безысходным», пока и правительство, и революционеры «не захотят в равной мере подчиниться христианской истине», «которая осуждает и запрещает всякое насильственное действие, всякую неправду одинаково как подвластным против власти, так и самой власти против подвластных, одним словом, и своеволие снизу, и произвол сверху» (Завалишин 1881: 8).

По мнению Завалишина, «порядок и свобода были проявлениями одной и той же силы», а именно «истинной веры» и основанной на ней «истинной нравственности» (Завалишин 1906: 125-128, 137-138, 169-170). Поэтому восстановление нравственности должно было привести к одновременному торжеству порядка и свободы.

Первым шагом на пути к достижению всеобщего благоденствия Завалишин считал прекращение вражды между революционерами и правительствами. Для достижения этой цели он решил разъединить их. Размышляя о положении во Франции, Завалишин удивлялся «спокойствию толь бурной нации». Загадка разъяснилась, когда в январе 1823 г. фрегат пришел в Бразилию: там оказалось «множество буйных революционеров» из Франции. Мичман понял, что именно их отъезд привел к успокоению Франции, и решил таким же способом «успокоить» Россию и Европу: «очистить Россию от буйных людей, доставя пищу беспокойному их характеру вне отечества и заставя служить их ему в другом месте» (Завалишин 1927: 227), и точно так же «отвести подобно громовому отводу тучу, висевшую над Европой», удалив из нее «все, что в ней есть буйного» (Завалишин 1927: 352)13.

В Лондоне Завалишин узнал об основании жителями Соединенных Штатов колонии на реке Колумбия между владениями Российско-Американской компании и фортом Росс14. Это обеспокоило мичмана, и он решил использовать Орден Восстановления для укрепления позиций России на северных берегах Тихого океана (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 2-4; Завалишин 1877: 54-55, 199-200).

На следующий день после прибытия «Крейсера» к острову Ситха, 4 сентября 1823 г., Завалишин познакомился с мичманом Ф.С. Лутковским, пришедшим в колонии на шлюпе «Аполлон» еще в 1822 г., и начал изучать с ним испанский язык. В Калифорнии Лутковский был вместе с Завалишиным с 30 ноября 1823 г. до 12 января 1824 г., когда шлюп «Аполлон» и пришедший вместе с «Крейсером» шлюп «Ладога» отправились обратно в Россию, познакомил его с испанцами и сопровождал в поездках. Позднее, по возвращении в Петербург, Лутковский не только бывал у Завалишина «ежедневно и даже иногда по два раза в день» и сделался «в отношении к нему лицом самым близким и доверенным», но и был знаком с планами Завалишина в отношении Калифорнии (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 145-147, 155 об.), а главное, участвовал в составлении записок об Ордене Восстановления для Александра I в ноябре 1824 г. (Завалишин 1906: 82). К такому делу можно было привлечь только рыцаря Ордена, однако прием произошел все же не в Калифорнии, как полагала Шатрова (Шатрова 1984: 37)15 а, видимо, уже в Петербурге, скорее всего, в период работы над указанными документами16.

В отличие от полуострова Калифорния, открытого испанцами ранее и расположенного в более низких широтах, берег между полуостровом и заливом Сан-Франциско получил название Новой или Верхней Калифорнии. Берег к северу от залива Сан-Франциско называли Новым Альбионом; в 1820-х гг. он еще не считался частью Верхней Калифорнии. Новая Калифорния входила в состав испанской колонии Новая Испания, а в конце 1823 — начале 1824 гг., после войны за независимость, считалась одним из штатов Мексики, но центральная власть не имела влияния на этой далекой северо-западной окраине.

Население Калифорнии состояло из испанских солдат, испанских монахов и индейцев. Военные силы испанцев располагались в четырех крепостях. По-испански они именовались «пресидио», Завалишин же и другие русские мореплаватели называли их «президиями». Наиболее важной в политическом и торговом отношении была президия Сан-Франциско, находившаяся на берегу одноименного залива. Южнее, у залива Монтерей, находилась президия Монтерей, где жил президент штата. В менее заселенных районах в центре и на юге Верхней Калифорнии находились президии Санта-Барбара и Сан-Диего. Гарнизон каждой президии состоял из нескольких десятков солдат под командой нескольких офицеров. Все население каждой из президии доходило до 500 человек.

В 21 миссии жили и трудились под надзором испанских монахов крещеные индейцы17. При каждой миссии находились и несколько солдат, удерживавших индейцев в повиновении. Во всех президиях и миссиях Новой Калифорнии было от 350 до 500 солдат. Все они находились в жалком положении, часто без ружей, без пороха и даже без сколько-нибудь приличной одежды. Все монахи были распределены по миссиям по два человека в каждой. Один из них ведал церковной службой, а другой — хозяйством. Все миссии подчинялись монаху, имевшему звание «падре президента».

В поселках («альдеа», «пуэбло») жили отставные солдаты со своими семьями. Поселки располагались недалеко от миссий или президии и имели такие же названия. Наиболее крупным было селение Санта-Клара, расположенное недалеко от миссии Санта-Клара в 90 верстах от Сан-Франциско. Небольшое селение имелось у миссии Сан-Хосе, а самым отдаленным было селение у президии Сан-Диего.

Всего в Новой Калифорнии, как полагал Завалишин, проживало не более 3 тысяч испанцев. Малозаселенная Калифорния, находившаяся на северной окраине испанских (а теперь мексиканских) владений, в начале 1820-х гг. оказалась совсем беззащитной. Ни Испания, ни Мексика не поддерживали ее ни в военном, ни в финансовом отношении (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. 81-82 об.; Завалишин 1865:329-340,357,362-363; Головнин 1965: 154, 158-159, 169, 174, вклейка 317; Коцебу 1981: 206-209, 215-223).

Одной из главных трудностей, вставших в это время перед Российско-Американской компанией, было снабжение ее владений продовольствием. Благодатный климат и прекрасные почвы Калифорнии и Нового Альбиона давали основание предполагать, что они могут стать «житницей» для всех русских поселений в Америке. Внимание компании привлекла территория от залива Сан-Франциско (38° с.ш.) до 42° с.ш., считавшаяся испанской, но остававшаяся незаселенной. Еще в 1812 г. в Новом Альбионе, у небольшой бухты в 15 милях от залива Бодега (Румянцева) и в 80 милях от президии Сан-Франциско было основано русское поселение, получившее название форт Росс. После войны за независимость стало возможным договориться о сохранении форта Росс и о расширении русских владений с местными калифорнийскими властями. Жизнь толкала испанцев на установление отношений с русскими. Ежегодные плавания русских кораблей в Калифорнию давали испанцам возможность постоянно и с большой выгодой сбывать русским хлеб и скот и получать от них европейские товары, которые раньше доставлялись из Испании (Завалишин 1866: 50-59; Окунь 1939: 113-126; Болховитинов 1966: 318, 320, 472-473; Болховитинов 1975: 138, 145).

В конце 1823 — начале 1824 гг. Калифорнией управлял дон Луис Аргуэльо (Аргуэлло), известный многим русским мореплавателям. Еще в 1806 г. он принимал в Сан-Франциско Н.П. Резанова, который обручился с его сестрой Марией-Консепсьон. Затем капитан Луис Аргуэльо стал губернатором Верхней Калифорнии и переехал с сестрой в Монтерей. В доме Аргуэльо в президии Сан-Франциско осталась его другая сестра Хозефа-Антония с замужней дочерью Марией-Хозефой Меркадо де ла Крус. Завалишин поселился в доме Хозефы-Антонии (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Лл. 82-84об.; Д. 48. Лл. 114-127; Завалишин 1865: 327-331, 350, 359-360; Коцебу 1981: 206, 210-211; Лазарев 1952: 44; Командор 1995: 336; Болховитинов 1966: 320-323). Постоянная жизнь на берегу дала мичману возможность ознакомиться с политическим положением Калифорнии, и он решил именно здесь разместить Орден Восстановления.

В Калифорнии сложились две «партии» — «испанская» и «мексиканская». Монахи были приверженцами Испании, ибо только католическая Испания могла обеспечить им те выгоды и привилегии, какие они имели до 1810 года. Офицеры стояли за подчинение Мексике, так как это обеспечило бы им более высокое положение, чем они имели при испанском владычестве (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об.-18; Коцебу 1948: 292-293).

Однако надежды на восстановление власти Испании были явно несбыточны, а Мексика по-прежнему не оказывала помощи. Близость русских колоний и постоянные экономические связи с ними все более и более склоняли испанцев к тому, чтобы поступить под покровительство России. «Оставалось только приискать такую форму соглашения, которая могла бы прочным образом связать выгоды России с выгодами и желаниями населения», — вспоминал Завалишин (Завалишин 1965: 328, 359, 362-364).

Мысли об оказании Россией взаимовыгодного покровительства Калифорнии возникали не у одного Завалишина. Осенью 1824 г. прибывший в залив Сан-Франциско на шлюпе «Предприятие» О.А.Коцебу подумал: «Как счастлива была бы данная страна под защитой нашей великой империи и какие выгоды получила бы от этого сама Россия» (Коцебу 1881: 220-222). В.М.Головнин в 1825 г. предлагал начать переговоры с правительством Калифорнии и «выведать расположение оного как насчет селения нашего Росса, так и будущей уступки залива Св. Франциска» (Окунь 1939: 128).

Для успешного осуществления планов Завалишину нужно было «иметь на своей стороне» Аргуэльо. Однако тот «был предан мексиканской партии» и находился под влиянием «агентов Англии и Соед<иненных> Штатов». Дон Деметрио (как звали Завалишина в Калифорнии) решил «сместить его». «Партию мексиканскую нельзя было привлечь к себе», поэтому мичман решил «убедить в выгоде образования Ордена Восстановления и покровительстве России миссионеров» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18, 80 об.-83).

Еще Лутковский обратил внимание Завалишина на монаха Хосе Альтимиру из миссии Сан-Франциско, основавшего новую миссию Сан-Франциско-Солано на противоположном, северо-восточном берегу залива. В январе 1824 г. Завалишин отправился в Сан-Франциско-Солано. Мичман и монах стали обсуждать «несчастное политическое положение» Калифорнии, и Альти-мира подробно рассказал о «значущих лицах» штата и последних событиях.

После отделения от Испании в Калифорнии составили «Совещательную Юнту» «из старших монахов, из двух военных чиновников» и «трех депутатов от двух селений». Двумя военными были Луис Аргуэльо и комендант президии Санта-Барбара Хосе Антонио де ла Гуэрра-и-Нориега. Президентом штата избрали Нориегу, но тот отказался, и Юнта утвердила в этой должности Аргуэльо.

Сложная обстановка требовала постоянного присутствия монахов в миссиях, и Совещательную Юнту пришлось распустить. Для решения неотложных дел она избрала из своего состава «Тайную Юнту», в которую вошли Нориега и настоятели трех миссий: Стефан, Нарцис и Луис.

Тайная Юнта постановила набрать новых солдат из жителей селений, но те отказывались служить. В обстановке всеобщего недовольства члены Тайной Юнты тоже разошлись, «предположив собраться при наступлении поста».

«Откуда ждать помощи? Все нас бросили, все забыли», — жаловался Альтимира, заканчивая свой рассказ.

Завалишин сообщил Альтимире, что он отправляется к Александру I и «представит» ему положение калифорнийцев, после чего император, «конечно, подаст им всевозможную помощь, если они захотят принять ее». Потом мичман заговорил об Ордене Восстановления, о его будущей силе и о помощи, которую Орден сможет оказать жителям Калифорнии. Альтимира слушал и часто восклицал: «Хорошо, когда бы так!» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18, 80 об.-84 об.; Завалишин 1865: 336-337).

После беседы с Альтимирой Завалишин объехал все миссии, до которых мог добраться из Сан-Франциско. В миссии Санта-Крус он познакомился с наиболее влиятельным монахом Калифорнии Луисом — членом Тайной Юнты и духовником падре президента. «Калифорния в самом несчастном положении, — говорил монах. — Сама себя поддержать не может, Испания помогать не в состоянии, а Мексика не думает». Мичман стал доказывать, что лучше отделиться от Мексики, предложил сменить президента, раздать индейцам участки земли и разрешить иностранцам въезд в Калифорнию.

«Хорошо, но от кого же ждать помощи?» — спросил Луис. Завалишин. посоветовал обратиться к Александру I. «Александр слишком занят, что<бы> ему можно было помнить толь ничтожный угол земли, как Калифорния, — недоверчиво произнес монах. — Но кто представит ему наше положение?» «Я отправляюсь к нему и могу сие сделать», — тут же откликнулся дон Деметрио. «Но, может быть, вы и сами нас забудете?» — спросил Луис. «Если бы и хотел забыть, то не могу, ибо помогать имеющим нужду в помощи есть священная моя обязанность», — торжественно отвечал Завалишин и рассказал об Ордене Восстановления и о помощи, которую он как член Ордена сможет оказать Калифорнии. Луис сообщил, что члены Тайной Юнты «в начале поста» будут «рассуждать об отделении от Мексики». «Так смотрите же, не забудьте, просите о нас императора Александра!» — повторял монах при расставании (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Лл. 84-85 об.)

Из миссии Санта-Крус Завалишин поехал в селение Санта-Клара. Его жители говорили, что они не пойдут в солдаты. А оказавшиеся в селении солдаты, приехавшие к своим родственникам, рассказывали, что и у них решено отказаться служить в миссиях, если не будет выдано жалованье.

Затем Завалишин направился в миссию Сан-Хосе. Там начальствовал падре Нарцис, член Тайной Юнты. Не сообщая монаху об Ордене Восстановления, мичман «испытывал мнение его о различных вещах, до введения оного в Калифорнии касающихся». Мнения Нарциса во всем соответствовали желаниям Завалишина.

Завалишин побывал в миссиях Санта-Клара и Сан-Рафаэль, но пришел к выводу, что их настоятели «ничего не смыслили». Однако дон Деметрио сделал все возможное, чтобы привлечь и их на свою сторону: говорил о распространении христианства, о крестовых походах. Мичману не удалось поговорить с третьим членом Тайной Юнты Стефаном, но и Стефан принял его планы «чрез посредство Альтимиры» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об., 85 об.)

Дон Деметрио думал о том, что скоро Калифорния станет «Землей Восстановления». В его тетради появилась запись: «Предначертание о населении, образовании и укреплении земли военного Ордена Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 22-22 об.; Окунь 1939: 131).

Завалишин решил известить о своих планах Нориегу, которого он собирался сделать президентом, потом вновь приехать в селение Санта-Клара, «втолковать» его жителям выгоды предполагаемых перемен и побудить их «требовать сего от Тайной Юнты» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 85 об.)

2 февраля дон Деметрио отправил письмо к Нориеге, предлагая ему вступить в Орден Восстановления: «По обязанности, на меня возложенной, ища повсюду людей, достойных утвердить славу вновь возрождающегося моего Ордена... нашел, что Вы имеете все достоинства, нужные к включению в Орден Восстановления... Правило моего Ордена есть одно — посвятить себя на счастие людей в полном смысле этого слова... Когда... неустрашасъ опасностей и презирая для истинной славы быть благодетелем людей все, даже о собственной жизни, Вы решитесь вступить в поприще, кое малое число избранных уже предприняло — Вы не замедлите поспешить в порт Святого Франциска для совещания о важных, имеющих в скором времени быть событиях, где найдете меня в лице офицера на фрегате «Крейсере» и примете как знаки Ордена, так и правила, в Верховном капитуле постановленные» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 28-29, 53, 60-61; Д. 47. Л. 86 об.)

В тот же день, 2(14) февраля, Завалишин отправил и письмо к Альтимире. Оно начиналось изложением «мифической» истории Ордена, который будто бы возник четыре года назад. Тогда же Завалишин якобы был избран великим магистром. Далее дон Деметрио обращался к положению Калифорнии и советовал провозгласить ее  независимость, сместить Аргуэльо, разрешить въезд иностранцев и принять меры для восстановления хозяйства. Заканчивая послание, великий магистр писал: «Я сделаю все, что возможно, хотя и не могу остаться в Калифорнии. Достоинство мое зовет меня в Европу, где мое присутствие становится каждую минуту все более и более нужным... Пух и расположение солдат и жителей мне известны; с ними и при общем согласии я надеюсь дать другой вид всему, если не недостанет мне времени... Великий Восстановитель» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 52-58 об.; Д. 47. Л. 18).

Завалишин составил и письмо к «Тайной Юнте Калифорнской», чтобы вручить его членам Юнты, когда они соберутся на совещание. Дон Деметрио опять делал вывод, что Калифорния может сохранить независимость, только находясь под покровительством сильной державы, призывал избрать нового правителя, разрешить иностранцам селиться в Калифорнии и способствовать развитию хозяйства. «Юнта не оставит меня уведомить касательно намерения, которое примет она, — заключал мичман. — Власть и право в руках ее, да не употребит она их иначе как для блага. Сего желает тот, для которого первою священною вещию есть благополучие народов» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 64-72 об.; Д. 47. Л. 86 об.)

Не получив ответа от Альтимиры, Завалишин снова поехал в миссию Сан-Франциско-Солано. Он заговорил с Альтимирой о «сродстве целей» Ордена Восстановления и миссионеров, доказывал, «какие бы выгоды получила провинция от пребывания ордена в оной». Потом мичман рассказал о том, что Орден Восстановления, распространяя христианство и просвещение во многих странах света, должен будет объединить людей разных наций. Это усилит его могущество, но отдалит достижение главной цели. Завалишин «открыл» Альтимире, «что Орден, чтоб получить политическое существование, нуждается в покровительстве и помощи сильной державы», и пояснил, что «надлежит обратиться к такому монарху, от которого можно было бы надеяться совершенного беспристрастия как к нациям, так и к вероисповеданиям, и что такой монарх есть единственно Александр». Альтимира сказал, что он согласен вступить в такой Орден, «ибо сие совершенно соответственно его обязанностям». Альтимира был единственным человеком в Калифорнии, которому Завалишин открыл истинное положение Ордена: мичман сообщил не только о том, что он сам является «главою» Ордена, но и что Орден «еще учреждается».

Альтимира был первым человеком, согласившимся вступить в Орден Восстановления. День, когда это произошло, — 5(17) февраля 1824 г., — Завалишин стал считать днем основания Ордена, именно с этого дня он почувствовал себя великим магистром (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об., 85-86 об., 89).

Мичман и монах вместе сочинили стихи на испанском языке — по-видимому, гимн Ордена Восстановления:

«Ни отечества, ни родственников не имеем,

От отечества, от родственников отрекаемся,

Отечество наше тамо, где нас хорошо принимать будут.

За благополучие человеков жертвуем собою.

По всей земле с помощию ходить будем,

И где только есть люди, туда придем.

По всему свету с оружием в руках ходить будем,

Жертвуя жизнию нашею и счастием человекам.

Несчастные! Всякую помощь подавать вам будем,

Ибо счастие ваше есть одно, чего желаем,

И всякий добрый друзей своих в нас находить будет.

О беззаконники! Всегда <вам> первыми врагами будем.

В награде света сего нужды не имеем,

Но от неба в будущей жизни надеемся оной».

(ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 58 об.-59 об.; Д. 47. Л. 86 об.)

Альтимира сообщил Завалишину, что собрание Юнты откладывается. Но медлить было нельзя. Фрегат уже готовился к отплытию. И великий магистр задумал «сделать перемену президента, не дожидаясь собрания Юнты, и ввести прямо уже Орден Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76). Но жители селения Санта-Клара и солдаты поддержали бы только того, кто немедленно отменил бы насильственное привлечение на военную службу, облегчил положение солдат и снабдил их всем необходимым.

7(19) февраля, через два дня после встречи с Альтимирой, Завалишин отправил новое (третье) письмо к Нориеге. Дон Деметрио обращался к нему и как к члену Тайной Юнты, и как к предполагаемому (вместо Аргуэльо) правителю Калифорнии. Он призывал отказаться от насильственного набора на военную службу и облегчить положение солдат (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76-80 об.)

От Нориеги не поступало никаких известий, а «Крейсер» уже был готов к отплытию. И тогда мичман решился на отчаянный шаг. В последние дни перед уходом фрегата из залива Сан-Франциско он составлял письмо к жителям селения Санта-Клара18. В этом последнем письме уже не нашлось места ни для Тайной Юнты, ни даже для Нориеги. Завалишин писал о себе как о человеке, который поведет жителей Калифорнии по нужному пути, как о человеке, вокруг которого они должны объединиться:

«Обитатели Калифорнии!.. В отдаленности от вас слышал я о несчастиях ваших и по достоинству, которое имею, по долгу священному и по присяге, связующей меня с несчастными... прохожу моря для возвращения вам благополучия, коего вы уже лишилися... Вы не имеете главы пред собою — отныне я буду оным. Есть ли здесь... кто-либо толико мужественный, чтобы согласиться жертвовать собою для благополучия человеков? Приидите и соберитеся около креста сего — который всегда будет знаменем нашим — я поведу вас путем чести, славы и добродетели... Доколе Калифорния есть отечество ваше — составьте собственное правление, потому что вы не должны терпеть, чтобы кто-либо располагал вами. Вы должны повиноваться законному правлению, общим согласием учрежденному...Я слышал о несчастиях ваших и иду помогать вам. Придите, соберитеся вокруг того, который взял крест сей, толико грузный, для благоденствия человеков» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 80 об.-85).

Сложившаяся в Калифорнии обстановка делала планы Завалишина вполне реальными. Однако для их осуществления требовалось время, а времени у «великого восстановителя» уже не было. 17(29) февраля 1824 г. «Крейсер» покинул залив Сан-Франциско. К этому времени великий магистр подготовил почти все для размещения в Калифорнии Ордена Восстановления. «Калифорния была в отношении ко мне в таком положении, — писал позднее Завалишин, — что если б я, получа утверждение от покойного императора и вспоможение, явился туда, то сей час был бы принят с Орденом» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об.)

Шатрова в беспорядке перечислила и процитировала некоторые письма Завалишина к калифорнийским испанцам, допустив при этом множество ошибок. Залив Бодега (Бодего) у Шатровой получил название «Богача» (Шатрова 1984: 175). Шатрова писала, что Альтимира жил в миссии Сан-Франциско, о существовании основанной им второй миссии с таким же названием она и не подозревала, а слово «Солано», составляющее вторую часть названия новой миссии, под пером Шатровой превратилось в... имя Альтимиры (Шатрова 1984: 36)19.

Имена испанских монахов, с которыми Завалишин имел дело в Калифорнии, в источниках упоминаются в разной форме. Шатрова не поняла этого и посчитала разные формы написания одного имени за имена разных лиц. Она писала о «падре Госсе», которого не существовало («Госсе» — искаженное имя Хосе Альтимиры). Монаха Луиса (испанскую форму имени которого исследовательница не разобрала и потому именовала его «Лутом» или «Лужом») Шатрова упомянула наряду с «Лудовиком». При этом сокращенное слово «отец» («о.»), употребленное в источнике, у Шатровой превратилось в инициал, а имя «Лудовик» — в фамилию. Интересно, что, хотя отец Лудовик и падре Луис — одно и то же лицо, Шатрова по-разному оценила их отношение к Ордену Восстановления: по ее мнению, «О.Лудовик», «возможно», был принят в Орден, а с «падре Лутом (Лужом)» только были «установлены связи» (Шатрова 1984: 37-39, 59-60).

Шатрова упомянула письмо Завалишина «от 19 января 1824 г. Калифорнийской Юнте» (Шатрова 1984: 33). В действительности единственное письмо декабриста к Юнте не датировано. Ошибка Шатровой объясняется тем, что расположенное в деле вслед за письмом к Юнте третье письмо Завалишина к Нориеге имеет зашифрованную дату: «IV — I — XIX». Однако и эту дату (которую, разумеется, нельзя было переносить на письмо к Юнте) Шатрова не сумела расшифровать. Завалишин пояснял, что указанная дата означает «4-й год, 1-й месяц, 19 день». Однако под «1-м месяцем» он понимал не январь, а февраль, так как вел счет от 2 февраля 1821 г., когда впервые задумал создать Общество Восстановления. Таким образом, как пояснял далее сам Завалишин, рассматриваемая зашифрованная дата означала 7(19) февраля 1824 г. (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 76, 80 об.)

Шатрова пересказывала и цитировала письмо Завалишина к Юнте (Шатрова 1984: 33), однако при сравнении цитат с текстами архивных документов (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 70 об., 77, 78 об.) нетрудно установить, что одна цитата взята из письма к Юнте, а две другие — из уже упоминавшегося письма к Нориеге от 7(19) февраля (при этом одна из цитат приведена с ошибками). Через несколько страниц, сообщая о письме Завалишина к Нориеге, Шатрова вновь привела ту же цитату (Шатрова 1984: 38). Получилось, что один и тот же текст приведен сначала как цитата из письма к Юнте, а потом — как цитата из письма к Нориеге.

В бумагах Завалишина сохранилось письмо на испанском языке, адресованное (как сказано в переводе его на русский язык) «селению Санта-Крусу — миссии в Вышней Калифорнии» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 80). «Какие были последствия письма твоего к жителям селения Санта-Круц?» — задали Завалишину вопрос во время следствия. Отвечая на него, декабрист написал, что в Калифорнии всего два селения, причем одно из них находится у миссии Сан-Диего в 600 верстах от Сан-Франциско, а другое — у миссии Санта-Клара, «а не С.Круз, как сказано в вопросе», и что именно к жителям Санта-Клары он и подготовил письмо (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 69, 81 об., 85 об., 88 об.) Шатрова не учла этой поправки и решила, что Завалишин писал «к жителям Санта-Круса», тогда как такого селения не существовало, да еще и «пояснила», что там «настоятелем был О.Лудовик» (Шатрова 1984: 37), видимо, даже не поняв, что настоятели управляли миссиями (где не было никаких жителей, кроме индейцев), а не испанскими селениями.

Шатрова без всяких оснований и без ссылок на источник утверждала, будто Завалишину удалось уговорить Юнту принять его планы и частично осуществить их. «Благодаря проведенной Завалишиным агитации, — писала она, — вскоре президент дон Аргуэльо был смещен, а кандидат от испанской партии дон Нориега стал президентом» (Шатрова 1984: 36, 175). В действительности ничего подобного не произошло (Коцебу 1981: 210).

Покинув Калифорнию и прибыв 18 марта 1824 г. на фрегате к Ситхе (Лазарев 1952: 255), Завалишин отправил письма к Аргуэльо, падре Луису и другим испанцам. Но наиболее важным было письмо к Альтимире, так как, поддерживая отношения с монахом, великий магистр создавал условия для осуществления своих планов (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 86-93 об., 114-119 об.)

На острове Ситха Завалишин познакомился с правителем Новоархангельской конторы Российско-Американской компании К.Т. Хлебниковым и, вероятно, открыл ему свои замыслы. Через несколько месяцев, уже из Охотска, Завалишин отправил к Хлебникову письмо, написанное 14 июня 1824 г., во время плавания от Ситхи к Охотску. В нем мичман сообщал об услышанных им предсказаниях, рассуждал о своем предназначении, предстоящем величии и падении (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 23 об.-26; Завалишин 1927: 353). Предсказания, изложенные в письме, относились к деятельности Завалишина как магистра Ордена. Кроме того, декабрист во время следствия назвал письмо к Хлебникову среди бумаг, «принадлежавших Ордену Восстановления» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 19). Все это дает основание предполагать, что Хлебников был принят в Орден.

6 мая 1824 г.20 Завалишин на бриге «Волга» отплыл из Ново-Архангельска (Лазарев 1952: 256) и 12 июля прибыл в Охотск (РГАВМФ. Ф. 166. Д. 673. Л. 7). Правитель русских колоний в Америке капитан 2-го ранга М.И.Муравьев не только отказался поручить ему командовшие «Волгой»21, но и предписал командиру брига штурману Прокофьеву «обходиться вежливо с Завалишиным, но не слушать его приказаний». Когда бриг, огибая Алеутские острова, оказался на широте Калифорнии, Завалишин потребовал повернуть корабль к берегу, но штурман отказался (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 190-193).

«С самого вступления на землю русскую, — писал позднее Завалишин о своем возвращении из Калифорнии, — я стал действовать как человек, истинно принадлежащий Ордену Восстановления Истины. Я говорил правду, обличал ложь и неправосудие». В Иркутске мичман сообщил генерал-губернатору о замеченных им в пути злоупотреблениях (Завалишин 1927: 353).

В Охотске великий магистр обратил внимание на командира брига «Дионисий» лейтенанта Н.В.Головнина и бухгалтера Российско-Американской компании А.И. Ленже. Это были люди, «известные любовью к справедливости» и «подвергавшиеся неоднократно неприятностям, вступаясь за угнетенных невинных» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 18 об.; Завалишин 1927: 353; ср.: ОМС 6: 620-621).

Отъехав от Охотска, Завалишин отправил к Головнину и Ленже письма с предложением вступить в Орден Восстановления. 24 июля 1824 г. он писал Головнину: «Ища повсюду достойных утвердить славу вскоре имеющего явиться во всем блеске Ордена Восстановления... давно уже обращал я на Вас свое внимание... Ныне, утвердясь опытом в мнении своем, наиболее оке после слов, Вами произнесенных, что Вы готовы жертвовать собой для другого... предлагаю Вам... вступить в число рыцарей Ордена Восстановления и тем подкрепить себя и его, ибо таковые люди ему и нужны. Стремление к истине Ваше велико и желание горячо — но силы Ваши весьма несоразмерны с силою коварства и лжи... так и все рыцари каждый по единому слабы, но все вскоре сильное возымеют действие... Ежели Вы, не устрашившись предстоящих опасностей в речении бестрепетной истины и правды пред царями, и судиями, и начальниками, и испытав себя в совести своей, захотите вступить на поприще, в кое избраны уже вступить, то... получите и знаки Ордена, и правила обязанностей рыцарских...» (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 26 об.-28)22.

Ответы великий магистр получил, видимо, уже в Петербурге. В письме от 5 октября 1824 г. Ленже сообщал: «Письмо Ваше с дороги охотской я получил. С какой готовностию, с какой радостию принимаю Ваше предложение вступить в число рыцарей Ордена Восстановления, того, право, не могу объяснить в полной мере. Иметь Вас своим начальником всегда было моим желанием с того времени, как я Вас узнал. С твердостию вступаю под то же знамя, под коим Вы служа приобрели честь и славу. При сем прилагаю прошение мое и присягу. Прошу Вас покорнейше снабдить меня правилами как поступать и действовать, как узнавать тех, кои принадлежат к сему Ордену...»

К письму были приложены составленные Завалишиным и переписанные и подписанные Ленже просьба о приеме в Орден и присяга на верность Ордену: «Правительствующего Ордена Восстановления в Верховный Капитул. Я, нижеподписавшийся, прилагая при сем письменное утверждение присяги, кою дал в совести своей и которую готов дать словом пред алтарем Божиим светлому Ордену Восстановления, прошу, вняв просьбе моей, в число рыцарей его меня включить и утвердить в звании сем, извести, когда и от кого могу принять посвящение? Какую должность исправлять и как поступать обязан?»

«Я, нижеподписавшийся, обещаюсь в совести моей и клянусь Всемогущим Богом и пред Ним, Ему же тайные помышления сердца известны, верно и с ревностию служить Ордену Восстановления и положенные рыцарские обязанности свято соблюдать, повеления великого Магистра, верховного Капитула или уполномоченных их во всем, к Ордену клонящемуся, исполнять беспрекословно; порученные тайны хранить, не отрицаться никакой должность или обязанности. Но ежели призван буду в Совет или поставлен Командором или судьею, или в каком бы чине или звании ни был начальником или подчиненным, на войне или в каком бы другом месте, всегда и везде, языком и мечем, словом и делом содействовать восстановлению истины и правды, утверждению и прославлению Ордена, его же крест хочу подъять и ему же в удостоверение верности клятву и присягу сию дая, утверждаю моим подписанием

Кандидат коммерции Анатолий23

Изотов Ленже подписуюсь

Октября 5 дня 1824 года.»
(ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Л. 32-33 об.)
Головнин в письме от 17 сентября 1824 г. тоже выразил восторг по поводу сделанного ему предложения и согласие вступить в Орден, однако спрашивал, каким образом существование Ордена согласуется с императорским указом о запрещении тайных обществ. «Лестные желания Ваши, — писал он Завалишину, — конечно, увенчаются высоким для меня титулом братства! Опровергните мои заблуждения и тем восстановите спокойствие души моей, которой чувства Вам преданы по конец моей жизни...)) (ГАРФ. Ф. 48. Д. 48. Лл. 34-35 об.)

Сохранилось очень мало документов, оформлявших вступление в декабристские общества. Это делает особенно ценными письма Завалишина с предложениями о вступлении в Орден, ответные письма с выражением согласия, а главное, разработанные Завалишиным и подписанные Ленже «формы» просьбы о приеме и присяги.

Ко времени возвращения в Петербург у Завалишина была написана основная часть устава Ордена Восстановления, разработаны и изготовлены знаки и одежды Ордена. В Калифорнии он «начал уже писать статуты рыцарского ордена, образовывая его по примеру Мальтийского)) (Завалишин 1927: 352), а во время плавания от Ситхи к Охотску в основном закончил работу над уставом (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об., 18 об.) В Ново-Архангельске и потом в Калифорнии мичман «занимался рисунками)) знаков и одежд Ордена. Уже на острове Ситха по его рисунку был изготовлен медный орденский шлем (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 89об.; Завалишин 1927: 352). Прочие знаки и одежды Ордена, в том числе и печать, были изготовлены во время проезда Завалишина через Сибирь, в основном в Якутске и в Иркутске (Завалишин 1927: 276, 351; Завалишин 1882: 62). Наконец, уже по приезде в Петербург великий магистр заказал короткий орденский меч (ГАРФ. Ф. 48. Д. 47. Л. 17 об., 18 об.-19). Знаки и одежды Завалишин собирался представить императору, если бы тот одобрил образование Ордена Восстановления (РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. Д. 26. Л. 5; Завалишин 1927: 276).

