Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Корнилович Александр Осипович.


Корнилович Александр Осипович.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

АЛЕКСАНДР ОСИПОВИЧ КОРНИЛОВИЧ

https://img-fotki.yandex.ru/get/876523/199368979.df/0_21f7f5_6314afea_XXXL.jpg

Александр Осипович Корнилович.
С портрета работы неизвестного художника 1820-х гг.

(7.7.1800 — 30.8.1834).

Штабс-капитан Гвардейского генерального штаба.

Родился в местечке Тульчине Подольской губернии.

Католик.

Отец — контролёр Могилёвской пограничной таможни Осип Яковлевич Корнилович (ум. 1814), мать — Розалия Ивановна Корнилович (родственница отца, в 1826 ей 50 лет).

Детские годы провёл в имении родителей при с. Барсуковцах Ушицкого уезда, воспитывался в Одесском благородном пансионе (впоследствии Ришельевский лицей), куда поступил 29.7.1808, окончил курс в апреле 1815, в августе 1815 принят в Московское учебное заведение для колонновожатых, зачислен колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части — 11.1.1815, выпущен прапорщиком в свиту по квартирмейстерской части — 30.8.1816, ещё в апреле 1816 был откомандирован в распоряжение Д.П. Бутурлина для занятий в архивах Коллегии иностранных дел, после окончания школы опять откомандирован для занятий в архивах, подпоручик — 30.8.1818, после окончания работы в московских архивах переехал в мае 1820 в Петербург на службу в канцелярию генерал-квартирмейстера Главного штаба и продолжал работу в архивах, поручик — 8.4.1821, переведён в Гвардейский генеральный штаб — 30.8.1821, за отличие по службе штабс-капитан — 16.8.1822, назначен состоять при Д.П. Бутурлине — 15.4.1824, награждён орденом Анны 3 ст. — апрель 1824.

Печатал исторические материалы в журнале «Северный архив», сотрудник «Сына отечества» и «Соревнователя просвещения и благотворения», «Полярной звезды» Рылеева и Бестужева, действительный член Вольного общества любителей российской словесности — 19.12.1821, член цензурного комитета общества — 30.12.1822, цензор библиографии — 29.12.1823.

Издал в 1824 (совместно с В.Д. Сухоруковым) альманах «Русская старина». Преподавал статистику и географию в школе топографов и в училище для колонновожатых.

Член «Общества громкого смеха», член Общества любителей словесности, наук и художеств, член Московского общества древностей российских.

Член Южного общества (1825).

Прибыл в Петербург за несколько дней до восстания, участвовал в его подготовке, арестован в 12 часу ночи 14.12.1825 на квартире штабс-капитана Шенига в Главном штабе и доставлен в Зимний дворец для допроса, а оттуда на главную гауптвахту, 15.12 переведён в Петропавловскую крепость («присылаемого ш[табс]-к[апитана] Корниловича посадить на гауптвахту отдельно от других без всяких сообщений с кем бы то ни было») на караул к Невским воротам.

Осуждён по IV разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок сокращён до 8 лет — 22.8.1826.

Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь — 24.1.1827 (приметы: рост 2 аршина 6 7/8 вершков, «лицо белое, чистое, круглое, глаза светло-голубые, нос средний, небольшой, волосы на голове и бровях светлорусые, на брови левого глаза небольшая бородавка и на шее два небольших родимых пятнышка»), доставлен в Читинский острог — 9.3.1827.
«Для истребования от него объяснений насчёт некоторых его сношений, сделавшихся известными уже после высылки его в Сибирь», был доставлен в Петербург (записка дежурного генерала Потапова Бенкендорфу — 14.2.1828) и 15.2.1828 отправлен к коменданту Петропавловской крепости для содержания в Алексеевском равелине.
Поводом для возвращения Корниловича послужила поданная Ф.В. Булгариным в III отделение особая записка на запрос, имеют ли иностранные державы влияние на политический образ мыслей в России. В этой записке Булгарин, коснувшись между прочим деятельности австрийского посла барона Лебцельтерна (был женат на гр. Зинаиде Ивановне Лаваль, сестра которой, гр. Екатерина Ивановна, была замужем за декабристом кн. С.П. Трубецким) и секретаря посольства Гумлауера (Hummelauer), указал на близкие их отношения с Корниловичем, который «был любим в кругу литераторов и между офицерами, и ... был ветрен и болтлив, то они употребляли его как орудие для выведывания от него, что делается, что говорится в среднем классе, и через него собирали характеристики лиц, с которыми лично не знались; Корнилович действовал, не зная сам того, чтобы похвастаться своими знакомствами, он давал вечера для отличных литераторов, на которых присутствовал и Гумлауер; там познакомились Матвей Муравьёв, Бестужев, Рылеев с Гумлауером; отсюда вышло много связей ... политические правила, мнимые тайны, дипломатические предположения насчёт будущего, разгадки прошедшего разносились из дому Трубецкого, и Корнилович служил эхом».
Для выяснения всех этих обстоятельств ему 18.2.1828 через коменданта крепости А.Я. Сукина были предложены выработанные в III отделении 15 вопросных пунктов, на которые он дал свой письменный ответ на следующий день.
Какое дальнейшее направление было дано этим ответам, из дела III отделения не видно, но вслед за этим устанавливается регулярное снабжение Корниловича по личным распоряжениям А.X. Бенкендорфа книгами и начинают поступать от него многочисленные записки по экономическим, торговым, военным и административным вопросам, выписки из которых препровождались для сведения соответствующих министров и докладывались иногда царю.

Письмом от 5.2.1829 Корнилович обратился к А.X. Бенкендорфу с просьбой об определении его рядовым в действующую армию на Кавказ, ходатайство это было направлено к гр. А.И. Чернышёву, который 19.5.1829 за №378 уведомил, что на это высочайшего согласия не последевало.

Только 8.11.1832 одновременно с общим сокращением срока заключения им декабристов, находящихся в каторжных работах, Корнилович был назначен рядовым в войска, в Грузии расположенные, и 15.11 переведён из крепости в санкт-петербургский ордонансгауз, а 17.11 сдан фельдъегерю для доставления в Тифлис.
Зачислен в Ширванский пехотный гр. Паскевича полк, стоявший в Царских Колодцах, возбудил ходатайство о переводе в Тифлис в Кавказский саперный батальон, которое гр. Бенкендорф поддерживал «для доставления ему чрез сие средства заняться литературою и трудами своими по сей части снискивать средства к содержанию престарелой своей матери» (письмо к генерал-адъютанту барону Розену 22.1.1834 №291), но ходатайство не было удовлетворено.

Умер от желчной горячки (письмо барона Розена 25.10.1834 №295).

Мать жила в своем имении при с. Барсуковцах Ушицкого уезда Подольской губернии и имела дом в Могилёве на Днестре.

Брат — Михаил (1796 — 1862), в 1826 штабс-капитан корпуса топографов при главной квартире 2 армии, в 1831 то же в 1 армии, в командировке на рекогносцировку Новгородской губернии.

Сестры:
Мария, замужем за полковником Радзиевским;
Жозефина, замужем за коллежским советником Августином Ивановичем Корниловичем, служившим карантинным чиновником в Могилёве на Днестре;
Устинья.

ВД, XII, 319-342; ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 244; ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 79.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

КАРНИЛОВИЧ Александр Осипов.

Штабс-капитан Гвардейского Генерального штаба.

Принят в Южное общество в мае 1825-го года.
Знал, что цель состояла в введении конституции и что положено начать открытые действия в 1826 году, захватив государя при смотре 2-и армии и принудив его величество подписать те условия, которые будут представлены обществом. Услышав, что 15 человек приходили к Бестужеву-Рюмину с предложением отправиться в Таганрог извести покойного императора, он объявил, что если общество имеет хотя малейшее намерение покуситься на жизнь императорской фамилии, то он отказывается от всего и даже будет действовать против.
Он первый показал о сношениях Южного общества с Польским, о требовании от поляков смерти цесаревича и о готовности артиллерийской роты, расположенной в Новграде-Волынском, остановить великого князя Михаила Павловича. Ему поручено было сообщить Северному обществу о положении Южного.
13-го декабря, возвратясь из отпуска в Петербург, он был у Рылеева и, узнав от него, что на другой день хотят действовать, сказал: «Делайте, что хотите, только чтобы не было покушения против императорской фамилии».
14-го декабря был на площади зрителем, но не действующим лицом. В показаниях был весьма  чистосердечен.

По приговору Верховного уголовного суда осужден с лишением дворянства и с ссылкою  в каторжную работу на 12 лет.

Высочайшим же указом 22-го августа повелено оставить его в работе 8 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3


Корнилович Александр Осипович
(7.7.1800, местечко Тульчин Подольской губ. - 30.8.1834, Грузия), декабрист, штабс-капитан Гвардейского генштаба, историк.

Награжден орденом Св. Анны 3-й ст. Окончил Московское учеб. заведение колонновожатых (1816).

Занимался лит. творчеством, чл. О-ва любителей словесности, наук и художеств.

Его материалы, посвященные эпохе Петра I, публиковались в журн. "Сев. архив", "Сын Отечества", "Соревнователь просвещения и благотворения".

Сотрудник журн. "Полярная звезда".

Чл. Юж. о-ва.

Прибыл в Петербург за несколько дней до восстания и участвовал в его подготовке.

Приговорен к 12-летней каторге, срок сокращен до 8 лет.
Наказание отбывал в Чит. остроге (прибыл 9.3.1827), занимался переводами сочинений.
По доносу о связях декабристов с австрийским правительством (февр. 1828), вновь отправлен в Петропавловскую крепость. В одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости провел 14 мес. По требованию Николая I описал положение каторжан в Чит. остроге, благодаря чему с них были сняты кандалы в окт. 1828.

