Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Батюшков Константин Николаевич.


Батюшков Константин Николаевич.

Сообщений 1 страница 10 из 24

1

БАТЮШКОВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

http://s2.uploads.ru/3dxfC.jpg

И.Ф. Иванович с рисунка О.А. Кипренского 1815. К.Н. Батюшков. 1856. Холст, масло. Всероссийский музей А.С. Пушкина.

Батюшков Константин Николаевич (18[29].05.1787— 7[19].07.1855), русский поэт, родился в городе Вологда. Принадлежал к старинному дворянскому роду. Воспитывался в Санкт-Петербурге, в частных иностранных пансионах. Кроме французского языка, в совершенстве владел итальянским, позднее латинским языками. Служил на военной (был участником трех войн, в т. ч. заграничного похода 1814) и мелкой чиновничьей службе, позднее — в русской дипломатической миссии в Италии. В 1822 заболел издавна подкрадывавшейся к нему наследственной душевной болезнью. С 1802 года поселился в доме писателя М. Н. Муравьева, своего родственника; тогда же начал писать стихи. Вступил в члены Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Стихотворной сатирой «Видение на берегах Леты» (1809), получившей широкое распространение в списках, Батюшков принял активное участие в полемике с «Беседой любителей русского слова».

В начале 1807 года Батюшков, записался в народное ополчение и отправился в Прусский поход (в качестве сотенного начальника милиционного батальона). 29 мая 1807 года в сражении под Гейльсбергом он был тяжело ранен (пуля задела спинной мозг, что стало причиной последующих физических страданий). Батюшков, однако, остался в армии и в 1808-1809 годах участвовал в войне со Швецией; лишь после полугодовой жизни на зимних квартирах в Финляндии он вышел в отставку. С этого времени формируется своеобразный жизненный облик Батюшкова - "странствователя", "первого онегинского типа русской литературы" (Д. Д. Благой). "Онегинство" Батюшкова проявляется как внутренне - в постоянной душевной неуспокоенности, так и внешне -- в острых приступах "хандры", "охоты к перемене мест". Батюшков почти не жил на одном месте более полугода. С 1808 года (после вторичной женитьбы отца и раздела имения) "единственным верным приютом" для Батюшкова становится имение матери в с. Хантоново Череповского уезда Новгородской губернии (ныне Череповецкий р-н Вологодской области). Однако в деревне Батюшков тяготился одиночеством, стремился к друзьям, а попадая в столицы, рвался к деревенскому уединению.

Во время Отечественной войны Батюшков, не ушедший в действующую армию (из-за болезни и из-за необходимости вывозить из Москвы вдову М. Н. Муравьева с детьми), испытал на себе "все ужасы войны" (разрушение "прекраснейшей из столиц", "переселение целых губерний", "нищету, отчаяние, пожары, голод")

Батюшковым впервые было употреблено получившее позднее широкое употребление слово «славянофил». Батюшков вступил в противостоявший «Беседе» литературный кружок «Арзамас», куда входили представители новых литературных течений — от В. А. Жуковского и Д. В. Давыдова до юного Пушкина, могучее дарование которого Батюшков сразу высоко оценил. Сблизился с кружком А. Н. Оленина, где процветал культ античности. Произведения Батюшкова, печатавшиеся в журналах, в 1817 году вышли отдельным изданием — «Опыты в стихах и прозе» (в 2-х частях).

Батюшков стал главой так называемой «легкой поэзии», восходящей к традиции анакреонтики XVIII в., наиболее выдающимися представителями которой были Г.Р. Державин и В.В. Капнист («образец в слоге», как назвал его Батюшков). Воспевание радостей земной жизни — дружбы, любви — сочеталось в интимных дружеских посланиях Батюшкова с утверждением внутренней свободы поэта, независимости его от «рабства и цепей» феодально-абсолютистского общественного строя, чьим пасынком он остро себя ощущал. Программным произведением этого рода явилось послание «Мои Пенаты» (1811—12, опубл. 1814); по словам Пушкина, оно «…дышит каким-то упоеньем роскоши, юности и наслаждения — слог так и трепещет, так и льется — гармония очаровательна». Образцом «легкой поэзии» является стихотворение «Вакханка» (опубл. 1817).

Патриотическое воодушевление, охватившее Батюшкова в связи с войной 1812, вывело его за пределы «камерной» лирики (послание «К Дашкову», 1813, историческая элегия «Переход через Рейн», 1814, и др.). Под влиянием тягостных впечатлений войны, разрушения Москвы и личных потрясений Батюшков переживает духовный кризис. Его поэзия все сильнее окрашивается в печальные тона (элегия «Разлука», 1812—13; «Тень друга», 1814; «Пробуждение», 1815; «К другу», 1815 и др.), доходя порой до крайнего пессимизма («Изречение Мельхиседека», 1821).

К числу лучших элегий Батюшкова принадлежат «Мой гений» (1815) и «Таврида» (1817). Существенным вкладом в развитие русской поэзии явился глубокий лиризм Батюшкова, сочетавшийся с небывалой до тех пор художественностью формы. Развивая традицию Державина, он требовал от поэта: «Живи, как пишешь, и пиши, как живешь». Многие стихи представляют собой как бы страницы поэтизированной автобиографии Батюшкова, в личности которого уже сквозят черты разочарованного, рано состарившегося, скучающего «героя времени», нашедшие позднее художественное выражение в образах Онегина и Печорина.

В отношении поэтического мастерства образцами для Батюшкова были произведения античных и итальянских поэтов. Он переводил элегии Тибулла, стихи Т. Тассо, Э. Парни и др. Одно из наиболее прославленных сочинений Батюшкова элегия «Умирающий Тасс» (1817) посвящена трагической судьбе поэта — тема, настойчиво привлекавшая внимание Батюшкова.

Жанры «легкой поэзии», по мнению Батюшкова, требуют «возможного совершенства, чистоты выражения, стройности в слоге, гибкости, плавности» и потому являются лучшим средством для «образования» и «усовершенствования» стихотворного языка («Речь о влиянии легкой поэзии на язык», 1816). Писал Батюшков и в прозе, полагая, что это также является важной школой для поэта (преимущественно очерки, статьи по вопросам литературы и искусства; наиболее значительны из них «Вечер у Кантемира», «Прогулка в Академию художеств»).

Стих Батюшкова достиг высокого художественного совершенства. Современники восхищались его «пластикой», «скульптурностью», Пушкин — «итальянской» певучестью («Звуки италианские! Что за чудотворец этот Батюшков»). Своими переводами «Из греческой антологии» (1817—18) и «Подражаниями древним» (1821) Батюшков подготовил антологические стихи Пушкина. Батюшков тяготился узостью тем и мотивов, однообразием жанров своей поэзии. Он задумывал ряд монументальных произведений, исполненных содержания «полезного обществу, достойного себя и народа», увлекался творчеством Байрона (перевод на русский язык из «Странствований Чайльд-Гарольда»).

19 ноября 1819 года Батюшков выехал из России к новому месту службы: в Италию, чиновником при неаполитанской миссии. Там он общается С русскими художниками (С. Ф. Щедриным, О. А. Кипренским, Ф. М. Матвеевым и другими), занимается переводами (в том числе из "Странствований Чайльд-Гарольда" Байрона), описанием "неаполитанских древностей" и т.д. Однако наследственная склонность к душевному заболеванию, служебные неприятности и внутреннее чувство "раздвоенности" привели к тяжелым последствиям: в 1821 году поэт начал ощущать признаки мании преследования, ставшей неизлечимой психической болезнью. Несмотря на заботу родных и друзей (Муравьевых, Жуковского, Вяземского и других), на лечение в лучших клиниках, вернуть Батюшкова к нормальной жизни не удалось. А.С. Пушкин возражая против нападок критики на Батюшкова сказал: "Что касается до Батюшкова, уважим в нем несчастия и не созревшие надежды. Прощай, поэт".

Последние годы Батюшков жил у родственников в Вологде; умер от тифозной горячки; похоронен в Спасо-Прилуцком монастыре вблизи города.

Поэт с горечью замечал: «Что говорить о стихах моих! Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нес он на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги, поди узнай теперь, что в нем было». Батюшков сыграл значительную роль в развитии русской поэзии: наряду с Жуковским он явился непосредственным предшественником и литературным учителем Пушкина, осуществившего многое из того, что было начато Батюшковым.

0

2

"ЧУДОТВОРЕЦ" ПОЭЗИИ КОНСТАНТИН БАТЮШКОВ


В любом сборнике русской поэзии пушкинского времени переход от Жуковского именно к Батюшкову естествен и неизбежен. Эти два поэта были создателями русского романтизма и реформаторами нашего стиха, подготовившими появление Пушкина. К тому же на протяжении двадцати лет они шли рука об руку по жизни, оставаясь друзьями и единомышленниками.

В 1815 году Батюшков писал Жуковскому: "Дружба твоя для меня сокровище." Но и поэзию Жуковского Батюшков ценил необычайно высоко и не раз доказывал, что истинный талант чужд зависти. Батюшков — один из тех многочисленных писателей, которые были обязаны Жуковскому и хлопотами перед сильными мира сего, и ободряющим словом в трудный час.

У Белинского мы находим высокую оценку роли Батюшкова в русской литературе: "Батюшков, как талант сильный и самобытный, был неподражаемым творцом своей особенной поэзии на Руси". Ему "немного не доставало, чтоб он мог переступить за черту, разделяющую большой талант от гениальности". За эту черту переступил Пушкин...

Возможно, некий парадокс заключен в том, что один из страстных и темпераментных лириков русской поэзии, "идеальный эпикуреец" (выражение Белинского) и певец наслаждений, Константин Николаевич Батюшков родился и прожил долгие годы и окончил свои дни на снежном севере России, в краях вологодских. Отец его, Николай Львович, был человеком мрачным и нелюдимым, хотя и достаточно образованным: в родовом поместье селе Даниловском хранилась прекрасная французская библиотека. Мать поэта вскоре после его рождения заболела неизлечимым душевным расстройством и умерла. Батюшков всегда носил в душе это горе:

Отторжен был судьбой от матери моей,
От сладостных объятий и лобзаний, —
Ты помнишь, сколько слез младенцем пролил я!

Четырнадцати лет он был привезен в Петербург и определен в частный пансион. Здесь будущий поэт постигал премудрости языков, истории, статистики, ботаники и иных наук. К последнему году пансиона (1802) относится первое известное стихотворение Батюшкова "Мечта". Поэт впоследствии много раз его переделывал, но достаточно взглянуть на две заключительные строчки этого ученического еще стихотворения, чтобы угадать будущего Батюшкова. Вот они:

Так хижину свою поэт дворцом считает
И счастлив — он мечтает!