Так закончился первый период в «истории» Ордена Восстановления — период, когда Завалишин действовал, рассчитывая на поддержку Александра I, период возникновения и развития замысла, составления основной части устава, разработки и изготовления знаков и одежд Ордена и приема первых рыцарей. За этот период в Орден были приняты Альтимира, Ленже и Головнин (хотя прием последнего еще не был окончательно оформлен). Можно предполагать, что в Орден вступили также Хлебников и Лутковский. Кроме того, Завалишин известил об Ордене падре Луиса и предложил вступить в него Нориеге. Правда, великий магистр обманывал своих собеседников, завлекая в якобы давно существующий всемирный Орден, но так поступали и другие основатели и руководители тайных обществ. А главное, тем или иным путем было положено начало существованию того реального Ордена Восстановления, который основал Завалишин.

0

6

БИБЛИОГРАФИЯ

Алексеев 1975 — Алексеев А.И. Судьба Русской Америки. Магадан, 1975.

Арбузов 1926 — Дело А.П.Арбузова // Восстание декабристов. Т. II. М.,; Л., 1926. С. 1-53.

Афанасьев 1982 — Афанасьев В.В. Рылеев: Жизнеописание. М, 1982.

Болховитинов 1966 — Болховитинов Н.Н. Становление русско-американских отношений. 1775-1815. М., 1966.

Болховитинов 1975 — Болховитинов Н.Н. Русско-американские отношения. 1815-1832. М., 1975.

Головнин 1965 — Головнин В.М., Путешествие вокруг света, совершенное на военном шлюпе «Камчатка». М, 1965.

Дебидур 1903 — Дебидур А. Политическая история XIX века. Т. 1. Священный союз. СПб. 1903.

Еропкин 1971 — Еропкин Б.И. Декабрист Д.И.Завалишин //Сибирь. 1971. №2. С. 76-91.

Завалишин 1865 — Завалишин Д.И. Воспоминания о Калифорнии в 1824 году // Русский вестник. Т. 60. 1865. № 11. С. 322-368.

Завалишин 1866 — Завалишин Д.И. Дело о колонии Росс // Русский вестник. Т. 62. 1866. № 3. С. 36-65.

Завалишин 1877 — Завалишин Д.И. Кругосветное плавание фрегата «Крейсер» в 1822-1825 гг. под командою Михаила Петровича Лазарева // Древняя и новая Россия. 1877. Т. 2. С. 54-67, 115-125, 199-214.

Завалишин 1881 — Завалишин Д.И. Вселенский Орден Восстановления. 1880-1881. // Рукописный отдел Института русской литературы. Ф. 265 («Русская старина»). Оп. 2. Д. 1059.

Завалишин 1882 — Завалишин Д.И. Вселенский Орден Восстановления и отношения мои к «Северному тайному обществу» // Русская старина. Т. 33. 1882. Январь. С. 11-66.

Завалишин 1906 — Завалишин Д.И. Записки декабриста. СПб., 1906.

Завалишин 1927 — Дело Д.И.Завалишина // Восстание декабристов. Т. III. M.; Л., 1927. С. 217-403.

Замалеев, Матвеев 1975 — Замалеев А.Ф., Матвеев Г.Е. От просветительской утопии к теории революционного действия. Ижевск. 1975.

Командор 1995 — Командор. Страницы жизни и деятельности... Н.П.Резанова. (Красноярск,) 1995.

Коцебу 1948 — Коцебу О.А. Путешествия вокруг света. М., 1948.

Коцебу 1981 — Коцебу О.А. Новое путешествие вокруг света в 1823-1826 гг. М., 1981.

Ланда 1975 — Ланда С.С. Дух революционных преобразований. М., 1975.

Лазарев 1952 — Лазарев М.,П. Документы. Т. 1. М., 1952.

Марков 1948 — Марков С. Летопись Аляски. М.; Л., 1948.

Марков 1978 — Марков С. Летопись. М., 1978.

Мирзоев 1965 — Мирзоев В. Историография Сибири. 1-я половина XIX в. Кемерово, 1965.

Окунь 1939 — Окунь СБ. Российско-Американская компания. М.; Л., 1939.

ОМС 6 — Общий морской список. Ч. 6. СПб., 1892.

Петровский 1975 — Петровский Л.П. История одного допроса // История СССР. 1975. № 6. С. 81-85.

Пигарев 1947 — Пигарев К.В. Жизнь Рылеева. М., 1947.

Рылеев 1925 — Дело К.Ф.Рылеева // Восстание декабристов. Т. I. M.; Л., 1925. С. 147-218.

Устав СБ — Устав Союза благоденствия // Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. 1951. Т. 1. С. 237-276.

Шатрова 1984 — Шатрова Г.П. Декабрист Д.И.Завалишин. Красноярск, 1984.

Шешин 1975 — Шешин А.Б. Декабристское общество в. Гвардейском морском экипаже // Исторические записки. Т. 96. М., 1975.

Шешин 1979 — Шешин А.Б. «Морская управа» Северного // С 44 общества // Вопросы истории. 1979. № 2. С. 115-128.

Шешин 1980 — Шешин А.Б. Декабрист К.П. Торсон. Улан-Удэ, 1980.

Шешин 1981 — Шешин А.Б. Декабрист — защитник индейцев // Дружба народов. 1981. № 10. С. 267-269.

Шешин 1983 — Шешин А.Б. Письма декабриста Д.И.Завалишина к Александру I // Археографический ежегодник за 1982 гг. М., 1983. С. 192-195.

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации.

РГАВМФ — Российский Государственный архив Военно-Морского Флота.

РГИА — Российский Государственный исторический архив.

Н.Д.Потапова

ПОЗИЦИЯ С.П.ТРУБЕЦКОГО В УСЛОВИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА МЕЖДУЦАРСТВИЯ

Третье десятилетие александровского царствования принесло вполне отчетливое ощущение политического неблагополучия в стране. Внезапный отказ Александра I от преобразований, вылившийся в стагнацию государственной деятельности, не сопровождался изменением системы управления. При всех своих недостатках она создавалась в целях реализации реформаторских замыслов. В течение 20 лет шаг за шагом формировался круг относительно близких по взглядам сотрудников, способных и настроенных на преобразования (может быть, по-разному их понимавших). «Дух времени» и сознательная политика подбора кадров не могли не дать результатов — хотя Александр I и продолжал жаловаться на «недостаток способных и деятельных людей» (цит. по: Мироненко 1989:217).

Кризис власти в конце александровского царствования характеризует острая невостребованность потенциала большинства государственных служащих: бюрократия, дипломатические круги, офицерский корпус, даже двор! — в 20-е годы ощутили невозможность реализовать собственный потенциал. Их коллективный опыт неожиданно был унижен и сведен к «владычеству» Аракчеева. «Во всех отраслях администрации накопилась такая масса горючего материала, что он может ежеминутно воспламениться», — записал в своем дневнике 70-летний сенатор П.Г.Дивов 27 ноября 1825 года, пытаясь осмыслить причины происходящего (Дивов 1897: 461). Недовольство назрело настолько, что взрыв стал неизбежен. Если бы повода не представилось — его пришлось бы создать: чиновные боевые офицеры на юге готовили цареубийство, надеясь на поддержку высших должностных лиц государства.

Общее противостояние сблизило несводимых в иных обстоятельствах людей. К сожалению, дальнейшие события показали, что взаимное ощущение близости и единства 19-летнего прапорщика гвардии, армейского полковника, прошедшего пол-Европы, и александровского сановника оказалось иллюзорным. Этим определялась суть конфликта, выразившегося в событиях междуцарствия, и его трагического и бессмысленного завершения.

Армия переживала кризис особенно болезненно. Проблема невостребованности наловилась и была отягощена обстоятельствами адаптации к мирной жизни. В.В.Лапин справедливо заметил, что «в условиях патриотического подъема, который царил в России с 1805 г. и достиг наивысшей точки в 1812 году, в армию пришло много людей, в другое время никогда бы не надевших военный мундир, а приложивших свои знания и талант в иных сферах человеческой деятельности. Этим людям по условиям образования и воспитания были чужды» службистские интересы мирного времени (Лапин 1991: 66). Кроме всего прочего, в мирных условиях такое число кадровых офицеров было трудно занять — поэтому плац-парадная служба оказалась вдвойне тягостна для них. Период послевоенных отпусков в начале 20-х годов сменяется полосой отставок — «Семеновская история» стала тем рубежом, за которым последовало осознание «кризиса невостребованности». Отток наиболее активной части русского дворянства в отставку — в провинцию, где возможности местного самоуправления были также сведены на нет, лишь увеличивал ареал напряженности в стране — и был не для всех возможен (хотя бы с материальной точки зрения).
Была еще одна черта армейской жизни 20-х годов: продвижение по служебной лестнице тех, кто гвардейскими прапорщиками встретил нашествие Наполеона, спустя 10 лет давало этому поколению возможность перейти в армию полковыми командирами. Таким образом, состав петербургской гвардии постепенно обновлялся, на смену «людям 1812 года» приходило новое поколение (первое поколение, которое вместо дядьки и гувернера видело кадетский корпус в детстве, а в 1812 году лишь играло в войну) — их жизненный опыт и мироощущение были несопоставимы. Старые члены тайного общества «задыхались» в обстоятельствах петербургской жизни — к осени 1825 г. в столице не осталось ни одного. А в армии — на окраинах — росло число оппозиционно настроенных штаб-офицеров. «Люди двадцатых годов с их прыгающей походкой» исчезли из Петербурга раньше, чем Сенатская площадь увидела картечь 14 декабря.

В начале марта 1825 года С.П. Трубецкой выехал к месту нового назначения — в Киев.

* * *
То общее настроение, с которым оставляли Петербург «северные революционеры», отчетливо отражено в строках одного из писем М.И. Муравьева-Апостола — чудом сохранившегося в следственных материалах. 3 ноября 1824 года, вернувшись из Петербурга, где он прожил больше года, в полтавское имение Хомутец, М.И. Муравьев-Апостол писал брату Сергею: «Не удивляйтесь перемене, происшедшей во мне», «я глубочайшим образом убежден, что в данный момент нельзя предпринять абсолютно ничего... Я был на маневрах гвардии; полки, которые подвергли таким изменениям, не подают больших надежд. Даже солдаты не так недовольны, как мы там думали. История нашего (Семеновского. — Н.П.) полка совершенно забыта». «Мне пишут из Петербурга, что царь в восторге от приема, оказанного ему в тех губерниях, которые он недавно посетил. На большой дороге народ бросался под колеса его коляски, ему приходилось останавливаться, чтобы помешать таким проявлениям восторга. Будущие республиканцы всюду выражали свою любовь». «Правительство теперь постоянно настороже, и если оно действует не так, как следовало бы ожидать, то у него на то есть свои причины» (Муравьев-Апостол 1950: 210-211).

С.П. Трубецкого с Муравьевыми-Апостолами связывала еще фронтовая дружба, их семьи были близки; во время пребывания Матвея в Петербурге Трубецкой виделся с ним почти каждый день, и если они не всегда сходились во мнениях (Муравьева наведывавшиеся в столицу «южане» считали более твердым и уверенным человеком), то, без сомнения, были похожи в восприятии реальности. Более того, еще недавно — весной 1824 года — М.И. Муравьев-Апостол пытался совершить переворот в столице, так что его слова не пустой звук1. Отъезд С.П.Трубецкого и это письмо М.И. Муравьева-Апостола были реакцией на одно и то же событие: осенью 1824 года членам тайного общества стало известно заявление С.И. Муравьева-Апостола, что через год он начнет восстание по «сценарию» Испанской революции.

Об этом замысле мы знаем ничтожно мало, особенно с точки зрения причинно-следственных связей2: заговорщики намеревались во время лет­него смотра убить Александра I, поднять корпус и, заняв Киев, идти на Москву, увлекая войска, встречающиеся на пути (Муравьев-Апостол 1927: 275, 279, 354; Пестель 1927: 103-104; Бестужев-Рюмин 1950: 47, 60, 90, 112). 25 февраля 1825 г. С.И. Муравьев-Апостол в письме В.К. Тизенгаузену доказывал, что «железная воля» нескольких «энергичных вождей» может «сама по себе привести к возрождению народ разобщенный, темный и униженный более чем тремя веками рабства»: только энергия привела недавно Греческую революцию «к триумфу, так как они даже не имели плана действия и только год спустя после, начала восстания им удалось образовать правительство и получить возможность создавать планы» (Тизенгаузен 1954: 246).

Можно предположить, что в плане С.И. Муравьева-Апостола также детально было разработано только «первое действие» революции — цареубийство — со всеми атрибутами эпохи дворцовых переворотов, вплоть до переодевания заговорщиков в мундиры часовых и т.п. Тридцатилетний подполковник, командир батальона, был уверен, что поднять корпус и увлечь за собой армии — ему по плечу. Наполеоновский синдром le parvenu — выскочки — вскружил головы целому поколению. По свидетельству А.В. Поджио, даже Пестель в это время полагал «достаточным к склонению полков 1-й бригады» «присутствие» нескольких решительных офицеров — ее командующего генерал-майора Волконского, штабс-капитана И.Ф.Фохта и самого Поджио, «а что за ней последуют и другие» (Поджио 1954: 59). Правда, в конце 1824 года он все же считал нужным «принимать всех благонадежных и офицеров» (не только переведенных из гвардии), а также настаивал на необходимости синхронного выступления других тайных обществ — Польского и Петербургского: как известно, поляки должны были «все меры употребить... дабы Великий Князь Константин Павлович не мог возвратиться в Россию», и «идти против Литовского корпуса, буде он объявит себя против», а Петербургское — нейтрализовать других членов императорской семьи и содействовать установлению новой власти (Бестужев-Рюмин 1950: 90, 64; Медведская 1954:285-298; ср.: Порох 1954:130-135). «По правде говоря, все это меня злит, — раздраженно писал М.И. Муравьев-Апостол, — и если бы я не знал, что одиночество способствует экзальтации... то я считал бы всех вас сумасшедшими» (Муравьев-Апостол 1950: 210). В это время С.П.Трубецкой и М.И. Муравьев-Апостол регулярно писали друг другу (Муравьев-Апостол 1950: 212, 261) — новость о «сумасшествии» Сергея не могла в конце концов остаться ему неизвестной.
Отъезд С.П. Трубецкого был все же акцией индивидуального порядка: Н.М. Муравьев, Е.П. Оболенский или хотя бы К.Ф. Рылеев — никто из бывших тогда в Петербурге более или менее осведомленных членов тайного общества, прошедших следствие, не связывает его с каким-либо поручением организации. В литературе получила широкое распространение версия Н.Ф.Лаврова, развитая М.В. Нечкиной, что целью его поездки была «работа над общей программой и общим планом выступления», «активная деятельность по объединению Северного общества с Южным через голову Пестеля» (Лавров 1926: 186; Нечкина 1982: 97-98; Нечкина 1977: 519; Порох 1954: 148; Лебедев 1954: 368-369; Павлова 1983: 26-28). М.В. Нечкина полагала, что отъезду С.П. Трубецкого не предшествовали никакие экстренные известия с юга, кроме результатов совещания с Пестелем весной 1824 г., когда якобы было решено готовиться к объединительному съезду в 1826 году; результаты пребывания Трубецкого в Киеве она ошибочно приняла за причину отъезда.

Вне зависимости от того, был ли С.П. Трубецкой «решительным антагонистом Пестеля», — идеи Пестеля стали ему известны в начале 1824 г., в Киев же он уехал через год — узнав о «безумных» замыслах С.И. Муравьева-Апостола. Служебное назначение С.П. Трубецкого, исключавшее частые поездки в Петербург, противоречило задачам сообщения и координации двух тайных обществ. Место дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса больше года было вакантно3, — согласившись на него, С.П.Трубецкой надолго прощался с Петербургом. Более того, показания всех заинтересованных членов тайного общества свидетельствуют: он даже не писал в столицу (только после его возвращения в ноябре 1825 г. в Петербурге узнали о положении Южного общества).

«Члены Северного общества, переселившиеся на юг, поступают в ведение Южного общества», — показывал Н.М.Муравьев (Муравьев 1925: 304). Не считая Н.И. Лорера, С.П.Трубецкой, пожалуй, был единственным «северянином», оказавшимся на юге, — вероятно, именно его в данном случае имел в виду Н.М.Муравьев, а он лучше всех в Петербурге в это время мог быть осведомлен о планах Трубецкого4. Иными словами, С.П.Трубецкой уезжал на юг, где вот-вот могла вспыхнуть военная революция, чтобы содействовать Южному обществу. Из Петербурга, где деятельность тайного общества казалась на рубеже 1824-25 гг. невозможной, он ехал в Киев, чтобы своими глазами увидеть армейских офицеров, решившихся начать революцию в России. С.И. Муравьев-Апостол, радовавшийся этому приезду, писал В.К. Тизенгаузену о Трубецком: «Он Вам понравится своим характером и мыслями» (Тизенгаузен 1954: 246).

«У великих князей в руках дивизии, и им хватило ума, чтобы создать себе креатур. Я уж и не говорю о их брате, у которого больше сторонников, чем это обыкновенно думают. Эти господа дарят земельные владения, деньги, чины, а мы что делаем? Мы сулим отвлеченности, раздаем этикетки государственных мужей людям, которые и вести-то себя не умеют. А между тем плохая действительность в данном случае предпочтительнее блестящей неизвестности. Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?..» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — примерно так мог размышлять С.П.Трубецкой на пути в Киев. Во всяком случае, на юге с удивлением отметили, что Трубецким овладела все та же петербургская бесстрастность (apathie) и осторожность (prudence) (цит. по: Порох 1954: 148), его вялость (nonchalance) может даже многих разочаровать (Вадковский 1954: 193, 198) — подобно М.Муравьеву-Апостолу, он, казалось, «изменил самому себе» (Муравьев-Апостол 1950: 264).

Трудно объяснить, но юг менял настроения декабристов. Видимо, вне контекста среды общения (социальной среды) невозможно понять те радикальные и (как показало восстание Черниговского полка) оказавшиеся все же идеалистическими планы5, которые захватывали заговорщиков в армии. Петербургская жизнь оставляла гораздо меньше самостоятельности, чем армия, и больше регламентировала действия даже на уровне командиров полков — они в столице ощущали более жесткий контроль властей над собой, чем какой-нибудь гвардейский прапорщик. В жизни тех, кто сумел удержаться на командных должностях в Петербурге, места для тайного общества не оставалось: братья Шиповы, А.Ф. Моллер, П.П.Лопухин — активные прежде, теперь отходят от тайного общества. Недаром к 1825 году начинается перерождение петербургской организации, которое принято связывать с деятельностью К.Ф.Рылеева: в общество вступают отставные, не служившие люди, Рылеев даже предлагает начать принимать купцов (Рылеев 1925: 179). В Петербурге меняется характер оппозиции, эти новые круги несут иную идею, чем «люди 1812 года». Но еще до этого — в конце 1824 года в Северном тайном обществе не остается члена с чином выше ротного командира (от прапорщика до капитана гвардии). На юге же С.П.Трубецкой оказался окружен заговорщиками от командира батальона до бригадного генерала — это безусловно создавало иллюзорное ощущение силы; правда, многие (в том числе П.И.Пестель, С.Г.Волконский) осознавали эту иллюзорность: солдатская масса армии и экс-гвардейские офицеры (в основном недавно вступившие в командование) обладали несводимым жизненным опытом и интересами. Можно предположить, что настойчивая позиция П.И.Пестеля начать восстание в Петербурге связана в определенной степени с ностальгией большинства офицеров 1812 года по своим гвардейским солдатам. Влияние Лещинского лагеря на настроение революционеров заключалось в том, что впервые появилась надежда найти общий язык с подчиненными армейскими солдатами: С.И. Муравьев-Апостол встретил здесь раскассированных семеновцев — характерен его восторг при свидании со «своими» (Муравьев-Апостол 1927: 276, 325, 358; Пестель 1927: 169; Бестужев-Рюмин 1950: 97-99; Подокно 1954: 49). Немалую роль сыграла, видимо, и «тайна обаятельного действия» личности С.Муравьева-Апостола на окружающих (Киянская 1995: 21). Во всяком случае, осенью 1825 г. возможность поднять армию не казалась такой уж сумасшедшей.

Всего полгода назад М.И. Муравьев-Апостол полагал: «Мы еще весьма далеки от того момента, когда благоразумно рисковать... не следует творить ребячества, не следует принимать армейских офицеров, в данный момент ни к чему не годных» (Муравьев-Апостол 1950: 211) — и вот в мае 1825 г. ему за 3 недели удалось убедить С.П.Трубецкого «вербовать членов в 4-м корпусе» (Муравьев-Апостол 1950: 189-190, 201-202, 235). Н.И. Лорер, видевший письмо М.И.Муравьева к Пестелю об этом, даже решил, что Трубецкой обещал принять князя Щербатова (Лорер 1969: 47)6.

Интересно, что, только приехав в Киев, С.П.Трубецкой, видимо, полагал, что затея «революции наподобие Испанской» исходит от М.Ф.Орлова — недаром с самого начала он интересовался у С.Г.Волконского (первого, кого он встретил в Киеве) именно о настроениях бывшего командующего 16-й дивизией — «которого образ мыслей был столь гласен прежде» (Трубецкой 1925: 15-16, 41). От Волконского ему стало известно о переговорах с Польским обществом и о существовании тайной организации в Грузинском корпусе: некий Якубович уверял недавно генерал-майора Волконского, что, «когда придет пора приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся... на Кавказе и более сил, и человек даровитый, известный всей России» (Волконский 1953: 118, 120; Корнилович 1969: 331, 333). Весь юг страны скоро мог охватить «пожар» революции.

Приближался летний смотр. Настал июнь — бурный и насыщенный событиями. В это время в городе держал караул 1-й батальон Полтавского пехотного полка, которым командовал В.К. Тизенгаузен и в котором служил М.П. Бестужев-Рюмин. Кн. А.Г.Щербатов вспоминал: «В Киеве было довольно скучно до июня месяца, когда... собралось блестящее общество местных жителей и проезжающих, по воскресеньям бывали балы» (Щербатов 1847: 65 об.) С.П.Трубецкого посетили в это время А.С.Грибоедов, А.З.Муравьев, И.С. Повало-Швейковский, часто встречался он с С.И. Муравьевым-Апостолом, М.Ф.Орловым. В.К. Тизенгаузен описывает горячий спор в гостиной Трубецкого между Муравьевыми-Апостолами и М.Ф.Орловым о возможности ввести в России конституцию. О позиции Трубецкого в этих дискуссиях практически ничего не известно: документы, синхронные по времени создания исследуемым событиям, не сохранились, мы ограничены лишь следственными материалами; но еще до начала допросов «южан» было известно (из слухов и газет), что главное обвинение выдвигается против С.П.Трубецкого — «затеявшего» восстание в столице (что подтвердилось результатами обыска: именно у него нашли политическую программу 14 декабря — Манифест к русскому народу): любые контакты с ним компрометировали подследственных. М.Ф.Орлов, опровергавший свою близость с заговорщиками, утверждал: «Трубецкой был очень осторожен со мною, я был даже удивлен» (Орлов 1925: 162), Тизенгаузен заметил лишь, что Трубецкой «человек добрый, честный, кроткий», но он «все время молчал» (Тизенгаузен 1954: 257).

«После месяца своего пребывания, — писал С.И. Муравьев-Апостол брату 4 июля 1825 года, — Бестужев так хорошо взялся за него, что не только сам Сергей (Трубецкой. — Н.П.) искренне присоединился к Югу, но и обещает присоединить к нему весь Север, — дело, которое он действительно исполнит и на которое можно рассчитывать, если он обещает, потому что он человек, заслуживающий доверия. Я полагаю, дорогой Матвей, что это было не легкой вещью и услуга значительна для нашего дела» (цит. по: Порох 1954: 148). Впоследствии С.И. Муравьев-Апостол показывал: «Трубецкой за несколько месяцев своего пребывания в Киеве сблизил два тайных общества больше, чем когда-либо» (Муравьев-Апостол 1927: 284), — видимо, это определяет не столько взаимоотношения и настроения двух тайных обществ, сколько самого Трубецкого и его южных товарищей: на следствии С.Муравьев-Апостол уже исходил из факта происшествия 14 декабря, связывавшегося с инициативой Трубецкого. На языке следственных показаний это означало: через несколько месяцев, проведенных в Киеве, Трубецкой сделал, казалось, невозможное — поднял восстание в Петербурге.

В августе 1825 года Трубецкой, С.Муравьев-Апостол и П.Пестель уже обменивались «идеями» (в письмах и через Бестужева-Рюмина): «Скоро настанет время, когда нужно не говорить, а действовать», — убеждал в это время П.И.Пестель Майбороду (Пестель 1927: 20). В.Л.Давыдов тогда же слышал отзывы о Трубецком как о человеке «отличного ума и способностей» (Давыдов 1953: 202).

Лещинский лагерь стал переломным моментом в истории подготовки армейского заговора. С.И. Муравьев-Апостол сумел «подать» настроение семеновских солдат своим товарищам по тайному обществу так, что сомнений в возможности поднять 60-70 тысяч вооруженных солдат (Оболенский 1925: 270; Корнилович 1969: 327) не оставалось. На С.П.Трубецкого это должно было произвести особое впечатление: прапорщиком он бок о бок прошел с семеновцами все тяготы войны. Решено было осуществить переворот во время ближайшего смотра. С.П.Трубецкой считал, что это удобно сделать весной 1826 года — ему как дежурному штаб-офицеру 4-го пехотного корпуса и знакомому А.Г. Щербатова стали известны планы Александра I провести приблизительно в это время смотр трех южных корпусов (Щербатов 1847: Л., 66).

Тогда же внезапно дало о себе знать петербургское общество — К.Ф.Рылеев (плохо знавший С.П.Трубецкого) просил старого члена тайного общества А.Ф. Бригена передать ему важные новости: в Петербург приехал знаменитый Якубович, он «признался», что целью его было совершить цареубийство; от имени тайного общества Рылеев уговорил его «отложить», но не отказаться от замысла. Иными словами, на юге стало известно, что Кавказское общество, о котором практически ничего не знали, казалось, собиралось начать действия. Между тем — как вспоминал на следствии Бриген — к моменту его отъезда в июне 1825 г. в Петербурге от тайного общества осталось «5-6 человек, живущих вместе в доме Американской компании»7. Рылеев уверял через Бригена, что «общество можно усилить за счет морских офицеров, среди которых есть много либералов», а может быть, даже существует целая организация с центром в Калифорнии — «Les chevaliers de la reunion» (ее устав Рылеев переслал Трубецкому) (Бриген 1976:431,434,441; Рылеев 1925: 176,191)8. Но все же было очевидно, что в Петербурге нет ни сил, ни средств (Рылеев интересовался «суммой» прежнего общества).

С.П.Трубецкой, и без того собиравшийся в отпуск, обещал переговорить с Рылеевым. Через несколько дней, вслед за А.Ф.Бригеном, у Трубецкого побывал проездом из Москвы М.М.Нарышкин — к ним Трубецкой тоже обещал заехать — и тут же объявил о намерении южан начать действия (Нарышкин 1976: 406, 413, 415). М.П. Бестужев-Рюмин, присутствовавший при этом разговоре, показывал: «Нарышкин говорил, что Северное общество малочисленно и не в состоянии восприятъ действия. Я ему возразил, что восприятъ действия можем мы, что это даже у нас положено, от Северного же общества ожидаем только того, чтоб... подало бы нам руку, когда мы двинемся из лагеря» (Нарышкин 1976: 416). С конца сентября по начало ноября 1825 года Трубецкой, Пестель и С.Муравьев-Апостол через Бестужева-Рюмина, оценивая результаты Лещина и новости из обеих столиц, вновь обсуждали и пересматривали (в письмах и на словах) старый план военной революции. На следствии первым (и подробнее всех) его сформулировал П.И.Пестель: «Предположение было следующее: Начать Революцию во время ожиданного Высочайшего смотра Войск... в 1826 г. Первое действие долженствовало состоять в насильственной смерти Государя... Потом — издание двух прокламаций: одну войску, другую народу. Затем следование 3-го корпуса на Киев и Москву, с надеждою, что к нему присоединятся прочие на пути его расположенные войска без предварительных даже с ними сношений, полагаясь на общий дух неудовольствия. В Москве требовать от Сената преобразования государства. Между всеми сими действиями 3-го корпуса надлежало всем остальным членам Союза содействовать Революции. Остальной части Южного округа занять Киев и в оном оставаться. Северному округу поднять гвардию и флот... и тоже сделать требование Сенату, как и 3-му корпусу. Потом ожидать от обстоятельств, что окажется нужным» (Пестель 1927: 103-104). М.И. Муравьев-Апостол на следствии пояснял: «Южное общество предполагало, что надобно времянное правление для введения нового порядка вещей и что сему правлению нужна сила, чтобы успешно действовать, вот что подало... мысль о основании трех лагерей» (Муравьев-Апостол 1950: 235). «Пред отъездом... Трубецкого в Петербург было положено в случае успеха в действиях вверить временное правление Северному обществу», — показывал С.Муравьев (Муравьев- Апостол 1927: 284; Бестужев-Рюмин 1950: 77; Пестель 1927: 169)9.

Главным обвинением против С.П.Трубецкого с первых дней следствия стали показания К.Ф.Рылеева, утверждавшего, что именно Трубецкой «затеял» восстание в Петербурге, рассчитывая на поддержку общества, которое существует «около Киева в полках» (Рылеев 1925: 152). Таким образом, вопрос о его деятельности в течение 1825 года в Киеве с самого начала следствия был напрямую связан с вопросом о характере восстания 14 декабря, его спонтанности или подготовленности С.П.Трубецкой сделал все, чтобы скрыть свое участие в революционных планах С.И. Муравьева- Апостола: свой отъезд из Петербурга он связал с необходимостью противодействия злому гению Пестеля — образ хитрого честолюбца он, вероятно, почерпнул в показаниях К.Ф.Рылеева от 16 декабря 1825 г. (Рылеев 1925: 154), которые мог прочесть ему во время допроса 17 декабря В.В. Левашев (Трубецкой 1983: 257), тут же узнал он и содержание доноса Майбороды. Зная, что П.И.Пестель будет арестован, С.П.Трубецкой беспокоился, что станет известна их переписка в 1825 г., связанная с обсуждением плана революционных действий (сведения о факте переписки — Трубецкой 1925: 10, 16, 78; Пестель 1927: 168; Бестужев-Рюмин 1950: 66).

Чтобы оправдаться, он создает легенду, в которой вся его жизнь — и создание Северного общества, и вступление в связь с С.Муравьевым-Апостолом — были подчинены одной цели — связать руки Пестелю, злодейство которого в описании С.П.Трубецкого достигает фантасмагорических размеров; его подозрительность и недоверчивость якобы заставляли всех их (С.П.Трубецкого, Северное общество, С.И. Муравьева-Апостола) притворяться — в том числе и в известных письмах (!) (Трубецкой 1925: 10). С.П.Трубецкой достиг своей цели: образ антагониста Пестеля был принят Следственной комиссией (Трубецкой 1925: 140) и утвердился в представлении исследователей; картина подготовки русской революции армейскими офицерами смазана. Но в то же время образ оказался настолько сильным, что в значительной степени по вине С.П.Трубецкого Пестель оказался на виселице. Спустя четверть века С.П.Трубецкой возродит эту легенду: антипестелевский мотив его «Записок» был введен, как представляется, с публицистической композиционной целью — нужен был образ антигероя, дабы подчеркнуть мессианский смысл существования тайного общества; революция также не укладывалась в авторскую концепцию (Сафонов 1993: 107-116).

Между тем действия С.П.Трубецкого по приезде в Петербург станут более понятны, только если иметь в виду роль северной столицы в замыслах армейских революционеров осенью 1825 г. А она была не такой уж важной: оценка возможностей тайного общества убедила, что успех революции целиком зависит от того, смогут ли мятежные южные войска занять Москву. Уже после провозглашения в московском Сенате революционных преобразований (или одновременно, но во всяком случае — после взятия Москвы) можно было рассчитывать и на успех в Петербурге — с этого момента должна была начаться деятельность Северного тайного общества. В Киеве Трубецкой убедился, что военная революция — это не «сумасшествие» младшего брата М.И. Муравьева-Апостола, а серьезный заговор, который готовят полковые командиры, прошедшие войну, и скоро она станет реальностью — «с вами или без вас это произойдет» (эти слова из письма Трубецкого к М.Орлову, известные нам по его показаниям 15-19 февраля, очень подходят для определения его настроения). Трубецкой сделал свой выбор — он не отошел от общества. Он ехал в Петербург, чтобы скоординировать действия. Он обдумывал и оценивал место столицы в грядущей русской революции.

Прибыв в Петербург в начале ноября 1825 г., Трубецкой встретился с К.Ф.Рылеевым и Е.Ф.Оболенским — «Думой» Северного общества10. Оба они отмечали, что Трубецкой был настроен очень решительно — он предлагал Северному обществу то, на что уже перестали надеяться, — содействие военной революции: на юге солдаты двух армий, на которых воздействуют через бывших семеновцев, могут быть подняты в любой момент — вероятнее всего, это произойдет весной 1826 года, — если Северное общество не в состоянии содействовать, это ничего не изменит — на юге ждать не будут (Рылеев 1925: 179-180; Оболенский 1925: 270-271). В мае 1826 г., уличенный показаниями Рылеева, Трубецкой сознался: они говорили о Якубовиче — как можно скоординировать его намерения с действиями тайного общества. Рылеев отвечал, что это решится, когда Якубович вернется из Грузинского корпуса, куда он собирался ехать, и «прибавил, что до того времени он (Рылеев. — Н.П.) еще увидится со мной, ибо приедет нарочно для того» в Киев (Трубецкой 1925: 94-95).