Составил несколько записок по разным вопросам хоз., адм. управления и военного дела.

По личной просьбе назначен в 1832 рядовым в Ширванский пехотный полк на Кавказе.

Умер от желчной горячки.
       
Лит.: Воспоминание Бестужевых. - М.; Л., 1951; Сиб. и декабристы. - Иркутск, 1978. - Вып. 1; Розен А. Е. Зап. декабриста. - Иркутск, 1984.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/509292/199368979.df/0_21f7eb_d452413_XXXL.jpg

Без-Корнилович Михаил Осипович, брат декабриста.
Фотография 1850-х гг.

0

5

АЛЕКСАНДР ОСИПОВИЧ КОРНИЛОВИЧ

     
"Корнилович славной малой и много обещает" {Пушкин А. С. Письма. М.--Л., 1926. Т. 1. С. 71.}, -- писал в 1824 году проницательный А. С. Пушкин о молодом человеке, чей талант, разносторонняя одаренность и образованность поражали многих современников.

Александр Осипович Корнилович родился 7 июля (по старому стилю) 1800 года в Могилеве-на-Днестре Подольской губернии в небогатой польской дворянской семье, глава которой, Осип Яковлевич Корнилович, служил контролером Могилевской пограничной таможни. В 1815 году после окончания Одесского благородного института (Ришельевского лицея) Александр поступил в Московское училище колонновожатых, основанное генералом Н. Н. Муравьевым, и уже через год, еще до окончания училища, ему была доверена работа, которая предопределила его дальнейшую судьбу.
Корнилович был прикомандирован к военному историку адъютанту начальника Главного штаба Д. П. Бутурлину, начинавшему в то время собирать материалы для составлявшейся при Главном штабе военной истории России XVIII века. Трудолюбивый юноша был допущен в Московский и Санкт-Петербургский архивы Коллегии иностранных дел, где им было просмотрено несколько сот фондов и коллекций, состоящих из древних актов, дипломатических документов, рукописных карт. Тщательно снимая копии с источников, он одновременно переводил их, сличал разные списки, сверялся с латинским переводом.
Столь кропотливая работа не помешала ему отлично сдать экзамены при окончании училища. Присутствовавший при этом историк А. И. Михайловский-Данилевский отмечал в своих записках, что Корнилович "выдержал экзамен свой в науках и в языках столь блистательным образом, что привел меня в удивление; я уверен, что не всякий молодой человек, окончивший курс учения в каком-нибудь немецком университете, выдержит подобным образом испытание. Разумеется, что я вменил себе в приятную обязанность его обласкать, пригласить к себе и уговаривать заниматься науками" {Вступление на престол императора Николая I в записках ген.-лейт. А. И. Михайловского-Данилевского. 1826 год. Сообщ. Н. К. Шильдером // Русская старина. 1890. Т. 68. XI. С. 504.}.
Выдержав экзамены, Корнилович в 1816 году был выпущен прапорщиком в Императорскую свиту по квартирмейстерской части и вновь откомандирован в распоряжение Бутурлина для дальнейших архивных разысканий сначала в Москве, а затем в Санкт-Петербурге, куда переехал в 1820 году, поступив на службу в Канцелярию генерал-квартирмейстера Главного штаба. В 1821 году он был переведен в Гвардейский генеральный штаб, в 1822 за отличие по службе произведен "вне очереди" в штабс-капитаны, а в 1824 награжден орденом св. Анны 3-й степени.
В 1823--1825 годах Корнилович преподавал статистику и географию в Корпусе военных топографов и в Санкт-Петербургском училище колонновожатых. Его сослуживец Н. И. Шениг вспоминал: "Малороссийское его наречие, странное и добросердечное обращение делало его сначала посмешищем товарищей; но, узнав его короче, все полюбили его искренно. Он был кроткого нрава, доброты необыкновенной, но слабого характера, который и погубил его впоследствии. Он имел необыкновенную способность к языкам. Приехав из Одессы, он хорошо знал русский, немецкий, французский, итальянский и латинский, в короткое время выучился английскому, шведскому и голландскому, читал и переводил с них все, что касалось до нашей отечественной истории" {Шениг Н. И. Воспоминания // Русский архив. 1880. Кн. III. Тетр. 2. С. 298.}.
Михайловский-Данилевский, продолжавший следить за поразившим его молодым человеком, писал, что Корнилович "с неутомимым прилежанием провел несколько лет" в архивах, в результате чего "приобрел необыкновенные обширные познания в истории России в XVIII столетии" {Михайловский-Данилевский А. И. Указ. соч. С. 504.}. С 1820 года он начинает использовать накопившиеся у него копии архивных материалов для публикаций и статей в журналах "Отечественные записки", "Сын Отечества", "Северный архив", "Соревнователь просвещения и благотворения", "Литературные листки", в газете "Северная пчела" и в альманахе "Полярная звезда", издававшемся К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым.
Расширились его литературные связи: по воспоминаниям Н. И. Шенига, он "был в особенной дружбе с Н. И. Гречем, с Булгариным, Николаем и Александром Бестужевыми, Рылеевым и Павлом Петровичем Свиньиным" {Шениг Н. И. Указ. соч. С. 298.}. Корнилович был также знаком с выдающимися государственными деятелями того времени М. М. Сперанским и Н. С. Мордвиновым, с президентом Академии художеств и директором Публичной библиотеки А. Н. Олениным, с литератором и историографом Н. М. Карамзиным, с археографами П. М. Строевым и К. Ф. Калайдовичем, с будущими декабристами Н. М. Муравьевым, князем С. П. Трубецким, Г. С. Батеньковым, М. И. Муравьевым-Апостолом и многими другими. Ф. В. Булгарин свидетельствовал позднее, что Корнилович "был любим в кругу литераторов и между офицерами" {Видок Фиглярин. Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998. С. 202.}.
В конце 1821 года Корнилович стал членом Вольного общества любителей российской словесности, которое издавало журнал "Соревнователь просвещения и благотворения", принадлежал к наиболее активным его членам, занимал ответственные выборные должности, выступал с сообщениями на исторические темы. В 1823 году вошел в состав руководства общества, в его "домашний комитет", состоявший из 6 членов, в числе которых были К. Ф. Рылеев, А. А. Бестужев, Ф. Н. Глинка. По рекомендации Рылеева молодой ученый был принят в Общество любителей словесности, наук и художеств, а по рекомендации П. М. Строева, с которым вместе работал в московских архивах, в Московское общество истории и древностей российских.
В декабре 1824 года совместно с В. Д. Сухоруковым, историком донского казачества, Корнилович издал первый русский исторический альманах "Русская старина", в котором поместил четыре очерка под общим заглавием "О нравах русских при Петре I". В 1825 году этот альманах, восторженно встреченный и пользовавшийся большим успехом, был им переиздан.
Как справедливо отметил П. Е. Щеголев в своей статье "Благоразумные советы из крепости. Декабрист А. О. Корнилович", "не будь декабрьской катастрофы, из Корниловича вышел бы серьезный ученый, выдающийся историк, изучающий прошлое по запретным материалам секретных, недоступных в то время архивов. Его первые исторические опыты дают основание так думать" {Щеголев П. Е. Декабристы. М. -- Л., 1926. С. 295.}. В декабре 1825 года ему было всего лишь 25 лет. К этому моменту он был автором около 50 работ, среди которых статьи и очерки, публикации документов, переводы иностранных авторов и источников, рецензии на труды отечественных и иностранных историков и географов, исторические повести. Д. И. Завалишин писал о нем: "Он был человек очень скромный и правдивый, настоящий тип кропотливого ученого, всегда сам хлопотавший о разъяснении каждого факта до мелочности" {Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 211.}.
Корнилович, для которого история была средоточием его научных интересов, был истинным сыном своего времени: в прошлом России он искал доказательства необходимости просвещения, преобразований, прогресса. Работы историка свидетельствуют о широте его увлечений и основательности знаний по самым различным вопросам, но особенно его привлекали сюжеты, связанные с правлением царей и императоров, в которых он находил черты "просвещенных монархов". Воплощением образа "просвещенного правителя" для Корниловича, как и для многих его современников, был Петр I, черты идеального государя он находил у Алексея Михайловича и Михаила Федоровича, у Бориса Годунова и Ивана Грозного.
Одной из характерных осбенностей взглядов декабристов была идеализация вечевых республик Новгорода и Пскова, противопоставление вечевого устройства самодержавию. В работах же Корниловича отсутствуют упоминания о народных вольностях и вечевом самоуправлении Древней Руси. Он оставался верен идее правления "просвещенного монарха". По его мнению, на протяжении всей русской истории мудрые государи, начиная чуть ли не с IX--X веков, проповедовали в народе просвещение, покровительствовали развитию промышленности и торговли.
Если некоторые декабристы (Н. М. Муравьев, М. А. Фонвизин, Н. А. Бестужев, Н. И. Тургенев) давали довольно негативную оценку утверждению самодержавия на Руси, считая, что монголо-татарское иго уничтожило древнерусские вольности, а татарский плен был заменен игом деспотизма, то для Корниловича отрицательные последствия ига выражались в том, что оно уничтожило "благие начинания" русских царей, под которыми он понимал "семена просвещения", "ростки промышленности и торговли" {Корнилович А. О. Сочинения и письма. М.--Л., 1957. С. 132.}. А послемонгольский период, по мнению Корниловича, это время "законного правления", время хотя и медленных, но все-таки успехов просвещения, "занятий, цветущих под сению мира", "мудрых начинаний государей российских для общего блага" {Там же. С. 137.}.
Самой излюбленной темой Корниловича была эпоха петровских преобразований. Петр I был для историка идеалом правителя. Ему он посвятил большинство своих статей и очерков, исторических повестей, публикаций источников и переводов сочинений иностранных авторов. Молодой ученый одним из первых, еще задолго до С. М. Соловьева, подчеркнул историческую подготовленность петровских реформ, их органическую связь с предшествующей историей России. Ученый сознательно идеализировал Петра I, да и других русских правителей, стараясь показать современникам возможность достижения общественного прогресса реформаторским путем, призывая нынешних императоров последовать примеру своего великого предка. Все работы историка создают весьма привлекательный собирательный образ "просвещенного монарха".
Труды Корниловича свидетельствуют о том, что он был человеком вполне умеренных монархических взглядов. Его идеалом была "просвещенная монархия" во главе с мудрым справедливым государем, который в интересах общественного блага проводит реформы и свято соблюдает законы. Кроме того, он был человеком, целиком посвятившим себя научной деятельности. В своем письме императору Николаю I из Петропавловской крепости в июле 1826 года историк говорит: "Я не был вольнодумцем, ... никого не отвращал от обязанностей верноподданного, ... предпочитая всему мирные ученые занятия, я всегда до этого удалялся от всего похожего на возмутительство, и если по слабости характера сделался преступником, то не укоренился в преступлении". Кривил ли Корнилович душою в надежде вымолить прощение или облегчить свою участь? А если нет, то как могло случится, что он оказался втянутым в события 14 декабря 1825 года?
В конце апреля 1825 года А. О. Корнилович выехал на лечение на Кавказские минеральные воды. В мае 1825 он был принят в тайное общество в Киеве, на квартире князя С. П. Трубецкого, С. И. Муравьевым-Апостолом и М. П. Бестужевым-Рюминым. По всей видимости, по заданию организации он побывал во многих городах юга (Одессе, Кишиневе, Каменец-Подольске, Тульчине, Линцах), встречался с П. И. Пестелем, А. П. Юшневским, С. Г. Волконским и другими декабристами. При возвращении в Санкт-Петербург ему было поручено передать северянам письмо о связях южан с Польским обществом.
Корнилович вернулся в северную столицу за два дня до выступления, участвовал в собраниях на квартире К. Ф. Рылеева, решительно выступая против планов цареубийства. Д. И. Завалишин в своих записках вспоминает, что утром 14 декабря "Корнилович был послан к Сперанскому объявить ему о предстоящем перевороте и испросить его согласие на назначение его в число членов регенства" {Завалишин Д. И. Записки декабриста. СПб., 1906. С. 211.}. Был на Сенатской площади и, по свидетельству П. П. Беляева, когда появились пушки, сказал: ""Вот теперь надо идти и взять орудия"; но как никого из вождей на площади не было, то никто и не решился взять на себя двинуть батальоны на пушки и, может быть, начать смертоносную борьбу, что и решило участь этого несчастного покушения"" {Беляев П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. 1805--1850. СПб., 1882. С. 174.}.