В одной из статей Батюшков сформулировал главное в своем отношении к искусству и, пожалуй, самую суть своей личности: "Поэзия, осмелюсь сказать, требует всего человека... Живи, как пишешь, и пиши, как живешь". Вся биография Батюшкова, не столь уж богатая внешними событиями, все развитие его характера, смена настроений и мироощущение — в его стихах. Он писал, как жил: в юности — светло и беззаботно, передавая в ярких образах всю полноту радости:

Мои век спокоен, ясен,
В убожестве с тобой
Мне мил шалаш простой;
Без злата мил и красен
Лишь прелестью твоей!

Или:

О пламенный восторг!
О страсти упоенье!
О сладострастие...
Всего себя забвенье!

Своего рода манифестом романтической лирики было стихотворение "Вакханка. "Философ резвый и пиит" — так назвал Пушкин Батюшкова в юношеском послании.

Современница вспоминала о молодом Батюшкове: "Дружба была его кумиром, бескорыстие и честность — отличительными чертами его характера. Когда он говорил, черты лица его и движения оживлялись, вдохновение светилось в его глазах. Свободная и чистая речь придавала большую прелесть его беседе".

Увы, личные невзгоды, ужасы пережитых войн и тяжкая наследственная болезнь рано подточили силы поэта и переменили характер лирики Батюшкова. Его тяготили постоянное безденежье, материальная зависимость — сначала от отца, потом от старших сестер; не удалась и личная судьба: любимая девушка согласилась на помолвку с ним, не испытывая ответных чувств. Разве мог он принять согласие без любви, — он, писавший: "Жертвовать собою позволено, жертвовать другими могут одни злые сердца". И он пожертвовал собою, ибо жил, как писал. Печальные строки остались памятником этой любви:

Я видел, я читал
В твоем молчании, в прерывном разговоре,
В твоем унылом взоре,
В сей тайной горести потупленных очей,
В улыбке и в самой веселости твоей
Следы сердечного терзанья...

В 1813 — 1814 годах Батюшков участвовал в заграничном походе русской армии против Наполеона. Он был адъютантом генерала Раевского. Восприятие поэтом войны отличалось о восприятия современников. Война для него — весьма уродливая картина.

Все пусто... Кое-где на снеге труп чернеет,
И брошеных костров огонь, дымяся, тлеет,
И хладный, как мертвец,
Один среди дороги
Сидит задумчивый беглец
Недвижим, смутный взор вперив на мертвы ноги.

Реализм этой зарисовки чрезвычайно нов для тогдашней поэзии. Нетрадиционным оказался у поэта и образ воина, "ратника". Вот герой элегии "Переход через Рейн", русский солдат, оказавшийся на великой реке, на границе Франции:

...Быть может, он воспоминает
Реку своих родимых мест —
И на груди свой медный крест
Невольно к сердцу прижимает...

Возвратившись из-за границы, Батюшков еще два года прослужил в армии, а потом (1816 г.) вышел в отставку. Но прежнее ощущение радости жизни, переполнявшее его элегии и дружеские послания, уже не вернулось к поэту. Ему стали присущи смена бурной радости и глубокой тоски, вспыльчивость и переменчивость намерений.

Минутны странники, мы ходим по гробам,
Все дни утратами считаем;
На крыльях радости летим к своим друзьям, —
И что ж?... их урны обнимаем.

Батюшков не находил себе места: то он стремился в Петербург, то в Москву, то надолго уезжал в любимое Хантоново, имение матери в Череповецком уезде тогдашней Новгородской губернии. Беспощадная характеристика, данная Батюшковым самому себе (в третьем лице), показывает, что он понимал свое состояние: "Ему около тридцати лет... Лицо у него точно доброе, как сердце, но столь же непостоянное. Он тонок, сух, бледен как полотно. Он перенес три войны, и на биваках бывал здоров, в покое — умирал!.. Он вспыльчив, как собака, и кроток, как овечка. В нем два человека."

Да, характер Батюшкова был соткан из противоречий. Это отметил и его друг Жуковский в шуточном стихотворении: "Малютка Батюшков, гигант по дарованью..."

Пушкин исключительно высоко оценил роль Батюшкова в истории русской литературы. Он писал: "Батюшков, счастливый сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же, что Петрарка для итальянского".

Вот перед нами признанный шедевр батюшковской звукописи:
Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы
При появлении Аврориных лучей,
Но не отдаст тебе багряная денница
Сияния протекших дней,
Не возвратит убежищей прохлады,
Где нежились рои красот,
И никогда твои порфирны колоннады
Со дна не встанут синих вод.

Все стихотворение построено на мажорном сочетании звуков "ро" — "ра", которые оттеняются звуками "б", "п", "в". К концу этот мажор затухает, и финал оркестрован под носовое "н". В стихотворении вообще отсутствует звук "м", который чаще всего встречается в русских словах. Но здесь для "чуткого уха" Батюшкова этот звук оказался лишним, и поэт обошелся без него. Можно сравнить здесь работу стихотворца с работой древних плотников, которые строили храмы "без единого гвоздя".

Интересно, что Италия всегда казалась Батюшкову истинным приютом искусства, истинной родиной поэтов, не говоря уж о том, что все в Италии дышало воздухом античности, которую он боготворил. Великие итальянцы — Данте, Петрарка, Ариосто — всегда были для Батюшкова недосягаемым образцом. Но особенно близок ему был Торквато Тассо.

Горькая судьба Тассо вдохновила Батюшкова на знаменитую его элегию "Умирающий Тасс". Это самое сильное, самое глубокое произведение Батюшкова на одну из его излюбленных тем: поэт и мир. Удивительно пророчество Батюшкова в этом стихотворении, сам выбор сюжета был уже предвидением. В примечании к элегии автор писал: "Тасс как страдалец скитался из края в край, не находил себе пристанища, повсюду носил свои страдания, всех подозревал и ненавидел жизнь свою как бремя. Тасс сохранил сердце и воображение, но утратил рассудок". Батюшков словно глядел на несколько лет вперед. Всего на несколько лет!

"Погиб Торквато наш! — воскликнул с плачем Рим. —
Погиб певец, достойный лучшей доли!.."
Наутро факелов узрели мрачный дым;
И трауром покрылся Капитолий.

Болезнь брала свое, Батюшкову становилось все хуже... Жуковскому удалось добиться в конце 1818 г. назначения Батюшкова в состав Русской миссии в Неаполе. Друзья надеялись, что поездка в Италию благотворно повлияет на поэта. Но тот писал из Италии: "Посреди сих чудес удивись перемене, которая во мне сделалась: я вовсе не могу писать стихов"...

В апреле 1821 г. Батюшков получил бессрочный отпуск и неизлечимо больным воротился в Россию. Первые годы болезни были ужасны: скитаясь по Кавказу и Крыму фактически в полном одиночестве, он в припадках безумия уничтожил рукописи многих новых стихов; он не мог видеть книг и сжег свою любимую дорожную библиотеку.

Медики оказались бессильны. В 1833 г. поэту была выхлопотана пожизненная пенсия, и Батюшкова отвезли на родину, в Вологду. В 1834 г. было издано собрание его сочинений, так и не ставшее известным живому еще автору. Друзья и родственники Батюшкова рассказывали, что в родном краю поэту стало лучше. Там прожил он до 7 июля 1855 года.

Слава одного из тончайших русских лириков, чистого душой человека с трагической судьбой надолго пережила Батюшкова. В XX веке поэт Осип Мандельштам писал о нем в своих стихах:

Наше мученье и наше богатство,
Косноязычный, с собой он принес
Шум стихотворства и колокол братства
И гармонический проливень слез.

"Колокол братства" и "говор валов" поэзии, столь гармонично и столь нежно звучавшие в стихах Батюшкова, не замолкли и поныне.

0

3

http://s6.uploads.ru/5giWv.jpg
Н.И. Уткин. Портрет Константина Николаевича Батюшкова. 1815 г.

0

4

Анатолий Голубев

УГНЕТЁННЫЙ РОМАНТИК         

Константин Николаевич Батюшков (1787-1855) занимает особое место среди поэтов допушкинской эпохи. Именно Батюшков проложил в русской поэзии тропинку, которая была превращена в столбовую дорогу гением Пушкина. А жизнь Батюшкова волей неподвластных человеку сил рассеклась на две части - равные по протяжённости, но несопоставимые.

Первое десятилетие ХIХ века. Ещё не взошла поэтическая звезда Пушкина. В русской поэзии на слуху другие имена - от уже постаревшего классика Державина до молодого романтика Жуковского. В петербургских салонах знакомятся и общаются друг с другом художники, музыканты, литераторы. Организуется "Вольное общество любителей словесности, наук и художеств". Карамзин издаёт литературный журнал "Вестник Европы".

Именно тогда на литературном горизонте появилось новое имя - Константин Батюшков. Он молод, моложе Жуковского на четыре года.

При поддержке Николая Гнедича, переводчика "Илиады", Батюшков напечатал первые свои стихи. Всё складывалось удачно, и молодой поэт даже представить себе не мог, какую участь готовит ему судьба.

Но это - потом.

А пока Батюшков полон замыслов. Побывав в Италии, преисполненный восторгов, он принялся за перевод поэмы Торквато Тассо "Освобождённый Иерусалим". Сочинил несколько десятков лирических стихотворений, привнеся в русскую поэзию, проникнутую славянским величием державинских од, музыкальность и гибкость итальянского языка.

Получив образование в частных французских пансионах Петербурга, Батюшков прекрасно владел итальянским, французским и немецким языками. Была в его натуре ещё одна особенность: романтическое преклонение перед ратными подвигами.

В 1807 году он добровольцем ушёл на войну с Наполеоном. Прусский поход завершился для молодого офицера тяжёлым ранением. Но это не охладило упоения воинской жизнью:

"Какой предмет для кисти живописца: ратный стан, расположенный на сих скалах, когда лучи месяца проливаются на утруждённых ратников и скользят по блестящему металлу ружей, сложенных в пирамиды!"

Раненого поэта перевезли в Ригу и поместили в доме немца-мясоторговца Мюгеля. Г-н Мюгель отнёсся к благородному воину уважительно, фрау Мюгель - с чисто материнской нежностью. А их дочь...