С.П.Трубецкого в это время занимал еще один вопрос: кто может в столице соучаствовать в организации новой власти. Уже на юге он вспомнил о вероятном согласии А.С. Мордвинова и М.М.Сперанского — старые домыслы требовали проверки (Семенова 1982: 45, 94; ср.: Пестель 1927: 168, Муравьев-Апостол 1927: 355). Единственный, с кем смог его познакомить К.Ф.Рылеев, был полковник Г.С. Батеньков, близкий Сперанскому человек и в то же время сотрудник А.А.Аракчеева. Важно, что С.П.Трубецкой откровенно объявил ему то же, что и остальным «северянам», сказав, что на юге готовится революция с республиканскими целями (Трубецкой 1925: 95; Батеньков 1976: 83). Они много времени провели в эти дни вместе, обсуждая правовые вопросы (с точки зрения тактики план казался ясен — ср.: Гордин 1989: 115-118).

Все петербургские собеседники отметили, насколько решителен был С.П.Трубецкой в это время: К.Ф.Рылеев решил, что Трубецкой и на юге играет важную роль (Рылеев 1925: 154), Г.С. Батеньков заметил «самонадеянность и как бы человека со способами что-нибудь сделать», решив, что он принадлежит к «сильной партии недовольных в армии» (Батеньков 1976: 83).

Трубецкой же наблюдал Петербург с точки зрения политических настроений, его контакты не ограничивались одним Северным обществом, силы которого были ясны (после знакомства с Г.С.Батеньковым Рылеев перестал интересовать Трубецкого — в течение 10 дней они встретились всего один раз: проститься — Трубецкой 1925: 88, 95. — Если бы не критическая ситуация в конце междуцарствия, он даже, вероятно, не встретился бы с рядовыми членами тайного общества).

Впоследствии, анализируя ситуацию, С.П.Трубецкой писал: «Может быть, удалившись из столицы, Трубецкой сделал ошибку. Он оставил управление общества членам, которые имели менее опытности, будучи моложе... и которых действие не могло производиться в том кругу, в котором мог действовать Трубецкой. Сверх того, тесная связь с некоторыми из членов отсутствием его прервалась» (Трубецкой 1983: 228). В данном случае, говоря о К.Ф.Рылееве и Е.П.Оболенском, которым он «оставил» управление тайным обществом, С.П.Трубецкой, вероятно, имел в виду не возраст (у них была разница примерно в 5 лет), а служебное положение — оно определяло характер опыта, окружение и восприятие действительности11. В данном случае С.П.Трубецкой, намеренно или нет, преувеличивает собственное влияние на судьбу тайного общества, но определенные изменения в его составе, как было показано выше, произошли.

С.П.Трубецкой встречается с теми, кто по положению и прежним убеждениям мог быть соотнесен с армейскими заговорщиками: это генерал-майоры С.П.Шипов, П.П.Лопухин, действительный статский советник С.Г.Краснокутский12, полковники А.А. Кавелин и Н.П. Годеин. Правда, мы ничего не знаем о характере этих встреч — Трубецкой лишь вскользь упоминает о них на следствии. Но насколько неслучайны и значимы оказываются эти контакты, показывает следующий пример: упоминание о посещении дома Опочининых проскользнуло в ответах Трубецкого лишь однажды (Трубецкой 1925: 61), между тем в «Записках» он утверждал: «Приехав в первых числах ноября на короткое время в Петербург, я с ними виделся почти ежедневно» — получая важную информацию о настроениях при дворе (Трубецкой 1983: 294). Светский круг общения С.П.Трубецкого был обширен — он приехал в Петербург с женой. От него не могла укрыться та напряженность в отношении к власти, которая прорвалась в ситуации междуцарствия, породив политический кризис.

Одним из главных информаторов С.П.Трубецкого стал его старый знакомый И.М. Бибиков, директор Канцелярии начальника Главного штаба, зять С. и М.Муравьевых-Апостолов. Помимо получения сведений о происходящем в стране, он использовал служебное положение и для того, чтобы регулярно писать на юг — Муравьевым-Апостолам (Тизенгаузен 1954: 248) — это было особенно важно для Трубецкого: в дни междуцарствия он ежедневно встречался с Бибиковым, а днем 14 декабря несколько часов безуспешно пытался его увидеть. 22 ноября И.М. Бибиков одним из первых узнал о болезни Александра I (в дневнике Николая читаем: «Принимал Лопухина и Бибикова, об Ангеле... он болен» — Николай 1926: 65); характер ее в это время еще не казался опасным. Лишь два дня спустя было получено письмо И.И.Дибича от 14 ноября об обострении (Дибич 1882: 153). В этот вечер, 24 ноября, у княгини Е.И.Трубецкой были именины: «у меня было вечером довольно гостей», — вспоминал С.П.Трубецкой, в том числе и И.М. Бибиков: его жена была подругой Екатерины Ивановны. Едва ли Трубецкой узнал о болезни раньше. «25 (ноября. — Н.П.) я должен был выехать из Петербурга и остался единственно для того, чтобы знать, чем разрешится» дело (Трубецкой 1983: 296). В это время в Петербурге пошли «тревожные слухи о тяжелой болезни, постигшей императора Александра I в Таганроге» (Фелькнер 1870: 231). Нужно обратить внимание, что, оставшись в столице, С.П.Трубецкой не пытался встретиться с членами тайного общества. В это время его интересовали представители иного круга. 26 ноября в городе стало известно: император умирает (Дибич 1882: 157). В Мраморном дворце у Ф.П.Опочинина13 Трубецкой узнал, что политическое напряжение достигло критической точки: вечером прошлого дня на одном из закрытых совещаний военный генерал-губернатор М.А.Милорадович не позволил великому князю Николаю Павловичу объявить себя наследником престола. Милорадович явно превышал свои полномочия, вот-вот мог разразиться политический кризис. С.П.Трубецкой узнал, что военного генерал-губернатора поддерживает председатель Государственного совета П.В.Лопухин. А.Б.Куракин, через которого это стало известно, своим визитом к Опочинину (впервые за три года) также дал понять, что готов вмешаться — против Николая Павловича (Трубецкой 1983: 233, 294-295, 313-314). Воспоминания А.Н.Оленина, который утром 26 ноября был введен П.В.Лопухиным в курс дела, подтверждают: председатель Государственного совета отдавал себе отчет, что подобное вмешательство в дела престолонаследия грозит Сибирью (Оленин 1877: 500).

Сын председателя Государственного совета, генерал-майор П.П.Лопухин, вероятно, хорошо знал обстоятельства (слишком уж акцентирует внимание А.Н.Оленин в своей записке-воспоминаниях на том, что, встретив его этим утром, ничего не сказал ему, несмотря на расспросы), так же как и сын самого Оленина, Петр Алексеевич. Оба они были близкими друзьями С.П.Трубецкого, а П.П.Лопухин — активным членом тайного общества. Сын А.Б.Куракина был женат на двоюродной сестре С.П.Трубецкого Е.Б.Голицыной. Одним словом, у Трубецкого были все возможности для хорошего осведомления о настроениях оппозиции в верхах.

Вопрос об отношении С.П.Трубецкого к оппозиции в верхах в данное время не может быть решен: реальные цели, которые преследовали представители высшего эшелона государственных служащих, отстраняя от престола находившегося в Петербурге наследника, пока в достаточной степени не выявлены. По своей сути кризис носил не только династический (Сафонов 1995: 166)
характер: от претендентов на престол в этой борьбе мало что зависело — они были лишены инициативы, «права первого хода» и чуть было не стали марионетками или шахматными фигурами в руках окружения. Политические симпатии основных действующих лиц междуцарствия еще предстоит прояснить. Для нас важно выявить преломление этой политической борьбы в восприятии Трубецкого.

Много лет спустя он вычеркнет из оригинала рукописи своих «Записок» слова: «Лица, принадлежавшие к сословию государственных сановников, смотрели на вещи с высшей точки, но должно сказать, что мало было таких, которые бы искренно были озабочены мыслью об истинной пользе государства» (Трубецкой 1983: 237) — это проскользнувшее признание, что о таких государственных сановниках С.П.Трубецкой все же знал, важно для нас.

Характерно отношение Трубецкого к петербургскому тайному обществу: вечером 26 ноября к нему впервые за много дней зашел К.Ф.Рылеев — проститься (ранее Трубецкой собирался уезжать). Трубецкой согласился, что, учитывая внезапное изменение обстоятельств, нужно снова встретиться с «северянами» (Рылеев 1925: 183; Трубецкой 1925: 96). К.Ф.Рылеев ждал инициативы от Трубецкого: с зашедшими к нему в этот вечер Е.П.Оболенским, А.А.Бестужевым, а на следующее утро — В.И. Штейнгейлем он лишь «потолковал» о смертельном характере болезни Александра I, «не совсем этому доверяя» (Оболенский 1925: 245; Бестужев 1925: 435; Штейнгель 1976: 151).

27 ноября критический момент наступил. Во время утреннего молебна о здравии Александра I в Зимнем дворце были получены письма из Таганрога, извещавшие о кончине императора. Великого князя Николая Павловича вызвали из Большой церкви Зимнего дворца, М.А.Милорадович сообщил ему о полученном известии (Гордин 1989: 34). Устраняемый наследник пытался сопротивляться — он «потребовал, чтобы ему представлено было подлинное извещение» (Вилламов 1899: 95), но в конце концов в окружении генералов — М.А.Милорадовича, А.Н.Потапова, А.И.Татищева, П.В. Голенищева-Кутузова, В.С.Трубецкого
— в Малой церкви Зимнего дворца спешно принес присягу Константину. В Большой церкви началась присяга статских служащих и придворных чинов
— здесь присяжный лист подписали в числе прочих члены Государственного совета А.И. Морков и Д.И. Лобанов-Ростовский. Было около 12 утра. Граф Милорадович в комнате между церковью и внутренним пехотным караулом тихо отдавал приказ коменданту П.Я. Башуцкому разослать немедленно плац-адъютантов по караулам для приведения их к присяге. — Эти слова случайно услышал С.П.Трубецкой, только что приехавший в Зимний дворец и поднявшийся по Комендантской лестнице. По собственным словам, Трубецкой был очень удивлен: следовательно, исходя из полученной от Ф.П.Опочинина информации, скорой присяги он не ожидал. От давних знакомых по Союзу Благоденствия А.А. Кавелина и Н.П. Годеина Трубецкой узнает, что произошло. На глазах у него начинается присяга караула — но солдаты неожиданно подняли ропот, головной одной из рот 1-го батальона Преображенского полка заявил, что они не верят, что Александр мог умереть; Башуцкий и Потапов «делали напрасные усилия уговорить их» — это удалось только Николаю Павловичу, объявившему, что он сам только что присягнул (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Затем на дворе присягнули кавалергарды. Видевший это А.Н.Оленин, тоже только что приехавший во дворец, был удивлен не менее Трубецкого; отыскав первым делом Милорадовича, он изумленно спросил: «Кажется, все кончено?» — он также не ожидал присяги, хотя и был осведомлен о замыслах оппозиции (Оленин 1877: 502).

Не дожидаясь окончания, Трубецкой поехал к К.Ф.Рылееву, где рассказал, «с какой готовностью присягнули все... цесаревичу, что, впрочем, это не беда, что надобно приготовиться, сколько возможно, дабы содействовать Южному обществу, если они подымутся, — что очень может быть, ибо они готовы воспользоваться каждым случаем, что теперь обстоятельства чрезвычайные и для видов наших решительные» (Рылеев 1925: 183). Присяга Константину I, как бы она ни была неожиданна (очевидно, Трубецкой ждал большего от оппозиции в верхах), казалось, не могла повлиять на ход военной революции. Все теперь зависело от инициативы Южного и Польского обществ.

Затем С.П.Трубецкой отправился к Ф.П.Опочинину, но не застал его — жена сказала, что он вызван во дворец. Трубецкой остался — и несколько часов ждал его возвращения. Трудно сказать, от Опочинина или от кого другого узнал он о заседании Государственного совета, но своими глазами он это, вопреки воспоминаниям, не видел (Трубецкой 1983: 235, 296, 314). Трубецкой знал о напряженном молчании большинства, о позиции А.Н.Голицына, который возглавлял небольшую «партию великого князя Николая Павловича» — видевшую в наследнике, по мысли современников, будущую марионетку (Дивов 1897: 462-463). Опочинин ждал писем императрицы Марии Федоровны, чтобы отправиться в Варшаву (Павлова 1983:386).

Из Мраморного дворца Трубецкой поехал в Сенат, но тот уже опустел, «сенаторы все разъехались... оберпрокуроры А.В.Кочубей и С.Г. Краснокутский... с негодованием мне рассказывали, —вспоминал С.П.Трубецкой, — что сенаторы присягнули по словесному приказанию министра юстиции», завещание же министр приказал прислать к нему на дом (Трубецкой 1983: 298, 316).

Вывод, сделанный С.П.Трубецким из наблюдений дня, может быть сведен к следующим словам его воспоминаний: в Государственном совете «скорее можно было ожидать как-то людей, способных взвесить всю важность настоящих обстоятельств... не должно было ожидать никакого начинания от высших государственных мест или лиц» (Трубецкой 1983: 240-241).

В эти дни было решено: «стараться приготовить новых членов в общество, поспешить принятием тех, которые были уже у нас на виду, и вообще сообразовать действия наши с обстоятельствами» (Оболенский 1925: 245) — чтобы, как только С.Муравьев-Апостол выступит, заставить здешние высшие государственные учреждения поддержать революцию: инертность, за редким исключением, государственных сановников 27 ноября — в «день, каковых едва ли во сто лет бывает один», ничего не сделавших, чтобы «Россия присягнула бы государю и законам» (Штейнгель 1976: 70; Бестужев 1926: 75), а также очевидная растерянность генералов и даже великого князя Николая перед сопротивлением солдат караула — показали: начать должны были гвардейские войска, на которые внезапно появилась надежда. Вечером 27 ноября у Рылеева собрались члены тайного общества: Н. и А. Бестужевы, В.И. Штейнгель, Г.С. Батеньков, А.П.Арбузов. Рылеев, по собственному признанию, «предложил распустить слух, что в Сенате хранится духовное завещание покойного государя, где срок службы солдатам сокращен на 10 лет», и уговаривать солдат идти на Сенатскую площадь требовать завещание (Рылеев 1925: 185). Между тем никто из них (за исключением А.П.Арбузова) не служил вместе с солдатами, не знал их настроений, не знал, как на солдат повлиять. Е.П.Оболенский буквально на следующий день, 28 ноября, встретился с корнетом-кавалергардом А.М.Муравьевым, братом Никиты, и поручил ему передать офицерам своего полка, принадлежавшим к тайному обществу, что через 3-4 дня нужно будет поднять восстание (как предлагал К.Ф.Рылеев), а также хорошо бы, чтобы имевший подорожную корнет П.Н.Свистунов обо всем уведомил С.И. Муравьева-Апостола (Муравьев 1976: 390). В тот же день П.Г.Каховский привез К.Ф.Рылеева на квартиру поручика А.Н. Сутгофа, где они встретились с офицерами Гренадерского полка — те ручались за своих солдат (Каховский 1925: 375).

29 ноября С.П.Трубецкой, навестив Опочинина, узнал, что кто-то из противников Константина вернул его с дороги — «двор старается удалить цесаревича» (Батеньков 1976: 102), может быть, будет вторая присяга. Опочинин, уезжая в ночь с новыми письмами — теперь уже от Николая Павловича, — сказал Трубецкому, что употребит все усилия, чтобы уговорить Константина приехать в Петербург (Трубецкой 1983: 299, 318). Сомнения в том, что Константин примет престол, появились сразу: вспоминали, что он был внешне похож на Павла I и боялся судьбы отца (Штейнгейль 1985: 150), «в городе стали говорить, что если сам Константин Павлович не приедет, то трудно будет уговорить солдат в отречении, что это дело у нас небывалое и народ не в состоянии сего понять» (Трубецкой 1925: 18).

В это время К.Ф.Рылеев пришел к Трубецкому и сказал, что есть воинские части, за которые можно отвечать, чтобы Трубецкой подумал, как можно осуществить переворот (Трубецкой 1925: 18). После этого Трубецкой встретился с Г.С. Батеньковым, рассказал, что есть несколько частей в Петербурге, на юге же — целые корпуса собирались подняться с целью провозглашения республики, «по обстоятельствам можно бы и ожидать успеха». Трубецкой был совершенно спокоен — он ждал начала военной революции на юге. Батеньков согласился: пример 27 ноября подтверждал, что в России «легко сделать революцию — стоит объявить Сенату и послать печатные указы, то присягнут без затруднения» (Батеньков 1976: 85). В это время С.П.Трубецкой, Г.С. Батеньков, К.Ф.Рылеев и Н.А.Бестужев обсуждали, какого характера преобразования стоит диктовать Сенату.

«Манифест к русскому народу» мог и должен был появиться в это время: «ниспровержение существующего правления» — учитывая петербургскую атмосферу — мыслилось только в контексте военной революции.

С.П.Трубецкой был очень близок к семье Муравьевых-Апостолов. 57-летний сенатор И.М.Муравьев, отец декабристов Сергея и Матвея, знал о «преступных» увлечениях своих сыновей и их товарищей (Муравьев-Апостол 1950: 210). В дни междуцарствия С.П.Трубецкой очень часто бывал у него в доме. «Через несколько дней после (присяги. — Н.П.), — вспоминал С.П.Трубецкой, — разговаривая со мною, сенатор Иван Матвеевич Муравьев-Апостол рассказал мне, что он в этот день, сидя в присутствии возле товарища своего Митусова, начал было говорить об этом конверте (с копией завещания Александра I. — Н.П.), на что Митусов отвечал: «Это Сибирью пахнет»« (Трубецкой 1983: 298). Н.А.Бестужев на первом же допросе так отразил эту информацию: «По слухам, дошедшим до нас, некоторые из сенаторов, между прочим Баранов и Муравьев, подавали надежду, что оный трибунал нас поддержит... Все же уверяли, что действовать не могут, доколе не будут поддержаны силою»; «господа Муравьев и Баранов суть одни из тех, которые примут нашу сторону, но им необходимо нужна подпора силы, без чего никто не осмелится говорить в пользу каких-либо перемену) (Бестужев 1926: 61, 68).

0

7

3 декабря Ф.П.Опочинин, выехавший в Нарву навстречу Константину (Павлова 1983: 386), вернулся вместе с великим князем Михаилом Павловичем. От него Трубецкой одним из первых узнал: Константин не присягнул Николаю, узнав о смерти Александра I. Надежда, что будет новая присяга (Николаю), едва появившись, исчезла — в Петербурге вероятность поднять солдат осложнялась. В ночь на 4 декабря Опочинин был в третий раз отправлен в Варшаву с протоколами, написанными под диктовку Николая Павловича (от Константина требовали прислать торжественный акт от лица императора о своем отречении). Опочинин же намеревался уговорить его приехать и даже принять трон: «Константин, конечно, изъявлял прежде, что он отказывается от наследства, и теперь, что он не хочет власти, но все это было, когда власть не была в его руках, а теперь, когда вся обширная империя присягнула ему в верности, можно ли было ручаться, что он останется столь же равнодушен к власти? Он имел бы достаточно извинений для принятия престола, на который был возведен без предварительного своего согласия и в исполнение государственных законов о производстве», — так воспроизводил С.П.Трубецкой логику тех дней (Трубецкой 1983: 238-239). Ф.П.Опочинин, уезжая, знал о настроении войск и народа в Петербурге. Константина ждали к 15-16 декабря — вместе с Опочининым.

Но главное, что резко изменило настроения петербургских заговорщиков: в этот же день, 3 декабря, стало известно, что Москва тихо присягнула императору, завещание там вскрыто не было. Затем стали поступать донесения с юга: армия постепенно приносила присягу — несмотря на явный повод, возмущения не последовало. 5 декабря Г.И.Вилламов записал в своем дневнике: «Чем больше будет тянуться таким образом, тем труднее будет Константину отказаться от престола» (Вилламов 1899: 102). С.П.Трубецкой также не хотел верить жене Опочинина, что Константин испугается судьбы отца (Трубецкой 1983: 318). Военная революция, которую ждал С.П.Трубецкой, так и не вспыхнула, хотя некоторые сомнения еще оставались. Е.П.Оболенский показывал: «В один из близких сему вечеров Трубецкой, я и Рылеев, находясь одни в комнате (сколько я помню) и разговорясь о предмете, столь близком наш, князь Трубецкой утверждал, что император будет из Варшавы непременно и примет престол, и в то время предложил нам в сем последнем случае совершенно разрушить общество, объявить всем членам, что оно уже не существует; а самим, оставшись между собой друзьями, действовать каждому отдельно, сообразно правил наших и чувствований сердца» (Оболенский 1925: 246). Братья Бестужевы, Батеньков, Каховский были извещены об этом (Рылеев 1925: 186; Бестужев 1925: 436; Бестужев 1926: 67; Батеньков 1976: 99). С.П.Трубецкой собирался в свой корпус. Между тем на всякий случай написал С.Муравьеву-Апостолу, что в Петербурге все ждут Константина, он же сам выезжает на юг (недаром 13 декабря там ждали его приезда — Тизенгаузен 1954: 247)

Внезапно это обреченное настроение меняется. 7 декабря от своего троюродного дяди генерал-адъютанта В.С.Трубецкого Сергей Петрович узнал, что Николай лично отдал приказ ехать в Таганрог всем свободным от должности флигель-адъютантам. 8 декабря в доме Т.Б.Потемкиной сенатор П.П. Шулепов говорил тетке Трубецкого А.А.Голицыной, что Николай Павлович получил от Константина письмо с надписью «его императорскому величеству» и что вернулись, наконец, курьеры, посланные к Константину с донесениями о петербургской присяге. То есть стал распространяться слух, что Константин все же присяги не принял. Зять Трубецкого Л. Лебцельтерн уверял, что давно об этом знает (Трубецкой 1925: 60).

Вероятность новой присяги становилась очевидной. «Когда разнеслись слухи об отречении его императорского высочества, — показывал С.П.Трубецкой, — тогда ж вместе с тем стали говорить, что если сам Константин... не приедет, то трудно будет уверить солдат в отречении его от престола, что это дело у нас небывалое... Рассуждая о сих слухах с Рылеевым, он мне говорил, что из сего может выйти что-нибудь важное и что для того, чтобы не было пустых беспорядков, надобно подумать, нельзя ли сим воспользоваться... что такового случая уже не может более быть никогда» (Трубецкой 1925: 18). Уникальность ситуации заставляла искать новые формы переворота. Переприсяга со временем должна была последовать по всей России — в том числе в Москве и на юге в армии, а члены тайного общества, находившиеся там, — столкнуться с той же возможностью или необходимостью (в зависимости от настроения) революционной импровизации. Времени для того, чтобы скоординировать свои действия, не оставалось — письма из Петербурга в Киев в среднем шли около 10 дней. Присяга же могла последовать очень скоро, фактически в любой момент, в обществе говорили, что ждут лишь формального отречения Константина (Пущин 1926: 217). Но, обратившись к революционной инициативе (и в значительной степени импровизации), С.П.Трубецкой ощущал себя зависимым от информации с юга, которой так и не дождался 14 декабря. Тайному обществу не удалось осуществить задачу координации действий заговорщиков в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

БИБЛИОГРАФИЯ

Батеньков 1976 — Дело Г.С. Батенькова // Восстание декабристов. Материалы (далее — ВД). Т. XIV. М., 1976. С. 29-145.

Бестужев 1925 — Дело А.А.Бестужева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925.С. 423-473.

Бестужев 1926 — Дело Н.А.Бестужева // ВД. Т. П. М.; Л., 1926. С. 55-98.

в различных регионах. Мечты о военной революции в общероссийском масштабе рассеяла картечь на Сенатской площади.

Бестужев-Рюмин 1950 — Дело М.П. Бестужева-Рюмина // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 25-176.

Бриген 1976 — Дело А.Ф. Бригена // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 423-447.

Вадковский 1954 — Дело Ф.Ф. Вадковского // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 187-236.

Вилламов 1899 — Вилламов Г.И. Воцарение императора  Николая I. Из дневника// Русская старина. 1899. Т. 97. № 1. С. 89-108; № 2. С. 315-331; № 3. С. 665-689.

Волконский 1953 — Дело С.Г.Волконского // ВД. Т. X. М., 1953. С. 95-180.

Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов 14 декабря 1825 г. Л., 1989.

Давыдов 1953 — Дело В.Л.Давыдова // ВД. Т. X. М., 1953. С. 181-249.

Дивов 1897 — Дивов П.Г. Из дневника // Русская старина. 1897. Т. 89. № 3. С. 457-494.

Дибич 1882 — Дибич И.И. Междуцарствие в России с 19 ноября по 14 декабря 1825 г. // Русская старина. 1882. Т. 35. №7. С. 147-216.

Каховский 1925 — Дело П.Г.Каховского // ВД. Т. X. М.; Л., 1925. С. 333-389.

Киянская 1995 — Киянская О.И. К истории восстания Черниговского полка // Отечественная история. 1995. № -6. С. 21-33.

Корнилович 1969 — Дело А.О. Корниловича // ВД. Т. XII. М., 1969. С. 319-342.

Краснокутский 1969 — Дело С.Г. Краснокутского // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 55-78.

Лавров 1926 — Лавров Н.Ф. «Диктатор 14 декабря» // Бунт декабристов. Л., 1926. С. 129-222.

Лапин 1991 — Лапин ВВ. Семеновская история. Л., 1991. .

Лебедев 1954 — Лебедев Н.М. «Отрасль» Рылеева в Северном обществе декабристов // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 320-403.

Лорер 1969 — Дело Н.И. Лорера // ВД. Т. XI. М., 1969. С. 23-54.

Медведская 1954 — Медведская Л.А. Южное общество декабристов и Польское патриотическое общество // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 276-319.

Мироненко 1989 — Мироненко СВ. Самодержавие и реформы. М., 1989.

Муравьев 1925 — Дело Н.М.Муравьева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 287-331.

Муравьев 1954 — Дело А.З.Муравьева // ВД. Т. XI. М„ 1954.С. 89-132.

Муравьев 1976 — Дело А.М.Муравьева // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 381-397.

Муравьев-Апостол 1927 — Дело С.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 227-412.

Муравьев-Апостол 1950 — Дело М.И. Муравьева-Апостола // ВД. Т. IX. М.; Л., 1950. С. 177-284.

Нарышкин 1976 — Дело М.М.Нарышкина // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 399-422.

Нечкина 1977 — Нечкина М.В. Грибоедов и декабристы. М., 1977.

Нечкина 1982 — Нечкина М.В. Декабристы. М., 1982.

Николай 1926 — Из дневников Николая Павловича // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.; Л., 1926. С. 63-79.

Оленин 1877 — Оленин А.Н. Записка гос.сек. А.Н.Оленина о заседании Государственного совета // Сб. имп. РИО. Т. 20. СПб., 1877. С. 499-516.

Оболенский 1925 — Дело Е.П.Оболенского // ВД. Т. I. М.; Л. 1925. С. 219-286.

Орлов 1925 — Попов П.С. М.Ф.Орлов и 14 декабря // Красный архив. 1925. Т. 6 (13). С. 148-173.

Павлова 1983 — Павлова В.П. Декабрист С.П.Трубецкой // Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1. С. 3-69.

Пестель 1927 — Дело П.И.Пестеля // ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 1-226.

Поджио 1954 — Дело А.В. Поджио // ВД. Т. XI. М., 1954. С 29-87.

Порох 1954 — Порох И.В. Восстание Черниговского полка // Очерки из истории движения декабристов. М., 1954. С. 121-185.

Пущин 1926 — Дело И.И. Пущина // ВД. Т. II. М.; Л., 1926. С. 201-238.

Рылеев 1925 — Дело К.Ф.Рылеева // ВД. Т. I. M.; Л., 1925. С. 147-218.

Сафонов 1993 — Сафонов М.М. Неизвестный Лунин. Иркутск, 1993.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М. Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 166-181.

Свистунов 1976 — Дело П.Н. Свистунова // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 331-354.

Семенова 1982 — Семенова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982.

Тизенгаузен 1954 — Дело В.К. Тизенгаузена // ВД. Т. XI. М., 1954. С. 237-308.

Трубецкой 1925 — Дело С.П.Трубецкого // ВД. Т. I, М.; Л, 1925. С. 1-145.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск. 1983. Т.1.

Фелькнер 1870 — Фелькнер В.И. Из записок генерал-лейтенанта В.И. Фелькнера // Русская старина. 1870. Т. 2. № 8. С. 202-230.

Штейнгель 1976 — Дело В.И. Штейнгеля // ВД. Т. XIV. М., 1976. С. 147-193.

Штейнгейль 1985 — Штейнгейль В.И. Записки о восстании // Штейнгейль В.И. Сочинения и письма. Иркутск. 1985. Т.1. С. 143-180.

Щербатов 1847 — Щербатов А.Г. Мои воспоминания // РГАДА. Ф. 1289 (Щербатовых). Оп. 3. Д. 50.



М.М.Сафонов
«ДРУГ МАРСА, ВАКХА И ВЕНЕРЫ»?

Михаил Сергеевич Лунин, пожалуй, самая симпатичная фигура в декабристском движении. И самая загадочная. В шестидесятые и семидесятые годы нашего века Лунин стал любимым героем советской интеллигенции. В то врем с, когда в русской истории наряду с «процессами» и «явлениями» вновь появились люди, живые и полнокровные, Лунин превратился в популярнейшую личность среди декабристов. Читатели тех лет зачитывались биографией этого необыкновенного человека. Одна из них вышла из-под пера ленинградского профессора С.Б.Окуня (Окунь 1962), автором другой стал известный московский писатель Н.Я.Эйдельман (Эйдельман 1970). Два серийных издания «Литературные памятники» (Лунин 1987) и «Полярная звезда» (Лунин 1988) опубликовали сочинения Лунина. Драматург Э.С.Радзинский написал пьесу о смерти декабриста (Радзинский 1982). В восьмидесятые годы книги С.Б.Окуня (Окунь 1985) и Н.Я.Эйдельмана (Эйдельман 1987) были переизданы. В 1993 г. вышла в свет моя книга, название которой после двух книг маститых авторов звучало несколько смело, если не вызывающе: «Неизвестный Лунин». Но и сегодня, как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд, есть основания говорить о Лунине неизвестном, человеке неразгаданном не только до гроба, но и после.

* * *
Лунин был загадкой для современников. «Я должен предупредить читателя, что, как бы подробно я ни описывал Лунина, все-таки я не в состоянии дать о нем полного понятия. Эта многосторонняя, причудливая натура была неуловима в своих проявлениях...» Эти слова принадлежат Ипполиту Оже, французскому другу молодо о Лунина (Оже 1877: 522). Положа руку на сердце, все писавшие о Лунине позже, если бы могли быть вполне искренними, должны были бы подписаться под этими словами. Декабрист П.Н.Свистунов, стараясь понять Лунина, откровенно признал свое бессилие разгадать «его загадочный характер, весь сложенный из противоречий» (Свистунов 1871:351). Я думаю, что это не удалось сделать никому.

«Хотя с первого взгляда я не мог оценить этого замечательного человека, но наружность его произвела на меня чарующее впечатление. Рука, которую он мне протянул, была маленькая, мускулистая, аристократическая; глаза неопределенного цвета, с бархатистым блеском, казались черными, мягкий взгляд обладал притягательной силой... У него было бледное лицо с красивыми, правильными чертами. Спокойно насмешливое, оно иногда внезапно оживлялось и так же быстро снова принимало выражение невозмутимого равнодушия, но изменчивая физиономия выдавала его больше, чем он желал. В нем чувствовалась сильная воля, но она не проявлялась с отталкивающей суровостью, как это бывает у людей дюжинных, которые непременно хотят повелевать другими. Голосу него был резкий, проницательный, слова точно сами собою срывались с насмешливых губ и всегда попадали в цель... Он был высокого роста, стройно и тонко сложен, но худоба его происходила не от болезни, усиленная умственная деятельность рано истощила его силы. Во всем его существе, в осанке, в разговоре сказывалось врожденное благородство и искренность...» (Оже 1877:521).

Таким увидел Лунина Ипполит Оже.

«Друг Марса, Вакха и Венеры». Сначала Пушкин выбрал Лунину одно божество и написал «друг Венеры», потом добавил два других (Эйдельман 1987: 52). Итак, друг Венеры, а также Вакха и Марса?
Когда дальняя родственница Лунина, княгиня Мария Волконская уже в нашем столетии пыталась опубликовать лунинские письма и составила краткий очерк о Михаиле Сергеевиче, то, процитировав Пушкина, она не согласилась с поэтом и написала: «Mais il valait plus que cela». Волконская имела в виду, что, будучи адептом Марса, Вакха и Венеры, Лунин тем не менее представлял собой нечто большее1.

Я не соглашусь ни с Пушкиным, ни с Волконской. Когда «друг Марса, Вакха и Венеры» «дерзко предлагал свои решительные меры», он не был ни первым, ни вторым и тем более третьим.

«Несмотря на его благодушие, редко кому случалось заметить в нем какое-либо проявление сердечного движения или душевного настроения. Он не выказывал ни печали, ни гнева, ни любви и даже осмеивал проявление нежных чувств, признавая их малодушием или притворством», — вспоминал Свистунов (Свистунов 1871: 348). Оже, правда, был иного мнения: «при положительном направлении ума он не был лишен некоторой сентиментальности, жившей в нем помимо его ведома. Он не старался ее вызвать, но и не мешал ее проявлению» (Оже 1877: 522).


Кому же верить?

25 ноября 1837 г. Лунин записал в своей записной книжке: «После двух недель, проведенных на охоте, я отправился к NN. Было поздно. Она обычно убаюкивает свою малютку Нелли, держа ее на руках и напевая своим молодым голосом старый романс с ритурнелью. Я услышал строфы из гостиной и был опечален тем, что опоздал. Материнское чувство угадывает. Она взяла свечу и сделала мне знак следовать за нею в детскую. Нелли спала в железной кроватке, закрытой белыми кисейными занавесками. Шейка ее была вытянута, головка слегка запрокинута. Если бы не опущенные веки и не грациозное спокойствие, которое сон придает детству, можно было сказать, что она собирается вспорхнуть, точно голубка из гнезда. Мать, радуясь сну дочери, казалась у изголовья постели образом тех неземных существ, что бодрствуют над судьбою детей. «Она почти всегда так спит: не бойтесь разбудить ее, я точно знаю момент ее засыпания по небольшому предшествующему ему движению» (Лунин 1987: 207).