Да, как писали биографы и исследователи наследия Корниловича Б. Б. Кафенгауз и А. Г. Грумм-Гржимайло, его "участие в событиях следует признать довольно значительным" {Кафенгауз Б. Б., Грумм-Гржимайло А. Г. Декабрист А. О. Корнилович // Корнилович А. О. Сочинения и письма. М. -- Л., 1957. С. 428.}. Но были и другие свидетельства людей близких к нему, хорошо его знавших. По воспоминаниям Н. И. Шенига, "несмотря на либеральный дух своих приятелей, он был ревностный защитник императора и властей, и иногда нарочно спорили с ним и доводили его до исступления". А в декабре 1825 года он "был не похож на себя. Проездом заезжал он в Васильков и попался в руки к Пестелю, Муравьевым и прочим бунтовщикам Черниговского полка. Они вскружили ему голову, и как наступило смутное время, и они начали уже возмущение на Юге, то и прислали его к северным бунтовщикам с разными поручениями, и он вообразил себя важным агентом в этом великом деле". (Указ. соч. С. 299)
Шенигу вторит Н. И. Греч, отмечая, что Корнилович, занимавшийся "с успехом литературою и особенно русскою военною историею", попал в события декабря 1825 года "как кур во щи": "В конце 1825 года отправился он в полуденную Россию ... и привез во 2-ю армию поклоны от разных лиц в Петербурге и письма Муравьевым, Пестелям и прочим. Там приняли его за участника в либеральных замыслах и дали ему поручения в Петербург. Самолюбие не позволило ему признаться, что он не состоит в сообществе с сиятельными либералами" {Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 299.}. Ф. В. Булгарин свидетельствовал в своей записке в III Отделение, что Корнилович был "в самых лучших правилах и неоднократно сожалел вместе со мною о том, что Рылеев и другие юноши врут много на счет правительства" {Видок Фиглярин. С. 202.}.
Сам декабрист писал из Алексеевского равелина А. Х. Бенкендорфу: "Верьте мне, Ваше Высокопревосходительство, что весьма мало из нас, членов бывшего тайного общества, приняли в оном участие из видов честолюбия или по духу крамолы. Большая часть вошли в него, чтоб прослыть свободомыслящими, следуя господствовавшей в то время моде; другие же увлеклись заблуждением ума, и ни те, ни другие никак не воображая, чтоб сей первый шаг завел их так далеко".
"Было время, когда увлеченный блестящими софизмами, в порывах энтузиязма, я считал противозаконные свои поступки геройским самопожертвованием общему благу; но, благодарю Бога, что, ниспослав на меня настоящую судьбу, Он, по благости Своей, обратил мое сердце к себе. Луч святой Его истины озарил ослепленного, открыл мне, что любовь к добру, которою я приоблекал свои предприятия, была только суетная гордость, основанная на юношеской самонадеянности, и указал мне пропасть, в которую я готов был низринуться вместе с пагубными последствиями, неминуемо долженствовавшими произойти от моих преступных намерений. С той минуты все желания мои обращены были на то, чтоб по крайней мере в своих глазах загладить сделанную вину".
Эти два отрывка удивительным образом перекликаются с заключительными строками из замечательной статьи Г. В. Вернадского "Два лика декабристов", написанной в 1919 году: "Что такое средний, рядовой участник тайного общества Александровской эпохи? В голове мелькают мысли о политической реформе или даже революции, он готов на всякое либеральное молодечество, не отстанет от товарищей -- но он вовсе не профессиональный революционер. Следуя общей моде и увлечению, вступил он в тайное общество и после подписания клятвы сам смотрит на себя с горделивым недоумением; но общество, иногда много занимая места в его душе, все же мало значит в общем ходе его жизни. ...И вот иной атеист вспыхнет пламенем религиозного экстаза, и в этом экстазе потонут все его политические мечтания, а иногда, пройдя испытания, выигрывают, и тогда-то политическая вера окрасится в религиозный цвет" {Вернадский Г. Два лика декабристов // Свободная мысль. 1993. N 15. С. 91.}.
По приговору Верховного уголовного суда Корнилович был осужден по IV разряду и приговорен к лишению дворянства, чинов и к 12 годам каторжной работы (позднее срок был сокращен до 8 лет) с последующим поселением в Сибири.
В марте 1827 года он был доставлен в Читинский острог. По воспоминаниям Завалишина, "любознательный" Корнилович "по привозе его в Читу тотчас начал учиться у меня по-испански" {Завалишин Д. И. Сухоруков и Корнилович // Древняя и новая Россия. 1878. N 6. С. 170.}, а сам декабрист преподавал товарищам английский и итальянский языки, и, конечно же, читал лекции по отечественной истории. "Чрез полгода мы лишились нашего отличного собеседника", -- пишет А. Е. Розен, -- "фельдъегерь... увез от нас Корниловича. Впоследствии мы узнали, что его отвезли обратно в Петропавловскую крепость" {Розен А. Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 234.}.
Дело в том, что в III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии поступила записка Ф. В. Булгарина о подозреваемых им связях декабристов с австрийским правительством через посла Австрии при русском дворе графа Л. Й. Лебцельтерна и секретаря австрийского посольства Гуммлауера, с которыми Корнилович был лично знаком. Последнего Булгарин называет "ветренным и болтливым", поэтому "употребляли его как орудие для выведывания от него, что делается, что говорится в среднем классе, и чрез него собирали характеристики лиц, с которыми лично не знались. Корнилович действовал, не зная сам того" {Видок Фиглярин. С. 202.}.
14 февраля 1828 года декабрист был привезен в Главный штаб и на следующий день помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. 18 февраля ему препроводили вопросные пункты, на которые узником были даны исчерпывающие письменные ответы, свидетельствующие о том, что сношения с австрийским послом и его секретарем ограничивались светскими встречами и невинными разговорами. Дело, по-видимому, было закрыто, но в Сибирь арестант возвращен не был. Вместо этого он провел еще четыре года и девять месяцев в одиночной камере Алексеевского равелина.
Во время заключения в Петропавловской крепости в 1828--1832 годах Корнилович составил 37 записок на имя А. Х. Бенкендорфа для представления императору Николаю I, в которых затронул разнообразные стороны русской жизни: вопросы внутренней и внешней политики, экономики, истории и литературы, воспитания, образования и религии. И в первой же из них он обращается к своей любимой науке: выражая общепринятое мнение, что история -- это собрание "опытов, которые должны руководствовать людьми в их частной и общественной жизни", он удивляется, что "люди никогда почти или весьма редко ... вопрошают прошедшее и таким образом самопроизвольно лишают себя помощи, какую могли бы им подать минувшие века". Декабрист предлагает для личного употребления императора и государственных мужей, дабы они могли учитывать опыт прошлых времен и избегать ошибок в своей политике, составить своеобразный исторический справочник со времен Петра I с изложением извлеченных из архивов проектов и мер в различных областях управления, предпринятых или только намечавшихся, с указанием их результатов или причин, по которым они не были осуществлены.
Следующей была записка о "разврате и совершенной безнравственности в простом народе" и о роли в исправлении народных нравов сельского духовенства, представители которого сами должны быть людьми высоко моральными и образованными, постоянно совершенствоваться в богословских науках, проповедовать своей пастве истинные обязанности христиан. Правительство же Корнилович призывал организовать сельские школы для обучения детей чтению, письму, Закону Божьему и правилам нравственности.
Первая записка была Бенкендорфом представлена начальнику Главного штаба графу И. И. Дибичу, вторая -- императору Николаю I и министру внутренних дел графу В. П. Кочубею. В ответ последовало Высочайшее дозволение заключенному писать "что хочет" и изъявление желания "иметь подробное сведение о том, каким образом обходятся с каторжными в Чите". Декабрист обстоятельно описал положение своих товарищей: помещение, в котором они содержатся, питание, выполняемые ими работы, меры, предпринятые для охраны. Особо Корнилович отмечает "снисходительное обхождение" с государственными преступниками генерала С. Р. Лепарского, который не дает им "чувствовать всей тягости" своего положения. Прочтя в записке, что декабристы днем и ночью остаются в кандалах, которые снимают с них только в бане, император разрешил "снимать кандалы с тех, кто того своею кротостью заслуживает" (впоследствии это распоряжение было распространено на всех декабристов).
Неоднократно в своих записках декабрист обращался к теме отношений с азиатскими странами. "Издавна убежденный" в важности российско-азиатских отношений, поскольку рынки сбыта для русской промышленности лежат преимущественно в Азии, Корнилович, по собственному признанию, "некогда много этим занимался" и даже готовился принять участие в торговой поездке в Среднюю Азию -- настолько "уверен был в пользе и успехе оной". И вот, сидя в крепости, человек, никогда не бывавший в азиатских странах и судивший о них только по немногочисленной литературе, предлагает правительству конкретные мероприятия по расширению влияния России в этом регионе и развитию торговли -- "надежнейшего средства к народному обогащению".
Он был уверен, что "отправление наших караванов во внутренность Малой Азии и установление прямых сообщений между Черноморскими нашими гаванями и Анатолийским берегом" доставят России "как в Кабинетах, так и на торжищах Азии" то первенство, "какого она может требовать по своему могуществу и по положению своих владений". Этому непременно должно предшествовать знакомство с географией края, составление точных его карт и описаний, изучение языков, обычаев, религий народов, его населяющих. С этой целью ученый предлагает вместо опасных и часто бесполезных экспедиций снарядить купеческий караван, который не вызовет подозрений у местных правителей и в котором под видом купцов будут присутствовать специалисты в астрономии, географии, естественных науках и т. п., которые будут собирать сведения о посещаемых ими странах.
Корнилович предлагает и более безопасный путь для торговых сношений с Азиею: по мнению ученого, он "состоит в установлении прямого сообщения между Восточным берегом Каспийского моря и Хивою, откуда удобно будет проникнуть в другие города Средней Азии", а с этой целью необходимо учредить колонию на восточном берегу Каспия, в Мангышлаке, обеспечив ее "несколькими ротами".
Кажется, советы "государственного преступника" были услышаны, так как экспедиции, подобные предложенным Корниловичем, вскоре действительно были организованы, а в 1834 году на Мангышлаке было основано Новопетровское укрепление, что способствовало безопасности плавания по Каспийскому морю {Чабров Г. Н. Записки декабриста А. О. Корниловича о расширении русской торговли со Средней Азией // Труды Среднеазиатского Государственного университета. 1960. Вып. 152. Исторические науки. Кн. 33. С. 87--93.}.
Большой интерес представляет записка о положении крестьян-поселенцев в Сибири, в которой декабрист отмечает расслоение среди сибирских крестьян и попадание одних в зависимость к другим. Для предотвращения закабаления переселенцев зажиточными крестьянами необходимо выдавать им от казны пособие от 30 до 50 рублей и изменить для сибирских крестьян существующую систему налогов: уменьшить подушную подать и "дополнить недостаток податью с имуществ, то есть: с лошадей, крупного и мелкого рогатого скота и с посевов разного рода хлеба". Для этого необходимо каждые пять лет проводить перепись и оценку крестьянского имущества. В результате налоговой реформы повысится обложение богатых и снизится налоговое бремя беднейших крестьян, которые, "употребив часть того, что теперь отдают в число подати, на приращение своего имущества, получат более способов к развитию своей промышленности и, делаясь достаточнее, будут со временем более платить казне". В этой записке, как и во многих других, Корнилович пропагандирует буржуазный путь развития, выступает противником подушной подати, которая была отменена в России лишь полвека спустя. По проекту декабриста была составлена записка, на которой имеется помета о том, что она была представлена "в Собственной Комиссии", а по ее содержанию были сделаны "соответственные распоряжения" в Сибирском Комитете.