Семнадцатилетняя Эмилия Мюгель стала первым любовным увлечением Константина Батюшкова. Их чувство было взаимным, разлука - неизбежной. Родители влюблённых никогда бы не дали согласия на брак: их непреодолимо разделяли социальный барьер, религия, национальность и политика.

Два месяца в Риге стали едва ли не самыми счастливыми в жизни поэта. Батюшков уезжал с болью в сердце. Позже он не раз жалел, что не попытался изменить судьбу.

1809 год. Снова армия, финляндский поход, участие в так называемой Второй Северной войне - со Швецией. Батюшкову тяжело:

"Я подал просьбу в отставку... за ранами, через князя Багратиона, и надеюсь, что скоро выйдет решение. Так нездоров, что к службе вовсе не гожусь..."

Отставка вышла в конце мая 1809 года. Побывав недолго в Петербурге, Батюшков отправился в Хантоново - унаследованное от матери имение.

Российская глушь, до ближайшего губернского города (Вологды) более ста вёрст по непроезжей дороге через леса и болота. Полуразрушенный барский дом, заросший парк с прудами; в доме живут две незамужние сестры поэта, Александра и Варенька.

Здесь Батюшков сочинил "Видение на брегах Леты" - большую сатиру на современную русскую литературу - и послал её Гнедичу. Прочитанная в салоне Олениных сатира вызвала всеобщий восторг. Рукописные копии вмиг разошлись по Петербургу и Москве. С этого времени имя Батюшкова у всех на устах. Почти безвестный дотоле, поэт обрёл популярность.

С 1810 года Батюшков поселился в Москве, однако вскоре поддался уговорам Гнедича и возвратился в Петербург, где получил должность в Императорской публичной библиотеке.

Петербургский период продолжался недолго. 12 июня 1812 года Наполеон перешёл границу России. В жизнь Батюшкова снова вторглась война.

Поэт опять в действующей армии, в должности адъютанта легендарного генерала Раевского участвует в заграничном походе против Наполеона.

Его отношение к войне переменилось уже в самом начале, когда он увидел сожжённую Москву. Теперь война - не цепь доблестных побед и благородных смертей, а средоточие жестокостей и неизбывного горя.

"Меднобряцающая" пламенная муза впала в тоску и апатию. В январе 1816 года лейб-гвардеец Измайловского полка Константин Батюшков ушёл в "чистую отставку" - навсегда порвал с военной службой.

Когда он вернулся в Петербург, промелькнули первые нераспознанные признаки душевного надлома. В завязавшемся романе с Анной Фурман Батюшков был пассивен и нерешителен, словно страшился чувства. По собственному решению он "запретил быть" этой любви. И уже не мог избавиться от преследовавшей его русской хандры - даже в серьёзно-весёлом литературном обществе "Арзамас", этой вольной самозваной академии талантов и гениев.

Первая книга Батюшкова "Опыты в стихах и прозе", изданная в 1817 году, оказалась единственной - близился роковой удар.

Хандра сменилась приступами тяжёлой депрессии, или, как тогда говорили, "чёрной меланхолии". Явилось и застучало в дверь то, чего он в глубине души боялся всю жизнь, - дурная семейная наследственность. Умопомешательством страдали дед, рано умершая мать, сестра Александра. Недуг не пощадил и его.

Катастрофа разразилась в 1821 году, ровно на половине отпущенного Батюшкову срока жизни. Диагностика на расстоянии почти в 200 лет затруднительна, да и психиатрия того времени пребывала в зачаточном состоянии. По описаниям симптомов можно предположить, что поэта поразила одна из форм шизофрении.

Ему становилось всё хуже. Несколько раз он пытался покончить с собой. Никакое лечение не помогало.

Последней надеждой было лечение в психиатрической клинике в Зонненштайне (Германия). В 1824 году Батюшкова отвёз туда Жуковский.

Четыре года, проведённые в Зонненштайне, не дали облегчения. Бред и галлюцинации чередовались с периодами ремиссии. Больному становилось лучше; в такие дни он занимался рисованием, лепил фигурки из воска. Затем наступало обострение, в больном воображении возникали картины пыток, которым его якобы подвергали в клинике. "Хочу домой, в Россию!" - постоянно твердил он.

В 1827 году консилиум немецких врачей признал болезнь неизлечимой. Летом 1828 года немецкий врач Антон Дитрих привёз Батюшкова в Москву.

По приезде Батюшкова поместили в специально нанятом для него доме. Там он прожил два года вместе с врачом и немногочисленной прислугой. Состояние его не изменилось. Доминантой стал религиозный бред.

"Несчастный живёт в согласии лишь с небесами, - писал Дитрих. - Объявил, что он сын Бога, и называет себя "Константин Бог".

Близким людям невыносимо было видеть страдания безумного поэта.

Весной 1830 года Батюшков заболел воспалением лёгких. От этого недуга в ту пору умирало 99% заболевших. У постели больного собрались друзья, отслужили всенощную. Был Пушкин, но Батюшков не узнал его - он уже никого не узнавал. Под впечатлением этого визита Пушкин написал знаменитое "Не дай мне Бог сойти с ума..."

Батюшков сумел преодолеть кризис болезни, начал есть и понемногу поправляться. Через месяц он окреп физически, но в психическом отношении улучшения не наступило. Провидению было угодно сохранить ему только жизнь тела.

Честный немец Дитрих, убедившись в невозможности излечения, уехал из России, а Батюшкова отправили на родину, в Вологду, на попечение родных.

Там болезнь смягчилась, приняла вялотекущую форму. Он много читал, любимым его занятием стало рисование, в котором он достиг немалых успехов.

Батюшков прожил в Вологде до самой смерти. Он умер от тифа в 1855 году в возрасте 68 лет, пережив многих современников - и Гнедича, и Жуковского, и Пушкина.

"Что писать мне и что говорить о стихах моих! Я похож на человека, который не дошёл до цели своей, а нёс он на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги. Поди узнай теперь, что в нём было!"

0

5

Константин Николаевич Батюшков: воинственный поэт

Среди множества молодых шумных и буйных русских поэтов, которых война 1812 года застала в самом расцвете их таланта, оказался и один из самых многообещающих стихотворцев первой четверти XIX столетия – Константин Батюшков. И хотя Батюшков, подобно своим друзьям В. Жуковскому и П. Вяземскому, не сражался в рядах ополчения и не был свидетелем грандиозных баталий, и он вынес из пожара Отечественной войны нечто большее, чем пара удачных виршей и потерянный багаж.

Начало пути

Константин Батюшков с детства был довольно слаб здоровьем, но ввиду стесненного положения своей семьи был вынужден отправиться в Петербург, где после получения прекрасного пансионного образования поступить на службу в недавно созданное министерство Народного просвещения. Служба была молодому человеку не по вкусу, его больше влекла литературная деятельность, однако постоянная нехватка средств не позволяла обедневшему дворянину в полной мере отдаться любимому занятию. Тем не менее, именно присутствие Батюшкова в Петербурге позволяет ему, 19-летнему юнцу, познакомиться с такими мастодонтами русской словесности, как Г. Державин, Н. Львов, А. Оленин. Здесь он публикует свои первые стихи, и именно здесь принимает свое первое по-настоящему самостоятельное, хотя и вполне безрассудное решение – поступить в милицию и участвовать в Прусской кампании. В этой кампании Батюшков получает ранение, едет на лечение в Ригу, но уже на следующий год отправляется на войну со Швецией.

1812 год

По какому-то удивительному стечению обстоятельств среди всех русских поэтов начала XIX века именно на долю романтически отрешенного от мира Батюшкова выпало столько войн и приключений, которые проходил не каждый старый вояка, а с другой стороны самое главное приключение наполеоновской эпохи – Отечественная война – прошло мимо него. Первую половину 1812 года Батюшков провел в полузатворе, занимаясь своими любимыми переводами, и в этом своем творческом порыве как-то не предал особого значения началу кампании, считая ее исход то ли решенным, то ли и вовсе не думая о нем. В своем июльском письме поэт писал в Москву Вяземскому: «…Что с тобою сделалось? Здоров ли ты? Или так занят политическими обстоятельствами, Неманом, Двиной, позицией направо, позицией налево, передовым войском, задними магазинами, голодом, мором и всем снарядом смерти, что забыл маленького Батюшкова…».

Однако уже спустя несколько недель, узнав о том, что его московские друзья вступают в ополчение, Батюшков и сам страстно возжелал поехать к армии, но помимо постоянной болезненности поэта настигает и еще одна – безденежье, которое не дает ему шансов отправиться на войну. По этому поводу он с досадой писал все тому же Вяземскому: «…Вчера Северин показывал мне твое письмо. Ты поручик! Чем чорт не шутит! А я тебе завидую, мой друг, и издали желаю лавров. Мне больно оставаться теперь в бездействии, но видно так угодно судьбе. Одна из главных причин моего «шаликовства», как ты пишешь, — недостаток в военных запасах, то есть, в деньгах, которых здесь вдруг не найдешь, а мне надобно было тысячи три или более. Иначе я бы не задумался… Не приедешь ли ты мимоездом в Питер? Ты, новый воин, приезжай: мы тебя вооружим рыцарем, и ты, новый рыцарь, посмеешься над твоим другом, который и печален, и болен от скуки, который прежде времени состарился…».

В Москву! В Москву!

Однако в скором времени Батюшкову все же выпадает шанс побывать в Москве и посмотреть на своих воинственных друзей: ему было необходимо помочь Екатерине Федоровне Муравьевой, вдове друга и наставника поэта Михаила Никитича Муравьева, которая оказалась в Москве «больная, без защиты, без друзей». Одновременно с тем родственники поэта, оставшиеся в вологодском имении Батюшковых и наученные горьким опытом предыдущих кампаний, просят Константина Николаевича не вступать в армию, на что тот беззаботно отвечает в письме своей сестре: «…Что же касается до страха твоего, чтоб я не вошел в военную службу, то он не справедлив: я не войду в оную, а если и войду снова, то что̀ ты чрез то, мой милый друг, потеряешь? Я за тысячу верст от тебя, а тогда буду за две: вот и все тут…».

Приехав в Москву Батюшков обнаруживает ее полупустой и наблюдает картину московского бегства. Естественно, никого из друзей поэта к тому времени в Первопрестольной не остается и он с досадой пишет Вяземскому по приезду: «Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе мое огорчение: и ты, мой друг, мне не оставил ниже записки! Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, если б Муравьева не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я ее оставить не могу: поверь, мне легче спать на биваках, нежели тащиться во Владимир на протяжных. Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы еще увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковский? Батюшков».