«Кроватка», «шейка», «голубка», «головка» — какие странные и неожиданно нежные слова! Кажется, совсем не лунинские. Не лунинские?

Пожалуй, чадолюбие было единственной чертой внутреннего склада Лунина, которую он не захотел, а может быть, и не смог скрыть от современников. «С детьми был очень ласков, ребятишки по целым дням играли у него во дворе, и не смотря на его занятия и постоянное чтение богословских книг, он находил удовольствие возиться с детьми, учил их грамоте» (Львов 1986: 73).

Мало кто понимал, что мучило этого человека.

В 1816 г. на палубе, на пути во Францию, Лунин заявил изумленному Оже: «Семейное счастье — это прекращение деятельности, отсутствие, так сказать, отрицание умственной жизни. Весь мир принадлежит человеку дела, для него дом — только временная станция, где можно отдохнуть телом и душой, чтобы снова пуститься в путь...» (Оже 1877: 538).

У Лунина не было даже этой «временной станции». Он не нуждался в ней? «Семейное счастье» — «отрицание умственной жизни»?

Так записал Ипполит Оже. Лунин действительно так думал и говорил? Или только говорил? Или только объяснял, старался объяснять?

25 ноября 1837 г. — запись в записной книжке: «Любезная сестра. Вездесущий искуситель говорил мне: «познать и любить — в этом весь человек; тебе неведомы чувства супруга и отца: где твое счастье? « Но слово апостола рассеяло это мгновенное наваждение: «А я хочу, чтобы вы были без забот; неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу»... Истинное счастье — в познании и любви к бесконечной истине. Все остальное — лишь относительное счастье, которое не может насытить сердце, ибо не находится в согласии с нашей жаждой бесконечного. Прощай, моя дражайшая. Твой любимый брат. М[ихаил].» (Лунин 1987: 207)
Безбрачие и бездетность — для того, чтобы «быть без забот», только неженатый может посвятить себя служению Богу. Что ж, еще одно толкование. На этот раз католическое. Не забудем, перед нами набросок письма к сестре, предназначенного не только для ее глаз, а для публики.
Религиозное настроение Лунина, писал Свистунов, «обнаруживало самую странную и самую загадочную черту его характера» (Свистунов 1871: 348). Католичество Лунина — на эту тему написано немало страниц научных исследований. Сколько попыток найти объяснение, разгадать загадку.

А может быть, и не было никакой загадки?

* * *

«Место для поединка было выбрано шагах в восьмидесяти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили отпечатавшиеся по мокрому глубокому снегу следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов неясно было видно друг друга. Минуты три все было уже готово, и все-таки медлили начинать. Все молчали.

— Ну, начинайте! — сказал Долохов.
— Что ж, — сказал Пьер, все так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было свершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:
— Так как пг'отивники отказались от пг'имиг'ения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову тг'и начинать сходиться.
— Г'...аз! Два! Тг'и!.. — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам все ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова и, потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмурено и дрожало.

— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, — договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.
— Закг'ойтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу...» (Толстой 1992: 25-27)

* * *

Так Лев Толстой описал дуэль, прекратившую семейную жизнь Пьера Безухова. Но это в «Войне и мире». Что с того, что многие узнавали в Долохове Лунина? Дело не в том. Как знать, может быть, так и происходила последняя лунинская дуэль. А может быть, совсем и не так. О дуэли, переломившей жизнь блестящего кавалергарда, знаем до обидного мало или почти ничего. Она состоялась в Вильне зимой 1814 или 1815 гг. Дуэль была «без причин», с «каким-то поляком» (Свистунов 1871: 345). По словам Оже, этот поединок мог служить доказательством того, что Лунин был «мечтатель, рыцарь, как дон-Кихот всегда готовый сразиться с ветряною мельницею» (Оже 1877: 520).

Отец Лунина «рассердился на него и прекратил ему содержание» (Трубецкой 1983: 302). Тогда Лунин-сын решился на шаг, который изменил всю его жизнь, удивил современников, озадачил и опечалил лунинскую родню: двадцатисемилетний ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка подал рапорт о переводе из гвардии в армию. Мотивы — нет средств содержать себя. Гвардейское начальство сочло мотивы неубедительными и отказало. Затем последовало снова «прошение о увольнении его за болезнью в отпуск до излечения и по случаю ныне усилившейся в нем болезни». Но вместо отпуска вышла отставка, полная. «Известно, что по возвращении гвардии в 1815 г., — комментировал Свистунов, — стали строго взыскивать за дуэли, которые были до тех пор терпимы» (Свистунов 1871: 346). Совершенно неожиданно для себя Лунин оказался вне службы и без средств (Окунь 1985:20-22).

Ощущение опасности было для него наслаждением. Наверное, пока батюшка, который «вовсе не был скуп» (Свистунов 1871: 345, 346), содержал его, можно было наслаждаться на дуэлях. И Лунин наслаждался!

«Когда не с кем было драться, Лунин подходил к какому-либо незнакомому офицеру и начинал речь: «Милостивый государь! Вы сказали... » « — «Милостивый государь, я вам ничего не говорил.» — «Как, вы, значит, утверждаете, что я солгал? Я прошу мне это доказать путем обмена пулями...»

Однажды кто-то напомнил Лунину, что он никогда не дрался с Алексеем Орловым. Он подошел к нему и просил сделать честь променять с ним пару пуль. Орлов принял вызов...» (Свистунов 1871:347)

Об этом поединке рассказывали и по-другому. «Однажды при одном политическом разговоре в довольно многочисленном обществе Лунин услыхал, что Орлов, высказав мнение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав подобное выражение, Лунин, хотя разговор шел не с ним, сказал Орлову: «Послушай, однако же, Алексей Федорович! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам многих честных людей, которых мнение нисколько не согласно с твоим. Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора».

— Что же, ты меня провокируешь, что ли? — сказал Орлов...
— Я не бретер и не ищу никого провокироватъ, — отвечал Лунин, — но если ты мои слова принимаешь за вызов, я не отказываюсь от него, если ты не откажешься от своих слов! — Следствием этого была дуэль...»

На этот раз обошлось без крови. «Первый выстрел был Орлова, который сорвал у Лунина левый эполет. Лунин сначала хотел было также целить не для шутки, по потом сказал: «Ведь Алексей Федорович такой добрый человек, что жаль его», — и выстрелил на воздух. Орлов обиделся и снова стал целить; Лунин кричал ему: «Вы опять не попадете в меня, если будете так целиться. Правее, немножко пониже! Право, дадите промах! Не так! Не так!» Орлов выстрелил, пуля пробила шляпу Лунина. «Ведь я говорил вам, — воскликнул Лунин, смеясь, — что вы промахнетесь! А я все-таки не хочу стрелять в вас!» И он выстрелил на воздух. Орлов, рассерженный, хотел, чтобы снова заряжали, но их разняли. Позже Михаил Федорович Орлов часто говорил Лунину: «Я вам обязан жизнью брата..» (Завалишин 1880: 142-143).

Но все это было в прошлом. Теперь, после рокового поединка в Вильно, настали другие времена.

«Рана, которую он получил на дуэли, была довольно опасна: пуля засела в паху, и он должен был перенести трудную операцию. Его бледное лицо, с красивыми правильными чертами, носило следы страдания» (Оже 1877: 519). Когда Оже впервые увидел Лунина, отчаянный дуэлянт лежал в постели. Долго он не мог не только садиться и вставать, но вообще двигаться. «От его последней дуэли, — вспоминала Е.С. Уварова, сестра Михаила Сергеевича, — у него осталась в теле пуля, которую докторам так и неудалось отыскать, а он, посмеиваясь, говорил им: «Ищите, ищите хорошенько, вы не найдете денег»« (Лунин 1987: 286).

В те времена еще не знали наркоза...

В этой ситуации оставалось только шутить...

* * *
«— Глупости, — сказал я. — Кроме того, принято считать, что то, что случилось со мной, очень смешно. Я никогда об этом не думаю.

— Еще бы. Не сомневаюсь.
— Ну, довольно об этом.

— Я сама когда-то смеялась над этим. — Она не смотрела на меня. — Товарищ моего брата вернулся таким же с Монса. Все принимали это как ужасно веселую шутку. Человек никогда ничего не знает, правда?

— Правда, — сказал я. — Никто ничего не знает. Я более или менее покончил с этим вопросом. В свое время я, вероятно, рассмотрел его со всех возможных точек зрения, включая и ту, согласно которой известного рода изъяны или увечья служат поводом для веселья, между тем как в них нет ничего смешного для пострадавшего.

— Это забавно, — сказал я. — Это очень забавно. И быть влюбленным тоже страшно забавно...
— Ты думаешь? — Глаза ее снова стали плоскими.
— То есть не в том смысле забавно. Это до некоторой степени приятное чувство.
— Нет, — сказала она. — По-моему, это сущий ад.»

Так обсуждают «больную» тему Джек Барнс и Брет Эшли, герои романа Эрнеста Хемингуэя «Фиеста (И восходит солнце)». Американский писатель, конечно же, и не подозревал, что в монологах его героя звучала лунинская тема:

«Мысль моя заработала. Да, глупо было получить такое ранение... Это было в Милане, в Главном госпитале... Там меня навестил тот полковник. Смешно было. Тогда в первый раз стало смешно. Я был весь забинтован. Но ему сказали про меня. И тут-то он и произнес свою изумительную речь: «Вы... отдали больше, чем жизнь». Какая речь! ...Он и не думал шутить. Он должно быть, представил себя на моем месте. «Che mala fortuna! Che mala fortuna!*»... Я, в сущности, раньше никогда не задумывался над этим. И теперь старался относиться к этому легко и не причинять беспокойства окружающим. Вероятно, это никогда не помешало бы мне, если бы не встреча с Брет... Я думаю, ей просто захотелось невозможного. Люди всегда так. Черт с ними, с людьми. Католическая церковь замечательно умеет помочь в таких случаях. Совет хороший, что и говорить. Не думать об этом. Отличный совет. Попробуй как-нибудь последовать ему. Попробуй» (Хемингуэй 1981: 485).

Время другое, обстоятельства разные, а трагедия одна у Джека Барнса и Михаила Лунина!

* * *
Еще Оже заметил, что, вернувшись из Вильны, Лунин был чем-то озабочен, говорил о желании сделаться отшельником, заявлял, что ему нужны уединение и пустыня (Оже 1877: 527).

У «друга Марса, Вакха и Венеры» впереди было тридцать лет безбрачия, бездетности, одиночества и... католичества.

Не этот ли роковой выстрел сделал Лунина Луниным, таким, каким мы его знаем? Да знаем ли мы его? Знал ли кто вообще этого гордого независимого человека со странностями? Прежде всего бросался в глаза его уединенный образ жизни. Он не пожелал переехать в новый Читинский острог, куда перевели всех декабристов, но остался жить на территории тюрьмы в отдельной избушке. «Лунин никогда не хотел иметь ничего общего с товарищами своего заключения и жил всегда особняком» (Трубецкой 1983: 303). «Мишель выходил мало; нужно было постучать в дверь, прежде чем войти к нему... в своих дуэлях раскаивался» (Лунин 1987: 291).

«Мир, которого никто отнять не может, следовал за мною на эшафот, в казематы, в ссылку», — писал Лунин сестре (Лунин 1987: 9-10). Никто не мог не только отнять внутренний мир у Лунина, но и постичь его. Сам декабрист признавался в этом: «Живу с людьми, которые видят и не понимают меня...» (Лунин 1987: 6). Не понимала и сестра. В стихотворении о погибшем брате она писала:

Его жизнь была безупречна

До той прискорбной поры,

Когда ум его был охвачен

Увлечением демагогией.

(Лунин 1987: 288)

Это написала та самая «дражайшая», к которой были обращены его «Письма из Сибири». Она полагала, что Лунин искупил это «увлечение демагогией»,

Перенеся свое ужаснейшее несчастье

С совершенным стоицизмом

И героизмом  христианина.

(Лунин 1987: 288)

Сестра, как выясняется, ничего так и не поняла, искренне считая, что сибирская каторга и ссылка явилась «самым ужасным» несчастьем для брата, которое он вынужден переносить «с совершенным стоицизмом и героизмом христианина».

В действительности та роковая беда, которая изменила весь личностный строй Михаила Лунина и обрекла его на безбрачие, религиозный мистицизм, одиночество и яркую политическую бескомпромиссность, случилась в тот день, когда он, кусая губы, острил, лежа под хирургическим скальпелем.

Но безбрачие, бездетность, одиночество — все это было побеждено Подвигом (Сафонов 1993: 1-205).

БИБЛИОГРАФИЯ

Завалишин 1880 — Завалишин Д.И. Декабрист М.С.Лунин. // Исторический вестник. 1880. № 1.

Лунин 1987 — Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987.

Лунин 1988 — Лунин М.С. Сочинения, письма, документы. Иркутск, 1988.

Львов 1986 — Из воспоминаний Л.Ф.Львова // В потомках ваше имя оживет. Иркутск, 1986.

Оже 1877 — Воспоминания И. Оже. // Русский архив. 1877. №4. С. 519-541.

Окунь 1962 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1962. * Окунь 1985 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1985.

Свистунов 1871 — Свистунов П.Н. Отповедь. // Русский архив. 1871. №4.

Радзинский 1982 — Радзинский Э.С. Лунин, или Смерть Жака, записанная в присутствии хозяина. Пьеса. М., 1982.

Толстой 1992 — Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1992. Т. 10.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1.

Хемингуэй 1981 — Хемингуэй Э. Собр. соч. Т. 1. М., 1981.

Эйдельман 1970 — Эйдельман Н.Я. Лунин. М., 1970.

Эйдельман 1987 — Эйдельман Н.Я. Обреченный отряд. М., 1987.



Т.В. Андреева

АЛЕКСАНДР I: 1825 ГОД

19 ноября 1825 г. в Таганроге неожиданно оборвалась жизнь российского императора. Это вызвало в стране династический кризис и породило междуцарствие, ставшее непосредственным поводом восстания на Сенатской площади. И если история движения декабристов в широком аспекте получила в литературе достаточно яркое освещение, то в контексте таганрогской трагедии, связанной со сложным комплексом вопросов, возникающих при исследовании последних лет жизни Александра I, она могла бы заиграть новыми гранями.

Известно, что на рубеже второго и третьего десятилетия царствования Александра I начался поворот не только в его политической концепции, но и в душевных приоритетах. «Не вы изменились, а я», — говорил император Клеменсу Меттерниху, изумленному происшедшей в нем перемене, во время их встречи на конгрессе в Троппау, в ноябре 1820 г. «Вам не в чем раскаиваться. Не могу сказать того же про себя», — продолжал он (Меттерних 1880: 177). Этому повороту, безусловно, способствовал целый ряд причин, связанный с внешне- и внутриполитической обстановкой, а также личными драмами царя. Прежде всего, следует сказать о том разочаровании, которое ему принесла несостоятельность Священного союза. События в Испании, Португалии, Пьемонте, Неаполе со всей очевидностью продемонстрировали императору противоречие, существующее между консервативной законностью как основой сильной государственной власти и политической свободой, к которой призывали идеологи либерализма, а вслед за ними и он сам. «Греческий вопрос» в еще большей степени увеличил пропасть, существующую между его либеральными мечтами и революционной реальностью. Александр так и не смог разрешить проблемы, возникшие вследствие поставленной греческим восстанием альтернативы, — либо помочь единоверцам и тем самым содействовать революции против «законной власти», либо предоставить греков их собственной участи и этим ослабить влияние России на Востоке. С другой стороны, усиление либеральных тенденций в русском обществе и армии, тех самых, которые царь еще совсем недавно поощрял и которые теперь угрожали его престолу, еще более способствовало этому разочарованию. Понимание того, что он являл собой монарха, «политика которого, — как писал о нем Меттерних, — так много помогала революционерам в его собственном государстве и который поставлен в необходимость бороться с тем классом своих подданных, введенных в заблуждение и сбитых с пути теми же самыми людьми и принципами, которые он сам долго поддерживал» — разрушало его (Меттерних 1880: 179).

Все более явственно нарастал и внутриполитический кризис. «Язвы» крепостного права, коррупция в чиновничьей среде, спад внутренней торговли и промышленности, недостаток просвещения свидетельствовали, что государственный механизм не справляется с управлением страной, что нужны преобразования. Это понимал и сам император, и его ближайшее окружение. 1818-1820 гг. стали вершиной правительственных намерений провести конституционную реформу и решить крестьянский вопрос. Работа над российской конституцией в канцелярии Н.Н. Новосильцева и деятельность по разработке системы мер по ликвидации крепостничества на всей территории России, которую проводили по собственной инициативе или по распоряжению царя лучшие представители сановной бюрократии — В.П.Кочубей, П.Д.Киселев, Н.С.Мордвинов, А.А.Аракчеев, Д.А.Гурьев, — наиболее веские тому доказательства. Однако в 1820 г. как конституционные поиски правительства, так и решение аграрного вопроса были приостановлены. «Нерешительный постепеновец» Александр I, как его метко охарактеризовал С.Г. Сватиков, приостановил реформаторский процесс. Политический и жизненный опыт подсказывал ему, что следует проанализировать степень зрелости российских реформ и готовность страны к преобразованиям. При этом правительственные реформаторы, да и сам император, видели препятствие проведению реформ в сопротивлении большинства дворянства и потому предпочитали не вступать с ним в конфликт.

Восстание Семеновского полка и открытие деятельности тайного «злоумышленного» общества в России, которое лишь ждало благоприятного момента, чтобы начать мятеж, настолько потрясли царя, который решил, что страна стоит на пороге военной революции, что он уже не заводил разговоров о реформах. В последние годы это отречение от общеевропейской роли и роли реформатора России на «либеральных установлениях» стало для Александра решающим и у него возникло, постоянно усиливаясь, разочарование и утомление жизнью. Императорская утопия согласовать либеральные учения с полнотой монархической власти не выдерживала столкновения с реальной действительностью, а сам император, уставший обманывать себя иллюзиями, которыми прожил весь «свой век», по-видимому, очень устал от бесплодных борений.

Апатия последних лет царствования Александра I и перемена, происшедшая в нем и так поразившая современников, были связаны и с личными драмами, омрачившими закат его жизни. Увлечение царя в эти годы мистицизмом и поиски утешения в религии были связаны, как отмечали мемуаристы, с его участием в убийстве Павла I. Согласно А.Чарторыйскому, «та же мрачная идея, что своим согласием на переворот он способствовал смерти отца, в последние годы снова завладела им и вызвала отвращение к жизни и повергла в мистицизм, близкий к ханжеству» (Чарторыйский 1906: 115). Сам факт, что об этом пишет Чарторыйский, стоявший в это время далеко от Александра, свидетельствует, что это суждение было широко распространено в обществе. К этому следует прибавить, что душевный кризис императора усугублялся потерями дорогих и любимых людей. 28 декабря 1818 г. скоропостижно, в неполные тридцать лет, умерла любимая сестра царя, красавица, великая княгиня Екатерина Павловна, королева Вюртембергская. Летом 1824 г. от чахотки погибла любимая Софьюшка — внебрачная дочь Александра и М.А.Нарышкиной. Мистически зловещее и почти символическое впечатление произвело на царя ужасное наводнение в Петербурге, в ноябре 1824 г., которое он считал, как и пожар Москвы, «карой Всевышнего». Вероятно, воспоминания о ночи с 11 на 12 марта 1801 г., «тяжким кошмаром» жившие в его душе, постепенно, с возрастом, превращались в идею об «искуплении греха». Поэтому неудивительно, что под влиянием подобных настроений Александр в последние годы с особой настойчивостью прокламировал идею о своем возможном отречении.

Желание абдикировать Александр высказывал не раз — великим князьям Константину Павловичу и Николаю Павловичу, великой княгине Александре Федоровне, принцам Вильгельму Прусскому и Вильгельму Оранскому, Н.М. и Е.А.Карамзиным. Однако, думается, в подобных разговорах царя с друзьями и близкими все же присутствовал элемент искусственности и нарочитости, связанный, возможно, с тем, что он хотел вызвать у них понимание и сочувствие. В этой связи любопытны строки из письма гр. В.А. Адлерберга к М.А.Корфу от 12 августа 1857 г., после издания для публики знаменитого труда историка, в котором граф писал: «Шестьдесят лет назад человек, призванный самодержавно управлять, признавал невозможным для одного человека, даже будь он гений, выполнить эту задачу! Он сам признавал ничтожность, скажу ближе, никуда не годность тех инструментов, кои он собирался употребить: министров, придворных, все дворянство; наконец, закончил тем, что объявил, что должен отречься!» (Корф 1857-1859б: 71).

Парадоксальность ситуации, отмеченной Адлербергом, когда «освободитель Европы» и «вождь народный» в конце жизни все настойчивее афишировал идею о своем отречении от престола, становится еще более очевидной в контексте документального подтверждения его намерений. Известно, что единственным официальным документом, отражающим точку зрения Александра по вопросу престолонаследия, является секретный Манифест от 16 августа 1823 г. Подлинник этого акта вместе с приложенным письмом Константина Павловича от 14 января 1822 г., в котором он добровольно отказывался от наследования российского трона, были положены в ковчег Успенского собора в Москве, а копии — в Государственный совет, Синод и Сенат. Причем вся деятельность по составлению нового Манифеста, в котором «наследником Всероссийского престола» утверждался великий князь Николай Павлович, и распоряжения о месте хранения документов держались в глубокой тайне. Даже при дворе об этом знали лишь несколько доверенных лиц.
Вопрос о том, почему Александр I при жизни так и не решился обнародовать акт о передаче прав наследования от Константина к Николаю, чтобы придать ему законную силу, не раз ставился в отечественной исторической литературе (Шильдер 1898: 149; Василич 1909: 8-12; Гордин 1989: 21-22; Мироненко 1990: 87; Российские самодержцы 1994: 87; Сафонов 1995: 166). В аспекте же рассматриваемых здесь вопросов можно предположить, что император, подготовив все необходимые документы для легитимного оформления передачи престола от одного лица к другому, так и не сделал их предметом гласности, считая, что решение проблемы престолонаследия является прерогативой только царствующей династии и потому должно быть сохранено в тайне от общества. Это, думается, нашло отражение в эпизоде, изложенном М.А.Корфом в его книге. Известно, что незадолго до своего отъезда в Таганрог Александр посчитал необходимым привести в порядок бумаги в своем кабинете, разбор которых производился в его присутствии кн. А.Н.Голицыным. Корф, описывая этот сюжет, приводит текст разговора, состоявшегося между императором и князем, записанного им почти дословно со слов последнего. Голицын, в надежде на скорое возвращение императора в столицу, все же позволил себе заметить «о том неудобстве», которое может возникнуть, «когда акты, изменяющие порядок престолонаследия, остаются на столь долгое время не обнародованными и какая от этого может родиться опасность в случае внезапного несчастия». Царь вначале, как пишет Корф, был поражен справедливостью этих слов, но после минутного молчания, указав рукой на небо, тихо сказал: «Будем же полагаться в этом на Господа. Он лучшим образом сумеет все устроить, нежели мы, слабые смертные» (Корф 1857а: 130-131).

Эта фраза весьма характерна для Александра в последние годы его жизни, когда колебания и нерешительность относительно самых важных вопросов жизни страны (реформ, престолонаследия и деятельности тайного общества) приобрели маниакальный характер. Впечатление о стремлении императора отложить или затянуть решение сложнейших проблем, возникших летом—осенью 1825 г. в связи с информацией о тайном обществе в России, прослеживается как в воспоминаниях частных лиц, так и в высказываниях иностранных дипломатов. Так, с точки зрения графини Шуазель-Гуфье, урожденной Тизенгаузен, главной причиной отъезда Александра на юг было известие о заговоре: «Он нарочито удалился из столицы для того, чтобы обсудить это дело на свободе, вдали от двора и влияний высокопоставленных лиц». О том, что царь собирался обсудить в Таганроге с доверенными лицами какие-то важные дела, свидетельствуют и письма его вагенмейстера А.Д.Соломко к жене в Петербург. По мнению же посла Великобритании при русском дворе лорда Лофтуса, таганрогская поездка была своего рода «бегством» Александра, испугавшегося не только заговора с целью его убить, но и тех проблем, которые бы встали при расследовании причин возникновения и деятельности тайного общества (Дуров 1872: 161; Соломко 1910: 33-35; Лофтус: 53).

И совсем не случайно, как отмечали современники, в последние годы Александр вообще слишком часто совершал продолжительные и неоднократные поездки в Европу и по России. В этом, по их мнению, выражалась та моральная депрессия, в которой он находился на закате жизни. «Потеряв главные устои своего мироощущения, он точно не находил себе места, постоянно передвигаясь», — писал Н.С.Голицын (Голицын : 61). В конце лета 1824 г. началось последнее продолжительное путешествие императора по внутренним районам страны — через Псковскую, Смоленскую, Тверскую, Московскую, Тульскую, Симбирскую губернии в Самару, Оренбург, Уфу, на Урал-Златоустовский завод до Екатеринбурга; и обратным маршрутом — через Пермь, Вятку, Вологду, Череповец, Новгород, Петербург. 25 октября 1824 г. Александр вернулся в Царское Село. Судя по воспоминаниям лейб-хирурга Д.К.Тарасова, на конец 1825 г. было намечено путешествие в Сибирь до Иркутска и приказано «заняться осмотром дорог и составлением подробного маршрута» (Тарасов 1871: 355).

0

8

Летом же 1825 г., по свидетельству почти всех мемуарных источников, относящихся к последнему периоду александровского царствования, император все время находился в очень мрачном настроении. Это, безусловно, было связано с доносом И.В.Шервуда и все более ухудшающимся состоянием здоровья Елизаветы Алексеевны. «Правда, что император Александр находился в довольно мрачном расположении духа под влиянием полученных им сведений о недовольстве и брожении в армии и общего разочарования жизнью, — писала в своих воспоминаниях камер-фрейлина вдовствующей императрицы Марии Федоровны Е.И. Нелидова, — и что здоровье императрицы Елизаветы начинало внушать серьезные опасения докторам, поговаривающим о необходимости для нее перемены климата» (Нелидова 1802—1825: 2). По совету врачей было решено, что предстоящую зиму императрица, у которой развивалась чахотка, проведет в благоприятном южном климате. Но долгое время царь не мог определить — отправится ли его супруга в южную Францию, как предлагали медики, или на юг России. Наконец, Александр назначил местом пребывания государыни Таганрог. Между тем лейб-медики К. Стофреген и И.Ф. Рюль были против этого решения, считая, что город слишком удален от основных путей сообщения и от обеих столиц. Императрица своим решением положила конец затянувшимся прениям, объявив, что поедет только в Таганрог, который, как она говорила, «по внутреннему убеждению своему предпочитает Крыму». Вместе с тем все приготовления к этому путешествию были отмечены, по словам того же Тарасова, «каким-то особенным чувством тревоги и в то же время равнодушия. Никто не знал, на какой срок императрица уезжает в Таганрог и будет ли Александр ее сопровождать постоянно или отправится оттуда в свое очередное путешествие по России и в поездку за границу» (Тарасов 1872: 101). Было лишь известно, что, согласно маршруту, утвержденному царем 8 августа 1825 г., он должен был сначала посетить Астрахань, затем проехать степями к Азовскому морю, а оттуда — в Таганрог. Составление карт по этому пути было поручено офицерам Генерального штаба П.А.Тучкову, Н.И. Шенигу и Кожевникову. Отъезд императора был назначен на конец августа — начало сентября, а вслед за ним, через несколько дней, должна была отправиться в путешествие на юг и императрица. Во главе свиты царя был назначен начальник Главного штаба генерал-адъютант бар. И.И.Дибич, а Елизаветы Алексеевны — генерал-адъютант кн. П.М.Волконский.

1 сентября 1825г. в 8 часов утра император выехал по Белорусскому тракту из Царского Села, собираясь объехать Москву, чтобы избежать утомительных церемоний. Кроме Дибича, его сопровождали: лейб-медики Я.В. Виллие и Д.К.Тарасов, вагенмейстер полковник А.Д.Соломко, директор Канцелярии начальника Главного штаба капитан Ваценко, капитаны А.Г.Вилламов и Н.М.Петухов, гоф-фурьер Д.Г.Бабкин, капитан фельдъегерского корпуса Годефруа, метрдотель Ф.И.Миллер, камердинеры Анисимов и Федоров и четыре лакея. 13 сентября вечером государь благополучно приехал в Таганрог, а через десять дней в императорскую резиденцию прибыла Елизавета Алексеевна. Для ее встречи Александр Павлович выехал на первую за городом станцию, а по приезде супружеской четы во дворец «все свитские» заметили, что провинциальное уединение возобновило их прежние теплые взаимоотношения. Это было, по мнению современников, «как бы предсмертное примирение двух венчанных супругов. Под влиянием нежной любви со стороны Александра Елизавета Алексеевна стала оживать и состояние ее здоровья с каждым днем становилось все лучше» (Голицын: 62 об.).

Однако таганрогская идиллия была вскоре омрачена известием о трагедии, происшедшей в Грузино 10 сентября 1825 г., где дворовые гр. А.А.Аракчеева убили его домоправительницу Н.Ф.Минкину. Император получил письмо от Аракчеева с описанием случившегося 22 сентября. А неделей раньше генерал от артиллерии, начальник всех военных поселений России передал все дела, без уведомления об этом царя, генерал-майору Эйлеру «по тяжкому расстройству здоровья из-за случившегося» и приказал последнему «все письма, приходящие на его (Аракчеева. — Т.А.) имя распечатывать, а ему ничего не присылать». Поэтому, когда И.В.Шервуд после встречи в Курске с Ф.Ф. Вадковским послал сообщение с информацией о заговоре на цареубийство среди членов тайного общества Аракчееву, тот даже не видел его отчета. Не вскрывая пакет, он тотчас отправил бумаги в Таганрог. «Не знаю, чему приписать, что такой государственный человек, как граф Аракчеев, — изумлялся в своей «Исповеди» Шервуд, — которому столько оказано благодеяния императором Александром I, и которому он был так предан, пренебрег опасностью, в которой находилась жизнь Государя и спокойствие государства, для пьяной, толстой, рябой, необразованной, дурного поведения и злой женщины: есть над чем задуматься» (Шервуд 1896: 66-85).

Рассуждения Шервуда весьма симптоматичны, и их, вероятно, можно отнести и к самому императору. Опираясь на записку генерала от кавалерии гр. И.О.Витта, составленную специально для Николая I в 1826 г., можно предположить, что Александр I был осведомлен о деятельности тайного общества в стране еще в 1818-1819 гг. По его распоряжению Витт как начальник южных военных поселений империи обязывался «иметь наблюдение» за губерниями, особенно за городами — Киевом и Одессою. Царь разрешил также генералу использовать секретных агентов и докладывать обо всем лично ему самому (Витт 1826: 5-5 об.). Об этом же свидетельствует и маргиналия Николая I на полях рукописи первоначального текста книги М.А.Корфа: «По некоторым доводам я должен полагать, что Государю еще в 1818-м году в Москве после богоявления сделались известными замыслы и вызов Якушкина на цареубийство...» (Николай I 1926: 41).

Как и от кого Александр получал эти сведения, до сих пор остается невыясненным. Но уже начиная с осени 1820 г., когда в связи с восстанием Семеновского полка по его приказу активизировалась деятельность тайной полиции, власти стали получать самую разнообразную информацию об обществе вообще и его отдельных членах. В конце ноября 1820 г. поступил первый донос на Союз благоденствия от завербованного в качестве тайного агента командиром Гвардейского корпуса И.В.Васильчиковым корнета Лейб-гвардии Уланского полка А.Н. Ронова. Однако сведения о деятельности общества дошли до императора в препарированном виде, поскольку донос Ронова, направленный петербургскому военному генерал-губернатору М.А.Милорадовичу, попал в руки его адъютанта Ф.Н.Глинки, который принял все меры, чтобы предохранить общество от опасного разоблачения. Глинка не только отобрал от Ронова «письменное показание», но и сумел доказать Милорадовичу «ложность» доноса. Таким образом, Ронов был представлен как неспособный в деле доносительства и по представлению Васильчикова в декабре 1820 г. приказом Александра I был отставлен со службы и выслан в родовое имение (Чернов 1925: 4-10).

Гораздо серьезнее для Союза благоденствия и в глазах Александра I стал донос члена Коренной управы общества, в то время библиотекаря Гвардейского Генерального штаба, а позже — симбирского вице-губернатора М.К. Грибовского. Как установили авторы последних исследований о Грибовском, его сотрудничество, по собственной инициативе, с властями началось незадолго до Семеновской истории, когда он, явившись к И.В.Васильчикову, сообщил «государственную тайну» о политическом заговоре, которую просил донести до сведения Государя. Грибовский не только представил убедительные доказательства, но и вошел в доверие высшего военного командования гвардии. На него, с одобрения императора, было возложено руководство тайной полицией в гвардейских частях, а также информирование правительства обо всех главных событиях и шагах общества: он сообщил властям о подготовке Московского съезда, указав заранее имена основных участников — М.А.Фонвизина, М.Ф.Орлова, П.Х.Граббе, Н.И.Тургенева, Ф.Н.Глинки, а также о других совещаниях, проходивших в провинции. Настаивая, чтобы все им открытое сохранялось в тайне, в мае 1821 г. он подал через А.Х. Бенкендорфа обстоятельную записку о деятельности Союза с изложением структуры, цели и задач общества, а также указанием имен наиболее активных его членов (Рогинский, Равдин 1978: 90-99; Федоров 1990: 133-136; Семенова 1991: 65-71).