О чем бы ни писал Корнилович: о развитии промышленности в Польских губерниях, в Восточной Сибири и Бесарабии, о расширении торговли со Средней Азией и Китаем; о взаимоотношениях русских и поляков; о православных священниках, мусульманских муллах, еврейских раввинах, -- он всегда, во всех случаях без исключения отмечает необходимость просвещения, образования, воспитания. Это любимые его слова, дорогие его сердцу идеи. Поэтому среди его предложений русскому правительству мы встречаем учреждение училищ для православных сельских священников, для магометанских мулл в Тифлисе, для еврейских раввинов во всех Польских и Малороссийских Губерниях, практических школ сельского хозяйства в Подолии и Восточной Сибири, училища шкиперов в Иркутске и многое другое.
Говоря о высокой смертности в России, об отсутствии врачей и медицинских пособий для простого народа, декабрист полагает, что "большим будет благодеянием учреждение при Университетских Медицинских факультетах Институтов для образования из сословия крестьян помещичьих и казенных Сельских Врачей, которых вместе с началами Медицины обучать Ветеринарному Искусству".
При этом он отмечает "недостаток хороших учебных книг", на которых "основывается образование народа, и, если основание шатко, то и все здание непрочно", и советует правительству пригласить "отличнейших Профессоров и Ученых в Государстве к составлению по новейшим методам учебных книг для всех наук, кои преподаются в наших публичных заведениях".
Развитие торговли -- еще одна из любимых тем Корниловича, которая для него неразрывно связана с наукой и просвещением. Так, торговая экспедиция в Среднюю Азию, по его мнению, окажет огромную услугу "наукам вообще и в особенности Географии"; "торговля сама по себе будет иметь последствием образование" различных областей Российской империи; "с распространением торговли усиливается народная промышленность, которая подавляет нищету и водворяет довольство и добрые нравы в многочисленном сословии производителей" и т. д.
Касаясь в частности вопроса о преобразовании российской православной миссии в Китае, Корнилович подчеркивает двоякую ее цель: торговую, для достижения которой надлежит "стараться о сближении наших Миссионеров с особами, составляющими Китайское Правительство, дабы сии общественные связи споспешествовали достижению наших коммерческих видов", и научную: "Европа надеется получить от нас сведения о Восточной и Средней Азии. Честь и достоинство нашего Правительства требуют удовлетворить в сем случае ожидания просвещенного мира и стяжать его благодарность сообщением ему известий точных о нравственном, политическом и умственном состоянии сих обширных стран, мало известных, но весьма любопытных". А для достижения этих целей членам миссии необходимо дать "соответственное образование и воспитание", осуществить "нравственное и умственное переобразование" Пекинской миссии.
Останавливаясь на развитии Восточной Сибири и Дальнего Востока, декабрист подчеркивает необходимость привлечь туда американцев и англичан, торгующих на Тихом океане, а также завести торговые сношения между Охотском и "новыми Республиками" Латинской Америки. "Сии сношения будут иметь самое благотворное влияние на весь тот край. Главный недостаток Сибири есть недостаток промышленности. Заграничная торговля исторгнет умы от их настоящего усыпления; пробудит в них деятельность и, усилив существующую промышленность, создаст многие новые отрасли оной". А одна из главных причин, препятствующих развитию торговли и промышленности Сибири, по мнению Корниловича -- "малообразованность поселян Восточной Сибири". "Начальство может побочными средствами много способствовать водворению просвещения и промышленности между жителями. Так, например, я уверен, что, если б Генерал-Губернатор Восточной Сибири, пригласив Иркутских купцев, лично представил им выгоды образованности и желание Правительства содействовать в сем отношении их благу, то признательные к таковой попечительности, они охотно пожертвовали бы сумму, достаточную для заведения там Коммерческого Училища, заведение, которое принесет чрезвычайную пользу, если установятся торговые сообщения между Сибирью и Америкою".
Размышляя о неприязненности поляков к русским и о мерах по сближению двух народов, декабрист пишет, что "надлежит всеми мерами стараться об искоренении в Государстве всякого рода национальных предубеждений": "Мы все составляем большое семейство. Нас пятьдесят миллионов братьев, детей одного Отца. Поляк и Татарин, Финн и Калмык, в качестве подданных, имеют равное право на Его благоволение, как житель Петербурга или Москвы. Единство с Ним и единство между нами (а одно не может быть без другого) составляют совершенство. Достигнуть сего вполне нельзя, ибо совершенство не есть уделом нашей земли, но стремиться к тому, поставить это себе постоянною, неизменною целию можно, должно каждому и всем, потому что в этом заключается сила Государства, наше общее благополучие". Поляки "тогда только будут истинными подданными Русского Царя, повинующимися не из страха, а по чувству долга, по любви, когда будут взирать на Русских как на братьев".
Корнилович напоминает, что Россия имеет в отношении к полякам "священные обязанности, которых не уничтожило время", ибо она лишила их Отечества. Декабрист, сам будучи этническим поляком, считал себя русским, потому что "родился, взрос и воспитывался в России и всегда душою был Русский". Он призывает правительство делать все для того, чтобы поляки под "отеческим правлением наших Государей забыли прошедшее" и видели в России новое свое Отечество. Для этого нужно обращать особое внимание на образование и воспитание, а также на назначаемых в Польские области губернаторов и чиновников, ибо "дурной Чиновник в России приносит гораздо менее вреда, нежели в Польше, где сверх нарушения своего долга он порочит всю нацию и поселяет неприязнь к Правительству в умах, и без того считающих себя в праве быть недовольными".
Петропавловский узник старается отвратить русское правительство от излишнего усердия в наказании поляков после восстания 1830--1831 годов: "Гроза не может быть продолжительною, она минуется, и тогда боязнь превращается в ненависть. Говорю об этом смело, уверенный, сколь сие противно благодушию Государя, Которого все действия являют, что Он хочет от подданных любви, а не страха; а для прочности сей любви в Западных наших областях, повторяю, необходимо искреннее примирение побежденных с победителями. От чистой души желаю, да поможет Господь Бог Его Величеству совершить сей благой подвиг. Русские и Поляки, быв одного происхождения, говоря почти одним языком, равные по просвещению, достойны и по характеру взаимной любви и уважения".
Рассуждая о проблемах воспитания дворянства, Корнилович отмечает как недостаток то, что молодежь воспитывается на отвлеченных умозрительных идеях, отрывающих от действительности, воспитывающих излишнюю восторженность, романтическую пылкость.
Это приводит к тому, что "преувеличенные понятия", свойственные "летам мечтательности и энтузиязма" и "утвержденные воспитанием", стремление к "воображаемому совершенству" и невозможность согласовать его с "подлинным, природным состоянием людей и вещей", вызывают "сомнения, борьбу чувств с рассудком и то беспокойное желание перемен, которое... обнаруживается при случае в противузаконных поступках".
Ученый продолжает развивать столь любимую им идею "просвещенной монархии". Часто помещая в своих записках краткие исторические экскурсы в свою любимую эпоху Петра I, он призывает государя императора идти "по следам знаменитого Своего предка" и "довершить великие начинания Великого". Рассуждая о преимуществах монархического правления для России, историк отмечает, что самовластный государь "по нравственной обязанности с Корнилович оответствовать безусловной доверенности подданных", действует более в интересах народных, чем конституционный монарх, опирающийся лишь на преданных ему представителей. Рассматривая недостатки представительных форм правления на примере Англии, Корнилович, как и многие его современники, отмечает ту нестабильность, которая существует в республиках из-за постоянной борьбы мнений и самолюбий. Он пишет, что противоборство партий поселяет "раздор между согражданами", подавляет "всякую любовь к делу общественному" и заменяет "чувства патриотизма видами корысти или честолюбия".
Во всех записках Корниловича, составленных в крепости, поражает эрудиция молодого ученого, его широкий кругозор, ясная память. Он проявил себя в них талантливым экономистом и публицистом, дальновидным политиком и дипломатом. Безусловно, он надеялся, что император сочтет возможным поручить ему исполнение какого-либо из предложенных проектов, но, в первую очередь им двигало чувство патриотизма, стремление быть полезным обществу хотя бы своими "благоразумными советами".
Бенкендорф регулярно присылал Корниловичу в равелин журналы, газеты и книги. В 1830 году ему было разрешено переписываться с родными. Письма из крепости, особенно Бенкендорфу и брату М. О. Корниловичу, как и записки, свидетельствуют прежде всего о его непрекращающихся умственных занятиях. Ученый работал над составлением английско-российского словаря и английской грамматики, переводил Тита Ливия и Тацита. Письма родным показывают его любящим, нежным, заботливым сыном и братом. Узнав о тяжелом положении сестры Жозефины, он написал в крепости исторический роман "Андрей Безыменный" и обратился к Бенкендорфу за разрешением издать его с целью оказать сестре материальную поддержку. Роман был напечатан в 1832 году в типографии III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии без указания имени автора. В нем он в художественной форме изложил свою положительную оценку петровских преобразований, как и в остальных своих работах, посвященных Петру I, создал образ мудрого, справедливого правителя, просветителя и реформатора.
В ноябре 1832 года Корнилович был отправлен на Кавказ рядовым в пехотный графа Паскевича-Эриванского полк, стоявший в Грузии. Здесь он пытался возобновить свои литературные занятия, восстановил некоторые прежние связи, в частности с Н. А. Полевым, который собирался привлечь его к сотрудничеству в своем журнале "Московский телеграф". Он жил на Кавказе вместе с сосланным декабристом князем В. М. Голицыным, по свидетельству которого начал "описание эпохи своей политической жизни... мало касался самых событий, а более обсуждал нарождение в обществе либеральных мыслей, словом, это было более теоретическое описание" {Грумм-Гржимайло А. Г. Декабрист А. О. Корнилович на Кавказе // Декабристы на каторге и в ссылке. М., 1925. С. 334.}. Это сочинение, по-видимому, не сохранилось.
Участвуя в походе на Дагестан, он заболел лихорадкой и скончался в ночь на 30 августа 1834 года. Князь В. М. Голицын сообщал о его смерти брату декабриста М. О. Корниловичу: "...30 числа, отпев его по обряду греко-российскому", совершили погребение "не блистательно, но торжественно". Могила его "по правую сторону дороги, ведущей из Дербента в Торки и на самом берегу Самура..." {Там же. С. 332, 336.}.
Не будь декабрьской катастрофы, "много обещавший славный малой" А. О. Корнилович, без сомнения еще много бы сделал для литературы, для науки, для любимого Отечества. Теперь не так уж важно, был ли он декабристом по своим политическим убеждениям или только по факту участия в выступлении на Сенатской площади, для нас гораздо интереснее его научные, литературные, публицистические труды. В любом случае остается только вслед за П. Е. Щеголевым "сожалеть о недюжинном человеке, который заслуживал лучшей участи. Талант, знания, опыт... все прошло прахом; легкий след его жизни остался лишь на страницах архивного дела" {Щеголев П. Е. Указ. соч. С. 341.}.