В эвакуации

Вместе со своей спутницей Батюшков отправляется во Владимир, а потом - в Нижний Новгород. По дороге он сопровождает находящегося при смерти младшего сына своего петербургского начальника А. Оленина, а также узнает о трагической и страшной гибели его старшего сына на Бородинском поле, о чем сообщает в письме своему сослуживцу переводчику Н.И. Гнедичу. Об этой трагической истории в своих записках упоминает М.И. Муравьев-Апостол: «26-го августа 1812 г. еще было темно, когда неприятельские ядра стали долетать до нас. Так началось Бородинское сражение. Гвардия стояла в резерве, но под сильными пушечными выстрелами. Правее 1-го баталиона Семеновского полка находился 2-й баталионъ. Петр Алексеевич Оленин, как адъютант 2-го баталиона, был перед ним верхом. В 8 часов утра ядро пролетело близ его головы; он упал с лошади, и его сочли убитым. Князь Сергей Петрович Трубецкой, ходивший к раненым на перевязку, успокоил старшего Оленина тем, что брат его только контужен и останется жив. В это время неприятельский огонь усилился, и ядра начали нас бить. Тогда командир 2-го баталиона, полковник барон Максим Иванович Де-Дама (de Damas), скомандовал: „Господа офицеры, по местам!“ Николай Алексеевич Оленин стал у своего взвода, а граф Татищев перед ним у своего, лицом к Оленину. Они оба радовались только что сообщенному счастливому известию; в эту самую минуту ядро пробило спину графа Татищева и грудь Оленина, и унтер-офицеру оторвало ногу».

В Нижнем Константин Николаевич «застревает» надолго. В октябре он пишет Вяземскому, который после Бородина покинул армию и отправился с женой в Вологду, куда звал и Батюшкова: «…теперь увидеться с тобою и с родными для меня будет приятно, если судьбы на это согласятся; в противном случае я решился, и твердо решился, отправиться в армию, куда и долг призывает, и разсудок, и сердце, сердце, лишенное покоя ужасными произшествиями нашего времени. Военная жизнь и биваки меня вылечат от грусти. Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться? А жизнь без надежды, без наслаждений — не жизнь, а мучение. Вот что меня влечет в армию, где я буду жить физически и забуду на время собственные горести и горести моих друзей». Однако поэт никак не может покинуть город из-за нехватки денежных средств, которые ему никак не может прислать отбившийся от рук управляющий родовой деревней. В связи с этим Батюшков вынужден «скучать» в Нижнем, попутно наблюдая за поведением московских беглецов: «Здесь я нашел всю Москву, - пишет Константин Николаевич в письме другу, - Карамзина, которая тебя любит и любит и уважает княгиню, жалеет, что ты не здесь. Муж ее поехал на время в Арзамас. Алексей Михайлович Пушкин плачет неутешно: он все потерял, кроме жены и детей. Василий Пушкин забыл в Москве книги и сына: книги сожжены, а сына вынес на руках его слуга. От печали Пушкин лишился памяти и на силу вчера мог прочитать Архаровым басню о соловье. Вот до чего он и мы дожили! У Архаровых сбирается вся Москва или, лучше сказать, все бедняки: кто без дома, кто без деревни, кто без куска хлеба, и я хожу к ним учиться физиономиям и терпению. Везде слышу вздохи, вижу слезы — и везде глупость. Все жалуются и бранят Французов по-французски, а патриотизм заключается в словах: point de paix! Истинно много, слишком много зла под луною; я в этом всегда был уверен, а ныне сделал новое замечание. Человек так сотворен, что ничего вполне чувствовать не в силах, даже самого зла: потерю Москвы немногие постигают. Она, как солнце, ослепляет. Мы все в чаду».

Мировоззренческий слом

За время пребывания в Нижнем Новгороде у Батюшкова начинается настоящий мировоззренческий слом: он уходит от старой творческой философии, отрицает и своих старых просвещенческих кумиров. «Ужасные произшествия нашего времени, -  пишетБатюшков Гнедичу в Петербург, - произшествия, случившиеся как нарочно перед моими глазами, зло, разлившееся по лицу земли во всех видах, на всех людей, так меня поразило, что я на силу могу собраться с мыслями и часто спрашиваю себя: где я? что я? Не думай, любезный друг, чтобы я по старому предался моему воображению, нет, я вижу, разсуждаю и страдаю. От Твери до Москвы и от Москвы до Нижнего, я видел, видел целые семейства всех состояний, всех возрастов в самом жалком положении; я видел то, чего ни в Пруссии, ни в Швеции видеть не мог: переселение целых губерний! Видел нищету, отчаяние, пожары, голод, все ужасы войны и с трепетом взирал на землю, на небо и на себя. Нет, я слишком живо чувствую раны, нанесенные любезному нашему отечеству, чтоб минуту быть покойным. Ужасные поступки Вандалов или Французов в Москве и в ее окрестностях, поступки, безпримерные и в самой истории, вовсе разстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством».

Все время в октябре и ноябре Батюшков продолжает писать о своем намерении вступить в армию, однако даже несмотря на присланные из деревни деньги, не спешит догнать русские войска: в ноябре он выезжает из Нижнего и доезжает до Москвы. Ужасный вид разрушенной российской столицы так поражает поэта, что, вернувшись в Петербург, уже в декабре он принимает твердое решение о присоединении к действующей в армии и в 1813 году действительно отправляется с ней в Заграничный поход в качестве адъютанта прославленного Н.Н. Раевского. Вместе с русской армией Батюшков входит в Париж. Все это время он непрестанно пишет записки обо всем вокруг происходящем, записывает свои разговоры с героями войны, наблюдает за жизнью парижского общества, пишет стихи, которые многими современниками признаны одними из лучших его творений.

0

6

БАТЮШКОВ И М.Н. МУРАВЬЁВ

И.З. Серман

Есть некоторая загадка, решение которой до сих пор не найдено. Непонятно, почему Батюшков, посвятивший Муравьеву особую и очень прочувствованную статью в 1814 году, два года спустя в своей «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» о Муравьеве сказал только как о мыслителе и философе. Изменилось ли его отношение к Муравьеву-поэту или возникли какие-либо неизвестные обстоятельства, продиктовавшие Батюшкову это загадочное умолчание? Желательно было бы найти решение этой загадки, на которую как-то не обращалось внимание исследователей, повторявших суждения Г.А. Гуковского о Муравьеве как прямом предшественнике школы «гармонической точности».

Свои взгляды на литературу и ее назначение в общей системе русской культуры 1805 - 1815 годов Батюшков изложил в статьях, которые составили первый том его «Опытов в стихах и прозе». В них он высказал и свое понимание поэзии вообще, и свой взгляд на русскую поэзию от Ломоносова до его, Батюшкова, современников, до Жуковского в том числе. «Речь о влиянии легкой поэзии на язык» не только содержала в себе тенденциозную концепцию литературного развития XVIII века, но представляла собой сознательный пересмотр значительной части всего послепетровского литературного наследия. Выпуская в свет, вслед за Жуковским, первое собрание своих сочинений, стихотворных и прозаических, Батюшков в первом томе «Опытов» выступил с обдуманной концепцией литературного развития XVIII столетия. Это был своеобразный памятник минувшему веку, памятник, возведенный почтительным потомком, но человеком другой эпохи, со своими требованиями к литературе и потому со своими переоценками прошлого.

При этом Батюшкову надо было самому сориентироваться в том, что происходило в десятилетие, прошедшее между первыми публикациями его стихов в 1805 году и тем моментом, когда он стал писать свою «Речь», законченную в 1816 году.

Не касаясь подробно содержания и смысла «Речи», я отмечу в ней отсутствие в перечне поэтов, создателей легкой поэзии, М. Н. Муравьева. О нем сказано так: «Под руководством славнейших профессоров московских, в недрах своего отечества он приобрел сии обширные сведения во всех отраслях ума человеческого, которым нередко удивлялись ученые иностранцы: за благодеяния наставников он платил благодеяниями сему святилищу наук <...>. Ученость обширную, утвержденную на прочном основании, на знании языков древних, редкое искусство писать он умел соединить с искреннею кротостию, с снисходительностию, великому уму и добрейшему сердцу свойственною. Казалось, в его виде посетил землю один из сих гениев, из сих светильников философии, которые некогда рождались под счастливым небом Аттики для разлития практической и умозрительной мудрости, для утешения и назидания человечества красноречивым словом и красноречивейшим примером». [Батюшков К. Н. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 37. Далее ссылки на это издание с указанием тома и страницы даются в тексте.]

В. А. Кошелев, впервые обративший внимание на идеологическое содержание родственных отношений Батюшкова и Муравьевых, отца и сына, определяет сложившиеся представления об отношениях Батюшкова с Муравьевым-отцом модным термином «мифологизация». [Кошелев В. А. К. Н. Батюшков и Муравьевы: К проблеме формирования «декабристского сознания» // Новые безделки: Сб. статей к 60-летию В. Э. Вацуро. М., 1995-1996. С. 119-122.] Поскольку в нашем распоряжении есть многочисленные высказывания Батюшкова в его переписке и статьях о Муравьеве, то, не увлекаясь мифологизацией этих отношений, следует обратиться к доступным нам фактам и подойти исторически к этому первоклассному социопсихологическому материалу взаимоотношений двух поколений просвещенного дворянства в первое десятилетие XIX века.

Позднее, в мае 1819 года, Батюшков писал из Неаполя С. С. Уварову в связи с тем, что он прочел во французском журнале его речь при открытии в Петербурге университета: «Без сомнения, расширяя круг учения, вы расширяете и круг просвещения; чрез десять лет мы благословим труды и имя ваше, ибо чрез десять лет зреет и образуется поколение. Новое в России почти всегда бывает лучше старого, наперекор Горацию: мы не совсем хороши, но едва ли не лучше отцов наших, а дети, может быть, достойнее будут нас. Если не современники, то по крайней мере дети, внуки отдадут вам должную справедливость» (II, 539).

По поводу этих предсказаний Батюшкова возможны различные мнения. Мне важно было найти прямое высказывание Батюшкова на тему смены поколений. Через два десятка лет для Лермонтова судьба поколений была отражением смены эпох в истории России, и потому она стала одной из важных тем его поэзии.