Александр I получил этот донос в мае 1821 г., после возвращения из очередной поездки в Европу (Верону, Венецию, Баварию, Богемию). Реакция императора на этот документ неизвестна, поскольку записка была найдена после смерти царя в его кабинете без каких-либо следов работы с ней. Вместе с тем, возможно, он не только ознакомил великого князя Константина Павловича с этим доносом, но и попросил в особой записке изложить его мнение на этот счет. Записка «О вредном направлении умов военных людей и о мерах, принятых для отвращения в войсках духа вольнодумства», датированная 19 мая 1821 г. и предназначенная начальнику Главного штаба кн. П.М.Волконскому, ныне хранится в делах Военно-ученого архива РГВИА. В ней автор, анализируя истоки распространения в России либеральных идей, приходит к заключению, что, поскольку «успехи вольнодумцев и бунтовщиков распространяются и утверждаются до сего времени» и «они в нынешних обстоятельствах суть самые опаснейшие и без всякого сомнения будут продолжать действовать», следует принять «самые благоразумные меры, дабы описываемый дух вольнодумства не мог вкрасться в войска» (РГВИА 1821: 1-6).

К осени того же года относится и еще один донос на Союз благоденствия, авторство которого до сих пор точно не установлено, но в литературе имеются две версии. По одной из них — доносителем являлся тот же М.К. Грибовский (Федоров 1990: 135). По другой же, принадлежащей С.Н.Чернову, — источником информации об обществе мог быть М.Ф.Орлов, который в эти годы был очень близок со своим братом, генерал-майором А.Ф.Орловым и мог передать ему целый ряд тайн организации (Чернов 1960: 272-274). Таким образом, и до, и после Московского съезда правительство имело неопровержимые доказательства существования и деятельности тайного общества в стране.

В отечественной историографии не раз ставился вопрос, почему Александр I так и не дал хода всем этим донесениям и отказался от открытого судебного преследования членов Союза. Следует признать вполне справедливыми положения ряда авторов, основанные на доводах самого Грибовского, что подобное преследование в данных обстоятельствах не дало бы успешных результатов, поскольку внешне общество было распущено и «улики» уничтожены (Федоров 1990: 136; Семенова 1991: 68). Кроме того, громкий политический процесс в обстановке социальной нестабильности после возмущения Семеновского полка был невыгоден Александру, так как в глазах европейского общественного мнения обнаруживал, что и Россия также была не застрахована от «революционного духа» и «безумной мечты о возможности революции». О том, что император и его ближайшее окружение знали о существовании какого-то общества с либеральными целями, но все же не принимали никаких решительных мер, не раз писали современники. По мнению Д.И.Завалишина, как и многих других мемуаристов, это было, прежде всего, связано с тем, что государственным лицам из числа самых приближенных к царю, так же как и ему самому, «неловко было бы преследовать людей за те самые идеи и стремления, которые и они некогда разделяли» (Завалишин 1906: 213). Любопытна и точка зрения А.С.Пушкина, в дневниках которого есть одна любопытная запись: «Но пока государь окружен был убийцами своего отца — вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14 декабря. Он услышал бы слишком жесткие истины» (Пушкин 1995: 35). Безусловно, мотив раскаяния за ночь с 11 на 12 марта 1801 г. присутствовал в отношении царя к заговорщикам, но думается, что основным мотивом его действий были все же другие причины. Представляется, что отказ от политики репрессий в отношении членов первых преддекабристских организаций был связан еще с тем фактом, что в глазах Александра Павловича, а затем Николая Павловича тайные общества 1818-1821 гг. не представляли собой революционных организаций в собственном смысле этого слова и имели либерально-просветительскую направленность. Именно этим можно объяснить лояльное отношение власти к лицам, проходившим в Следственной комиссии и являвшимся только членами Союза спасения и Союза благоденствия: «Высочайше повелено оставить без внимания» — чаще всего звучало итоговое решение Следственной комиссии. С другой стороны, первые тайные общества декабристов, возникшие по образцу масонских лож, являли собой в большей степени союзы единомышленников, желающих поддержать и укрепить власть в ее реформаторских поисках. Поэтому не удивительно, что в 1820 г. один из руководителей Союза благоденствия, Н.И.Тургенев, совместно с кн. М.С.Воронцовым и кн. И.В.Васильчиковым добивались утверждения Александром I разработанного ими либерального проекта освобождения крестьян. Думается, что членов Союза и правительственных реформаторов, и вообще власть, объединяла еще одна идея — противостоять внутренним неурядицам и нестабильности в стране посредством руководства и надзора за общественным мнением. Известно, что в первоначальном варианте устава Союза благоденствия говорилось: «За сношениями, имеющими целью измену государству, должно следить с величайшей настойчивостью и к подозрительным лицам приставлять тайных наблюдателей». Союз должен был стать «оплотом трона... против безнравственного духа времени» (Семевский 1909: 423). Но и правительство, пытаясь вести тайный надзор за общественными настроениями, в течение 1821-1823 гг. начало вводить особую военную полицию в гвардейских войсках.

Кроме того, под впечатлением политического заговора 14 декабря как-то забылось, что в последнюю эпоху царствования Александра I, кроме декабристских тайных обществ, существовала масса других, в той или иной мере, масонского направления: «Черных братьев» и «Филоматов и филаретов» в Виленской губернии, «Тайное братство» в Астраханской губернии, тайное общество «свиней» в Москве, общество «Ищущих манны» и общество «Французский Парламент» в Петрозаводске. Таким образом, либеральные теории и мистицизм, гражданственность и социальные утопии — все вмещало бурное время. «Тогдашнее общество: масонские ложи, разрешенные правительством, давно приучили русское дворянство к такой форме общежития, — писал в своих черновых заметках Н.К. Шильдер. — Офицерские кружки, в которых велись беседы — о язвах России, о закрепощении народа, о тяжелом положении русского солдата, о равнодушии общества — незаметно превращались в тайные общества» (Шильдер: 24). Таким образом, неспособность власти решить основные проблемы социально-экономического развития страны приводила к тому, что либеральное оппозиционное движение превращалось в революционное.

Расхождение власти и общества, которое начинает перегонять ее в своих преобразовательных устремлениях, усилилось после конгресса в Троппау. Безусловно, этому способствовали рост революционного движения в Европе и те решения, которые были приняты монархами ведущих европейских стран с целью противостоять растущей революционной опасности. Российское правительство, также обеспокоенное влиянием революционизирующих идей, в эти годы очень внимательно следило за всеми политическими процессами, происходившими в Европе. В фонде Общей канцелярии военного министерства, хранящемся в РГВИА, отложилась масса документов, свидетельствующих о том, с какой подозрительностью и настороженнностью власти относились как к западным периодическим изданиям, распространявшимся в России, так и к лицам, ведущим «непозволительную» переписку со своими зарубежными друзьями и коллегами или отправляющимся в отпуск или командировку за границу1. Особо следует отметить две аналитические записки, дающие представление о характере и задачах европейского национально-освободительного и революционного движения: «Цело о тайных обществах, существующих в Германии и других европейских государствах» и «Записка о причинах и ходе народного освободительного восстания карбонариев в Неаполе», составленная генерал-майором К.Х. Бенкендорфом и относящаяся к 1820 г.2
О том, что изменения в правительственной политике соответствовали изменениям в идеях самого Александра I, не раз писали мемуаристы, а вслед за ними и исследователи. «Новая эра в уме императора Александра и в политике Европы», по словам П.А.Вяземского, нашла отражение и в негативном отношении императора к масонам. Недовольство царя широким распространением масонства в России, несмотря на то, что масонская традиция утверждает, что он сам состоял членом одной из лож, усилилось после восстания Семеновского полка, поскольку многие из участвовавших в «истории» офицеров являлись масонами. Кроме того, всем было известно, что революции в Южной Европе возглавлялись карбонариями или гетеристами, членами тайных организаций, сходных по своей структуре и политической программе с масонскими ложами. 1 августа 1822 г. был обнародован рескрипт Александра I о запрещении всех масонских лож в стране, но еще много лет власти пристально следили за тайно действующими или вновь возникающими масонскими организациями. В этой связи следует также отметить, что на закате жизни обычная лояльность императора ко взглядам окружающих сменилась резко проявляемой подозрительностью и нетерпимостью, о чем писали в своих дневниках даже члены императорской семьи — императрица Елизавета Алексеевна и великая княгиня Александра Федоровна. Развивающиеся неудовлетворенность и разочарование жизнью, колебания и неуверенность в себе, а также мистицизм выдвигали на первые места людей совсем иного мировоззрения и политической направленности (А.А.Аракчеев), чем в начале царствования, когда почти все сановники, работавшие с ним — В.П.Кочубей, Адам Чарторыйский, А.Н.Голицын, Н.Н.Новосильцев, М.М.Сперанский —  в той или иной мере были причастны к масонству.

«Усиливающаяся мизантропия ко всем и к каждому с оттенком презрения к человечеству вообще», говоря словами Елизаветы Алексеевны, безусловно, были связаны и со слухами о цареубийстве, которые доходили до Александра и зарождали в нем чувство опасности. Среди членов тайных обществ не раз возникали проекты убийства императора как возможной формы коренных перемен в стране, что, в огромной мере, было спровоцировано восстановлением Польши. Польский вопрос всегда играл большую роль в жизни антиправительственных организаций, члены которых, как и многие русские люди вообще, были чрезвычайно взволнованы польской конституцией и слухами, что правительство намеревалось присоединить к Царству Польскому русские западные губернии, приобретенные еще в царствование Екатерины II. Известно, что в 1817 г. письмо кн. С.П.Трубецкого к А.Н.Муравьеву о польских делах привело к Московскому заговору и вызову на цареубийство И.Д.Якушкина. «Тогда были слухи, что Александр I удалился в Варшаву, откуда издаст манифест о «реформах», — писал, со слов Е.И.Якушкина, Н.К. Шильдер в своих неопубликованных заметках. — Декабристы были убеждены, что «вслед за этим последует общая резня помещиков». Чтобы избежать сего — решили убить Александра I» (Якушкин 1897: 15). Позже о намерении убить царя и всю императорскую семью не раз говорили П.И.Пестель, М.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, А.И.Якубович.

Александру I, согласно свидетельству Николая I, которое было приведено выше, уже с 1818 г. стало известно о существовании тайного общества и замыслах декабристов о его физическом уничтожении. Но к императору, знавшему о заговоре и сдерживавшему заговорщиков, говоря словами того же Николая Павловича, «мудрыми и подозрительными мерами», только в последние годы пришло горестное сознание, что «их замыслы все еще продолжались и что в какой-либо день они могут поставить страну и правительство в очень опасное положение» (Россия и Англия 1907: 533). Начались усиленные поиски связей и документов общества, но не находилось ни того, ни другого, и общество продолжало оставаться для властей «неуловимым», хотя подозрительность и опасения императора росли с каждым днем. «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или по крайней мере сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии, — писал Александр I в своей записке, относящейся к 1824 г. и найденной после его смерти. — Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, гр. Гурьев, Дм. Столыпин и многие другие из генералов, полковых командиров, сверх того большая часть разных штаб- и обер-офицеров»3. По распоряжению Николая I копия с этого документа 18 марта 1826 г. была отправлена к Константину Павловичу в Варшаву для выяснения всех обстоятельств его появления и адресованности. В своем ответе на запрос И.И.Дибича цесаревич писал, что, хотя он не знал о существовании записки, но считает, что она могла быть адресована А.А.Аракчееву или кн. А.Н.Голицыну. Но если это было действительно так, то каких-либо следов их решительных мер против «возмутителей спокойствия» не обнаруживается. Вероятно, очень трудно было бороться, как писал И.Д.Якушкин, «против врага невидимого». Таким образом, вплоть до самого 1825 г., несмотря на все усилия тайной полиции, правительству, не только подозревавшему, но убежденному в существовании тайного общества, так и не удалось его обнаружить.

Как уже отмечалось выше, только донос унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И.В.Шервуда открыл заговор, существующий во 2-ой армии. Еще в декабре 1824 г. Шервуд, войдя в доверие некоторых офицеров — членов Южного общества, в первую очередь гр. Н.Я. Булгари и Ф.Ф. Вадковского, узнал о том, что в войсках, расквартированных на юге России, действует конспиративная организация «с преступными замыслами». Решив сообщить об этом правительству, 18 мая 1825 г. он отправил письмо своему соотечественнику — лейб-медику Я.В. Виллие для передачи императору. Вследствие этого Шервуд был вызван в Грузино к А.А.Аракчееву, а 13 июля 1825 г. доставлен в Петербург и представлен Александру I. Император долго расспрашивал его обо всех подробностях заговора, а затем поручил разработать план дальнейшего «разведывания» общества. Согласно этому плану, представленному Александру I 26 июля 1825 г., Шервуд должен был продолжить свою шпионскую деятельность в Одессе, а затем в Харькове, где, по информации, полученной императором еще в 1819 г., и по мнению самого Шервуда, могли находиться члены тайной организации. По приказу царя в дело был посвящен гр. И.О.Витт, который должен был дать лазутчику «все средства к открытию злоумышленников». Однако ни в Одессе, ни в Харькове Шервуд так и не смог выяснить структуру, намерения, планы, конкретное число членов и руководителей заговора, а главное — получить документальные материалы о нем. Узнав, что Вадковский находится в Курске, он срочно выехал на встречу с последним. 19 сентября 1825 г. эта встреча состоялась. И хотя Вадковский не дал никаких конкретных данных о тайном обществе, а только «вел преступные разговоры о цареубийстве», Шервуд все же отправил об этом с курьером сообщение Аракчееву. Безуспешными оказались все попытки Шервуда обнаружить «злоумышленников» и в Орловской губернии. Вернувшись в конце октября ни с чем в Курск, он снова попытался «нажать» на Вадковского. Для этого он составил мнимый «отчет» о своих действиях в пользу тайного общества на юге России, что произвело благоприятное впечатление и вызвало откровенность Вадковского, который «поведал» Шервуду о руководителях Южного общества. Довольные друг другом они расстались, договорившись о новой встрече в середине ноября.

А в это время император, пользуясь своим пребыванием на юге России, 11 октября 1825 г. отправился из Таганрога в столицу области Войска Донского — Новочеркасск. По дороге Александр вручил полученное им от Аракчеева письмо Шервуда начальнику Главного штаба И.И.Дибичу, приказав генералу послать в помощь унтер-офицеру полковника Лейб-гвардии Казачьего полка С.С.Николаева. Проведя несколько дней в совсем недавно основанном атаманом М.И.Платовым центральном городе Дона и Приазовья, царь отправился в станицу Аксайскую, расположенную на берегу Дона, а оттуда — в греческую колонию Нахичевань, где остался на ночлег. На следующий день он поехал в Ростов и вернулся в Таганрог лишь 15 октября. Через три дня состоялась встреча прибывшего в императорскую резиденцию генерала Витта с царем, с ведома и по заданию которого граф пытался вступить в Южное общество с разведывательной целью. Для этого Витт в августе 1824 г., через служащего при нем и завербованного им чиновника особых поручений А.К.Бошняка, вступил в переговоры с В.Н.Лихаревым и В.Л.Давыдовым. Граф уверял заговорщиков, что он, давно зная, что «в России существует тайное общество», полностью поддерживая его «цель и планы, душевно желал бы войти в оное и обещает чрез год приготовить 50 тысяч войска». Обрадованный Давыдов сообщил об этом в письме П.И.Пестелю, который, в свою очередь, «принял весть сию с восторгом», но не решился принять генерала в общество без согласия А.П. Юшневского. Генерал-интендант 2-ой армии, получив письмо от Пестеля и подумав «с полчаса», передал ответ через Н.И. Лорера, что «графа Витта принимать не надобно и всячески должно остерегаться, ибо, почему знать, что предложение его не есть притворное». Совет Юшневского был исполнен, и Витт не был принят в общество4. Сведения же, собранные генералом, а также показания Шервуда открывали возможность пресечения деятельности тайного общества. Таким образом, неоперативность, а скорее легкомысленность Александра I, a вслед за ним и высших должностных лиц государства в отношении антиправительственной организации сыграли трагическую роль, поскольку, если бы не было этого промедления и были бы более активны действия правительства, то, по мнению современников, «никогда возмущения Гвардии 14-го декабря на Иссакиевской площади не случилось, и затеявшие бунт были бы заблаговременно арестованы» (Шервуд 1896: 66-85).

Между тем Александр, которому казалось, что он «убежал» от проблем и что своими запоздалыми приказами сделал все необходимое для пресечения деятельности тайного общества, прекрасно проводил время в Таганроге. «Император гуляет ежедневно, несмотря ни на какую погоду, — передавала рассказ очевидца о последнем месяце жизни императора на юге кн. З.А.Волконская, — поутру с 7 часов до 10 в саду или на улицах города, затем катается верхом или едет в крытых дрожках или коляске с государыней, а после обеда они катаются снова вместе до б часов. Они живут вместе в прекрасно устроенном доме; по вечерам императрица постоянно играет на фортепьяно, а император возле нее поет. Он так оживлен здесь все время, что окружающие просто не узнают его» (Волконская 1878: 391). Видя улучшение здоровья Елизаветы Алексеевны и согласившись на уговоры прибывшего в Таганрог генерал-губернатора Южного края гр. М.С.Воронцова, император решил совершить поездку в Крым. Это путешествие стало последним в его жизни.

В литературе не раз отмечался тот досадный факт, что в рассказах современников и даже очевидцев последних дней жизни царя много хронологических неточностей, логических противоречий, недомолвок. Не претендуя на исчерпывающее освещение всех обстоятельств смерти Александра I, хочется все же остановиться на некоторых из них, имеющих причинно-следственную связь с событиями междуцарствия, приведших к кризису власти и трагедии 14 декабря.

Согласно указаниям большинства мемуаристов, царь отправился в свое предсмертное путешествие 20 октября 1825 г. Переночевав в Мариуполе, 23-го он прибыл в Симферополь и оставался там до 25-го, осматривая военный госпиталь, благотворительные и учебные заведения. На следующий день в сопровождении гр. Воронцова посетил Гурзуф, Алушту, Ялту, где впервые увидел Никитский сад, которым был так очарован, что вновь вернулся к своей любимой идее стать просто гражданином. «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком, — будто бы говорил он кн. П.М.Волконскому. — Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку» (Шильдер 1898: 370). Отобедав в Алупке, в имении Воронцовых, император в сопровождении Дибича отправился в Балаклаву для осмотра расположенного там греческого батальона под командованием Ровальота. 27-го числа, проехав через Байдарскую долину по шоссейной дороге, совсем недавно проложенной здесь по его распоряжению, царь прибыл в Байдары. На следующий день был уже в Севастополе. После утреннего приема командира Черноморского флота адмирала А.С. Грейга и общего представления высших военных чинов флота император присутствовал при спуске на воду судна «Воробей», а во второй половине дня осматривал укрепления, находящиеся у входа в бухту Севастополя. Затем им был произведен смотр всего Черноморского флота с посещением морского госпиталя и казарм. Вечером Александр давал обед, на котором присутствовала вся местная сановная аристократия и высшее офицерство. Утром 29 октября, после осмотра Севастополя и его окрестностей, император отправился в коляске в Бахчисарай. Он прибыл туда в 4 часа дня. Именно с этого времени, согласно мемуаристам из его ближайшего окружения (воспоминания лейб-хирурга Д.К.Тарасова и дневник лейб-медика Я.В. Виллие, а также дневниковые записки Елизаветы Алексеевны), здоровье Александра I стало вызывать беспокойство. О плохом самочувствии царя, начавшемся в бахчисарайскую поездку, пишет, со слов очевидцев, в своих записках и кн. З.А.Волконская: «Вообще у Государя уже не было вида того довольства и приятности, которые он показывал до того времени. Он казался удрученным, озабоченным, в коляске спал и обедал один» (Волконская 1878: 145).

Однако, несмотря на усиливающееся недомогание, император поехал верхом в караимское местечко Чуфут-Кале, находящееся в нескольких верстах от Бахчисарая, а на обратном пути посетил Успенский монастырь. По возвращении в город он устроил большой обед, на который были приглашены представители татарской и караимской знати. Но после обеда Александр сказал Дибичу, что чувствует «некоторую слабость в желудке», которую он приписывал «прокислому барбарисовому сиропу». 1 ноября Александр выехал в Евпаторию, где посетил церкви, мечети, синагогу, казармы, карантины, а на следующий день поздно вечером приехал в Перекоп. 3 ноября, согласно маршруту, он остановился в селении Знаменском, осматривая квартировавшую там артиллерийскую бригаду и лазарет. В тот же день при переезде из Знаменки в город Орехов император оказался свидетелем известного трагического эпизода с фельдъегерем Н.И.Масковым, который его сильно поразил. По воспоминаниям Д.К.Тарасова, когда он сообщил царю о гибели Маскова, то заметил необыкновенное выражение в чертах лица Александра, которое он хорошо изучил в продолжении многих лет: «оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба» (Тарасов 1872: 117-119).

Тревожные предчувствия вскоре оправдались. Еще во время пребывания в Орехове монарх почувствовал «необыкновенную усталость и тяжесть в голове». 4 ноября, выехав из города и прибыв в 7 часов вечера в Мариуполь, Александр настолько плохо себя почувствовал, что, позвав к себе лейб-медика Я.В. Виллие, впервые серьезно заговорил с ним о своей болезни. Виллие, осмотрев больного, диагностировал лихорадку, которую не мог пока определить — эпидемическая или крымская. На следующий день в 10 часов утра в закрытой коляске, в теплой меховой шинели царь отправился в Таганрог. На все уговоры врачей остаться в Мариуполе он отвечал, что обещал императрице вернуться в срок. Он приехал в таганрогский дворец около 7 часов вечера. На вопрос кн. Волконского о его здоровье император ответил, что чувствует «маленькую лихорадку, которую схватил в Крыму». Между тем Виллие писал в своем дневнике: «5 ноября. Ночь прошла дурно. Отказ принять лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий» (Виллие 1892: 73).

Ссылка на тот факт, что Александр I долгое время не желал принимать никаких лекарств, кроме слабительных и потогонных, очень часто повторяется многими мемуаристами, освещающими историю болезни и смерти императора. Это было связано с несколькими обстоятельствами. По свидетельству большинства достоверных источников, до 10 ноября царь «не полагал себя в опасности», и «что болезнь могла стать серьезной, еще не думали». Даже несмотря на то, что 7-го числа был жесточайший обморок, появилась рвота и 8-го Виллие — наконец — дал точное определение болезни: «это лихорадка, очевидно, Febris gastrica biliosa», — Александр все же верил, что болезнь не столь опасна. Поэтому он даже запретил писать в Петербург и Варшаву о своей болезни, и только по настоянию дальновидного Волконского отправления были сделаны, но через несколько дней — 9 и 11 ноября. Возможно, отказ императора принимать лекарства был также связан с боязнью, что его могут отравить заговорщики, которые, как ему казалось, могли быть и «справа» — в высших правительственных кругах, и «слева» — среди членов тайных обществ. Во всяком случае, о страхе императора перед опасностью отравления не раз намекала в своих дневниковых записках Елизавета Алексеевна5.

За время болезни императора накопилось чрезвычайно много правительственных документов, которые требовали оперативного реагирования, о чем царь не раз говорил Дибичу и Волконскому, которые уверяли, что «теперь не до бумаг, ибо здоровье Вашего Величества всего важнее». Тем не менее, все это время император пытался заниматься государственными делами, просматривая некоторые бумаги, но решения по ним не принимал. И все же он успел сделать одно распоряжение, касавшееся деятельности тайного общества на юге России и ставшее последним в его жизни. Однако и этот акт его предсмертной воли уже не смог остановить стремительного движения к взрыву. Речь идет о Высочайшем повелении от 10 ноября 1825 г. отправить в Харьков упоминавшегося уже полковника С.С.Николаева для ареста членов Южного общества гр. Н.Я. Булгари и Ф.Ф. Вадковского, которые упоминались в доносе Шервуда. Мемуаристы и позднейшие исследователи дают различные версии предыстории этого последнего распоряжения Александра I. Так, по словам лейб-хирурга, в ночь с 9-го на 10-ое ноября от генерала И.О.Рота к императору с секретным донесением прибыл Шервуд, которого он принял тайно у себя в кабинете и полчаса говорил с ним. После разговора Александр приказал Шервуду срочно выехать в Харьков и «действовать самым энергичным образом». Причем «это отправление и данное Высочайшее повеление не знал даже Дибич» (Тарасов 1872: 122). Однако факт приезда Шервуда в Таганрог не нашел подтверждения в литературе. Согласно данным, изложенным Н.К. Шильдером и используемым современными исследователями, сведений о том, получил ли император какие-либо новые известия о заговоре, не существует (Шильдер 1898: 379; Мироненко 1990: 94-95). По предписанию генерал-адъютанта И.И.Дибича «по личному Высочайшему повелению в Таганроге ноября 10-го дня 1825 года, данному унтер-офицеру Шервуду», полковник Николаев был отправлен в Харьков для содействия последнему, «с полною Высочайшею доверенностью действовать по известному делу». В документе имеется также следующая интересная фраза: «Во всяком случае, нужно будет присутствие ваше в Таганроге, от обстоятельств может зависеть, что к сему полезно будет для дальнейших открытий» (Шильдер 1898: 623). Это, думается, может служить подтверждением версии Тарасова, поскольку именно после 10 ноября ухудшается не только физическое, но и моральное состояние умирающего императора.

«Что-то такое занимает его (т.е. Александра I. — Т.А.) более, чем его выздоровление, и волнует душу», — фиксировал в своем дневнике 11 ноября Виллие (Виллие 1892: 76). Положение больного то ухудшалось, то становилось легче, но как только врачи в очередной раз заговаривали с ним о применении лекарств или кровопускании, Александр «приходил в бешенство». «Я отлично знаю, что мне вредно и что полезно, — говорил он. — Мне нужны только уединение и покой. Уповаю на Всевышнего и на свой организм. Желаю, чтобы вы обратили внимание на мои нервы, так как они чрезвычайно расстроены. А в настоящее время я имею на это причины, более, чем когда-либо» (Шильдер 1898: 378). С 13 ноября характер лихорадки изменился и из перемежающейся она перешла в непрерывную. 14-го числа в 7 часов утра император встал, умылся, побрился, но затем снова лег. По словам Виллие, он находился в возбужденном состоянии и с жаром сказал, обратясь к нему: «Друг мой, какое дело, какое ужасное дело!» Вечером у Александра был вновь сильный обморок, после которого он уже не вставал. Его перенесли на большой диван в кабинете, и с этого момента всем стало ясно, что болезнь приобрела необратимый характер. Тем не менее, царь и слышать не хотел ни о каких лекарствах, даже пиявках, которые хотел поставить Виллие, чтобы снять повышенное артериальное давление. Лейб-медик писал в своем дневнике: «Все очень нехорошо. Я намерен был дать ему acide muriatique с питьем, получил отказ по обыкновению. «Уходите». Я заплакал, и, видя это, он мне сказал: «Подождите, мой милый друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня свои причины» (Виллие 1892: 76). В 9 часов вечера того же дня Александр потребовал к себе Тарасова, который был поражен его состоянием, и какое-то «бессознательное предчувствие произвело решительный приговор» в его душе, что император не выздоровеет. Это «предчувствие» лейб-хирурга было подтверждено диагнозом личного врача императрицы Э.И. Рейнгольда, дежурившего при царе в ночь с 13-го на 14-ое число, который сообщил Тарасову, что «заметил у Государя признаки поражения мозга» и «нет никакой надежды». О том, что жизнь царя находится в крайней опасности, врачи тотчас сообщили Волконскому, который предположил, что единственным средством склонить Александра начать принимать лекарства может стать только причащение Святых Тайн. Взволнованный князь немедленно пошел к Елизавете Алексеевне, умоляя ее уговорить императора исполнить свой христианский долг. Около полуночи к Александру вошла «весьма смущенная» императрица, которая предложила мужу «прибегнуть к врачеванию духовному». «Разве мне так худо?» — спросил он. И все же на следующее утро по его приказанию был приглашен его постоянный таганрогский духовник, соборный протоиерей Алексей Федотов. Прослушав молитву к исповеди, царь сказал, что ему нужно остаться одному, и исповедался. После чего в присутствии Елизаветы Алексеевны, П.М.Волконского, И.И.Дибича, лейб-медиков — Я.В. Виллие, Д.К.Тарасова, К. Стофрегена и камердинеров приобщился Святых Тайн. Затем обратился к присутствующим: «Я никогда не испытывал большего наслаждения и очень благодарен вам за него. Теперь, господа, (он имел в виду врачей. — Т.А.), ваше дело; употребите ваши средства, какие вы находите для меня нужными» (Шильдер 1898: 382).

Но было уже поздно: поражение мозга, о котором говорил Рейнгольд, все больше давало о себе знать и припадки следовали один за другим. Парадоксально, что даже в этой критической ситуации Александр, безусловно страдая под тяжестью неразрешенных проблем, так и не информировал петербургский Двор и правительство о заговоре во 2-ой армии и даже не попытался активизировать действия военного командования в Таганроге, чтобы принять более решительные меры к пресечению деятельности тайного общества. Не разрешил слабеющий император и проблему престолонаследия. Это тем более кажется странным, что в последние годы он с особенной настойчивостью уверял окружающих, что «когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в момент опасности становиться лицом к лицу с нею, он должен оставаться на своем месте до тех пор, пока его физические силы будут ему позволять это» (Шильдер 1903: 119). И на смертном одре Александр I не дал никаких распоряжений относительно своего преемника на российском престоле и не раскрыл тайну секретного Манифеста от 16 августа 1823 г. Вероятно, в действиях царя, оставившего нерешенными основные проблемы династии, проявилась, как всегда это бывает, вера тяжело больного человека, что болезнь не столь опасна. Трудно было сказать об этом императору и его ближайшему окружению, даже его личному врачу Виллие, который писал: «Что за печальная моя должность объявить ему о грядущем его разрушении». Поэтому неудивительно, что уже современники обвиняли Александра I в легкомысленности и недальновидности. Ведь как политический и государственный деятель, а не частное лицо, он должен был понимать, что «одно мгновение сомнения относительно наследства престола могло потрясти всю империю». И совсем не случайно, как считали они, поводом к выступлению тайных обществ послужило междуцарствие, приведшее к кризису власти6.

Но пока еще император был жив, хотя 16 ноября Виллис писал в своем дневнике, что «все слишком поздно». Несмотря на это, следующим утром в 8 часов, как вспоминал П.М.Волконский, Александр открыл глаза и произнес довольно внятно: «Сотте il fait beau!». Потом попросил бузину и лимонад. Всем показалось, что наступил перелом в болезни. Обрадованные слабым проблеском надежды, Елизавета Алексеевна и И.И.Дибич поспешили сообщить в столицу об улучшении здоровья монарха. Но уже к вечеру состояние больного стало резко ухудшаться, а со второй половины 18-го числа он уже до конца находился в бессознательном состоянии. «Наступило 19 ноября, — вспоминал Д.К.Тарасов. — Утро было пасмурное и мрачное; площадь перед дворцом вся была покрыта народом, который из церквей, после моленья об исцелении Государя приходил толпами ко дворцу, чтобы получить весть о положении императора. Государь постепенно слабел, часто открывал глаза и прямо устремлял их на императрицу и святое распятие. В выражении лица его незаметно было ничего земного, а райское наслаждение и ни единой черты страдания. Дыхание становилось все реже и тише. Наконец в 10 ч. 50м. утра умер» (Тарасов 1872: 127). 1 декабря 1825 г., уже после смерти императора, в Таганроге было получено Всеподданейшее письмо Александру I от капитана Вятского пехотного полка А.И. Майбороды. «В России назад тому уже 10 лет, как родилось и время от времени значительным образом увеличивается тайное общество под именем общества либералов; члены сего общества или корень оного мне до совершенства известен..., равно как и план деятельных их действий», — говорилось в нем7. Медлить более было нельзя. 5 декабря в Тульчин выехал генерал-адъютант А.И.Чернышев с приказом И.И.Дибича арестовать Пестеля...

Таким образом, высшее военное командование империи, понимая всю опасность антиправительственной деятельности тайного общества, перешло к решительным действиям. В течение ноября-декабря 1825 г. начальник Главного штаба И.И.Дибич взял на себя все дело по раскрытию нитей заговора и предпринял ряд решительных мер по разоблачению и аресту руководителей и многих членов Южного общества. Впереди было междуцарствие и 14 декабря. Однако истоки политического кризиса в России, разрешившегося восстанием на Сенатской площади, лежали в последней эпохе царствования Александра I, когда нерешенность жизненно важных для России проблем — реформ, престолонаследия и деятельности тайных обществ — сделали неотвратимой трагическую развязку. «История скажет и докажет, что четырнадцатый декабрь 1825 года вышел из царствования Александра Первого, — писал С.Н.Глинка. — Но на что же и к чему установлены правительства! К чему заводить не спасительные снаряды, если, видя обширный пожар, не двигаться с места!» (Глинка 1844: 399).

БИБЛИОГРАФИЯ

Василич 1909 — Василич Г. Восшествие на престол императора Николая I. M., 1909. — 158 с.

Виллие 1892 — Дневник лейб-медика, баронета Я.В.Виллие // Русская старина. 1892. Т. 73. С. 69-78.

Витт 1826 — Записка гр. И.О.Витта о поручениях, в которых был употреблен императором Александром I. Написана собственоручно Виттом для Николая I и относится к 1826 году // ОР РНБ. Ф. 859. К. 17. № 20. Л. 5-5 об.

Волконская 1878 — Император Александр I на юге России: из рассказов очевидцев, записанных кн. З.А.Волконской о последних днях жизни Александра I // Русская старина. 1878. Т. 21. С. 139-150.

Глинка 1844 — Глинка С.Н. Исторический взгляд на общества европейские и судьбу моего Отечества: Шестой период царствования Александра Первого от 1818 до 1825 года// ОР РНБ. Ф. 191. Оп. 151а. Д. 78. Л. 393-399.