     

Н.Г. Пискунова

0

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/517076/199368979.df/0_21f7f6_a4ac80c4_XXXL.gif

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/373630/199368979.df/0_21f7f7_be437655_XXXL.gif

0

8

ВОПРОСНЫЕ ПУНКТЫ, ПРЕДЛОЖЕННЫЕ  А. О. КОРНИЛОВИЧУ,  И ЕГО ОТВЕТЫ НА НИХ

https://img-fotki.yandex.ru/get/476282/199368979.df/0_21f7f3_e1232bbd_XXXL.jpg

В канцелярии А. Х. Бенкендорфа
Рисунок неизвестного художнника. Первая треть XIX века

ВОПРОСНЫЕ ПУНКТЫ,
ПРЕДЛОЖЕННЫЕ А. О. КОРНИЛОВИЧУ

1. Когда Вы познакомились с Австрийским Посланником Лебцельтерном1 и Секретарем Посольства Гуммелауером и в каком доме?

2. Часто ли Вы видывались с ними, где, у себя, у них или в третьем доме?

3. Кого Вы видывали у них из числа участвовавших в заговоре, или других Русских, или даже иностранных жителей Столицы и не из круга иностранного Дипломатического Корпуса? Или кто чаще сходился с ними в третьем доме?

4. Припомните ли Вы разговоры Лебцельтерна или Гуммелауера насчет существования тайного общества, насчет потребности перемен в России, насчет политического образования России или Польши, или критические рассуждения насчет Русской внешней политики в отношении к соседним державам, также Швеции и Польше?

5. Известно, что Гуммелауер весьма свободно изъяснялся о политических предметах в доме Князя Трубецкого2 и Графа Лаваля3. Не вспомните ли чего касательно России и Польши?

6. Каким образом рассуждали Лебцельтерн и Гуммелауер насчет тогдашнего (statum quo) положения дел в Польше, и не изъявлял ли который-нибудь из них своего мнения насчет последнего раздела?

7. Могли ли Вы приметить, что разговоры их стремятся к развитию какого-либо особого политического предмета или утверждения каких-нибудь политических правил?

8. Вы тогда занимались выписками в Архиве Коллегии Иностранных Дел, не требовали ли они от Вас каких бумаг и сведений из любопытства в отношении к Истории? Не рассказывали ли, что там есть любопытного?

9. Зная Ваши познания в Истории, Статистике и Географии России, не просили ли у Вас, чтобы Вы написали для них записки (une note) о каком-нибудь предмете? Не расспрашивали ли Вас о сих предметах с точностию, как для составления самим записок из слов?

10. Не расспрашивали ли Вас о духе провинций Русских, в особенности о дворянстве, о крестьянах и о войске? Не расспрашивали ли о Польских Провинциях и Финляндии?

11. Не делали ли каких предположений вообще (en général), что может быть со временем революция в России, и не разведывали ли, какие Россия имеет для сего средства?

12. Не расспрашивали ли Вас в разговорах об образе мыслей и характере знатных особ из круга Вашего знакомства или людей, чем-либо отличных в свете?

13. Разговаривая о Французской или другой революциях, не расспрашивали ли Вас каким бы то ни было образом, положительно или отрицательно, о людях, способных произвесть переворот? Разговоры сии могли быть ведены единственно отрицательно, т. е. говоря об одной земле с изъявлением сомнения, чтобы были такие люди в России?