Вышеприведенные слова Батюшкова о поколениях не надо понимать буквально. Конечно, Муравьева-отца (1757 - 1807) отделяли от Батюшкова не десять лет, а много больше. Фактически он прожил в доме Муравьевых только пять лет, но эти пять лет могли, после выхода из пансиона, отложиться в его чувствах и впечатлениях очень прочно. Это был дом в полном смысле просвещенного дворянского семейства, где отношения старших к младшим определялись духом гуманности и взаимопонимания. Все, что нам известно из самых различных свидетельств современников, только подтверждает слова Батюшкова о прекрасной душе, доброте и доброжелательности М. Н. Муравьева. Об этих свойствах характера и поведения Муравьева позднее писал Жуковский: «...во всем, что он написал, видна прекрасная душа, все отмечено печатью чистоты и любви к добру <...> По своим познаниям он был много выше своих современников». [Жуковский В. А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 320.]

Судьба Муравьева-писателя удивительна. После интенсивного участия в литературной жизни 1770-х годов (издано семь книг!) он перестает публиковаться, а с 1785 года как воспитатель великих князей сосредоточился на создании очень интересных и содержательных пособий для своих учеников. Некоторые из них Муравьев печатал в незначительном количестве экземпляров. Из поэзии он ушел раньше, свои опыты в духе poesie fugitive он в 1778 году довел до набора, но не решился их публиковать, не встретив, по-видимому, поддержки у своих друзей-литераторов старшего поколения. Уже после того, как в русской поэзии усилиями Карамзина и Дмитриева утвердился новый слог, Муравьев в 1802 году стал готовить «Собрание стихотворений» [См. примечания Л. И. Кулаковой в кн.: М. Н. Муравьев. Стихотворения. Л., 1967. С. 320.] и править для него стихи 1770-х годов. Служебные занятия помешали осуществлению этого замысла при жизни поэта.

После смерти Муравьева по желанию и при поддержке его вдовы Карамзин и Жуковский занялись публикацией литературного наследия этого писателя. Карамзин издал в 1810 году со своим кратким предисловием «Опыты истории, словесности и нравоучения». В том же году Жуковский напечатал в редактируемом им «Вестнике Европы» два принадлежащих Муравьеву «Разговора мертвых»: «Карл XII и Святослав I», «Гораций и Кантемир», — повесть «Оскольд» и четыре стихотворения Муравьева: «Послание к Его Превосходительству Ивану Петровичу Тургеневу 1774 года», «Болеслав, король польский», «Несчастие», «Зевес и Гром», ранее не публиковавшихся, с таким предисловием: «Автор сего послания и следующих трех стихотворных пьес <...> есть покойный Михаила Никитич Муравьев. Избранные из оставшихся после его смерти стихотворений будут изданы со временем в свет. Читатели найдут в них красоты всякого рода и философию привлекательную, изливающуюся из души нежной, чуждой всякого притворства и созданной питать одни добрые чувства». [Вестник Европы. 1810. Ч. 51. № 9. С. 42.]

Позднее Батюшков принял участие в публикации сочинений Муравьева. В 1811 году он писал Гнедичу, прочитав изданное Карамзиным: «Муравьева сочинения доказывают, что он был великого ума, редких познаний и самой лучшей души человек. Их нельзя читать без удовольствия. Они заставляют размышлять» (II, 159). Из этого замечания неясно, читал ли Батюшков сочинения Муравьева раньше. Он пишет о них с оттенком удивления. Это не мешает ему торопить Жуковского с изданием других сочинений Муравьева.

После перерыва, связанного с участием в военных действиях, Батюшков снова напоминает Жуковскому о сочинениях Муравьева: «Милый друг, тебе дано поручение по твоему произволу, и ты до сих пор ничего не сделал. Карамзин, занятый постоянно важнейшим делом, какое когда-либо занимало гражданина, нашел свободное время для исправления рукописей Муравьева. Я не стану тебе делать упреков, но долгом поставляю от лица общества просить тебя снова начать прерванный труд» (II, 308-309).

Батюшков, который к этому времени уже написал «разбор» сочинений Муравьева и решил сам печатать его стихи, в этом же письме сообщал, что берет на себя «труд издателя» (II, 309) стихотворений Муравьева.

Далее он излагает свои впечатления от чтения (в первый раз?) сочинений Муравьева: «Здесь я перебираю прозу. Вот мое единственное и сладостное занятие для сердца и ума. Сколько воспоминаний! Перечитывая эти бесценные рукописи, я дышу новым воздухом, беседую с новым человеком, и с каким?» (II, 309).

«Письмо о сочинениях М. Н. Муравьева» построено как психологический портрет. Батюшкова занимают не столько тематика и сюжеты сочинений Муравьева, сколько он сам, его характер, его «прекрасная душа», по определению Жуковского. Восторгаясь Муравьевым и его сочинениями, Батюшков убежден, что они не найдут у читающей публики ни серьезной критики, ни понимания: «Но это золото не для нашей публики: она еще слишком молода и не может чувствовать всю прелесть красноречия и прекрасной души» (II, 348).

В неосуществленном плане книги Батюшкова «о русской словесности» для «людей светских» есть пункт: «Муравьев. Книги его изданы недавно. Он первый говорил о морали. Он выше своего времени и духом и сведениями» (II, 43).

Оказывается, что М. Н. Муравьев не только «выше» своего времени, но он недоступен и для русской читающей публики 1815 года. Чем Муравьев выше своего времени, можно понять, сравнив его философско-поэтические декларации с подобными же поэтическими высказываниями Державина.

Муравьев видит в русском интеллигентном дворянине прежде всего человека, с его личным достоинством, с его чувством чести и независимости. Такой человек, по убеждению Муравьева, служит государству только тогда, когда это не противоречит его чувству собственного достоинства и его пониманию законов нравственности. Хотя он не подпал под влияние масонских идей, адептом которых был его соученик по Московскому университету и ближайший друг, Иван Петрович Тургенев (адресат «Эпистолы»), но этические идеи английских моралистов Д. Юма и А. Смита помогли ему построить собственную систему нравственных ценностей. Исходным пунктом его философии, или «морали», как называет ее Батюшков, была идея личного достоинства, идея внесословная. Сравнивая безнравственного князя, который «думал, что они <крестьяне> рождены для его презрения» [Муравьев М. Н. Поли. собр. соч. СПб., 1819. Ч. 1. С. 98.], с крестьянином, Муравьев отдает последнему полное предпочтение: «Меня поразила мысль, что <...> простой крестьянин внушил в меня почтение, когда я взирал с презрением на знатного, недостойного своей породы. Я почувствовал всю силу личного достоинства. Оно одно принадлежит человеку и возвышает всякое состояние». [Там же. С. 101.]

В просвещении Муравьев видел ту силу, которая в конце концов может привести к созданию подлинно гуманистического общества: «Нравы, законы, мнения зависят по большей части от степени просвещения, до которого доведен разум общественный». [Там же. 4.2. С. 377.]

В красоте одновременно нравственной и воплощенной в произведениях искусства видит Муравьев ту силу, которая может перевоспитать человека и человечество, помочь личности преодолеть эгоизм, присущий человеку от природы, и в служении добру найти гармоническое сочетание личного интереса и общественного блага.

В этих идеях Муравьева Батюшков видел выражение его «прекрасной души» и то, что должно оказать положительное воздействие на русское общество второй половины 1810-х годов, того времени, когда идея политического изменения грозила возобладать над идеей нравственного перевоспитания, о котором писал и для которого работал Муравьев.

Богатство идей и верность Муравьева своей системе нравственных убеждений выражены были на языке, который уже не отвечал норме вкуса Батюшкова, да и Жуковского. Поэтому Батюшков настаивает на необходимости их редактировать: «Для стихов я мог бы быть полезен: я поправляю или, лучше сказать, угадываю мысли М<ихаила> Н<икитича> довольно удачно. А в рукописи надобно многое переменить и лучше печатать одно хорошее, достойное его и тебя, нежели все без разбору» (II, 363).

Виктор Давидович Левин тщательно исследовал редакторскую правку, которой подвергли сочинения Муравьева Карамзин для издания 1810 года и Батюшков для издания 1815: «Как и правки Карамзина, изменения, внесенные Батюшковым, делают текст Муравьева более свободным от архаических или специфических книжных черт, от громоздких оборотов. См., например, замену во фразе «Зрение толь многих путешественников рассеявает размышления мои» первых трех слов словом «множество». [Левин В. Д. Карамзин, Батюшков, Жуковский - редакторы сочинений М. Н. Муравьева // Проблемы современной филологии: Сборник статей к семидесятилетию академика В. В. Виноградова. М., 1965. С. 188.] Все указанные далее замены убедительно подтверждают общее положение В. Д. Левина о характере этой редактуры.

Очень любопытен пример не редактуры, а замены стихотворного текста Муравьева новым, принадлежащим Батюшкову. Муравьев в «Эмилиевых письмах» поместил свой перевод из «Георгик» Вергилия:
О кто меня в страну похитит вожделенну
И голову мою покроет утомленну
Древесной тению.
Этот перевод вычеркнут и заменен другим, по-видимому, принадлежащим Батюшкову:
О! Кто бы перенес
Меня во Гемские прохладные долины,
И мрачной тению ветвистых древ покрыл!
[Там же. С. 189.]
В предложенном варианте перевода указано, куда стремится персонаж, - отброшены глагол «похитит» в архаическом словоупотреблении и устарелые формы прилагательных «утомленну», «вожделенну».

Такая систематическая правка муравьевских текстов имеет двоякий смысл: стиль Муравьева уже не отвечает тем требованиям, которые предъявляют к современной литературе Карамзин, Жуковский, Батюшков, но содержание его сочинений совпадает с основными этическими и эстетическими идеями издателей-редакторов Муравьева. Особенно показательно в этом смысле отношение Жуковского и Батюшкова к стихам Муравьева.