Голицын — Из рассказов, записанных Н.С.Голицыным от П.А.Тучкова // ОР РНБ. Ф. 859. К. 18. № 14. Л. 29-63.
Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов, 14 декабря 1825 года. Л., 1989. — 395 с.

Дуров 1872 — Дуров Н.П. История болезни и последних минут Александра I // Русская Старина. 1872. Т. 6. С. 152-162.

Завалишин 1906 — Записки декабриста Д.И.Завалишина. СПб., 1906.— 464 с.

Корф 1857а — Корф М.А. Восшествие на престол императора Николая I. СПб., 1857. — 236 с.

Корф 1857-1859б — Корф М.А. Историческая записка о происхождении и издании «.Восшествие на престол императора Николая I» // ОР РНБ. Ф. 380. № 51. Л. 1-131.

Лофтус — Из дипломатических воспоминаний лорда Лофтуса. Рассказы о кончине императора Александра I // ОР РНБ. Ф. 859. К. 18. № 18. Л.53.

Меттерних 1880 — Из записок кн. Меттерниха. // Исторический вестник. 1880. Т. 1. С. 168-180.

Мироненко 1989 — Мироненко С.В. Самодержавие и реформы. М., 1989. — 238 с.

Мироненко 1990 — Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия. М., 1990. — 235 с.

Нелидова 1802—1825 — Архив Е.И.Нелидовой. 1802-1825 // Архив СПб ФИРИ РАН. Ф.188. № 42. Л. 1-22.

Николай I 1926 — Заметки Николая I на полях рукописи М.А.Корфа // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. М.;Л., 1926. С, 36-48.

Пушкин 1995 — Пушкин А.С. Дневники. Записки. СПб., 1995. —331 с.

Рогинский, Равдин 1978 — Рогинский А.Б., Равдин Б.Н. Вокруг доноса Грибовского // Освободительное движение в России. Саратов, 1978. Вып. 7. С. 90-99.

Российские самодержцы — Российские самодержцы. М. 1994, —397 с.

Россия и Англия 1907 — Россия и Англия в начале царствования императора Николая I // Русская старина. 1907. Т. 131. С. 529-536.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М., Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 166-177.

Семевский 1909 — Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909. — 694 с.

Семенова 1991 — Семенова А.В. Новое о доносе М.К. Грибовского на декабристов // Советские архивы. М., 1991. №6. С. 65-71.

Соломко 1910 — Документы, относящиеся к последним месяцам жизни и кончине... императора Александра Павловича, оставшиеся после смерти ген.-вагенмейстера А.Д.Соломко. Спб. 1910. — 112 с. Тарасов 1871 — Воспоминания моей жизни. Записки почетного лейб-хирурга Д.К.Тарасова // Русская старина. 1871. Т. 4. С. 223-261.

Тарасов 1872 — Записки почетного лейб-хирурга Д.К.Тарасова //Русская старина. 1872. Т. 5. С. 355-388; Т. 6. С. 100-143.

Федоров 1990 — Федоров В.А. Доносы на декабристов (1820-1825 гг.) // Сибирь и декабристы. Вып. 5. Иркутск, 1988. С. 130-151.

РГВИА 1821 — РГВИА. Ф. 846. Оп. IX. № 2. Л. 1-6.

Чарторыйский 1906 — Русский Двор в конце XVIII — начале XIX столетий. Записки Адама Чарторыйского // Русская старина. 1906. Т. 127. С. 292-328.

Чернов 1925 — Чернов С.Н. Отчет о командировке в Москву летом 1924 г. Саратов, 1925. — 116 с.

Чернов 1960 — Чернов С.Н. У истоков русского освободительного движения. Саратов, 1960. — 424 с.

Шервуд 1896 — «Исповедь» Шервуда-Верного // Исторический вестник. 1896. Т. 63. Январь. С. 66-85.

Шильдер — ОР РНБ. Ф. 859 (Н.К.Шильдера). К. 38. № 15. Л. 24.

Шильдер 1898 — Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4. — 684 с.

Шильдер 1903 — Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т.1. — 800 с.

Якушкин 1897 — Рассказы Е.И.Якушкина, записанные в Ярославле 22 ноября 1897 г. // ОР РНБ. Ф. 859. К. 38. № 15. Л, 15.дорог и составлением подробного маршрута» (Тарасов 1871: 355).

0

9

Л.В. Выскочков

14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА — ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА

День 14 декабря 1825 г. в мемуарах и литературе отразился в двух историографических мифах — официально-правительственном и либерально-революционном (Корф 1857; Василич 1910; Нечкина 1985; Семенов 1976; Гордин 1989). Только в последних исследованиях стал проявляться новый подход, при котором события 14 декабря на Сенатской площади стали рассматриваться с учетом еще одного принципиально важного фактора — скрытой от посторонних глаз борьбы за императорский престол не только Николая и Константина Павловичей, но, в известной мере, и вдовствующей императрицы Марии Федоровны, за которой стояла как «немецкая партия», так и активные пайщики Российско-Американской компании (Сафонов 1995; Сафонов 1996).

Как бы там ни было, 12 декабря Николай Павлович решил «брать» престол. Именно этим числом был датирован окончательно подготовленный М.М.Сперанским 13 декабря манифест о вступлении на престол (Голицын 1917: 62). «Извещенный Ростовцевым, пишет М.М.Сафонов, — Николай поспешил склонить на свою сторону генералитет и старших офицеров обещаниями генерал-адъютантства, флигель-адъютантства, различных повышений по службе. Николай обязал гвардейских полковых командиров (под личную ответственность!) привести полки к присяге. Солдатам была роздана большая сумма денег» (Сафонов 1995: 179).

Впрочем, времени на широкую «предвыборную» кампанию было мало. Но Николай Павлович действительно воздал должное всем, кто реально поддержал его 14 декабря и в дальнейшем об этом никогда не забывал, так же, как не забывал своих «друзей по четырнадцатому» — декабристов. Уже 14-15 декабря были отданы приказы о производстве в генерал- и флигель-адъютанты; последовали и другие награды. Затем настала очередь солдат. Уже 19 декабря 1825 г. был отдан устный указ министрам (военному и морскому) «О выдаче денежного награждения полков лейб-гвардии нижним чинам в приложенном списке означенных — 4175 рублей» (Опись изустным приказам с декабря 1825 года и за 1826 год: 1). Это была значительная сумма, так как 5 ноября 1826 г. аналогичное вознаграждение составило всего 1754 рубля (по рублю на человека). Николай 1 понимал значение материальных стимулов.

Но вернемся к вечеру 13 декабря, когда «Николай Романов выиграл свою дуэль с Николаем Мордвиновым и теми, кто делал ставку на Марию Федоровну» (Сафонов 1995: 179). Однако еще оставались «друзья по четырнадцатому», решившие воспользоваться междуцарствием и обвинением в адрес Николая Павловича в насильственном устранении Константина Павловича от престола для установления в России конституционных порядков и проведения реформ. К ужасу, кстати, иностранных дипломатов.

Как же вел себя Николай Павлович в этот судьбоносный для себя день? Был ли он трусом и «испуганным пугалом» (Любош 1990: 69, 70, 83), его «душа была в пятках» (Герцен 1956: 135), или — нет? Восстановим в хронологической последовательности один день из его жизни, насколько это позволяют источники.

Короткая, тревожная ночь с 13 на 14 декабря прошла в заботах и волнениях. Эту ночь, как и последующую, Николай Павлович практически не спал. Несколько часов он провел с Александрой Федоровной, то ли прощаясь, то ли укрепляясь в своей решимости постоять за свои права. Наступил день 14 декабря с 8 градусами мороза по Реомюру.

На 7 часов утра было назначено прибытие в Зимний дворец начальников дивизий, командиров полков и отдельных батальонов, высших офицеров накануне принесения присяги императору Николаю Павловичу. В принципе, 7 часов не считалось тогда ранним временем, но съезд для присяги был беспрецедентным. Еще не было 7 часов утра, когда Николай Павлович вышел из своих комнат и неожиданно после чтения манифеста, только что напечатанного, спросил: «не имеет ли кто каких сомнений?» «После этого, — прибавил он, — вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы; а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин» (Цит. по: Василич 1910: 98). После этого генералы принесли присягу в Главном штабе. Теперь от присягнувших можно было требовать выполнения своих обязанностей и проведения переприсяги в полках. В это же время присягнул Сенат, так что около 20 минут восьмого сенаторы уже разошлись по домам. Почти повторилась ситуация с присягой Константину, когда гвардия присягнула раньше правительственных учреждений, только теперь генералы присягали одновременно с Сенатом, но раньше Государственного совета (Гордин 1989: 34-36, 50; Сафонов 1995: 172).

Около 8 часов утра в Зимний дворец к Николаю Павловичу прибыл в парадной форме и при ленте военный генерал-губернатор столицы граф М.А.Милорадович «с новыми уверениями совершенного спокойствия» (Николай I 1926: 21). Вероятно, это было второе его появление в Зимнем дворце после аудиенции в 7 часов утра. После встречи с М.А.Милорадовичем Николай Павлович посетил Марию Федоровну. Вполне вероятно, что второй раз М.А.Милорадович прибыл уже к 9 часам, так как повстречался с членами Государственного совета, заседавшими тогда в Зимнем дворце, которые после присяги направились по коридору на половину Николая Павловича для принесения поздравлений. Оставшийся во дворце в ожидании официальной церемонии молебствия и поздравлений, назначенной на 13 (по другим данным — на 14) часов, В.Р.Марченко пишет: «Навстречу мне граф Милорадович, щегольски одетый и всегда веселый. Я сейчас был с рапортом у нового императора, сказал он, — о благополучном состоянии столицы; все места присягнули уже, да и весь город, можно сказать, потому что с утра нельзя пробиться к церквам. На вопрос же мой о войске, отвечал, что и оно присягнуло, только в конной артиллерии под Смольном что-то случилось, но это вздор, и там теперь великий князь Михаил Павлович» (Марченко 1896: 309).

В данном контексте интересно, что М.А.Милорадович был веселый; вероятно, он уже сделал выбор, поняв, что авантюра с Марией Федоровной и К° не удалась, и не был заинтересован в обострении ситуации, которую он, как ему казалось, вполне контролирует. Он даже пригласил В.Р.Марченко на завтрак с пирогом к директору Театральной школы — имениннику Аполлону Александровичу Майкову (литератору, отцу академика живописи Н.А. Майкова). Да и прошлый вечер 13 декабря он провел весело в надежде, что все образуется, у драматурга А.А.Шаховского, между прочим, в компании А.И.Якубовича, увлекавшегося театром и актрисами еще до его высылки на Кавказ за секундантство в дуэли из-за Истоминой. Веселым был М.А.Милорадович и на завтраке у А.А. Майкова, пока не вошел в комнату начальник тайной полиции Фогель и не прошептал ему что-то на ухо. «Это было известие, что бунт 14 декабря начался» (Зотов 1896: 44; Каратыгин 1970: 137).

По мнению иностранных дипломатов, которым граф К.В. Нессельроде уже официально сообщил о восшествии на престол Николая I, обещавшего во внешней политике всеми силами следовать «по стопам оплакиваемого им государя», при дворе царила обстановка уверенности (Александренко 1907: 531; Борщак 1925). А Николай Павлович получил первые известия о присяге в войсках, которые действительно были обнадеживающими.

К этому времени, к 9 часам утра, уже успел приехать великий князь Михаил Павлович. Заговорщикам не удалось перехватить его на Нарвской заставе, куда Николай Павлович еще с вечера послал для встречи Михаила своего адъютанта, полковника лейб-гвардии Измайловского полка В.А.Перовского. Это был один из тех четких тактических ходов, которые предопределили конечный успех Николая Павловича 14 декабря. Встретив брата, Николай Павлович сказал: «Ну, ты видишь, что все идет благополучно, войска присягают, и нет никаких беспорядков». — «Дай Бог, — отвечал великий князь, — но день еще не кончился» (Михаил Павлович 1926: 57).

И вот тогда-то, около 10 часов командующий гвардейской артиллерией, генерал-майор И.О. Сухозанет привез известие о замешательстве в казармах конной артиллерии, которое закончилось арестом нескольких офицеров. Николай приказал вернуть артиллеристам сабли (то есть освободить из-под ареста), но, на всякий случай, послал к ним Михаила, переодевшегося в это время как генерал-фельдцейхмейстер в артиллерийский мундир. Заканчивался десятый час утра.

В одиннадцатом часу с известием о выступлении лейб-гвардии Московского полка появился в смятении начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор А.И. Нейдгардт. Это в его присутствии князь Д.А. Щепин-Ростовский нанес сабельные удары командиру полка генерал-майору П.А. Фредериксу и командиру батальона полковнику П.К. Хвощинскому. Последний с кровавыми ранами вскоре появится на санях на Дворцовой площади и будет окружен людьми, пришедшими приветствовать нового императора, и просто любопытными. Около 700 солдат Московского полка, пройдя по Гороховой улице, построили каре у приземистого здания старого Сената.

«Надо отдать должное Николаю, — пишет Я.А. Гордин, — он сумел взять себя в руки и отдать приказания, которые предложил ему Нейдгардт, — привести в боевую готовность те две части, которые к этому времени присягнули, — преображенцев и конногвардейцев. А владеть собой ему было нелегко: он в эти минуты не знал ни масштаба, ни непосредственной цели заговора. Он мог ожидать массового неповиновения, резни. Перед ним, конечно же, встали апокалиптические картины, изображенные Ростовцевым, — империя в огне, крови, развалинах...» (Гордин 1989: 252). Может быть и так, только о цели заговорщиков Николай Павлович, осведомленный 9 декабря А.А.Аракчеевым, а 12 декабря И.И.Дибичем и Я.И.Ростовцевым, несомненно догадывался. Понимал он и опасность, тем более, что солдат поднимали на мятеж в защиту законного государя.

Эмоции эмоциями, но распоряжения Николая Павловича были четкими и логичными. Он послал дежурившего при нем генерал-майора С.С.Стрекалова в располагавшийся рядом 1-й батальон л.-гв. Преображенского полка, а флигель-адъютанта полковника И.М. Бибикова — за лошадью. Затем направился к главному караулу. Встретившийся по дороге командир Кавалергадского полка полковник С.Ф.Апраксин был отправлен выводить только что присягнувший полк. Но здесь же, на Салтыковской лестнице произошла еще одна знаменательная встреча. Николай Павлович встретил находившегося в «совершенном расстройстве» командующего гвардейским корпусом генерала А.Л. Воинова. Явно доигравшемуся участнику партии Марии Федоровны и К° было приказано быть там, «где войска, вверенные ему, вышли из повиновения» (Николай I 1926: 22).

Главный караул занимала 9 егерская рота лейб-гвардии Финляндского полка, которой командовал капитан М.А.Прибытков. Здесь же был и поручик П.И.Греч, оставивший рукописные воспоминания. Всеми же караулами командовал полковник А.Ф. Моллер, командир батальона, и, согласно многим следственным показаниям, член тайного общества. Не поэтому ли его двоюродная сестра и жена Е.Н. Моллер рассказывала трогательную легенду, как А.Ф. Моллер, проявив бдительность, помог задержать подозрительных людей, которые под видом караула искали дорогу в комнаты императора (Моллер 1890). Если А.Ф. Моллер и был затем обласкан Николаем Павловичем, то, скорее, за его пассивность, позволившую привести к присяге караульную роту.

В сопровождении генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова и полковника П.К. Хвощинского Николай Павлович спустился по внутренней лестнице. Он умел обращаться с караулами. Он вызвал караул «в ружье», и новому императору была отдана честь с барабанным боем и «салютованием знамени», то есть с преклонением его. Удостоверившись в верности, Николай приказал зарядить ружья и повел караул к воротам на площадь. Было приказано также удвоить наружные посты (Гордин 1989: 254).

Этот момент зафиксирован и в воспоминаниях В.Р.Марченко. Как раз тогда он, собираясь «выпить рюмку мадеры и съесть кренделек» (отказавшись от завтрака с М.А.Милорадовичем), подошел к окну, выходившему во двор. Он увидел, что «император в парадной форме учит егерей или финляндцев, стоявших тогда в карауле» (Марченко 1896: 310). Были удивительны не сами по себе экзерциции, а то, что солдаты стали заряжать ружья. Да тут еще подошедший статс-секретарь П.П.Свиньин сказал, что с трудом проехал во дворец, так как «везде войска, народ валит на площадь» (Марченко 1896: 310). Другой мемуарист, со слов очевидцев, уточняет, что Николай Павлович взял только первый взвод, поставив его перед главными воротами, а другой взвод оставил П.И.Гречу. При взводе, поставленном у ворот, было приказано неотлучно находиться петербургскому коменданту генерал-лейтенанту П.Я. Башуцкому (Фелькнер 1870: 137-138).

После того, как караул выполнил распоряжения императора, Николай Павлович между половиной одиннадцатого и одиннадцатью часами в одном мундире л.-гв. Измайловского полка (при парадной форме шинель надевали только при очень сильном морозе) и ленте вышел на Дворцовую площадь, где был окружен сбежавшимся народом. В описании этой сцены в мемуарах разнятся только детали и степень восторженности (или — агрессивности) толпы. Как доложил лакей, посланный В.Р.Марченко на разведку, Николай Павлович остановился между главными воротами и «фонариком», где он прочитал манифест и сказал: «Вы видите теперь, что я не отнимаю престол у брата!» (Марченко 1896: 310). В.И. Фелькнер пишет, что манифест был напечатан только ночью, его мало кто видел, поэтому Николаю Павловичу пришлось и читать его и объяснять содержание. Толпа стала кричать «ура» и бросать в воздух шапки, но в это время подошел А.И. Нейдгардт и доложил, что мятежные московцы остановили свое движение на Сенатской площади, построив оборонительное каре.

Любопытные детали добавляет отставной офицер лейб-гвардии Преображенского полка П.Деменков, судя по всему, один из тех любопытных наблюдателей, без которых не обходятся уличные происшествия. В двенадцатом часу он в нужный момент оказался на площади и увидел молодого государя в мундире с одним адъютантом и услышал последние слова: «Если Богу угодно, чтобы я царствовал, то не могу допустить сопротивления» (Деменков 1877: 258). В этот момент человек в шубе с лисьим воротником бросился обнимать и целовать Николая, приговаривая: «Батюшка наш отец, мы все за тебя станем» (Деменков 1877: 258-259). Далее следует еще более любопытный эпизод: «Государь, освободясь от столь неожиданных объятий, милостиво и улыбаясъ изволил сказать: «Хорошо, спасибо, передай же им мой тебе поцелуй», причем указывал на других тут стоявших». «Однако, — прибавил он, — пораздвиньтесь немного: мне нужно видеть, что там?» (Деменков 1877: 259). На площади пока была только часть караула финляндцев, стоявших спиной к затворенным воротам, а настроение толпы могло измениться. Подоспевший в это время на Дворцовую площадь французский посланник Лаферронэ подтверждает крики «Ура!», которыми был встречен император, но добавляет: «Как меня уверяли, раздавались и угрозы и слышно было имя Константина» (Борщак 1925: 69).

В это время со стороны Миллионной показался батальон л.-гв. Преображенского полка, выведенный из находящихся тут же казарм. Солдаты бежали в шинелях врассыпную, а на площади стали строиться у манежа. Николай подошел к преображенцам. После обычного «Здорово, ребята!», солдаты ответили уставным «Рады стараться». По мнению П.Деменкова, отклик был дружным, но француз-дипломат Лаферронэ пишет: «Если я не заметил в них ни малейших признаков энтузиазма, то с другой стороны — и ничего такого, что могло бы заподозрить их в неверности императору» (Борщак 1925). В толпе же, которой Николай Павлович читал перед этим манифест (в другом варианте — читали по его приказу), слышались и такие возгласы: «Да, ему хорошо говорить. У него батальон с заряженными ружьями» (Зотов 1896: 44).

Подскакал с донесением А.И. Нейдгардт и, по мнению некоторых мемуаристов, именно тогда Николаю была подана лошадь и он сел верхом. Но, вероятнее, это произошло у Главного штаба. Караулу, стоявшему у ворот, Николай сказал: «Вам, ребята, поручаю защиту сына и всего семейства моего, и сам иду против бунтовщиков» (Деменков 1877: 260).

Информация, сообщенная Лаферронэ в Париж, что якобы в этот момент Николай Павлович приказал вызвать Конногвардейский и Кавалергардский полки, не совсем точна (Борщак 1925: 69). На самом деле, еще в Зимнем дворце Николай Павлович, встретив адъютанта А.Х. Бенкендорфа — П.М. Голенищева-Кутузова-Толстого, уже побывавшего утром на присяге в этих полках, приказал ему на ухо (!) ехать в лейб-гвардии Конный полк к генералу А.Ф.Орлову с приказанием, собрав полк, выехать с ним на Сенатскую площадь (Голенищев-Кутузов-Толстой 1882: 230).

По воспоминаниям самого Николая Павловича, он отдал приказ своему первому батальону: «К атаке в колонну, первый и осьмой взводы в пол-оборота налево и направо!» — и повел батальон «левым плечом вперед — мимо заборов тогда достраивавшегося дома Министерства финансов и Иностранных дел к углу Адмиралтейского бульвара» (Николай I 1926: 23). Николая Павловича сопровождали присоединившиеся к нему в разное время командир л.-гв. Преображенского полка полковник Н.А. Исленьев, П.В. Голенищев-Кутузов, генерал-майор л.-гв. Измайловского полка С.С.Стрекалов и флигель-адъютанты полковники Н.Д.Дурново, В.Ф. Адлерберг и В.А.Перовский. Позднее присоединился по своей инициативе генерал-адъютант Е.Ф. Комаровский. Известный своей трусостью А.А.Аракчеев прятался в стенах Зимнего дворца, впрочем, его карьера уже была кончена. Среди лиц, окружавших Николая Павловича на Адмиралтейской площади, видели и Н.М.Карамзина, который в тот день сильно простудился (Пассек 1936: 362). На самом деле, движение колонны во главе с Николаем Павловичем не было безостановочным.

Было около 11 часов 30 минут, когда Николай двинул преображенцев с середины Дворцовой (позднее, в 1834 г., здесь будет воздвигнута Александровская колонна) к углу дома Главного штаба, где сделал остановку ближе к Адмиралтейской площади, почти против Невского проспекта. В это время уже было послано за лейб-гвардии Саперным батальоном, командир которого, полковник А.К.Геруа, ожидал на Дворцовой площади. Именно на него Николай Павлович, генерал-инспектор по инженерной части, знавший в лицо и по фамилии почти всех солдат, особенно надеялся.

Пока было тихо. Выпавший снег заглушал полозья саней и звук шагов. Бывший преображенец Пармен Деменков держался неподалеку от Николая Павловича: «Государь сидел на коне, шагах в двадцати впереди батальона, а в некотором отдалении от него три или четыре генерала. Он был бледен, на лице его замечалось какое-то грустное выражение; но вместе с тем он, казалось, был величаво спокоен» (Деменков 1877: 260). Бледность, о которой упоминают и другие мемуаристы, вероятно, объяснялась и бессонной ночью, и тем, что Николай Павлович страдал от неравномерного кровообращения (Татищев 1899: 30). По воспоминаниям П.А.Каратыгина, когда он со своим знаменитым братом — трагиком В.А.Каратыгиным появился на Дворцовой площади (встретив по пути восставших московцев), то «увидели нового императора в полной парадной форме перед батальоном Преображенского полка» (Каратыгин 1970: 138). «Он был бледен, — продолжает мемуарист, — но на лице его не было заметно ни малейшей робости; он распоряжался молодцом, и с этой торжественной минуты он вселил во мне искреннее к себе уважение» (Каратыгин 1970: 138). Одному из подъехавших генералов было резким тоном сказано передать П.П. Мартынову, что если он уверен и своих измайловцах, пусть спешит с ними сюда; иначе может оставаться дома: «Я без него обойдусь» (Деменков 1877: 260).

Вероятно, не дожидаясь Саперного батальона, Николай занял с преображенцами следующую позицию на Адмиралтейском бульваре, напротив Вознесенского проспекта, то есть фактически фланкируя перспективы Вознесенского проспекта, Гороховой улицы, а отчасти сохраняя контроль и за Невским проспектом. Дворцовая площадь также оставалась в поле видимости (Адмиралтейская площадь еще не была засажена деревьями). При Николае Павловиче среди генералов, упомянутых П.Деменковым, неотлучно находился А.Х. Бенкендорф (Голенищев-Кутузов-Толстой 1882: 231).

В какой-то момент вновь появился М.А.Милорадович, по одним данным — верхом, по другим — пешком, и затем подошел к Николаю Павловичу. Адьютант Милорадовича, подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка А.П. Башуцкий (сын коменданта П.Я. Башуцкого) оставил яркое описание сцены, когда военный губернатор Петербурга в растрепанном костюме, «подойдя к государю сзади, вдруг резко взял его за локоть и почти оборотил его к себе лицом» (Башуцкий 1908: 142). На сбивчивую речь Милорадовича Николай ответил строгим замечанием: «Не забудьте, граф, что вы ответствуете за спокойствие столицы» (цит. по: Гордин 1989: 257).  М.А.Милорадович уже успел побывать в казармах Конногвардейского полка, который явно медлил с появлением. По дороге из казарм он был оскорблен и избит двумя солдатами (Борщак 1925). По воспоминаниям А.П. Башуцкого, Николай Павлович приказал ему, взяв Конную гвардию, занять позицию на Исаакиевской площади около манежа и ждать приказаний. «При первом слове государя, — пишет А.П. Башуцкий, — Милорадович вдруг, так сказать, очнулся, пришел в себя, взглянув быстро на беспорядок своей одежды, он вытянулся, как солдат, приложил руку к шляпе, потом выслушав повеление, молча повернулся и торопливо пошел назад по той же дороге» (Борщак 1925). Николай Павлович позднее остался недоволен воспоминаниями А.П. Башуцкого. О своем же приказании Милорадовичу сам он в своих «записках» не упоминает, отмечая, что послал в казармы Конной гвардии В.А.Перовского (Николай I 1926: 23). По данным М.А.Корфа, Милорадович отбыл на санях обер-полицмейстера А.С.Шульгина (Корф 1857: 142).

Вскоре со стороны Сенатской площади, где продолжали стоять в каре около 700 московцев и слышались крики в защиту Константина, раздались первые выстрелы. Николай Павлович повернул голову в сторону Сенатской площади. Когда же, как пишет П.Деменков, «какой-то генерал подъехал к нему и доложил о полученной графом Милорадовичем смертельной ране, то на лице государя выразилось глубокое сострадание. Однако к славе его должно прибавить, что он не смутился» (Деменков 1877: 262). «Генералом», сообщившим о ранении Милорадовича, на самом деле был флигель-адъютант полковник А.М.Голицын. По различным данным, ранение М.А.Милорадовича произошло между 12 часами и половиной второго (Борщак 1925), скорее всего — в первом часу. В книге Я.А. Гордина это отнесено к 20-30 минутам первого (Гордин 1989: 277).

Тем временем народ все плотнее обступал Николая, который несколько раз обращался к толпе с просьбой разойтись: «Прошу вас не толпиться здесь; ступайте все по домам; я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас пострадал за меня» (Деменков 1877: 262). Вероятно, в это время Николай Павлович несколько продвинулся вперед, заняв позицию на углу Адмиралтейского бульвара. К этому же времени относится и «челночная дипломатия» А.И.Якубовича, который подошел к Николаю Павловичу с предложением посредничества: «Ваше Величество, я был против Вас, теперь же я хочу умереть за Вас!» Государь поцеловал его и сказал: «В таком случае поди к возмутителям и уговори их сдаться» (Голенищев-Кутузов-Толстой 1982: 231). По данным М.А.Корфа, Якубович подходил до ранения Милорадовича у Невского проспекта. Позднее и Николай 1, и И.И. Велио отметят, что он им сразу показался подозрительным и неприятным человеком (Николай I 1926: 24; Велио 1913: 547). Николаю действительно угрожала смертельная опасность. Правда, А.И.Якубович и П.Г.Каховский накануне заявили, что отказываются от плана цареубийства, но полковник А.М.Булатов собирался это сделать и, как писал позднее Николаю I, более двух часов провел рядом, шагах в двадцати, с заряженным пистолетом (Декабристы 1988: 262, 344; Принцева 1973: 216). Однако, несмотря на опасность, Николай Павлович, подозревая чуть ли не всех, предпочитал сам лично исполнять обязанности батальонного командира, пока части, принявшие присягу, не заблокировали восставших.

Вскоре после выстрелов на Сенатской площади первые два эскадрона Конной гвардии вынеслись на рысях из-за временных заборов, окружавших строящийся Исаакиевский собор, и А.Ф.Орлов доложил, что другие будут «сейчас» (Деменков 1877: 261). Они действительно прибыли и стали выстраиваться спиной к дому князя А.Я. Лобанова-Ростовского (Адмиралтейский пр., 12), известному как «дом со львами». Прибытие конногвардейцев было принципиально важно, шефом этого полка был Константин Павлович. Николай подъехал к конногвардейцам и обратился, как обычно, «Здорово, ребята». Им также был задан вопрос: «Признаете ли вы меня за вашего царя?». Конногвардейцы, по свидетельству И.И. Велио, раненого затем в кавалерийской атаке, ответили «Ура!» (Велио 1913: 540).

Первая из нескольких атак конногвардейцев производилась еще до прибытия к московцам подкреплений, но была отбита. Когда Николай Павлович, чтобы оценить ситуацию, перед этим вместе с А.Х. Бенкендорфом выехал на Сенатскую площадь, его также встретили выстрелами (Николай I 1926: 24).

Тем временем В.Ф. Адлерберг был послан к шталмейстеру Долгорукову, чтобы «приготовить загородные экипажи для матушки и жены», чтобы «в крайности выпроводить их под прикрытием кавалергардов в Царское Село» (Николай I 1926: 25). Если до этого Николай неоднократно посылал А.Ф.Орлова в Зимний дворец, уведомляя семью о развитии событий, то теперь, распорядившись насчет подвоза артиллерии, он поскакал в Зимний лично, чтобы убедиться в подходе Саперного батальона.

Именно тогда около здания Главного штаба произошла знаменательная встреча с лейб-гренадерами, которых вел поручик Н.А.Панов. Оказывается, около 900 гренадеров, вероятно, не случайно оказались у Зимнего дворца, перейдя Неву по льду. Однако сюда уже успели прибыть на защиту Зимнего и саперы. Вот что писал один из офицеров этого батальона: «Едва успел он (батальон. — Л.В.) выстроиться на большом дворе, как в главных воротах послышался шум и громкий говор, от которого доходили до саперов только слова: «раздайтесь! пропустите!» Вслед за тем, с криками «ура!» показалась у входа во двор нестройная толпа солдат лейб-гвардии Гренадерского полка в шинелях и фуражках, державших ружья на перевес» (Фелькнер 1870: 140). Присутствие Саперного батальона во дворе оказалось неожиданностью: «Поручик Панов остановился перед ним в недоумении и нерешимости. По прошествии нескольких минут, махнув опять шпагою, он закричал: «Ребята! Да это не наши, правое плечо вперед, за мною марш»« (Фелькнер 1870: 140). Гренадеры выбежали со двора, «оставив саперов в раздумье... Саперы поняли только, что их хотя пассивное сопротивление во дворе Зимнего дворца спасло царственные лица... от величайшей опасности» (Фелькнер 1870: 139-140).

Впрочем, находившийся в этот момент внутри Зимнего дворца В.Р.Марченко, наблюдавший за сценой из окна, отметил, что и лестницы во дворце «были набиты солдатами с ружьями» (Марченко 1896: 130). Гренадеры во главе с Н.А.Пановым бросились к Сенатской площади, но у здания Главного штаба им преградили путь кавалергарды. Находившийся здесь Николай Павлович приказал дать им проход к площади. Это было уже где-то в третьем часу дня.

Вот что писал адъютант А.Х. Бенкендорфа: «Начало смеркаться. В это время бегут роты лейб-гренадерского полка по площади от дворца и кричат: «Конституцию!» На вопрос, что они разумеют под этим, они отвечали: «Жену Константина Павловича!» Государь приказал пропустить этих несчастных к мятежникам и вслед за тем по приказанию его 4 орудия были выстроены против стоящих у Сената мятежников на весьма близком расстоянии» (Голенищев-Кутузов-Толстой 1882: 232).

Когда Николай Павлович вернулся к Сенатской площади, там уже находилось и около 200 гренадер, которых примерно без четверти час привел другой дорогой поручик А.Н. Сутгоф (Гордин 1989: 297), и около 1100 моряков гвардейского морского экипажа, которых сразу же за ротой Сутгофа вывел на площадь Н.А.Бестужев. Всего восставших было около 3 тысяч человек.

Вялые атаки конногвардейцев не принесли успеха. Николай Павлович тем временем продолжал сосредоточение принявших присягу войск, добившись 3-4-х кратного превосходства. Однако в стойкости многих частей приходилось сомневаться. Безрезультатными оказались и переговоры с мятежниками, в том числе петербургского митрополита Серафима и киевского — Евгения (после половины третьего), а также обращение великого князя Михаила Павловича, прибывшего на площадь с остатками Московского полка, шефом которого он был (между 2 и 3 часами). Правда, московцы уже были предусмотрительно поставлены внутри каре лейб-гренадеров. Матросов гвардейского экипажа пытался уговорить командующий гвардейским корпусом генерал от кавалерии А.Л.Воинов.