14. Какие были рассуждения их об открытых в Виленском Университете тайных между молодыми людьми обществах и о мерах, нашим Правительством по сему случаю принятых4?

15. Впрочем, все, что можете припомнить о сношениях Ваших с Лебцельтерном и Гуммелауером, кроме того, что выше упомянуто, имеете также объявить с должною откровенностию и точностию.

Генерал-адъютант Бенкендорф5.


ОТВЕТЫ А. О. КОРНИЛОВИЧА
НА ВОПРОСНЫЕ ПУНКТЫ

На предложенные мне вопросы честь имею отвечать:

На 1-й

В начале 1824 года я напечатал статью об увеселениях нашего двора при Петре I-м6 и поднес экземпляр оной Княгине Трубецкой7. По сей статье сестра ее, Графиня Лебцельтерн8, изъявила желание познакомиться со мною. Мы впервые встретились летом того же года, кажется в Июле, в саду дачи Графа Лаваля, где тогда жили Трубецкие и Лебцельтерны: я был в гостях у первых с Матвеем Муравьевым-Апостолом9. Графиня представила меня мужу, и я с Муравьевым провели у них тот вечер. Тогда Секретарь посольства Бомбель отъезжал к своему двору, а Гуммельауера, кажется, еще не было. Я скоро после того увидел его у Трубецких, и тут мы познакомились.

На 2-й

Летом 1824 года, с Июля месяца, я раз в неделю бывал на даче у Трубецких. Тут обыкновенно вечерами приходили Графиня с мужем и Гуммельауер. Зимою 1824—25 я обедал у Лебцельтерна два раза: один вскоре после наводнения10 вместе с Генералом Балашевым11, а другой с Капитан-Лейтенантом Бароном Врангелем12, только что воротившимся тогда из Сибири; я по просьбе Графа познакомил их тут вместе. Кроме того, езжал к нему иногда по Пятницам, день, в который бывали у него открытые собрания; раза два обедал с ним у Лавалей и видался у Трубецких. Он посетил меня однажды во время моей болезни в Феврале 25 года, и сколько помню, это один случай, в который мы были наедине. Гуммельауера я встречал всегда у Лебцельтерна, иногда у Трубецких и Лавалей, раза два у Олениных13. Раза три он был у меня в Феврале и Марте 25 года, и я раза два у него, обыкновенно по утрам, перед полуднем.

На 3-й

Из бывших Членов Тайного Общества я видал у него Трубецкого и Матвея Муравьева. Из прочих Кавалергардского Офицера Фразера и Князя Белосельского14. Я не упоминаю о тех, которые езжали к нему по Пятницам, как то: Граф Местр, Пашковы, Мих[аил] Мих[айлович] Сперанский с Багреевыми15, граф Моден, служивший в артиллерии, Князь Голицын и некоторые другие. У Трубецких и Лавалей я обыкновенно видал в одно время с ними служащего в Иностранной Коллегии молодого человека Гурьева16, который, казалось, был в доме как свой.

На 4-й

Сделавшись Членом Тайного Общества, я не видал ни Лебцельтерна, ни Гуммельауера; ибо, как Вашему Превосходительству известно, я был тогда в Южной России17, а приехал в Петербург за два дни только до происшествия 14-го Декабря. До этого времени мысль о перемене в России не входила мне самому в голову, и потому я ни тому, ни другому не подавал поводу говорить при себе о таких вещах. Если иногда
внутренно негодовал на некоторые злоупотребления и неустройства, доходившие до меня, то при них молчал об этом; во-первых, чтоб, по пословице, не выносить из избы сору, а во-вторых, потому, что видел в них шпионов Меттерниха18, признанного врага России. Раз только, вскоре после выхода в свет книги Английского Доктора Лайль19 о наших военных поселениях, мне случилось довольно сильно заговорить об оных и о бывшем их начальнике Графе Аракчееве20, но, к счастию, находившийся при том Князь Трубецкой остановил меня в самом начале, напомнив об их присутствии. Вообще Лебцельтерн во всех разговорах своих всегда хвалился дружбою Кабинетов Австрийского и Русского, говорил, что они сообщают друг другу все свои депеши, и никогда не позволял себе опорачивать нашей политической системы.

На 5-й

Справедливо, что Гуммельауер весьма свободно изъяснялся о политических предметах, но я никогда не слыхал, чтоб он говорил прямо насчет России или Польши. Разве в одном только случае несколько нас коснулся. Он вообще большой партизан21 Наполеона и потому не прощал Прусскому Генералу Йорку переход его к Русским в конце 1812 года, говоря, что за это следовало его расстрелять, ибо сей поступок компрометировал его Государя и мог иметь пагубные для Короля последствия22; не прощал теперешнему Королю Шведскому тогдашний его союз с Россиею23. По его словам, Карл-Иоанн жертвовал ненависти своей к Наполеону существованием своего Государства, ибо, по всем вероятиям, Россия должна была пасть в 1812 году. Вообще он отзывался о сем Государе с большим неблагорасположением. Одним вечером у А. Н. Оленина при нескольких особах он говорил: можно ли иметь уважение к сему прошельцу (parvenu)24, который, быв наследником Шведского престола, ползал в 1814 году в передней у Поццо ди Борго25, чтоб получить Французский престол26?

На 6-й

Я знал, что в 1815 году, во время Венского Конгресса, Австрия, Франция и Англия, недовольные тем, что Император Александр удержал за собою Герцогство Варшавское, тайно заключили против России наступательный союз27, и, желая иметь подробнейшие о том сведения, позволил себе просить объяснений на это у Лебцельтерна, но он, сказав, что не должно поминать старых грехов, отклонил мой вопрос. Кроме сего случая я ни с ним, ни с Гуммельауером, никогда не говорили о нынешнем состоянии Польши.

На 7-й

С Лебцельтерном я, как сказал выше, раз только был наедине, и то на самое короткое время; при людях же он всегда говорил как Посол дружественной державы. С Гуммельауером мы были короче знакомы. Его просвещенный ум и независимость суждений привлекали меня. Политические его разговоры представляли странное противуречие, что даже заставляло меня иногда сомневаться в его искренности. Например: он удивлялся патриотизму Греков, когда они сожгли Инсару, и вообще, говоря об их восстании28, брал, казалось, их сторону; восхищался, читая со мною Италиянскую трагедию Манцони il Conte Carmagnola29, куплетами, в которых Автор приглашает своих соотечественников соединиться и составить один народ, чтоб не быть жертвою властолюбия иноземцев, а между тем в общих суждениях объявлял себя величайшим врагом представительных правлений; говорил, что в них господствует такой же деспотизм, как и в деспотических Государствах, с тою разницею, что тут он действует открыто, а там носит личину свободы и основан на подкупе или на обмане. По его мнению, человек ума генияльного, самодержавно правящий народом, с хорошею администрациею в сем народе, есть лучшее явление в политическом мире: тут он будет силен и счастлив. “Но не все Государи гении, — замечал я ему на это, — Утвердите хорошую администрацию, приучите к ней народ так, чтоб она сделалась для него необходимостию, чтоб никакая власть не могла отнять ее, и вы избегнете неудобств самодержавия”. Повторяю, что это было говорено в общих суждениях: мы спорили, но ни он, ни я не приспособляли этого ни к какому Правительству в особенности.

На 8-й

Граф Лебцельтерн, посетив меня во время болезни, нашел меня за Историко-Статистическим Атласом России, который я составлял для себя. В это время я занимался картою первого раздела Польши30. “Entre nous soit dit, — сказал он мне, — c’était une bien mauvaise affaire, et je suis fâché pour notre bonne Marie Thérèse, qui y a trempé aussi. Vous, vous devez avoir des notions bien détaillées, bien précieuses là dessus”. “Oui, — отвечал я, улыбаясь, и как бы не расслышав последних его слов, — vous avez raison d’en être fâché; puisque jusqu’alors vous avez dominé dans les cabinets, et qu’à dater de cette époque, Cathérine a obligé votre Kaunitz et tous vos vieux diplomates à devenir ses humbles serviteurs”31. Вот один случай, в котором он упомянул об Архивских бумагах. Требований никаких он мне не делал, ибо я не подавал ему повода к такой смелости. О любопытных Архивских сведениях я не только чужим, но и своим не рассказывал, ибо знал, что это государственные тайны и что нескромностию своею могу сам потерять доступ к сим бумагам.

На 9-й

В то же посещение Лебцельтерн видел у меня сравнительные статистические таблицы наших Губерний по их народонаселению, произведениям и промышленности и просил списать оные для себя; я отвечал ему, что намерен оные напечатать, и тогда доставлю ему один экземпляр; но сие не исполнилось. Иногда делал он мне вопросы касательно России; но я по большей части отсылал его к печатным сочинениям Вихмана и Арсеньева32; присоветовал ему подписаться на издаваемый в Петербурге Ольдекопом Немецкий журнал “Russische Zeitschrift”33 для получения современных известий о России, а если случалось мне что-нибудь рассказывать, то в историческом роде, из времен Петра I-го, как таких, которые мне лучше знакомы. В последнее время, то есть в начале 1825 года, он показывал особенное любопытство касательно Якут, Чукчей и вообще народов, обитающих в Северо-Восточной Сибири, так, что я по его просьбе принужден был привезти к нему странствовавшего в тех местах Барона Врангеля и, кроме того, дал ему экземпляр статьи, которую напечатал о сем путешествии в Северном Архиве34.