В 1810 году в «Вестнике Европы» напечатано «Послание к Ивану Петровичу Тургеневу» в тщательно отредактированном Жуковским виде. Стихотворение построено как изложение жизненной философии, во многом повторяющей идеи стоицизма. Муравьев убежден в том, что истинно нравственный человек верен самому себе, своим принципам поведения в равной степени и в своей семейной жизни, и на государственной службе. «Эпистола» написана в 1774 году. По сложившейся традиции Муравьев берет примеры нравственно правильного, благородного поведения из хорошо известной ему и его сверстникам истории Древней Греции или Древнего Рима:

Счастлив, кто может быть семейства благодетель, -
Что нужды, дом тому иль целый мир свидетель.
Таков Эмилий Павл равно достоин хвал,
Как жил в семье своей иль как при Каннах пал.
[Муравьев М. Н. Стихотворения. С. 114.]
Но та преданность государственной службе, которую высказывает Муравьев в «Эпистоле», через 35 лет после публикации стихотворения уже воспринималась Жуковским как идеологический архаизм.
Поэтому там, где у Муравьева «правленье», то есть государственная власть, Жуковский заменяет его другим, более современным понятием.
У Муравьева было:
Мне только что служить, правленью - награждать.
В редакции Жуковского:
Мне только что служить, Отчизне награждать.
[См.: Жилякова Э. М. В. А. Жуковский и М. Н. Муравьев // Библиотека В. А. Жуковского в Томске. Томск, 1978. Ч. I. С. 87.]
Для понимания отношения Батюшкова к стихам Муравьева важно одно обстоятельство. В его статье о сочинениях Муравьева стихам отведена одна шестая часть, а основное внимание уделено прозе. Стихи Муравьева, как пишет Батюшков, могут сравняться с его прозой по своему содержанию, а не по собственно поэтическим качествам: -«Стихотворения г. Муравьева, без сомнения, будут стоять наряду с лучшими его произведениями в прозе. В них то же достоинство: философия, которой источник чувствительное и доброе сердце; выбор мыслей, образованных прилежным чтением древних; стройность и чистота слога» (I, 72). Цитируй «Эпистолу к И.П. Тургеневу»:

Служить отечеству - верховный душ Обет.
Наш долг - туда спешить, куда оно зовет.
Но если, в множестве ревнителей ко славе,
Мне должно уступить, - ужели буду вправе
Пренебреженною заслугой досаждать?
Мне только что - служить; отчизне - награждать.
Из трехсот праздных мест спартанского совета
Народ ни на одно не избрал Педарета.
— Хвала богам, — сказал, народа не виня, —
Есть триста человек достойнее меня, -
Батюшков заключает: «Здесь каждая мысль может служить правилом честному гражданину. И какая утешительная мудрость! Какое сладостное излияние чистой и праведной души! Скажем более с одним из лучших наших писателей: счастлив тот, кто мог жить, как писал, и писать, как жил!» (I, 73). Далее он приводит два больших отрывка из «Послания о легком стихотворении» (1783): один - 29 строк - «блестящее изображение Вольтера», другой - 18 строк - о том, что «трудно быть светским человеком и писателем». Оба отрывка подвергнуты очень осторожной, но существенной правке. Вот примеры этой правки.
Текст Муравьева:

Его приветствия не чувствуют певца,
Но просвещенного и тонкого маркиза.
С той разностью, что тот не мог воспеть бы Гиза,
Не мог бы написать — шестидесяти лет —
Вступающа в Китай великого Чингиза,
Унизить свой потом трагический полет
К маркизу де Вильет...
Редакция Батюшкова:
В его приветствиях не виден труд певца -
Учтивость тонкого маркиза!
Заметьте, что маркиз не мог воспеть бы Гиза,
Не мог бы начертать шестидесяти лет
В Китае страшного Чингиза;
Потом унизить свой трагический полет
В маркизе де Вильет...
(I, 74)
Смысл этой правки очевиден: Батюшков убирает все, что кажется ему неловким, старомодным, архаическим.

Завершается статья уподоблением Муравьева элегикам 1800-х годов. Для этого Батюшков использует концовку стихотворения Муравьева «К Музе», им отредактированную: «Часто в стихах нашего поэта видна сладкая задумчивость, истинный признак чувствительной и нежной души; часто, подобно Тибуллу и Горацию, сожалеет он об утрате юности, об утрате пламенных восторгов любви и беспредельных желаний юного сердца, исполненного жизни и силы. В стихотворении под названием «Муза», обращаясь к тайной подруге души своей, он делает ей нежные упреки:
Ты утро дней моих прилежно посещала:
Почто ж печальная распространилась мгла,
И ясный полдень мой покрыла черной тенью?
Иль лавров по следам твоим не соберу,
И в песнях не прейду к другому поколенью,
Или я весь умру?»
(I, 74-75)
Настойчивые усилия Карамзина и его молодых коллег не имели успеха. Литературное наследие Муравьева - против ожиданий Батюшкова - не отвечало потребностям новых поколений.

Воскрешенный Муравьев остался человеком своей эпохи и был забыт. О нем стали вспоминать в конце XIX века, преимущественно как о реформаторе университетского образования.

Муравьев-поэт был снова воскрешен в конце 1930-х годов. Первым, кто обратил в нашей культуре внимание на Муравьева и его место в сознании Карамзина, Жуковского и Батюшкова, был Г. А. Гуковский. Со всей свойственной ему увлеченностью предметом исследования, а в данном случае писателем не только забытым, но и в наиболее интересной части своего поэтического наследия тогда (в 1938 году) неизданным, Г. А. Гуковский хотел показать, как много сделал Муравьев для создания нового поэтического стиля, каким новатором он был. Цитируя стихотворение «К Музе», Г. А. Гуковский выделил в нем разрядкой, как он сам писал: «...лишь наиболее явные, наиболее заметные элементы стиля. Ведь здесь заложен весь Батюшков, ведь это его словарь, его — и Жуковского - строение и мелодия стиха, его мифология:

На крыльях времени мои прекрасны дни
С собой похитили и смехи и забавы,
И нежные мечты, и обещанья славы:
Ты, Муза скромная, урон их замени.
Вернее их в своих щедротах,
Отдай мне суеты ребячества; доставь
Еще мне счастье зреть старинны басни вьявь
И воздыхать еще о Нимфах и Эротах.
Кому ты в юности сопутницей была,
Того и в охлаждении леты,
Когда суровой ум дает свои советы,
Ты манием зовешь волшебного жезла
В страны роскошны и прелестны,
Страны одной тебе известны,
Послушные тебе где льются ручейки,
Где сладостной твоей улыбкой
Яснеют небеса, вздыхают ветерки
И вьется виноград с своей лозою гибкой...
...От греков уклоняясь, Ионии роскошной,
От сени тайныя, где твой Гораций пел,
Ты посещаешь днесь край западной, полнощной
И зиждешь Граций там удел...

[Гуковский Гр. У истоков русского сентиментализма // Гуковский Гр. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. Л., 1938. С. 286.]
Он же отметил у Муравьева «обилие стихов о стихах, поэзии о поэзии, о вдохновении, о мечте. Это было действительно замкнутое творчество о самом себе, где субъективная тема формулировалась не как выражение индивидуальности поэта-человека, а сужалась - и тем самым обобщалась - до выражения настроенности творческого подъема поэта. В то же время это был уход поэзии в мир фантазии, оправдание и прославление этого мира». [Там же. С. 290.]

Почему же почитатели Муравьева-мыслителя и общественного деятеля так сдержанно пишут о его стихах и подвергают их внимательной редактуре? По-видимому, для них стилистический уровень Муравьева уже был неприемлем. Оценка стиховой культуры в 1810 - 1815 годах у этого круга поэтов была очень строгой. Как указала Л.Я. Гинзбург, «словесная система школы Жуковского-Батюшкова-раннего Пушкина была доведена до такой степени совершенства и устойчивости, что поэзия целых десятилетий могла питаться ее формулами и преодолением этих формул». [Гинзбур Л. О лирике. Л., 1974. С. 43.] Поэтому поэзия Муравьева не могла быть принята ими в своей целостности. Она уже не отвечала канону и его требованиям, и поэтому же мы не находим у них тех восторгов по поводу создания нового поэтического стиля, которые так убежденно высказывал Г. А. Гуковский, когда перед ним открылась поэзия Муравьева.

Кто же прав - исследователь XX века или поэты начала века XIX? Казалось бы, исторический опыт на стороне ученого XX века. Г. А. Гуковский, развивая свою концепцию творчества Муравьева, утверждает, что он «осуществляет первые подступы к созданию особого специфически-поэтического языка, суть которого не в адекватном отражении объективной для поэта истины, а в эмоциональном намеке на внутреннее состояние человека-поэта. Поэтический словарь начинает сужаться, стремясь ориентироваться на особые поэтические слова «сладостного» эмоционального характера, нужные в контексте не для уточнения смысла, а для создания настроения прекрасного самозабвения в искусстве. Формируется тот поэтический словарь, который характеризует поэтику Жуковского и Батюшкова». [Гуковский Гр. У истоков русского сентиментализма. С. 277— 278.]

Гуковский приводит цитату из стихотворения Муравьева «Видение», выделив курсивом те слова, которые, по его мнению, характерны для этого «сладостного» стиля:

В тот день, как солнцева горяща колесница,
Оставив область Льва, к тебе, небесна Жница,
Стремится перейти в прохладнейший предел,
Как ратай точит серп и желтый клас созрел,
И солнечны лучи вселенну освещали,
А над главой моей сны легкие летали,
И вдруг мне виделась прекрасная страна,
Где вечно царствует прохладная весна;
Где извиваются между холмов долины
И смотрятся в водах высоких древ вершины...
[Там же. С. 278.]
Поклонники и почитатели Муравьева в начале XIX века читали «Видение» и дальше процитированных Гуковским строк:
Близ рощи зрел себя: лавровый лес то был,
Откуда старец мне навстречу выходил,
Со взором огненным и со челом открытым,
В руке он свиток нес. С сим мужем знаменитым
Я, робость отложив, вступил во разговор.
«На сей священный холм взведи свой жадный взор, -
Сказал он. - Здесь живут тобою чтимы музы.
Доколе сон с тебя не снимет узы,
Ты можешь в тайное жилище их войти.
Пойдем, мои следы потщися соблюсти».
С благоговением я руки простираю
Ко старцу мудрому и воздух осязаю.
«Ты видишь только тень, - вещает старец мне, -
Со смертным телом в сей не можно жить стране.
И я был некогда во тленном вашем свете,
Царицы бодрыя участвовал в совете,
Ученьем услаждал труда гражданских дел,
За то мне был отверст по смерти сей предел.
Ты мест сих насладись видением мгновенным».
Вещая так, пришли к пределам сокровенным,
В которых странствуют тьмы счастливых теней,
Что лирным славились согласьем в жизни сей.
Там неразлучные Тибулл с Анакреоном.
Там сладкий Феокрит беседует с Вионом.
Там Сафу мне Лонгин указывал рукой
(Так именуется путеводитель мой).
Как пчел шумящий рой, погодою прельщенный,
Собравшись на лужок, цветами испещренный,
Летает, сладкою добычей отягчен,
Так зрится в рощах сих пиитов сонм стеснен.
[Муравьев М. Н. Стихотворения. С. 189-190.]