Тем временем, посланные за артиллерией дежурный генерал Главного штаба А.Н.Потапов и вдогонку ему командующий артиллерией гвардейского корпуса генерал-майор И.О. Сухозанет прибыли с упомянутыми 4 легкими орудиями 1-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады с командиром батареи полковником Статковским и командирами взводов поручиками И.М.Бакуниным и A.M. фон Фоком. Когда артиллерия еще стояла против Гороховой улицы, в окружении Николая стали говорить о необходимости ее использования. Николай Павлович ответил (по-французски, хотя предпочитал в общении русский язык): «Да, но я еще не совсем уверен в артиллерии» (Деменков 1877: 263). Интересно, что даже французский посланник Лаферронэ, находящийся в гуще событий рядом с Николаем Павловичем, сказал: «Становится темно и мне кажется, Государь, что без пушек обойтись нельзя, потому что кабаки дадут случай развернуться бунту в городе» (Голенищев-Кутузов-Толстой 1882: 232). Кстати, именно это предлагал до восстания А.И.Якубович, но это предложение было отвергнуто К.Ф.Рылеевым (Декабристы 1988: 314). О необходимости применения «последнего довода королей» говорили также К.Ф.Толь и И.В.Васильчиков (Голенищев-Кутузов-Толстой 1882: 232; Толь: 1910: 24).

К половине третьего орудия были выдвинуты на угол Адмиралтейского бульвара с дулами, направленными к Сенату (Деменков 1877: 264). Николай Павлович продолжал колебаться. Он не любил кровопролития, что было отмечено наблюдателями позднее, во время русско-турецкой войны. Однако уже стало темно. Николай Павлович записал: «Погода из довольно свежей становилась холодной, снегу было весьма мало и оттого весьма скользко; начинало смеркаться, ибо было уже 3 пополудни» (Николай I 1926: 26). Николай был точен. Расчеты Института теоретической астрономии показали, что солнце зашло в тот день без двух минут 3 часа (Нечкина 1985: 205). Темнота была на руку восставшим. Нельзя было допустить ошибки, учитывая недружелюбие толпы и неустойчивое настроение части войск. Орудия, которых в темноте не было видно и со стороны каре восставших, выдвинулись на расстояние не более 100 метров (Эрл 1901: 262). Они были сняты с передков и подготовлены к стрельбе. Николай находился на левом фланге взвода поручика Бакунина.

Распространенная легенда, что орудия прибыли без снарядов, не подтверждается показанием одного из артиллерийских офицеров — подпоручика Н.В.Бахтина, специально обратившего на это внимание. Тогда, пишет он, «было положение иметь в батарее боевых снарядов, кажется, 10, а поэтому оных хватило для усмирения мятежа» (Бахтин 1880: 135). Но за дополнительными картечными зарядами, действительно, посылали. Полковник А.В. Нестеровский приказал тому же Н.В.Бахтину отправиться с зарядным ящиком в лабораторию на Выборгской стороне. Взяв первого попавшегося извозчика, Н.В.Бахтин отправился в путь, но в лаборатории без письменного приказания ему зарядов не выдали, и он с пустым зарядным ящиком вернулся на Сенатскую площадь. Когда он отправлялся на Выборгскую сторону, орудия уже сделали 4 выстрела картечью. Когда же он возвратился, то застал «дело оконченным: бунтовщики бежали по направлению от Сената через Неву, где собирались в группы, по которым было сделано еще три выстрела» (Бахтин 1880: 135).

Начало артиллерийского огня зафиксировано во многих мемуарах. Последним парламентером, посланным Николаем Павловичем, был артиллерийский генерал И.О. Сухозанет, что было прозрачным намеком. Когда ему прокричали «подлеца», он поскакал назад, на скаку выдернув из шляпы белый султан, что было условным знаком. Был конец четвертого — начало пятого часа пополудни. Николай дважды отдавал команду и дважды отменял. Наконец команда «пли» была отдана.

По приказу Николая I первый выстрел был сделан поверх каре. Стрельба продолжалась не более четверти часа. Позднее М.А.Корф, собиравший материалы к истории 14 декабря и царствования Николая I, пометил на рукописи И.О. Сухозанета: «Сделаны из трех орудий картечи две очереди. Потом забили дробь — первые два орудия стрельбу прекратили, а третье, ставшее по направлению Галерной, пустило два, а может быть, и три ядра...» (цит.: Гордин 1989: 375). Таким образом, было две очереди картечью и несколько выстрелов ядрами, по другим данным, картечью, в том числе и по льду Невы с наплавного Исаакиевского моста (Бахтин 1880: 135; Нечкина 1985: 208; Семенов 1976: 59; Марголис 1995: 49). В целом уложились в табельное число зарядов (не более десяти).

По оценкам современников, число погибших определялось от 70-80 человек до тысячи, но последняя цифра так же, как и «точная» цифра записки Н.А.Корсакова (1271 человек) вызывает сомнение (Марголис 1995: 47-52). Исходя из 4 картечных выстрелов, военный историк Г.С. Габаев считал официальную цифру 70-80 человек правдоподобной (Габаев 1926: 191). При 6, как минимум, выстрелах картечью и нескольких ядрами потери должны были быть больше. Известно, что картечный заряд ближнего действия (200 сажен) представлял картонный цилиндр с латунным поддоном, причем в цилиндре находилось 100 круглых чугунных пуль (картечин). Впрочем, были погибшие также от оружейного огня и умершие позднее от ран (Попов 1907; Попов 1909). Кто-то мог погибнуть во время преследования кавалерией или в полыньях, образовавшихся при стрельбе ядрами по льду Невы. Потери со стороны правительственных войск были небольшие. Обер-полицмейстеру А.С.Шульгину было приказано к утру очистить улицы от трупов. По существующим свидетельствам трупы заталкивали в полыньи ночью, чем потом «государь был очень недоволен» (Попов 1909: 199; Эрл 1901: 262).

Но вернемся к Николаю Павловичу. Не дожидаясь результатов выстрелов картечью, он повернул коня к Зимнему дворцу. Много позже императрица Александра Федоровна запишет в своем дневнике: «Когда я обняла Николая 14 декабря на маленькой лестнице, я чувствовала, что он вернулся ко мне другим человеком» (Александра Федоровна 1926: 91).

Не прошли бесследно эти события и для самой императрицы, у которой во многом вся драма разыгралась на глазах, так как Адмиралтейская площадь далеко просматривалась из окна. Когда Николай I в сопровождении А.Х. Бенкендорфа, А.Ф.Орлова и И.В.Васильчикова проследовал во внутренние покои, то, по позднейшему свидетельству маркиза де Кюстина, нашел жену, пораженную нервными конвульсиями головы (Кюстин 1990: 129-130). Отныне они будут преследовать ее. Она, по мнению вдовствующей императрицы Марии Федоровны, была в тот день достойной поддержкой Николаю: «Эти страшные события здесь под окнами! Жизнь обоих сыновей моих в опасности... несчастные, обольщенные солдаты, сбитые с толку избытком верноподданничества!.. Утешением мне служит то, как выказал себя мой сын Николай; и лучшею поддержкою ему служила его жена, держала себя превосходно...» (Герлах 1892: 367).

Что касается оценки качеств самого Николая Павловича, мнения современников, в зависимости от принадлежности их к тому или иному лагерю, противоречивы. Николай, действительно, был на пределе физических возможностей. Он опасался не только за себя, но и за семью. «Я не трушу», — сказал он в тот день Е.Ф. Комаровскому (Комаровский 1990: 140). А княгине Сайн-Витгенштейн потом признается, что 14 декабря был далеко не храбр, «но долг заставлял меня побороть себя» (Сайн-Витгенштейн 1908: 739). Все его помыслы были в первую очередь о семье. К ней он спешил с Сенатской площади. Перед применением артиллерии он посылал предупредить, что придется стрелять.

В это время в Зимнем дворце с часа дня (уже около пяти часов) томились неизвестностью и ожиданием государственные сановники, высшее духовенство, военные и гражданские чины, дамы, съехавшиеся на торжественный молебен по случаю воцарения, назначенный еще на час дня. По данным В.И. Фелькнера, он был совершен в 6 часов вечера «с обыкновенною в таких случаях торжественностью» (Фелькнер 1870: 158). Императрица Александра Федоровна в своем дневнике отнесла его к 7 часам вечера (Александра Федоровна 1926: 90). М.А.Корф пишет о молебне в половине седьмого, что, вероятно, более точно.

Перед молебствием Николай Павлович приказал вынести к лейб-гвардии Саперному батальону семилетнего наследника Александра, что сделал камердинер Марии Федоровны Гримм. Затем Николай взял наследника, одетого в мундир лейб-гвардии Гусарского полка, на руки и, вызвав вперед строя солдат, награжденных знаками отличия военного ордена, разрешил им поцеловать его (Фелькнер 1870: 158). Затем, перед тем, как распорядиться охраной Зимнего дворца, он сказал: «Я не нуждаюсь в вашей защите, но его я вверяю вашей охране!» (Александра Федоровна 1926: 90). Именно эта сцена, отраженная и в других источниках (Толь 1910: 28; Габаев 1912: 44; Николай I 1926: 28), запечатлена на первом из исторических рельефов памятника императору Николаю I на Исаакиевской площади.

О дальнейших действиях Николая Павловича рассказывает К.Ф.Толь: «...отправя наследника к государыне императрице Александре Федоровне, государь сел на лошадь и мы все за ним поскакали опять к войскам, на площади стоявшим. Тут Его Величество поручил мне ехать к графу Милорадовичу, сказать ему, что ему крайне прискорбно, что он пролил кровь при таком несчастном случае и приказал мне обстоятельно узнать о его положении... Гр. Милорадович произнес умирающим голосом: «Скажите государю, что я весьма счастлив, что мог пролить кровь мою в столь важную минуту. Я умираю спокойным, ибо чувствую, что исполнил долг, как всякому истинно русскому прилично». Граф Милорадович лежал на постели, около него стояли доктора: Рюль, Крейтон и другие, от которых узнал я, что он ранен пулею, которая, попав в правый бок, остановилась около левой лопатки, где она и вырезана была. Для прислуги находились камердинер государя и несколько других придворных служителей. При сем случае доктора Рюль и Крейтон сказали мне, что рана весьма опасна и он от оной вскоре умереть должен. С сим печальным известием возвратился я к государю, которого нашел у средних ворот Зимнего дворца. Донесение мое принято было Его Величеством с крайним соболезнованием. После сего государь, сойдя с лошади, прошел к государыне Марии Федоровне, а находившиеся при нем вошли в залу, где весь двор собран был, чтобы идти в церковь служить молебен» (Толь 1910: 29).

Упомянутый доктор Крейтон был личным врачом Николая Павловича и Александры Федоровны, когда они были еще великокняжеской четой. Лейб-медик Крейтон был послан Николаем Павловичем и к раненому И.И. Велио, которому пришлось ампутировать часть руки (Велио 1913: 549). Операцию же по извлечению пули М.А.Милорадовичу, не получившему до этого ни одного ранения в пятидесяти сражений, делал В.М.Петрашевский (Восстание декабристов 1925: 277; Башуцкий 1908: 154). По требованию М.А.Милорадовича сказать правду о его положении, доктор сказал тогда, что жизнь его «в руках Божьих». Близкий вариант ответа приводит в своих воспоминаниях и литератор Р.М.Зотов, находившийся при раненом в казармах лейб-гвардии Конного полка: «Доложите его величеству, что я очень рад, принося ему и отечеству на жертву свою жизнь. Это всегда была участь моя» (Зотов 1896: 45).

Уже после молебна с полковником А.А. Кавелиным М.А.Милорадовичу было передано сочувственное письмо. Если М.А.Милорадович и был в чем-то виноват, то 14 декабря в глазах Николая I его полностью реабилитировало. «Твой друг искренний» — подписывается Николай Павлович, выражая надежду на Бога (Николай I 1825 а: 297). Кавелин принес Николаю Павловичу пулю, смертельно ранившую Милорадовича.

Молебен, начавшись в 6 часов вечера, продолжался около получаса. После этого Николай Павлович еще на полчаса удалился со своей семьей во внутренние покои. Затем он, выйдя из комнаты Марии Федоровны и увидев в комнате караула вместе с другими генералами Толя, приказал ему следовать за ним. В кабинете Николая Павловича находился главноначальствующий над почтовым департаментом князь А.Н.Голицын, которому император отдал приказания «относительно почтового департамента». Отпустив А.Н.Голицына, Николай Павлович обратился к К.Ф.Толю: «Ты мне теперь очень нужен. Приведено несколько захваченных офицеров, сними с них допросы, авось либо откроем их замыслы» (Толь 1910: 31). Николай отлично понимал необходимость оперативности действий по выявлению организаторов заговора, и его рабочий день далеко не был окончен. Около 8 часов вечера он только «отобедал» вместе с Александрой Федоровной — он не ел с самого утра.

По воспоминаниям Толя, допрос проводился в комнате, примыкающей к кабинету Николая Павловича. Арестованных доставляли дежурный генерал-адъютант командир лейб-гвардии Гусарского полка В.В.Левашов и петербургский комендант П.Я. Башуцкий. Допрос начался в 7 часов вечера (это подтверждает тот факт, что молебен был в 6 часов) и продолжался без перерыва до 3 часов дня 15 декабря. Арестованных под караулом приводили со связанными за спиной руками с главной гауптвахты Зимнего дворца. Всего К.Ф.Толем было допрошено 13 человек, еще нескольких допросил В.В.Левашов. По свидетельству К.Ф.Толя, им были допрошены: Д.А. Щепин-Ростовский, А.Н. Сутгоф, К.Ф.Рылеев, А.А. Шторх, С.Н.Жеребцов, Б.А. Бодиско 1-й, М.К.Кюхельбекер, А.И.Якубович, А.О. Корнилович, Е.В.Свечин, П.Н. Креницын 4-й, один чиновник и, наконец, в седьмом часу 15-го декабря полковник князь С.П.Трубецкой, о котором, из показаний К.Ф.Рылеева, уже было известно, что он должен был возглавить восставших.

Письменные показания, подписанные арестованными, К.Ф.Толь относил в кабинет Николая Павловича, которого «от усталости» находил иногда дремавшего на диване «в полном мундире». Тем не менее, он вставал с дивана и говорил «садись, Карл Федорович, читай мне» (Толь 1910: 32). После этого Николай Павлович писал коротенькие записки с указаниями коменданту Петропавловской крепости А.Я.Сукину о том, как содержать арестованных. Позднее А.Я.Сукин сделал «реестр» этих записок, указав время их получения и скопировав тексты. Первая записка, полученная еще 14 декабря в «12 часов пополудни» (то есть в 12 часов ночи), относилась к правителю дел канцелярии Российско-Американской компании, отставному подпоручику, поэту и издателю К.Ф.Рылееву, имя которого было уже в особом донесении И.И.Дибича, полученном в Петербурге 12 декабря. Николай I писал: «Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими, дать ему бумагу для письма и что будет писать ко мне собственноручно, мне приносить ежедневно» (Реестр 1919: 7).

Тем временем генерал-адъютант Е.Ф. Комаровский, по поручению Николая I, доставил в крепость сводную колонну арестованных солдат и матросов, всего около 700 человек. В начале первого часа 15 декабря он доложил о выполнении приказа (Комаровский 1990: 140).

Длинный день 14 декабря, казалось, никогда не закончится. В Зимнем продолжались допросы. По воспоминаниям И.О. Сухозанета, в начале седьмого часа утра, когда дежурные генерал-адъютанты пили чай, мимо них провели арестованного С.П.Трубецкого, полковника гвардии, старшего адъютанта Главного штаба, дежурного штаб-офицера 4-го пехотного полка, князя из рода Гедиминовичей, несостоявшегося «диктатора» (Сухозанет 1873: 370). После допроса К.Ф.Толем (князь говорил много, но не по существу) его ввели в кабинет Николая Павловича. Император говорил резко, нервно. После предъявления манифеста, написанного рукой С.П.Трубецкого, последний сознался в его авторстве. Николай Павлович укорял, рефреном звучала мысль, что Трубецкого ожидает «ужасная судьба». Тем не менее император сказал, чтобы С.П.Трубецкой написал жене: «Напишите только:«Я буду жив и здоров»» (Трубецкой 1983: 255; Толь 1910: 34; см. также: Восстание декабристов 1925: 145).

В эту же ночь Николай пишет несколько писем, отразивших его противоречивые чувства. Нужно видеть подлинник письма от 15 декабря 1825 г. Московскому военному губернатору князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, одному из тех, кому Николай доверял и благоволил. Это письмо написано крупным нервным почерком (сказалось напряжение бессонной ночи), причем часть его текста написана карандашом в виде вставок, как будто Николай Павлович сомневался сам в правильности подобранных слов и выражений (хотя он вообще предпочитал писать карандашом краткие, выразительные записки): «Я вступил на престол, начав с пролития крови моих подданных. Но смиряюсь перед Богом и прошу всевышнего да отвратит от меня и государства навсегда подобные гибельные происшествия. Если бы дошли до вас нелепые слухи, то поручаю объявить всенародно, что я и весь императорский дом совершенно здоровы; что любовь народа, мне оказанная и приверженность моей гвардии меня утешает в тяжкой моей скорби... Всем доброжелательный Николай». И приписка: «Твер. пом. Муравьева (Никиту) прошу непременно доставить жива или мертва прямо ко мне» (Николай I 1825б: 44).

Начинались будни следственного процесса.

БИБЛИОГРАФИЯ

Александра Федоровна 1926 — Из дневников Александры Федоровны // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. Подготовил к печати Б.Е. Сыроечковский. — М.; Л., 1926. С. 80-93.

Александренко 1907 — Александренко В. Россия и Англия в начале царствования Императора Николая I (По донесениям английского посла лорда Стенгфорда) // Русская старина. 1907. Т. 132. № 9. С. 529-536.

Башуцкий 1908 — Башуцкий А.П. Убийство графа Милорадовича (Рассказ его адъютанта) // Исторический сборник. 1908. Т. 111. № 1. С. 132-164.

Борщак 1925 — Борщак И.К. Восстание декабристов в освещении французского дипломата (По неизданным материалам) // Парижский вестник. 1925. № 69. 25 июля.

Василич 1910 — Василич Г. Восшествие на престол императора Николая I. 4-е изд. — М., б.г. (1910).

Бахтин 1880 — Бахтин Н.В. Артиллерийский огонь 14 декабря 1825 г. // Русская старина. 1880. Т. 28. № 5. С. 134-136. Велио 1913 — Велио И.И. Записки барона Велио // Русская старина. 1913. № 12. С. 543-557.

Восстание декабристов 1925 — Восстание декабристов: Материалы. Под ред. А.А.Покровского. — М.; Л., 1925. — Т. 1. Габаев 1912 — Габаев Г. Сто лет службы гвардейских сапер: Краткий исторический очерк. — СПб., 1912.

Габаев 1926 — Габаев Г.С. Гвардия в декабрьские дни 1825 года // Пресняков А.Е. 14 декабря 1825 года. — М.; Л., 1926. С. 153-206.

Герлах 1892 — Герлах Л. Заметки фон Герлаха о пребывании в Петербурге в 18 января по 8 апреля 1826 г. // Русский архив. 1892. Т. 73. № 2. С. 365-382.

Герцен 1956 — Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч. в 30 тт. Т. VIII. М., 1956.

Голенищев-Кутузов-Толстой 1882 — Голенищев-Кутузов-Толстой П.М. Четырнадцатое декабря: Из воспоминаний восьмидесятилетнего старца, служившего в военной службе более 30 лет, которая начата была в Преображенском полку в 1818 году // Русский архив. 1882. Кн. 3. № 6. С. 229-232.

Голицын 1917 — Голицын Н.В. Сперанский в верховном уголовном суде над декабристами // Русский исторический журнал. 1917. Кн. 1-2. - С. 61-102.

Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов. 14 декабря 1825 года. - Л., 1989.

Декабристы 1988 — Декабристы: Биографический справочник. Издание подготовлено С.В.Мироненко. — М., 1988.

Деменков 1877 — Деменков Пармен. Четырнадцатое декабря 1825 года на петербургских площадях: Дворцовой, Адмиралтейской и Петровской. Записано очевидцем на третий день после происшествия // Русский архив. 1877. Кн. 3. № 9. С. 258-267.

Зотов 1896 — Зотов P.M. Записки // Исторический вестник. 1896. Т. 65. №2. -С. 5-50.

Каратыгин 1970 — Каратыгин П.А. Записки. Л., 1970. Комаровский 1990 — Комаровский Е.Ф. Записки графа Е.Ф. Комаровского. - М., 1990.

Корф 1857 — Корф М.А. Восшествие на престол императора Николая 1-го. 3-е изд. 1-е для публики. — СПб., 1857.

Кюстин 1990 — Кюстин Астольф. Николаевская Россия. — М., 1990 (репринт, изд. с изд. 1930 г.).

Любош 1990 — Любош С.Б. Последние Романовы. — М., 1990.

Марголис 1995 — Марголис А.Д. К вопросу о числе жертв

14 декабря 1825 года // Марголис А. Д. Тюрьмы и ссылка в императорской России. Исследования и архивные находки. М., 1995. С. 45-52.

Марченко 1896 — Марченко В.Р. События, в глазах моих совершившиеся при вступлении на престол императора Николая I // Русская старина. 1896. Т. 86. № 5. С. 291-314.

Михаил Павлович 1926 — Воспоминания Михаила Павловича о событиях 14 декабря 1825 г. // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. — М.; Л., 1926. С. 49-62.

Моллер 1890 — Моллер Е.Н. Памятные заметки Е.Н. Моллер, урожденной Муравьевой, 1820-1872 // Русская старина. 1890. Т. 66. № 5. - С. 325-342.

Нечкина 1985 — Нечкина М.В. День 14 декабря 1825 года. 3-е изд. — М., 1985.

Николай I 1926 — Записки Николая I о вступлении его на престол // Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи.— М.; Л., 1926. С. 9-35.

Николай I 1825а — Письмо Николая I М.А.Милорадовичу от 14 декабря 1825 г. // Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1. С. 297.

Николай I 1825г — Письмо Николая I московскому военному губернатору князю Д.В.Голицыну от 15 декабря 1825 г. // РГИА. Ф. 1088. Оп. 2. Д. 869. Л. 23 (подлинник).

Опись изустным приказам с декабря 1825 года и за 1826 год // РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 4133. Л. 1, 101 об.

Пассек 1963 — Пассек Т.П. Из дальних лет: Воспоминания. — М., 1963.—Т. 2.

Попов 1907 — Попов М.М. Число жертв 14 декабря 1825 года //Былое. 1907. Кн. 3. С. 192-199.

Попов 1909 — Попов М.М. Конец и последствия бунта 14 декабря 1825 года// О минувшем. СПб. 1909. С. 110-121.

Принцева, Бастарева 1973 — Принцева Г.А., Бастарева Л.И. Декабристы в Петербурге. — Л., 1973.

Реестр 1919— Реестр высочайшим собственноручным Е.И.В. повелениям, последовавшим на имя ген.-ад. Александра Яковлевича Сукина // Щеголев П.Е. Николай I и декабристы. — Пг., 1919. С. 7-15.

Сайн-Витгенштейн 1908 — Сайн-Витгенштейн-Берлербург. Из воспоминаний княгини Витгенштейн // Русская старина. 1908. Т. 136. № 12. С. 735-742.

Сафонов 1995 — Сафонов М.М. Междуцарствие // Дом Романовых в истории России. — СПб., 1995. С. 166-181.

Сафонов 1996 — Сафонов М.М. Константиновский рубль и «немецкая партия» // Средневековая и новая Россия: Сб. науч. тр. К 60-летию профессора И.Я. Фроянова. — СПб., 1996. С. 529-541.

Семенов 1976 — Семенов Л.С., Смирнова Л.Б. Восстание 14 декабря 1825 г. В воспоминаниях участников // Вестник Ленингр. ун-та. 1976. Сер.: История, язык, литература. № 2. С. 48-56.

Сухозанет 1873 — Сухозанет И.О. 14 декабря 1825 года. Рассказ начальника артиллерии Сухозанета // Русская старина. 1873. Т. 7. №3. С. 362-370.

Татищев 1889 — Татищев С.С. Император Николай I и иностранные дворы. Исторический очерк. СПб., 1889.

Толь 1910 — Толь К.Ф. Журнал генерал-адъютанта графа К.Ф.Толя о декабрьских событиях 1825 года. СПб., 1910.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. — Иркутск, 1983. Т. 1.

Фелькнер 1870 — Фелькнер В.И. 14 декабря 1825 года: Из записок генерал-майора В.И. Фелькнера // Русская старина. 1870. Т. 2. С. 132-161.

Эрл 1901 — Эрл Ч. (Отрывки из дневника) // Вестник всемирной истории 1900-1901. № 1. (Декабрь). С. 260-263.

0

10

М.В. Вершевская

«ПРЕД КОНЦОМ МОИМ»

В С.-Петербурге, в Петропавловской гранитной крепости, — Кронверкской куртине предстоит очень важная роль в истории. Там содержались наши пять Мучеников.

Н.Р. Цебриков.

«Бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною», — писал, прощаясь с женой, Рылеев. Где-то рядом Муравьев-Апостол уговаривал не предаваться отчаянию Бестужева-Рюмина. В разговоре Пестеля с Каховским сквозило равнодушие к смерти. Несколько часов назад в парадном зале Комендантского дома Петропавловской крепости им огласили приговор, на рассвете предстояло взойти на эшафот. А пока — одиночные камеры в Кронверкской куртине, где суждено было провести ночь перед казнью.

Возможно ли установить, какие казематы стали свидетелями последних часов жизни осужденных декабристов?

Прошло полгода, как цитадель в центре столицы была превращена в настоящий тюремный комплекс, став после подавления восстания на Сенатской площади в Петербурге и выступления Черниговского полка на Украине основным местом заключения участников этих событий и привлеченных к следствию деятелей декабристских обществ. Для содержания узников не хватило двух десятков одиночек в Секретном доме Алексеевского равелина и примерно такого же количества камер на других крепостных объектах. Около 150 новых арестантских помещений оборудовали в казематах практически всех бастионов и куртин1. Одной из наиболее «населенных» стала тогда Кронверкская куртина. Основываясь на изучении документальных, графических и Мемуарных источников, попробуем реконструировать обстановку того времени в куртине2.

Первые арестантские камеры в Кронверкской куртине появились уже через несколько дней после того, как 31 декабря 1825 года были выведены квартировавшие здесь прежде солдаты Сводного пехотного батальона (РГИА. Ф. 1280. Оп. 2. Д. 209. Л. 214). Работы велись спешно, не только днем, но и ночью, при свечах (Там же. Оп. 1. Д. б. Л. 177). Когда 4 января 1826 года М.И. Пущина привели в одну из только что устроенных камер, «то еще кельи достраивались, и несносный шум топоров наводил какую-то грусть» (Пущин 1988: 398). По завершении работ 13 января командир Санкт-Петербургского инженерного округа И.Х. Трузсон рапортовал коменданту крепости А.Я.Сукину, что в Кронверкской куртине «отделено бревенчатыми перегородками для содержания арестантов 35 мест» (РГИА. Там же. Л. 37).

Исполнительский чертеж, «сочиненный при Санкт-Петербургской инженерной команде» 31 января 1826 года, дает представление о расположении 33 камер (РГАВМФ. Ф. Зл. Оп. 34. Д. 3334). Арестантские номера занимали второй ярус казематов от Кронверкских ворот до Меншикова бастиона. Первый, восьмой и четырнадцатый казематы, считая от ворот, служили сенями. В тринадцатом каземате оборудовали две камеры: одну у наружной, эскарповой стены, другую у внутренней, валганговой. В сенях (восьмой каземат) была одна камера у эскарпа, в остальных десяти казематах по три камеры, распределение которых соответствовало количеству и ориентации окон: одна у эскарпа с окнами на Кронверк и две у валганга с окнами на крепостной двор.

Помимо показанных на чертеже, в куртине имелись еще две камеры. Документы свидетельствуют, что одна из них находилась на углу с Меншиковым бастионом, а другая — слева от Кронверкских ворот (РГИА. Там же. Оп. 2 доп. Д. 6. Л. 117 об.-119).

На чертеже нумерация камер отсутствует. Установить ее позволило сопоставление ряда документальных и графических материалов. В результате удалось соотнести известные по спискам узников номера арестантских камер с определенными помещениями внутри куртины, выяснив, где же именно был заключен тот или иной декабрист в период следствия3.

Многие декабристы, содержавшиеся в Кронверкской куртине, оставили об этом свои воспоминания. В большинстве повествований мемуаристы живо рисуют картины тюремного заточения. Их рассказы не противоречат документам и имеют высокую степень достоверности в том, что касается крепостной топографии.

Прежде чем попасть в камеру, узник вступал «в грязный, темный коридор, едва освещенный ночником, который коптил и чадил невыносимо» (Лорер 1984: 93). Вероятно, по этой причине затруднительно было рассмотреть номер на двери арестантского помещения. Например, А.Е Розен узнал об этом, когда услышал приказание плац-майора отпереть «13-й нумер» (Розен 1984: 148).

Камеры, показанные на чертеже у валганга, имели около двух с половиной метров длины и столько же ширины. Не случайно узники называли их «стойлами». Камеры у эскарпа были немного больше: четыре с половиной метра длины и около четырех ширины. Вот как описывают декабристы те и другие тюремные помещения.

Одни из наиболее подробных воспоминаний принадлежат Розену. Камера № 13, где он содержался во время следствия (ГАРФ. Ф. 48. С п. 1. Д. 28. Л. 95 об.; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 11495. Л. 11), по установленной нумерации находилась у эскарповой стены. Это же подтверждается сообщением мемуариста о том, что в окно «днем виднелась только узкая полоска горизонта и часть крепостного гласиса» (Розен 1984: 149). Розен писал: «В конурке моей было темно... Окно было забито плотною и частою железною решеткою... К одной стенке была приставлена кровать с тюфяком и серо-сизым одеялом, а у другой стоял столик... В дверях было небольшое окошечко, завешенное снаружи холстом, дабы часовые, стоявшие в коридоре, могли во всякое время заглядывать за арестантами» (Там же). Аналогичные впечатления встречаются в воспоминаниях Н.И. Лорера (камера № 3) и Н.В. Басаргина (камера № 12).

Рассказ Басаргина также дает представление об арестантских помещениях, устроенных у валганговой стены. Камера № 35 (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 30. Л. 263), где он находился в первое врем; заточения, была «маленькой, в четыре шага длины и ширины... у которой окошко было вымазано целом и где находилась лазаретная кровать, столик и небольшая железная печь» (Басаргин 1988: 84) Такие печи, установленные специально для обогрева этих камер, показаны и на упомянутом чертеже 1826 года. Однако камеры у эскарпа, отапливаемые русскими печами, все же были менее сырыми. Когда Басаргин «занемог грудной болью и кровохарканьем, крепостной лекарь... объявил плац-майору, что... [его] надобно перевести туда, где не так сыро и где бы можно было делать движения» (Басаргин 1988: 91). Следствием этого явилось перемещение узника в № 12 (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 303. Л. 92в) у эскарповой стены, который был «более просторный, но зато столь темный, что, пришедши туда... [заключенный] долго не мог различить предметы, в нем находящиеся» (Там же).

Итак, обстановка в камерах Кронверкской куртины была приблизительно одинаковой, все они отличались сыростью и недостатком света. Подобно М.С.Лунину, многие декабристы испытывали страдания «от тяжелого воздуха в каземате, от насекомых и удушливой копоти ночника» (Лунин 1987: 27)4.

Положение узников в «стационарных» тюремных помещениях Секретного дома по сравнению с поспешно устроенными камерами в бастионах и куртинах отличалось более строгим соблюдением режима одиночного заключения и полной изоляцией арестантов друг от друга. В Алексеевской равелине специально подобранная охрана неукоснительно исполняла предписания тюремных инструкций. Да и само расположение камер, находившихся по одну сторону коридора и разделенных толстыми каменными стенами, практически не давало возможности заключенным наладить кон¬такты между собой5.

Иная ситуация сложилась в Кронверкской куртине, где по словам Цебрикова, «заточение... смягчалось нашим обществом в казематах» (Цебриков 1931: 257). Дощатые перегородки или, как называет их мемуарист, «внутренние деревянные стены», выстроенные из сырого материала, «от железных печей высохли и дали огромные трещины, тотчас заросшие претолстою паутиною. Мы не могли видеть соседа своего, разговаривали хотя тихо, но все было нам слышно»,— писал он (Там же). Контраст по сравнению с Секретным домом был разительным. С.П.Трубецкой, переведенный оттуда в Кронверкскую куртину накануне исполнения приговора, «услышал... вокруг себя человеческие голоса, и некоторые знакомые, потом из-за перегородки... вопросы соседа» (Трубецкой 1983: 280). Все это чрезвычайно его взволновало, и много лет спустя он вспоминал о своих тогдашних переживаниях: «Я не могу выразить, какое чувство радости овладело мною от того, что я, наконец, могу разговаривать с подобными себе» (Там же: 280-281). Оказавшийся в аналогичных условиях Е.П.Оболенский «удивился близкому соседству, от которого отвык в продолжение шести месяцев» (Оболенский 1981: 94).

Охрану заключенных в куртинах и бастионах крепости несли нижние чины инвалидной команды. По преимуществу они сочувственно относились к декабристам, иногда помогали устанавливать контакты между узниками. Не только в воспоминаниях Цебрикова, но и Лорера, Розена, Басаргина, Лунина, М. Пущина, Олизара рассказывается о составившемся в Кронверкской куртине «обществе». Разговоры велись в основном теми, кто находился под одним сводом, то есть в камерах одного каземата. Правда, «говор... отраженный отзывчивостью свода и деревянных переборок... внятно доходил» и до тех, кто содержался в соседних казематах (Лунин 1987: 26-27). Насколько позволяют судить воспоминания, это происходило в том случае, когда камеры были расположены по разные стороны коридора, «наискось» друг от друга, как писал Розен. Так, М.И. Пущин, не указывая номеров камер своих товарищей, рассказывал, что общался с находившимися напротив него С.И.Кривцовым и сидевшим в другом каземате Е.Е.Франком (Пущин 1988: 398). Документально установлено, что все трое действительно содержались поблизости — в камерах №№ 6, 27 и 29 соответственно (ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 28. Л. 94; Там же. Д. 30. Л. 274; Там же. Д. 31. Л. 380). Декабрист Басаргин вспоминал, что после перевода в новую камеру (по документам она значится под № 12: ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 303. Л. 92в) он познакомился со своими ближайшими соседями М.П. Бестужевым-Рюминым (№ 17: Там же. Д. 30. Л. 208) и А.Н.Андреевым (№ 18: Там же. Д. 28. Л. 95 об.). «Как только... кончался вечерний обход офицеров... [они] начинали беседовать между собою и разговаривали часто за полночь» (Басаргин 1988: 91). В 17-й камере Бестужев-Рюмин провел весь период следствия6. О его переживаниях и душевном состоянии, помимо Басаргина, поведал Олизар, занимавший ранее камеру № 127, а также Розен.