На 10-й, 11-й, 12-й и 13-й

Отношения мои к Лебцельтерну и Гуммельауеру были таковы, что они не смели мне делать таких расспросов, не могли при мне упоминать об этаких вещах. Я сказал выше, что мысль о революции в России не входила мне в голову до вступления в общество. Я мог негодовать на злоупотребления и запущения, бывшие у нас в последние годы царствования Императора Александра; изъявлял это негодование в кругу своих; но, находясь с ними, обязанность и долг мой как Русского, велели мне прикрывать даже явные наши несовершенства. Может быть, по неосторожности срывалось у меня с языка в их присутствии что-нибудь противное, как я привел этому пример выше; может быть, по неопытности я проговаривался в таких вещах, которые мне казались неважными, а для них были весьма нужными; но, приметив это, я тотчас старался поправить ошибку. В общих суждениях или в разговорах о современных иностранных происшествиях я говорил довольно свободно, и, может, случалось, что выходил иногда за должные пределы; но когда доходило до России, то или умолкал, или переменял разговор. А потому, не взирая на то, что я был вхож к ним и что они принимали меня с благосклонностию, которая нередко льстила моему самолюбию, смело скажу, что они видели всегда во мне Офицера Русского Генерального Штаба, а я людей, достойных уважения за их личные качества, но вместе с тем слуг Меттерниха, который, несмотря на тройственные и четверные союзы, устремлял все свои усилия на то, чтоб вредить России.

Вот одно, что разве послужит ответом на заданные мне вопросы. Гуммельауер не раз с восторгом относился об нашем народе. Он говаривал, что объехал Европу и нигде не встречал такой силы характера, такой твердости, такого терпения и способности все переносить, как у Русских: “Вы теперь, — прибавлял он, — почти первенствуете в Европе; но дайте этот народ в руки человека с умом генияльным, который позволил бы ему развернуть свои силы, и вы будете первою державою в мире. Кто вам тогда противустанет?” Произносил ли он сии слова с намерением или без оного, не знаю; предоставляю о том судить Вашему Превосходительству. Я тогда пропустил это без внимания.

На 14-й

При мне, сколько помню, не было рассуждений о происшествиях в Виленском Университете.

На 15-й

Желание приобрести точнейшие сведения о последних политических происшествиях заставляло меня поддерживать знакомство с Лебцельтерном. Он никогда не говорил мне о текущих делах; но я позволял себе делать вопросы насчет некоторых обстоятельств, в которых он сам принимал участие. Так, напр[имер], мне случилось читать письмо покойного Государя к адмиралу Чичагову, когда он отправлен был в Бухарест для заключения мира с Портою35, насчет переговоров Его Величества с Лебцельтерном в Вильне36, в которых сей последний уверял Государя, что Венский двор действует заодно с Наполеоном по принуждению и что Австрийскому Главнокомандующему даны тайные повеления располагать сходно с этим свои движения. Лебцельтерн мне подтвердил это, присоединив многие обстоятельства о затруднениях, какие ему после предстояли, чтоб провезти депеши о сем деле в Вену сквозь Французскую армию. Знакомство мое с Гуммельауером было короче. Я всегда старался обращаться с людьми образованными и потому любил бывать с ним вместе; но Политика редко составляла предмет наших разговоров. Живши в Париже, он был в связях с Шамполлионами, братьями Кювье, Кузеном37 и другими Французскими учеными. Их занятия, новые открытия по части Египетских древностей; споры о Шелленговой38 Философии, которую он старался мне объяснить и коей я не понимал; толкование о духе и свойстве Русского языка; чтение новейших Италиянских поэтов и тому подобное наполняли часы наших свиданий. Иногда суждения о современных политических предметах; но мало или почти ничего такого, что касалось бы до России. Вот, между прочим, одно обстоятельство, о котором я упомянул в личном разговоре с Вашим Превосходительством, и что вы почли достойным замечания. Гуммельауер хвалил политику Австрийского двора, который в 1813-м году принял сторону союзников против Наполеона. “Хорошо, — сказал я ему, — но что вы скажете о свержении его? Я не вижу, почему для Австрии полезнее, чтоб Бурбоны были на Французском престоле”. — “Это другое дело, — отвечал он, пожимая плечами, — Наполеона свергнула Аристократия. Меттерних пожертвовал ей выгодами своего отечества”. Это мне показалось любопытным. Расспрашивая далее и далее, я, хотя с трудом, узнал, что в Германии есть тайное общество, составленное для поддержания главнейших дворянских фамилий под названием Золотой цепи (Goldene Kette), и что Меттерних Начальник оного. Оно ненавидело Наполеона, как вышедшего из низкого звания и за то, что он стеснил Немецких Аристократов, и воспользовалось случаем, чтоб обнаружить свою ненависть.

__________

Перечитав написанное, не могу не изъявить опасения, что сии ответы покажутся неудовлетворительными. Я целые сутки посвятил на то, чтоб приводить на память различные обстоятельства сношений моих с означенными здесь двумя особами, и более не мог вспомнить. Если, как Ваше Превосходительство дали мне понять, они имели в виду произвести замешательство в России, то я, не подозревая сего намерения, не замечал его, бывая с ними. Вероятно, при мне они не смели его обнаружить, ибо еще видели во мне верного слугу Государева. Живучи в свете, имея 25 лет от роду, невозможно удержать каждого слова, которое услышишь, каждого разговора, какой имеешь с различными людьми. Притом со мною случилось после того столько переворотов, что сии маловажные случаи моей жизни должны были необходимо забыться. По крайней мере, за истину всего сказанного здесь ручаюсь. Я мог пропустить многое; но смею уверить, что это произошло не от желания что-нибудь утаить, а просто потому, что оно не пришло мне на ум. Если впоследствии попадется мне что-либо достойное Вашего внимания из подобных с ними разговоров, я не премину уведомить о том Ваше Превосходительство.

10 Февраля. 1828.

Александр Корнилович.

0

9

КОММЕНТАРИИ

Вопросные пункты и ответы на них А. О. Корниловича публикуются по автографу: ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 79. Л. 14—28. Впервые напечатаны (с ошибочными прочтениями и купюрами): Щеголев П. Е. Благоразумные советы из крепости. (По неизданным материалам) // Современник, 1913. Кн. 2. С. 281—288.

1 Лебцельтерн Людвиг Йозеф (1774—1854), граф, австрийский посланник в Санкт-Петербурге (1815—1826).

2 Трубецкой Сергей Петрович (1790—1860), князь, полковник. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 годов. Член Союза спасения, Союза благоденствия, один из руководителей Северного общества.

3 Лаваль Иван Степанович (1761—1846), граф, французский эмигрант на русской службе, управляющий 3-й экспедицией Коллегии иностранных дел, член Главного правления училищ, камергер, тайный советник.

4 Имеется в виду дело тайных студенческих организаций “филоматов” (от греч. — стремящиеся к знанию) и “филаретов” (от греч. — любящие добродетель), действовавших в Виленском университете в 1817—1823 годах. В 1823 году обе организации были раскрыты, а их наиболее деятельные члены арестованы и в 1824 году высланы в глубь России. Кроме того, в связи с этим делом подверглись допросам и были уволены профессоры И. Лелевель, И. Данилович и др.

5 Бенкендорф Александр Христофорович (1781 или 1783—1844), граф (1832), генерал от кавалерии (1829), генерал-адъютант (1819). Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 годов. Участник подавления выступления 14 декабря 1825 года, член Следственной комиссии и Верховного уголовного суда по делу декабристов. С 1826 года шеф Корпуса жандармов и начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

6 Имеется в виду альманах “Русская Старина. Карманная книжка для любителей отечественного на 1825 год, изданная А. Корниловичем”, (СПб., 1824), куда вошли четыре его очерка под общим заглавием “О нравах русских при Петре I”.

7 Трубецкая Екатерина Ивановна, урожденная графиня Лаваль (1800—1854), княгиня, дочь И. С. Лаваля, с 1821 года жена С. П. Трубецкого.

8 Лебцельтерн Зинаида Ивановна, урожденная графиня Лаваль (1801—1873), графиня, дочь И. С. Лаваля, с 1823 года жена Л. Й. Лебцельтерна.

9 Муравьев-Апостол Матвей Иванович (1793—1886), подполковник в отставке. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 годов. Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия и Южного общества, участник восстания Черниговского полка.

10 Имеется в виду знаменитое наводнение 7 ноября 1824 года в Санкт-Петербурге.

11 Балашев Александр Дмитриевич (1770—1837), генерал от инфантерии (1823), генерал-адъютант (1809), министр полиции (1810—1819), член Государственного совета (1810). Генерал-губернатор Воронежской, Орловской, Рязанской, Тамбовской, Тульской губерний (1819—1828). В 1826 году член Ревизионной комиссии Верховного уголовного суда над декабристами и член Следственного комитета.

12 Врангель Фердинанд Петрович (1796/97—1870), барон, адмирал. Член-корреспондент (1827), почетный член (1855) Санкт-Петербургской Академии наук. Один из учредителей Русского географического общества. В 1820—1824 годах руководил экспедицией, описавшей побережье Сибири от р. Индигирки до Колючинской губы, по опросным данным определил положение острова, названного впоследствии его именем. В 1825—1827 годах руководил кругосветной экспедицией на судне “Кроткий”. В 1829—1835 годах Главный правитель русских поселений в Америке. В 1855—1857 годах Морской министр.

13 Семья Алексея Николаевича Оленина (1764—1843), президента Академии художеств (с 1817), директора Публичной библиотеки (с 1811), археолога и историка, члена Государственного совета, статс-секретаря по Департаменту гражданских и духовных дел, государственного секретаря (с 1826).

14 Фрезер (Фразер) Вильгельм-Генрих (1802—?), из португальских дворян, офицер Кавалергардского полка.