Дидактизм и «непоэтичность» приведенного мною отрывка из «Видения» как будто поясняют, почему поклонники Муравьева в начале XIX века видели в нем идеального гражданина, человека высокой нравственности, философа и только после всего поэта. Не субъективизм они у него находили, а стройную систему этики личной и общественной.

По поводу прозы Муравьева Жуковский позднее в «Конспекте по истории русской литературы» (1826 - 1827) высказывает такое суждение: «...язык его не безупречно чист; он не владеет им...». [Жуковский В. А. Эстетика и критика. С. 320.] Это суждение интересно не только само по себе. Она характерно для отношения Жуковского к поэзии Муравьева. Ведь подробно перечисляя поэтов XVIII века, он не называет в их числе Муравьева, тогда как им не забыты ни Петров, ни Бобров...

Не сговариваясь, оба создателя школы «гармонической точности» не нашли места Муравьеву-поэту в своих обзорах русской поэзии и, следовательно, в формировании своей школы.

0

7

Л.Н. Майков

БАТЮШКОВ. ЕГО ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ

Глава I. Предки Батюшкова

Предки К.Н. Батюшкова. - Его рождение и воспитание в петербургских пансионах. - М.Н. Муравьев и его влияние на дальнейшее образование Батюшкова

Батюшковы - один из старинных дворянских родов. Представители его с XVI века известны в числе служилых людей Московского государства и с того же времени состояли помещиками в Новгородской области, в местности Бежецка и Устюжны Железнопольской. В 1543 году Семен Батюшков ходил послом в Молдавскую землю к воеводе Ивану Петровичу. По Бежецким писцовым книгам 1628 и 1629 годов за Иваном Никитичем Батюшковым значилось "старое отца его поместье" в Есенецком стану - сельцо Даниловское, "а в нем двор помещиков" и несколько деревень. Сын Ивана Батюшкова, Матвей, участник войн с Польшей при царе Алексее Михайловиче и с Турцией при его сыне, за многую службу свою царям и всему Московскому государству в 1683 году был пожалован из поместья в вотчину половиной сельца Даниловского и прилежавшими к нему деревнями в Бежецком уезде, да сверх того, деревнями и пустошами в Новоордецком стане Углецкого уезда*.

______________________

* Карамзин. История Государства Российского, VIII, прим. 129; Архив ист.-юрид. свед. О России. Калачова, III, отд. 2, с. 46; Акты Археогр. Экспед., II, с. 233, 275, IV, с. 283; кн. Долгоруков. Российская родословная книга, IV. Эти указания, равно как и сведения о поземельных владениях Батюшковых и о службе предков поэта, сообщены нам А.П. Барсуковым, который извлек их из дела департамента герольдии 1854 г., № 356.

______________________

Внук Матвея Ивановича, Андрей Ильич, начал службу при Петре I и продолжал ее до времен Елизаветы, все в гражданских должностях. По семейному преданию*, он был "человек нрава крутого и твердый духом". У него было несколько сыновей, и некоторые из них воспитывались в шляхетном кадетском корпусе**: доказательство, что еще в первой половине прошлого века интересы книжного просвещения были не чужды семье Батюшковых. Из сыновей Андрея Ильича выдаются двое - старший Лев и второй Илья. Лев служил сперва в военной***, а потом, подобно отцу, в гражданской службе и после смерти отца управлял родовым именьем. В 1767 году он был избран депутатом от дворянства Устюжны Железнопольской в знаменитую Екатерининскую комиссию для составления проекта нового уложения, но вскоре по открытии ее заседаний сдал свое депутатство другому лицу****. Тем не менее самое избрание его в депутаты дает повод полагать, что это был человек деловитый и уважаемый в своем краю.

______________________

* Сочинения К.Н. Батюшкова, изд. 1885-1887 гг., т. III, с. 567.
** Именной список всем бывшим и ныне находящимся в сухопутном шляхетном корпусе штаб- обер-офицерам и кадетам. СПб., 1761. 4.1, с. 249.
*** Рус. Архив, 1880, ч. II, с. 108.
**** Именной список господам депутатам, выбранным в комиссию о составлении проекта нового уложения, по 1 января 1768. М., с. 17; Сб. Имп. Рос. Ист. Общ., т. IV, с. 67.

______________________

Второй сын Андрея Ильича, Илья Андреевич, сперва служил в конной гвардии, а затем поселился в деревне и в 1770 году, за худые речи об императрице и за умысел свергнуть ее с престола и возвести на него цесаревича Павла Петровича, был сослан в Мангазею. Попытки исходатайствовать ему прощение оставались безуспешными во все царствование императрицы Екатерины II, несмотря даже на то, что еще при следствии по делу Ильи Андреевича в нем обнаружена была наклонность к умопомешательству и что по самому приговору, состоявшемуся над ним, дозволено было не употреблять его в ссылке на казенные работы в случае возобновления его болезни. Он был прощен только по воцарении Павла, 12 декабря 1796 года, но, если не ошибаемся, из ссылки не возвратился: царская милость не застала его в живых*.

______________________

* А. Барсуков. Рассказы из новой русской истории. СПб., 1885. Статья: "Батюшков и Опочинин (попытка дворянской оппозиции в царствование Екатерины II)".

______________________

Умысел Ильи Батюшкова был только одним из многочисленных проявлений того недовольства, которое обнаруживалось среди дворянства против императрицы Екатерины II в начале ее царствования. Но в семье Батюшковых несчастная участь Ильи Андреевича должна была оставить самое тяжелое впечатление и, конечно, всего сильнее оно отразилось на старшем сыне его брата Льва - Николае. Пятнадцатилетним юношей, состоя солдатом Измайловского полка, он был привлечен к следствию по делу дяди. Он дал чистосердечное показание о всем, что слышал и знал из речей и намерений Ильи Андреевича. Тем не менее Николая Батюшкова судили, и в приговоре было постановлено: "отпустить его в дом по-прежнему, а чтобы однако же, когда он будет в полку, то б по молодости лет своих не мог иногда о сем деле разглашать, то велено его от полка, как он не в совершенных летах, отпустить, ибо по прошествии некоторого времени, особливо живучи в деревне, могут те слышанные им слова из мысли его истребиться; при свободе же накрепко ему подтвердить, чтоб все те слова, как оне вымышлены Ильею Батюшковым, из мысли своей истребил и никому во всю жизнь свою ни под каким видом не сказывал".

Таким образом Николай Львович был обречен провести свою молодость, так сказать, под опалой, и это, без сомнения, повлияло на его характер: с годами нрав его сделался неровен и своеобычен. Вместе с тем указанное обстоятельство имело влияние на общественное положение и служебные успехи Николая Львовича. В то время как младший брат его Павел удачно шел по службе и достиг впоследствии звания сенатора, старший, человек по своему времени хорошо образованный, после нескольких лет номинальной военной службы и затем кратковременного пребывания в должности прокурора в Вятке вышел в отставку, лет сорока с небольшим, и поселился в своем родовом Даниловском. Это село находится в 17 верстах от Устюжны, на холмистой возвышенности, с которой открывается вид верст на тридцать кругом. Тут и усадьба - старинный барский дом, с большим садом. Николай Львович жил здесь почти безвыездно; занимался хозяйством и в последние годы жизни увлекся промышленными предприятиями, которые значительно содействовали расстройству его состояния. Он скончался в ноябре 1817 года. Большой любитель французской литературы и почитатель философии XVIII века, он собрал богатую библиотеку, со множеством роскошных изданий, которая и поныне составляет одно из лучших украшений села Даниловского. В пользу нравственной личности Николая Львовича свидетельствует дружеская связь, соединявшая его с его родственником и однополчанином, известным Михаилом Никитичем Муравьевым, одним из лучших людей своего века.

Николай Львович дважды вступал в супружество: в первый раз он был женат на Александре Григорьевне Бердяевой и имел от этого брака четырех дочерей - Александру, Анну, Елизавету и Варвару - и одного сына - Константина. Вторично Николай Львович женился на Авдотье Никитичне Теглевой; от этого брака у них были сын Помпеи и дочь Юлия. Как А.Г. Бердяева, так и А.Н. Теглева принадлежали к старинным дворянским родам Вологодского края.

Константин Николаевич Батюшков родился в Вологде 18 мая 1787 года, и крестным отцом его был тогдашний правитель Вологодского наместничества, Петр Федорович Мезенцев.

О годах раннего детства Константина Николаевича сохранилось весьма мало сведений; он провел детство в Даниловском, но почти от самой колыбели был лишен материнских попечений: чрез некоторое время по рождении сына Александра Григорьевна лишилась рассудка и скончалась вдали от детей, в Петербурге, 21 марта 1795 года. Она похоронена на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, где поставлен ей памятник со следующей надписью: "Добродетельной супруге в знак любви, истинного почитания воздвиг сей памятник оплакивающий ее невозвратно Николай Батюшков купно с детьми своими 1795"*.

______________________

* Петербургский Некрополь, сост. В. Сайтов (приложение к Рус. Архиву, 1883 г.), с. 15.

______________________

Итак, Константин Николаевич лишился матери в то время, когда ему не было и восьми лет. Изображая впоследствии в своей знаменитой элегии разлуку ребенка Тасса с матерью, он в своих стихах не только воспроизводил подлинные слова итальянского поэта, но и высказывал свои собственные чувства, когда говорил:

...как трепетный Асканий, Отторжен был судьбой от матери моей,

От сладостных объятий и лобзаний! Ты помнишь, сколько слез младенцем пролил я!

Эта ранняя утрата имела несомненное влияние на внутреннюю жизнь поэта: он не раз возвращался к ней в своих мыслях, в письмах к родным и в стихах:

Увы, с тех пор добыча злой судьбины, Все горести узнал, всю бедность бытия*.

______________________

* Соч., т. I, с. 255.

______________________

Заставляя Тасса произносить эти слова, Батюшков выражал то горькое чувство, которое с детских лет нашло себе приют в его сердце и становилось все более жгучим с годами.

Едва ли ошибемся мы, предположив, что, младший в семье, Константин Николаевич начал ученье под руководством своей сестры Александры, которая была старше его на десять лет и к которой он всегда сохранял особенное уважение и дружбу. Уцелело письмо его старшим сестрам, написанное, когда ему было десять лет: оно свидетельствует, что мальчик уже хорошо владел русской грамотой, хотя и писал еще детским почерком; Письмо это писано в 1797 году, из Петербурга, где тогда учились старшие сестры Константина Николаевича: вероятно, около этого времени Николай Львович привез сюда и сына, чтобы поместить его в учебное заведение.