Сообщения декабристов о соседях по заключению и о расположении их камер полностью подтверждаются документами. Это очень важно, так как в дальнейшем при отсутствии документальных данных исследование будет основываться исключительно на источниках мемуарного характера.

Когда после оглашения приговора заключенных развели по камерам, то большинство из них оказалось в других местах заточения. По-видимому, ведомость о размещении узников в тот день не составлялась, и ни в одном из известных документов сведения об этом не встречаются.

Все без исключения мемуаристы называют Кронверкскую куртину последним местом заключения пятерых приговоренных к смертной казни декабристов. Из них только Бестужев-Рюмин, как упоминалось выше, находился здесь прежде. Пестель, Муравьев-Апостол и Рылеев8, пока шло следствие и суд, пребывали в Секретном доме Алексеевского равелина (ГАРФ. Там же. Д. 28. Л. 93; РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 11499. Л. 22). Каховский сначала был в Головкином бастионе (ГАРФ. Там же. Д, 30. Л. 57), а затем его перевели в Никольскую куртину (Декабристы 1988: 78). Имея достаточно полное представление о Кронверкской куртине, естественно задать вопрос о том, почему для осужденных к смертной казни выбрали это крепостное сооружение. Была возможность поместить их в Секретный дом или в изолированные друг от друга арестантские казематы Зотова, Головкина и Меншикова бастионов, где под каждым сводом находилась только одна камера, или отправить в Петровскую куртину и тем самым удалить от осужденных по другим разрядам. Чем руководствовался комендант крепости Сукин, ведь именно он даже при наличии монарших указаний определял, где содержать того или иного узника? Николай I, детально разрабатывая обряд совершения казни, не придавал значения тому, где будут находиться приговоренные в ожидании этого события, и по этому поводу никаких приказаний свыше коменданту крепости не последовало. Особой логики в распоряжении самого Сукина искать не приходится, и очевидным является только то, что он стремился поместить осужденных вне разрядов поблизости друг от друга в одном крепостном сооружении. То, что они оказались не в Секретном доме, а в куртине, сделало ожидание предстоявшего менее тягостным, и от тех, кто находился рядом, стало известно о последних часах их жизни. О своем пребывании в Кронверкской куртине после оглашения приговора вспоминали И.И.Горбачевский, Е.П.Оболенский, А.В. Поджио, М.И. Пущин, С.П.Трубецкой, Н.Р. Цебриков. Отсутствие материалов официального делопроизводства не позволяет подтвердить это документально. Однако приводимые мемуаристами факты вполне соответствуют реальной обстановке в куртине и убеждают в истинности повествований. Из упомянутых декабристов только Оболенский и Цебриков знали о своем соседстве с Пестелем, Рылеевым, Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым и Каховским, слышали голоса некоторых из них. Особый интерес представляет свидетельство Цебрикова. Другие мемуаристы не подозревали о нахождении рядом с ними пятерых товарищей. Так, Горбачевский лишь упомянул, что их «вели из крепости на казнь... мимо» его окна (Горбачевский 1963: 166).

Розен и Басаргин передают подробности, которые стали им известны от непосредственных свидетелей в тот же день. Оба декабриста хорошо знали и условия содержания, и расположение камер в Кронверкской куртине, где они провели полгода, что делает рассказы конкретными и убедительными.

Прежде чем обратиться к воспоминаниям Розена, отметим одну их особенность. Правильно запомнив фамилии соседей и расположение их камер, мемуарист по какой-то причине сместил номера тех арестантских помещений, которые находились у валганговой стены. Например, он сохранил в памяти то, что в период следствия был в камере с № 13 и что под тем же сводом напротив него содержался Н.С. Бобрищев-Пушкин, а «наискось», то есть по другую сторону коридора в следующем каземате, — М.П. Бестужев-Рюмин (Розен 1984: 157). Все это вполне справедливо. Однако нельзя согласиться с тем, что камера первого имела № 15, а второго — № 16, в то время как в списках арестантов значится, что номера их были 16 и 17 соответственно (ГАРФ. Там же. Д. 28. Л. 96 об., 97). Допущенную рассказчиком неточность можно объяснить тем, что ему не было известно об устройстве 14-й камеры по другую сторону от Кронверкских ворот, и он решил, что №№ 14 и 15 находятся напротив в одном с ним каземате, «наискось» располагается № 16 и т.д. На самом деле они имели номера 15, 16 и 17.

Выслушав приговор, Розен был помещен в так называемый «батальон лабораторный»9. После гражданской казни его опять «отвели в прежнюю Кронверкскую куртину, но в другой номер, соседний». Декабрист считал эту камеру 14-й, хотя она была 15-й. Полагая, что здесь «Рылеев провел последнюю ночь своей земной жизни», он пришел в необычайное волнение и «вступил туда как в место освященное, молился на него» (Розен 1984: 175).

Источником информации для Розена мог послужить рассказ М.А.Назимова, который, по словам мемуариста, «сидел в тот день... в моем 13-м нумере, ... [откуда ему] суждено было видеть ужасную казнь на валу, а перед этим быть свидетелем последних часов жизни осужденных». В качестве другого источника Розен упоминает также протоиерея П.Н. Мысловского, плац-майора крепости Е.М. По¬душкина и караульных солдат (Розен 1984: 175, 176).

Розену также стало известно, что Муравьев-Апостол находился в № 12, а «возле его каземата в 16-м нумере сидел» Бестужев-Рюмин (Розен 1984: 179). То есть последний, по воспоминаниям Розена, был в камере с тем же номером, что и во время следствия. Как отмечено выше, ее следует считать 17-й. Обе камеры, 12-я и 17-я, располагались в третьем каземате. Таким образом, Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин, пребывая в арестантских помещениях под одним сводом, но по разные стороны коридора, могли беседовать между собой, чему, «уважая последние минуты жизни осужденных жертв», не мешала охрана (Розен 1984: 179-180).

П.Г.Каховский, по словам Розена, в ту ночь «содержался в каземате под другим сводом Кронверкской куртины» и не состоял «под надзором Соколова и Шибаева». По этой причине мемуарист не имел от караульных ((подробных верных сведений о последних часах его жизни» (Розен 1984: 180). О месте заключения Пестеля Розен вообще не упоминает.

Еще один рассказ о тех событиях принадлежит Басаргину. Ночь с 12 на 13 июля 1826 года он про¬вел в Екатерининской куртине, здесь же содержался и после гражданской казни. Сюда «в день исполнения... сентенции... пришел [к нему]... прежний сторож из Кронверкской куртины... и сообщил... о последних минутах пяти казненных товарищей)) (Басаргин 1988: 105, 106). Возможно, это был один из упоминаемых Розеном караульных или другой чин инвалидной команды, который также дежурил в куртине и стал очевидцем происходившего.

Со слов сторожа Басаргин передал, что «по выслушании приговора... посадили... Пестеля в номер Андреева, Сергея Муравьева-Апостола в бывший мой, Рылеева в другую комнату — в номер, который занимал до этого Бобрищев-Пушкин 1-й, а Каховского тут же, в номер Розена. Бестужева-Рюмина привели в прежний свой» (Басаргин 1988: 106). По документам официального делопроизводства известно, в каких камерах Кронверкской куртины содержались во время следствия упоминаемые в рассказе декабристы. Из этого следует, что те, кто накануне казни занял их прежние номера, были размещены так: Пестель в № 18, Муравьев-Апостол в № 12, Рылеев в № 16, Каховский в № 13, Бестужев-Рюмин по-прежнему в № 17.

Таким образом, версии Розена и Басаргина относительно мест заключения Муравьева-Апостола и Бестужева-Рюмина совпадают. Пребывание Рылеева оба мемуариста связывают с одной из камер у валганга во втором каземате справа от ворот (№ 15 или № 16). Данные о Пестеле и Каховском существенно расходятся.

Особое внимание интересующим нас событиям уделено в очерке «Воспоминания о Кронверкской куртине». Его автор — декабрист Н.Р. Цебриков писал: «Меня обратно из Верховного уголовного суда повели в ту же Кронверкскую куртину,... посадили в номер с окошком на ров... в одном каземате с Пестелем и Каховским... рядом со мной, в другом каземате находился Сергей Муравьев-Апостол, а против него Бестужев-Рюмин и Измайловского полка поручик Фок» (Цебриков 1931: 258). Прежде всего, из сообщения следует, что камера Цебрикова была у эскарповой стены, а камера Пестеля и Каховского — у валганговой. О каком каземате идет речь в рассказе?

Перед тем, как попасть в камеру, Цебриков, «проходя по коридору... поднимал занавесочки стекол у дверей... [и его] внимание остановилось на князе Трубецком» (Цебриков 1931: 258). Из воспоминаний самого Трубецкого известно, что в Кронверкской куртине ему «достался номер 23-й» (Трубецкой 1983: 280). По установленной нумерации эта камера располагалась у валганга, чему полностью соответствует ее описание узником. Действительно, от соседнего номера она была отделена деревянной перегородкой, позволявшей декабристам беспрепятственно вести беседу. Другим подтверждением является то, что в арестантском посещении, по словам Трубецкого, «во всю длину проходила сквозь окно над головами железная труба из печи, стоявшей в глубине каземата, от которого был отгорожен... номер» (Трубецкой 1983: 280). Как показано на приведенном выше чертеже 1826 года, так обогревались камеры №№ 15-30, в том числе и № 23 (в №№ 31-35, также устроенных у валганга, железные печи стояли внутри камер, а не «в глубине каземата», то есть в коридоре).

Минуя 23-й номер, Цебриков был переведен в один из тех, что находились «по правую сторону» коридора. Ранее было определено, что его камера располагалась у эскарповой стены. Она могла находиться по правую сторону коридора лишь в том случае, если Цебрикова вели мимо камеры Трубецкого в направлении к Кронверкским воротам. Следовательно, место заключения Цебрикова и тех, кто находился с ним «рядом, было вблизи этих ворот, что совпадает со свидетельствами других декабристов. Мы не случайно достаточно подробно остановились на выяснении этого вопроса, так как рассказ мемуариста не содержит каких-либо прямых указаний на определенные казематы в куртине.

Так же, как Розен и Басаргин, Цебриков вспоминал, что Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин были в камерах одного каземата, причем первый занимал помещение у эскарповой стены, а второй — у валганговой. Вполне вероятно, он тоже имел в виду камеры 12 и 17.

Сам Цебриков находился в соседнем каземате. Возможно, это был четвертый свод справа от Кронверкских ворот, и его камера имела в таком случае № 11, а напротив, в 19-й и 20-й, помещались Пестель и Каховский, без уточнения, кто из них в какой именно. Это свидетельство о размещении Пестеля и Каховского представляется наиболее достоверным, так как Цебриков скорее всего действительно находился в непосредственном соседстве с ними. Он передал в воспоминаниях свои впечатления от разговоров в преддверии трагических событий10. Кроме того, его рассказ не противоречит сообщению Розена о том, что Каховский «содержался в ту ночь под другим сводом», то есть не был в одном каземате ни с Рылеевым, ни с Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым. То, что Цебриков не упоминает о Рылееве, вполне объяснимо. Из соседнего каземата до него доносился «твердый... голос» Муравьева-Апостола и «веденный с Бестужевым-Рюминым его поучительный разговор». Если же Рылеев содержался в камере 15 или 16, о чем писали Розен и Басаргин, то был достаточно удален от Цебрикова.

Итак, не вызывает сомнения, что перед исполнением приговора Муравьев-Апостол находился в № 12, а Бестужев-Рюмин — в № 17 Кронверк¬ской куртины. Рылеева, вероятнее всего, поместили в № 15 или № 16 во втором своде, Пестеля и Каховского — в четвертом своде в камеры у валганга. Точнее указать места заключения этих трех декабристов не представляется возможным. Однако определенно можно утверждать, что они содержались в казематах вблизи Кронверкских ворот.

С тех пор минуло более 170-ти лет. Как и другие крепостные сооружения, претерпела изменения Кронверкская куртина. Во второй половине прошлого века казематы стали одноярусными, оконные проемы нижнего яруса были заложены, верхнего — несколько увеличены. Не изменились своды — свидетели заключения декабристов.

Давние события как будто оживают, когда подходишь к старой крепостной стене. Прямо напротив, за нешироким проливом, на валу Кронверка высится гранитный обелиск. А тогда, на рассвете скорбного июльского дня, из окна неподалеку от Меншикова бастиона11 В.Ф.Раевский «увидел очень ясно, что на валу сделана платформа, поставлено два столба и на столбах перекладина» (Раевский 1983:363). Туда, на Кронверкский вал, пролегла последняя дорога приговоренных к смерти.

Камеры Кронверкской куртины, опустевшие в предрассветный час, вновь заполнились узниками после свершения обряда гражданской казни. Цебриков, «возвратившись с аутодафе... видел еще из крайнего правого стекла половину виселицы» (Цебриков 1931: 261). В другой камере Оболенский, все еще не веря в гибель товарищей, вспоминал, как совсем недавно слышал в коридоре тяжелый звон кандалов и голос Кондратия Рылеева: «Простите, простите, братья!» (Оболенский 1981: 95).

По легенде, в ночь перед казнью Сергей Муравьев-Апостол прочел Михаилу Бестужеву-Рюмину одно из своих стихотворений:

Задумчив, одинокий,

Я по земле пройду, незнаемый никем;

Лишь пред концом моим,

Внезапно озаренный,

Познает мир, кого лишился он.

Теперь мы знаем, где могли звучать эти строки.

БИБЛИОГРАФИЯ

Басаргин 1988 — Басаргин Н.В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988.

Вершевская 1996 — Вершевская MB. Места заключения декабристов в бастионах и куртинах Петропавловской крепости // Краеведческие записки. Вып. 4. СПб., 1996. С. 91-141.

Горбачевский 1963 — Горбачевский И.И. Записки. Письма. М., 1963.

Декабристы 1988 — Декабристы. Биографический справочник. М., 1988.

Лорер 1984 — Лорер Н.И. Записки декабриста. Иркутск, 1984.

Лунин 1987 — Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987.

Оболенский 1981 — Оболенский Е.П. Воспоминание о Кондратии Федоровиче Рылееве // Мемуары декабристов. М., 1981. С. 79-96.

Олизар 1893 — Олизар Г.Ф. Воспоминания // Русский вестник. 1893. № 9. С. 101-132.

Раевский 1983 — Раевский В.Ф. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 2.

Розен 1984 — Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984.

Пущин 1988 — Пущин М.И. Из «Записок» (1825-1826) // Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1988. С. 387-406.

Трубецкой 1983 - Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1.

Цебриков 1931 — Цебриков Н.Р. Воспоминания о Кронверкской куртине // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов. М., 1931. Т. 1. С. 267-274.

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации.

РГАВМФ — Российский государственный архив Военно-Морского Флота.

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив

РГИА — Российский государственный исторический архив


А.Н. Цамутали
ДЕКАБРИСТЫ И ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ

Некоторые вопросы историографии.
В исторической литературе с середины 1980-х гг. все чаще возникают дискуссии, многие проблемы всемирной и отечественной истории рассматриваются под новым углом зрения. Оживилось обсуждение и таких тем, как история революционного движения, его особенности, этапы, соотношение революционных и реформаторских методов преобразования общества. В связи с общими проблемами истории революционного движения обсуждаются и вопросы истории движения декабристов.

П.В. Волобуев, обосновывая тезис «история как выбор», затрагивает и историю России конца XVIII — начала XIX вв. В частности, многие явления общественной мысли этого времени, такие, как влияние Великой французской революции, интерес к проблеме «Россия и Запад», П.В.Волобуев рассматривает на фоне сложных процессов в социально-экономическом развитии страны, в осознании в обществе необходимости коренных перемен. При этом, обратившись к истории восстания 14 декабря 1825 г., П.В.Волобуев решительно отвергает оценку этого события с позиций исторического фатализма, когда-то, что имело место в прошлом, признается единственно возможным. Он не разделяет взгляд на декабристское выступление 1825 г. как на заранее обреченное на поражение. «Восстание 1825 г., хотя и было вынужденным в отношении срока и повода, отнюдь не было фатально обречено на неудачу. Нельзя исключить и другой вариант исхода — его победу», — пишет П.В.Волобуев (Волобуев 1987: 103).

К этой точке зрения близок и взгляд Я.А. Гордина, автора интересных книг, посвященных восстанию декабристов (Гордин 1985; Гордин 1989). Полемизируя с теми, кто «действователей 14 декабря» называл «безумцами», в частности, с поэтом Ф.И.Тютчевым, воскликнувшим: «О, жертвы мысли безрассудной», Я.А. Гордин делает другой вывод: «Дальнейшая история показала, что безумцами были те, кто 14 декабря стрелял картечью в самых передовых и здравомыслящих людей» (Гордин 1989: 377). В книгах Я.А. Гордина прослеживается связь участников восстания 14 декабря с различными слоями общества, показана борьба группировок в правящих кругах, сложное переплетение интриг в придворной среде с планами и действиями членов тайных обществ.

Необходимость изучения истории тайных обществ, взглядов и поступков их участников в одном комплексе с изучением истории русского общества в целом подчеркнута и в коллективном исследовании революционной традиции в России, написанном И.К. Пантиным, Е.Г. Плимаком, В.Г. Хоросом (Пантин, Плимак, Хорос 1986). В главе, посвященной декабристам и написанной Е.Г. Плимаком и В.Г. Хоросом, с одной стороны, подчеркнуто преобладание в среде членов тайных обществ офицерской молодежи, которую авторы называют «революционерами в офицерских мундирах». С другой стороны, подчеркивая неразрывное единство декабристов и современного им общества, авторы пишут: «Хотя сами декабристские общества количественно были сравнительно немногочисленными (две-три сотни человек), они, несомненно, имели много точек опоры в дворянской и государственно-бюрократической среде. Уже в Союзе спасения мы видим представителей дворянской элиты, тесно связанной с сановными верхами (П.П.Лопухин, И.А.Долгоруков, Ф.П.Шаховской, С.П.Трубецкой)». Далее приводится перечень представителей титулованной знати, вошедших в состав Союза благоденствия, называются известные дворянские семьи, захваченные движением, упоминается ряд декабристов, «родственными узами переплетенных и с правительственным лагерем (Раевскими, Орловыми, Дурново и др.)» (Пантин, Плимак, Хорос 1986: 114). Все сказанное выше в целом не вызывает возражений, но нуждается в некоторых уточнениях и дополнениях. Члены тайных обществ не только «имели много точек опоры в дворянской и государственно-бюрократической среде». Именно в дворянской среде, более того, в наиболее привилегированной части дворянства российского возникли идеи, направленные на то, чтобы создать тайные общества.

На ранней стадии своего существования тайные общества переплетались с аристократической фрондой. Критика самодержавия, идея об ограничении власти монарха, во многом отражавшие оппозиционные настроения, присущие части старинных княжеских и дворянских родов, были изложены в переписке между М.Ф.Орловым и М.А. Дмитриевым-Мамоновым. По этой переписке
можно судить о программных требованиях, выдвигавшихся «Орденом русских рыцарей» или «Орденом русского креста». В духе настроений аристократической фронды были выдержаны прежде всего политические требования, такие, как ограничение прав монарха учреждением Сената, в который должны были входить 200 наследственных пэров, магнатов или вельмож, 400 представителей дворянства и 400 представителей народа. Был в этой программе и такой пункт, как передача в дар наследственным вельможам уделов в виде городов и поместий. Политические и экономические позиции дворянства, и в первую очередь фрондирующей аристократии, должно было усилить и предложение о разделе казенных земель «по государственным уважениям частным людям». Кавалерам «Ордена русских рыцарей» должны были быть предоставлены «поместья, земли и фортеции наподобие рыцарей Тамплиеров, Тевтонических и прочих». Но, может быть, еще более важное значение имело наличие в переписке Орлова и Дмитриева-Мамонова явной тенденции к тому, чтобы предусмотреть в ходе предстоящих преобразований и интересы торговых, буржуазных слоев общества. Речь шла не только о предоставлении городам, являвшимся важнейшими торговыми центрами, привилегий «ганзейских городов», но и о довольно цельной и значительной программе преобразований в области не только экономической, но и политической. Чисто буржуазный характер носили такие требования, как «упразднение работы», т.е. уничтожение крепостного права, введение суда присяжных, «вольное книгопечатание», т.е. свобода печати, уничтожение государственных монополий и т.д. Н.М.Дружинин, внимательно изучавший эту программу, полагал, что она содержит «возрождение старых аристократических проектов, которые частично вобрали в себя новые, буржуазные наслоения». По мнению Н.М.Дружинина, именно благодаря этим социально-экономическим нововведениям программа Орлова и Дмитриева-Мамонова заметно отличалась от проектов князя М.М.Щербатова. Вместе с тем предложения Орлова и Дмитриева-Мамонова казались Дружинину «еще архаичнее, чем конституционные наброски адмирала Н.С. Мордвинова», и он писал, что «первые прозелиты воинствующего либерализма начинали с утверждения старого сословно-феодального принципа» (Дружинин 1985: 69).

Не вдаваясь в подробный анализ программы «Ордена русских рыцарей», в оценки, данные ей историками, обратим внимание на то, что представляет собой свидетельство быстрой реакции на сложившуюся в России политическую и экономическую ситуацию. Эта реакция последовала из кругов, близких к аристократической фронде, давно уже оппозиционно настроенной, видимо, в большей мере, чем кто-либо другой, способных быстро сформулировать свои предложения, относящиеся к возможным проектам политических и экономических реформ. Однако принадлежность к этой аристократической фронде служит причиной и того, что быстро составленная программа остается достоянием узкого круга лиц. Составители программы «Ордена русских рыцарей» занимались ее усовершенствованием, но оказались неспособными предпринять что-либо, чтобы приступить к практической деятельности, направленной на то, чтобы осуществить выдвинутые ими предложения. «Орден русских рыцарей» так и не воплотился в действующее тайное общество.

Возникновение первых тайных обществ оказалось связанным с деятельностью вернувшихся из Франции гвардейских офицеров, более молодых по возрасту, чем Орлов и Дмитриев-Мамонов, в большинстве своем имевших несравненно более скромное состояние, чем у того же Дмитриева-Мамонова, способного на свои средства в 1812 г. обмундировать и вооружить целый полк, не сразу осознавших необходимость составления проектов политических и экономических преобразований, но зато пусть постепенно, но ставших на путь реального создания тайных обществ и затем выдвинувших требования, далеко вышедшие за рамки того, к чему стремились выразители интересов оппозиционно настроенной аристократии. Впрочем, многие из них с этой аристократической средой были тесно связаны. Это способствовало тому, что впоследствии один из основателей «Ордена русских рыцарей» М.Ф.Орлов и сблизившийся с ним Н.И.Тургенев начали сотрудничать с создателями Союза спасения, а затем и вошли в состав Союза благоденствия. С историей первых тайных обществ оказываются связаны и масонские ложи. Возникновению Союза спасения (С.П.Трубецкой называл 9 февраля 1816 г. днем основания этого общества) предшествовало основание 11 января 1816 г. ложи «Трех добродетелей», выделившейся из ложи «Соединенных друзей». Основателями ложи «Трех добродетелей» были С.Г.Волконский, П.П.Лопухин, И.А.Долгоруков, П.П.Трубецкой. Через две недели, 25 января 1816 г., в ложу был принят и С.П.Трубецкой. Вновь бросаются в глаза известные в России фамилии.

Впрочем, и на это обоснованно обратил внимание еще Н.Ф.Лавров, сам по себе княжеский титул или древняя фамилия еще не определяли принадлежность к высшей аристократии. Напомнив, что материальное положение семьи Трубецких, имевших годовой доход в 10-12 тыс. рублей ассигнациями, приравнивало их к положению дворянской семьи средней руки, Н.Ф.Лавров писал, что С.П.Трубецкой родился и вырос «в  дворянской семье, вполне обеспеченной, но вовсе не магнатской и при этом провинциальной и далекой от дворцовых и правительственных кругов». Далее он делал в отношении С.П.Трубецкого вполне справедливый, с нашей точки зрения, вывод: «По общественному положению он несомненно был ниже не только таких членов тайных обществ, как кн. Долгорукий, Лопухин, М.Ф.Орлов или Н.И.Тургенев, но, я сказал бы, ниже и всех Муравьевых, Муравьевых-Апостол и Пестеля; а эту последнюю группу декабристов обычно причисляют к среднему дворянскому кругу» (Лавров 1926: 138). Впоследствии женитьба на дочери графа Лаваля значительно увеличит состояние С.П.Трубецкого, а его успешная служебная карьера введет его во дворец. Однако к моменту возникновения тайных обществ он, несомненно, принадлежал к упомянутому Н.Ф.Лавровым «среднему дворянскому кругу», выходцы из которого сыграют очень большую роль в истории тайных обществ в России.

В преддверии 14 декабря 1825 г. в рядах членов тайных обществ появятся и будут играть наиболее активную роль выходцы из мелкопоместных и разорившихся дворянских семей, такие, как К.Ф.Рылеев, братья Бестужевы, П.Г.Каховский, большинство членов Общества соединенных славян. Движение, зародившееся в кругах, близких к аристократии, постоянно имевшее в своем составе дворян средней руки, наиболее преданных и решительных сторонников получит в лице представителей наименее обеспеченных дворянских семей. Родственные связи, служебные и литературные знакомства свяжут с членами тайных обществ самые различные слои русского дворянства. Изучение этих связей, создание биографий возможно большего числа участников движения и людей из их окружения — задача, которую еще предстоит решить нашим историкам и которая позволит более полно и отчетливо представить не только деятельность тайных обществ, но и своеобразные черты, которые приобрела общественная жизнь России после поражения восстания.

Изучение конкретных вопросов из истории движения декабристов сочетается с постановкой и решением общих проблем, среди которых в последнее время вновь уделяется большое внимание особенностям, которые были присущи России на том этапе ее исторического развития, когда на повестку дня был поставлен вопрос о кризисе феодально-крепостнической системы и возможности достижения условий, при которых могли бы получить развитие капиталистические отношения, уже сложившиеся в недрах прежней социально-экономической системы. В Западной Европе при кардинальном решении вопроса о переходе от феодальных отношений к капиталистическим в наиболее развитых странах «третье сословие», носитель и выразитель интересов буржуазии, не только сформировалось, но и было достаточно организовано, сплочено, отчетливо сознавало, какие политические лозунги оно должно провозгласить и выполнения каких социально-экономических требований добиваться. Так было во Франции в конце XVIII в. «Третье сословие» выступало за свержение монархии и ликвидацию старых феодальных порядков. Французское дворянство в своем подавляющем большинстве противилось ломке и боялось революции.

В России начала XIX в., в отличие от Франции, буржуазные элементы не были активной политической силой. В роли критика существующих порядков выступила передовая часть дворянства, положившая начало как либеральной традиции в русском освободительном движении, так и революционной традиции. В последнее время предпринимаются попытки уточнить, в какой мере в тайных обществах начала XIX в. были представлены революционная и либеральная тенденции. При этом высказываются и различные точки зрения, примером чему может служить дискуссия, возникшая в ходе работы конференции, посвященной 170-летию восстания декабристов, которая состоялась в Петербурге 14 декабря 1995 г. Л.Б. Нарусова в докладе «Нравственные уроки декабризма» поставила вопрос, правомерно ли считать выступление 14 декабря 1825 г. событиями, положившими начало революционному движению в России. По ее мнению, такая трактовка движения восходит к работам В.И.Ленина, в первую очередь к его статье «Памяти Герцена» (Нарусова 1996: 25). Как считает Л.Б. Нарусова, «взгляд на декабристов как на родоначальников революционного движения в нашей стране... если не устарел, то, во всяком случае, требует серьезных корректив и некоторого осмысления». Для Л.Б. Нарусовой «несомненно» то, что декабристы представляли «либеральное» движение, «освободительное движение самой высокой пробы». Ей кажется сомнительным, что движение декабристов можно назвать революционным. Л.Б. Нарусова таковым его не считает, так как декабристы, в ее представлении, — «люди, которые поставили для себя задачу — самопожертвование, люди, которые без всякой патетики сознательно вышли на явную гибель во имя интересов своей страны, своей Родины». Декабристов, полагает Л.Б. Нарусова, нельзя сравнивать с революционерами, этими, по ее словам, «политиками будущего, которые будут ставить перед собой сомнительные цели, без всякого стеснения будут пользоваться любыми методами, будут стремиться к политической власти» (Нарусова 1996: 30). В намерении обнародовать Манифест к русскому народу от имени Сената, в планах декабристов, особенно «в последнюю ночь с 13 на 14 декабря на квартире Рылеева», как полагает Л.Б. Нарусова, «совершенно явственно звучит момент легитимности будущего выступления» (Нарусова 1996: 26). Стремление Л.Б. Нарусовой более внимательно исследовать нравственные моменты в истории декабристов весьма интересно, может дать плодотворные результаты и заслуживает всяческого одобрения. Вместе с тем некоторые ее суждения могут быть предметом обсуждения и спора. В.И.Ленин не был ни единственным, ни первым среди тех, кто видел в выступлении декабристов первый этап русского освободительного движения. Первенство в этом принадлежит А.И.Герцену. До того, как В.И.Ленин выступил со своими статьями, мысль о нескольких этапах русского революционного движения была сформулирована в публичной лекции, прочитанной Н.П. Павловым-Сильванским в 1906 г. в следующих словах: «Радищев, декабристы, 40-е, 60-е годы, народовольцы, марксисты и социал-демократы, народники и их преемники социалисты-революционеры — таковы главные стадии нашего великого освободительного движения, беспримерные «в истории по числу жертв, по силе героического самопожертвования»« (Павлов-Сильванский 1973: 343). Речь, произнесенная Н.П. Павловым-Сильванским, была опубликована только в 1972 г, В.И.Ленин вряд ли был знаком с ее содержанием, а идея о связи поколений революционеров, можно сказать, носилась в воздухе1. Таким образом, даже если бы В.И.Ленин в свое время не обратился к характеристике движения декабристов и определению их места в истории революционного движения в России, пусть в несколько ином виде, что в ленинских работах, мысль о том, что декабристы стояли у истоков этого движения, в исторической литературе была представлена. Кстати, на упомянутой выше конференции в дискуссию с Л.Б. Нарусовой вступил А.Д.Марголис. По его мнению, историкам, пытающимся преодолевать «некоторые стереотипы советской историографии движения декабристов», «не следует... безоговорочно отбрасывать ленинскую периодизацию освободительного движения, концепцию генезиса и эволюции трех политических лагерей в России». А.Д.Марголис считает, что «попытка представить декабристов деятелями либерального лагеря, постепенно складывавшегося в первой половине XIX века, весьма уязвима» (Марголис 1996: 42). Дополняя эти рассуждения А.Д.Марголиса, заметим, что историографическая традиция, в основе которой было отнесение декабристов к либеральному движению в России, имела у своих истоков Н.И.Тургенева и А.Н. Пыпина, оказавших влияние на некоторых историков. В какой-то мере, как нам кажется, Л.Б. Нарусова возвращается к взглядам Н.И.Тургенева и А.Н. Пыпина. На наш взгляд, все же более убедительной представляется позиция ряда историков, которые считают, что в движении декабристов были представлены две тенденции: революционная и либеральная. Другое дело, что многие годы революционному крылу уделялось недостаточное внимание. Тем более следует вспомнить историков, которые и в годы после революции обращались к изучению либерального крыла декабристского движения: Е.И.Тарасова, А.Н. Шебунина, В.В.Пугачева, С.С. Ланду и некоторых других. Как печатные труды, так и сохранившиеся в архивах рукописи этих историков заслуживают того, чтобы быть предметом внимательного исследования.

История декабристов неразрывно связана со многими проблемами всемирной и отечественной истории конца XVIII — начала XIX вв. Для всестороннего изучения места декабристов в истории русской общественной мысли, в истории освободительного движения и истории культуры предстоит проделать еще очень большую работу, в ходе которой необходимо будет изучение многих, в том числе и историографических проблем.

БИБЛИОГРАФИЯ

Волобуев 1987 — Волобуев П.В. Выбор пути общественного развития. Теория. История. Современность. М., 1987.

Гордин 1985 — Гордин Я.А. События и люди 14 декабря. М., 1985.

Гордин 1989 — Гордин Я.А. Мятеж реформаторов. 14 декабря 1825 г. М., 1989.

Дружинин 1985 — Дружинин Н.М., Декабрист Никита Муравьев // Дружинин Н.М., Избранные труды. Революционное движение в России ХIX в. М., 1985. С. 5-304.

Лавров 1926 — Лавров Н.Ф. «Диктатор 14 декабря» // Бунт декабристов. Юбилейный сборник. 1825-1925. Л., 1926. С. 129-222.

Марголис 1996 — Марголис А.Д. Декабристы в Сибири. Краткий обзор литературы // Заступники свободы. Памятные чтения, посвященные 170-летию восстания декабристов, 14 декабря 1995 года. СПб., 1996. С. 39-42.

Нарусова 1996 — Нарусова Л.Б. Нравственные уроки декабризма // Заступники свободы. Памятные чтения, посвященные 170-летию восстания декабристов, 14 декабря 1995 года. СПб., 1996. С. 18-23.

Павлов-Сильванский 1973 — Павлов-Сильванский Н.П. История и современность // История и историки. Историографический ежегодник. 1972. М., 1973. С. 337-355.

Пантин, Плимак, Хорос 1986 — Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. 1783-1883. М., 1986.

0


Вы здесь » Декабристы » «Мятеж реформаторов». » 14 ДЕКАБРЯ 1825 г.