Белосельский-Белозерский Эспер Александрович (1802—1846), князь, генерал-майор (1843), флигель-адъютант (1833). Воспитанник Московского училища колонновожатых. Привлекался по делу декабристов, но следствием было установлено, что членом тайных обществ не был, хотя знал об их существовании. Участник русско-турецкой войны 1828—1829 годов. Затем служил на Кавказе. В 1843 году назначен состоять при Министерстве путей сообщения. Во время ревизии лазаретов заразился тифом и умер. Жена — падчерица А. Х. Бенкендорфа Елена Павловна, урожденная Бибикова.

15 Местр Ксавье, де (1763—1852), граф, младший брат философа и публициста Жозефа де Местра, французский эмигрант (с 1800 года в России). Участник Отечественной войны 1812 года (на стороне России). Ученый, писатель, художник-миниатюрист.

Сперанский Михаил Михайлович (1772—1839), граф (1839), государственный деятель, действительный тайный советник. С 1808 года ближайший советник императора Александра I, автор плана либеральных преобразований, инициатор создания Государственного совета (1810). В 1812—1816 годах — в ссылке. В 1819—1821 годах генерал-губернатор Сибири, составил план административной реформы Сибири. Член Государственного совета по Департаменту законов, руководил кодификацией Основных государственных законов Российской империи (1832).

Фролов-Багреев Александр Алексеевич (1783—1845), сенатор (с 1834), муж дочери М. М. Сперанского писательницы Елизаветы Михайловны Фроловой-Багреевой (1799—1857).

16 Возможно, Гурьев Константин Васильевич (1800—?), лицейский товарищ А. С. Пушкина. В 1833 году служил 2-м секретарем русского посольства в Константинополе.

17 В конце апреле 1825 года Корнилович поехал в отпуск для лечения на юг и провел несколько месяцев у родных в Подольской губернии, а также побывал в Одессе, Кишиневе, Каменец-Подольске, Тульчине, Линцах.

18 Меттерних Клеменс (1773—1859), князь, министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства (1809—1821), канцлер (1821—1848). Стремился помешать укреплению позиций России в Европе. Во время Венского конгресса 1814—1815 годов подписал в январе 1815 года секретный договор с представителями Великобритании и Франции против России и Пруссии. Один из организаторов Священного союза.

19 Имеется в виду книга английского путешественника и историка Роберта Лайэлля “An Account of the organization, administration and present state of military colonies in Russia, with an appendix containing statistical tables etc.” (“Сообщение об организации, управлении и современном положении военных поселений в России, с приложением, содержащим статистические таблицы и т. д.”), вышедшая в Лондоне в 1824 году.

20 Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834), граф (1799), генерал, государственный деятель. Военный министр (с 1808), председатель военного департамента Государственного совета (с 1810). Организатор и главный начальник военных поселений.

21 От франц. partisan — сторонник.

22 18 декабря 1812 года прусский генерал-фельдмаршал Ганс Давид Людвиг Йорк заключил с генерал-майором И. И. Дибичем Таурогенскую конвенцию о прекращении прусскими войсками военных действий против России. Прусский король Фридрих Вильгельм III отказался ратифицировать конвенцию и отрешил Йорка от всех должностей, но поскольку положение французской армии оказалось катастрофическим, а условия конвенции выгодными для Пруссии, это наказание стало чисто символическим актом.

23 Речь идет о маршале Франции Жане Батисте Жюле Бернадоте (1763—1844). Избранный в 1810 году с согласия Наполеона наследником шведского престола, стал фактическим правителем страны, порвал с Наполеоном и 24 марта 1812 года заключил Петербургский договор с Россией, упрочив ее положение накануне войны. В 1813 году примкнул к антифранцузской коалиции, командовал Северной армией. В 1818—1844 годах — король Швеции Карл XIV Юхан, основатель династии Бернадотов.

24 Прошлец — проныра, пройдоха.

Parvenu (франц.) — выскочка, человек, пробившийся в высшее общество, парвеню.

25 Поццо ди Борго Карл Осипович (Андреевич) (Шарль Андре) (1764—1842), граф (1818), генерал от инфантерии (1829), генерал-адъютант (1814), дипломат. В кампанию 1813 года находился при армии шведского наследного принца Карла-Юхана. В ноябре 1813 года составил прокламацию от имени союзных держав о низложении династии Наполеона, а в начале 1814 года был послан в Великобританию к Людовику XVIII с предложением занять французский престол. 1 апреля 1814 года назначен комиссаром при Временном правительстве Франции, затем — русским посланником при французском дворе.

26 Одним из наиболее вероятных претендентов на французский престол считался шведский наследный принц Карл-Юхан, однако, благодаря интригам Ш. Талейрана, а также из-за активного противодействия Великобритании и Австрии Венский конгресс 1814—1815 годов восстановил во Франции власть королевской династии Бурбонов.

27 Между участниками Венского конгресса 1814—1815 годов, который подвел итоги войны коалиции европейских держав с наполеоновской Францией, возникли резкие споры при обсуждении польского вопроса. 3 января 1815 года Австрия, Великобритания и Франция подписали тайное соглашение, направленное против России и поддерживавшей ее Пруссии. Согласно Заключительному акту конгресса территория созданного в 1807 году Варшавского герцогства была разделена между Россией, Австрией и Пруссией.

28 Война 1821—1829 годов, в результате которой было свергнуто османское иго и завоевана независимость Греции.

29 Речь идет об исторической трагедии итальянского писателя Алессандро Мандзони (Манцони) (1785—1873) “Граф Карманьола” (1820).

30 В 1768—1772 годах Россия вмешивалась во внутренние дела Речи Посполитой, поддерживая своего ставленника короля Станислава Понятовского в борьбе с вооруженным союзом польской шляхты (Барской конфедерацией). Результатом явился первый раздел Речи Посполитой между Россией, Пруссией и Австрией.

31 “Между нами... это довольно скверное дело, и мне жаль нашей доброй Марии Терезии, которая тоже попала в эту историю. У вас наверняка должны быть об этом подробные, очень ценные сведения”. “Да... у вас есть основания быть недовольным, ибо тогда вы господствовали в Кабинетах, а с этого времени Екатерина заставила вашего Кауница и ваших старых дипломатов стать ее покорными слугами” (франц.)

Мария Терезия (1717—1780), австрийская эрцгерцогиня (с 1740). В 1772 году приняла участие в разделе Речи Посполитой и получила Галицию.

Кауниц Венцель Антон (1711—1794), австрийский государственный канцлер (1753—1792), главный руководитель австрийской политики при Марии Терезии. Содействовал сближению Австрии и России.

32 Вихман Б.-Г., лифляндский дворянин, автор работы “Изображение Русской монархии” (в 2 тт. Лейпциг, 1813).

Арсеньев Константин Иванович (1789—1865), русский статистик, историк, географ, профессор Петербургского университета (1819—1821), академик Петербургской Академии наук (1841). В трудах “Начертание статистики Российского государства” (ч. 1—2. 1818—1819) стремился обосновать экономическое районирование России. За стремление доказать преимущество свободного труда над крепостным, необходимость свободы промыслов был отстранен от работы в университете. В 1828—1835 годах преподавал историю, географию и статистику будущему императору Александру II. Его “Краткая всеобщая география” (1818) выдержала 20 изданий и служила 30 лет единственным учебным пособием.

33 Евстафий Иванович Ольдекоп (1787—1845) в 1822—1826 годах издавал газету “St.-Peterburgische Zeitschrift” (“Санкт-Петербургский журнал”).

34 Имеется в виду статья А. О. Корниловича “Известие об экспедициях в Северо-Восточную Сибирь флота лейтенантов барона Врангеля и Анжу в 1821, 1822 и 1823 годах” (Северный архив. 1825. Ч. 13. № 4).

35 Чичагов Павел Васильевич (1767—1849), адмирал (1807), генерал-адъютант (1801). В 1802—1811 годах — министр морских сил. В 1812 году был назначен главнокомандующим Дунайской армией, главным начальником Черноморского флота и верховным правителем Молдавии и Валахии.

Русско-турецкая война 1806—1812 годов завершилась подписанием Бухарестского мира 16 мая 1812 года. П. В. Чичагов был отправлен в Бухарест с поручением заключить с Турцией оборонительный и наступательный союз для осуществления военного похода против Франции и ее союзницы Австрии.

Порта — принятое в европейских документах и литературе название правительства Османской империи.

36 В июне 1812 года состоялась встреча императора Александра I в его ставке в Вильно с Л. Й. Лебцельтерном, в то время советником австрийской миссии в Санкт-Петербурге, для объяснений по поводу позиции Австрии накануне надвигающейся войны между Францией и Россией. Лебцельтерн сообщил российскому императору о незначительных масштабах австрийской военной помощи Наполеону.

37 Шампольон Жан Франсуа (1790—1832), французский ученый, основоположник египтологии. Изучив трехъязычную надпись на Розеттском камне, разработал основные принципы дешифровки древнеегипетского письма.

Шампольон Жак Жозеф (1778—1867), французский археолог, палеограф, специалист по древнегреческой литературе и истории Франции.

Кювье Жорж (1769—1832), французский зоолог, анатом, палеонтолог.

Кювье Фредерик (1773—1838), французский зоолог, анатом.

Кузен Виктор (1792—1867), французский философ-идеалист, эклектик. Пропагандировал философию И. Канта, Ф. В. Шеллинга, Г. В. Ф. Гегеля.

38 Шеллинг Фридрих Вильгельм (1775—1854), немецкий философ, представитель немецкого классического идеализма.

0

10

Следственное дело Александра Осиповича Корниловича.

Александр Осипович Корнилович. Письма.

А.О. Корнилович. "Записки"(1828—1832).

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Корнилович Александр Осипович.