Быть может, под впечатлением новых строгих порядков, которые стал вводить в военной службе император Павел, бывший гвардеец екатерининских времен не решился отдать сына в один из кадетских корпусов, а так как казенных гражданских училищ в то время почти не было, а в те, какие существовали, дворянские дети из достаточных семей никогда почти не отдавались, то Константина Николаевича пришлось поместить в частное учебное заведение. Для этого был избран пансион, который содержал Осип Петрович Жакино. То был француз из Эльзаса, дельный педагог, приехавший в Россию около 1780 года и состоявший учителем французской словесности в сухопутном шляхетном корпусе. В 1793 году Жакино открыл пансион для мальчиков, который и содержал до самой смерти своей в 1816 году. Несколько сведений об этом почтенном человеке сохранилось в заметке, помещенной в "Сыне Отечества" одним из бывших его питомцев по случаю его кончины: "В течение 23 лет (сказано там) совершил он в сем пансионе воспитание около 240 молодых людей. Не стану распространяться исчислением его добродетелей, изображением его трудов, родительских наставлений в преданности к вере, в верности монарху и отечеству, изящнейшего примера благоправия, праводушия, честности, который он всегда подавал своим ученикам. Многие из них служат с честью в воинской, другие в гражданской службе и благословляют образовавшего их на пользу отечества. Узнав о кончине его, все почти находившиеся в С.-Петербурге воспитанники его съехались без приглашения на похороны и вынесли гроб своего благодетеля, воздавая должную дань своей к нему признательности нелицемерными слезами"*.

______________________

* "Сын Отечества" 1816 г., ч. 30, № 23, с. 165. Письмо к издателю, за подписью NN. В примечании под письмом сказано, что оно написано одним из бывших питомцев Жакино по просьбе товарищей. Дальнейшие сведения о пансионе Жакино взяты из журнала Nordisches Archiv, 1803 г., апрель, с. 77-81. Журнал этот издавался I. Хр. Каффкой в Риге.

______________________

Пансион Жакино был устроен на широкую ногу; он находился на берегу Невы, Пятой линии Васильевского острова; заведение занимало три этажа: в верхнем жили старшие воспитанники и двое учителей, а в среднем - сам Жакино с женой и младшими воспитанниками; летом нанималась дача для воспитанников, не уезжавших к родным. В пансионе было два класса или, вернее, два отделения. Предметы преподавания были следующие: Закон Божий, языки русский, французский и немецкий, география, история, статистика, арифметика, химия и ботаника (последняя - только летом), чистописание, рисование и танцы. В пансионе господствовал французский язык, и на нем преподавалась большая часть предметов, кроме, разумеется, Закона Божия и русского языка. Русскому языку обучал в старшем отделении Иван Сиряков*, в младшем - Кремер; курс состоял в изучении грамматики и в переводах с французского и немецкого. Французским языком занимался сам Жакино: преподавались грамматика, правописание и правила слога. Он же обучал и географии. Главным его помощником в преподавании был немец Коль, обучавший нескольким предметам. Прочие учителя были Баумгертель, Гревенбург, Гран-дидье и Делавин; каллиграфии обучал Подлесов, рисованию - Голь и танцам - Швабе. Телесных наказаний в пансионе почти не было. Большинство учащихся состояло из русских. Годовая плата полагалась в 700 рублей в год; следовательно, заведение было доступно только для детей из достаточных семейств.

______________________

* Этот Иван Сиряков известен следующими литературными трудами: 1) Разговор Людвига XVI с Французами, в царстве мертвых. СПб., 1799; 2) Генриада. Эпическая поэма г. Вольтера, вновь переведенная. 1803; 3) Поход Игоря против Половцов. СПб., 1803 (перевод в стихах русского склада); 4) Муза, или Собеседник любителей древнего и нового стихотворства и вообще словесности. 1802 (периодическое издание, которого вышла только одна январская книжка, вся состоящая, вероятно, из сочинений и переводов самого издателя); 5) Генриада. Эпическая поэма, переведенная и вновь исправленная. СПб., 1822 (с обширным предисловием переводчика, содержащим в себе теоретическое рассуждение об эпической поэме). Вероятно, к сделанному Сиряковым переводу "Генриады" относится эпиграмма Батюшкова (Соч., т. I, с. 93).

______________________

Батюшков пробыл в пансионе Жакино около четырех лет*, так что воспользовался курсом не только младшего отделения, но вероятно, отчасти и старшего. Тем не менее, в 1801 году мы видим его уже в другом пансионе, содержателем которого был Иван Антонович Триполи, учитель морского кадетского корпуса. По каким причинам состоялся этот переход из одного учебного заведения в другое - неизвестно; но кажется несомненным, что это не было серьезным шагом к лучшему. Мы видели, что Жакино своим нравственным авторитетом оставил добрую память в своих питомцах. О Триполи один из позднейших его участников (в морском корпусе) сохранил лишь воспоминание, что это был "предмет общих насмешек воспитанников по своим странным шутовским приемам, по своей фигуре и возгласам")**.

______________________

* Собственное показание Батюшкова, приведенное со слов Г.А. Гревепса в статье Н.О. Бунакова - в "Москвитянине" 1856 г.
** Воспоминание декабриста о пережитом и перечувствованном. 1805-1850. А. Беляева. Ч. I. СПб., 1882, с. 50. Ср.: Воспоминания А.С. Гангеблова в Рус. Архиве, 1886, кн. III, с. 183.

______________________

Что же касается собственно курса учения, то, очевидно, в пансионе Триполи он был никак не выше, чем у Жакино. "Я продолжаю французский и итальянский языки, - писал юноша отцу в ноябре 1801 года, - прохожу итальянскую грамматику и учу в оной глаголы; уже я знаю наизусть довольно слов. В географии Иван Антонович, истолковав нужную материю, велит оную самим, без его помощи описать; чрез то мы даже упражняемся в штиле. Я продолжаю, любезный папенька, учиться немецкому языку и перевожу с французского на оный... В математике прохожу я вторую часть арифметики, а на будущей неделе начну геометрию. Первые правила российской риторики уже прошел и теперь занимаюсь переводами. Рисую я большую картину Диану и Эндимиона... но еще и половины не кончил... Начатую же картину без вас кончил... На гитаре играю сонаты". Таким образом, сравнительно с курсом Жакино, Батюшков у Триполи пошел немного далее: новым предметом обучения был здесь для него только итальянский язык. Вообще можно сказать, что учебный курс, который Батюшков проходил в обоих пансионах, был почти элементарный; он был рассчитан на удовлетворение одних только светских потребностей; по ходячим понятиям того времени большего и не требовалось для русского дворянина.

Николай Львович в годы школьного учения сына не жил в Петербурге, а только посещал его наездом. В таких случаях, при затруднительности сношении между столицей и провинцией в старое время, родители поручали надзор за своими детьми, отданными в петербургские учебные заведения, родственникам или землякам, жившим в столице. Так поступил и Николай Львович. Будучи помещиком в так называемой Уломе, то есть в том крае, который расположен по течению Шексны в смежных уездах Новгородской и Ярославской губерний, а из губернских городов всего ближе к Вологде, Николай Львович находился в частых сношениях с этим городом и имел там много знакомых; попечениям одного из них, проживавшего в то время в Петербурге, он и вверил своего сына в бытность его в пансионе Триполи. Это был Платон Аполлонович Соколов, помещик в Пошехонском уезде, сын тамошнего предводителя дворянства в последнем десятилетии прошлого века*.

______________________

* Губернский служебник 1777-1796 гг., сост. кн. Н. Туркистановым, с. 17. Впоследствии Варвара Николаевна Батюшкова вышла замуж за брата Павла Аполлоновича, Аркадия.

______________________

Сведений о нем у нас очень мало; видно, однако, что он был человек, не лишенный образования: он оценил первый литературный опыт Константина Николаевича, сделанный еще в пансионе Триполи, - перевод на французский язык знаменитого слова митрополита Платона, которое он произнес 15 сентября 1801 года, после коронования императора Александра. Перевод этот, исправленный Триполи, был тогда же напечатан по желанию Соколова, с посвящением ему, в котором юный переводчик с признательностью говорит о благодеяниях, оказанных ему Платоном Аполлоновичем.

.... По шестнадцатому году Батюшков оставил пансион Триполи. По существовавшему в то время обычаю в этом возрасте кончалось обучение дворянского юноши. Но, по счастью, не так рано завершилось образование Константина Николаевича: пробужденные способности уже сами искали себе пищи и дальнейшего развития.

Прежде всего, к пополнению образования Батюшкова послужило его обширное чтение. Читать он полюбил еще, на школьной скамье. Еще четырнадцати лет из пансиона писал он отцу: "Сделайте милость, пришлите мне Геллерта, - у меня и одной немецкой книги нет; также лексиконы, сочинения Ломоносова и Сумарокова, "Кандида", сочинения Мерсье, "Путешествие в Сирию" и попросите у Анны Николаевны каких-нибудь французских книг и оныя все... пришлите еще 15 р. на другие нужные книги. Вы, любезный папенька, обещали мне подарить ваш телескоп: его можно продать и купить книги. Он, по крайней мере, без употребления не останется". Этот перечень книг, которые желал иметь наш юноша, очень любопытен: он поражает, с одной стороны, серьезностью некоторых поименованных сочинений, а с другой - своей чрезвычайною пестротой: тут и благочестивый Геллерт, и злая насмешка Вольтера над оптимизмом, и положительный наблюдатель Вольней, и восторженный республиканец, мечтатель Мерсье, и два русских автора, столь несходные между собою. Очевидно, юноша был в той поре, когда проснувшаяся любознательность жадно бросается на всякие книги и читает все без разбора. В одной позднейшей своей статье*.

______________________

* "Нечто о морали, основанной на философии и религии".

______________________

Батюшков изображает эту страстную любознательность, и в его словах, даже сквозь украшения цветистого слога, нельзя не подметить автобиографических черт. В юности, говорит он, человек особенно доступен всевозможным увлечениям: "Тогда все делается страстью, и самое чтение... Каждая книга увлекает, каждая система принимается за истину, и читатель, не руководимый разумом, подобно гражданину в бурные времена безначалия, переходит то на одну, то на другую сторону"*.

______________________

* Соч., т. II, с. 128.

______________________

Все это, без сомнения, переживал сам Батюшков на пороге жизни, и нужно сказать, что текущая литература того времени, по преимуществу, литература всевозможных доктрин, систем и философских построений, представляла множество соблазнов для молодого, неустановившегося ума.

Как бы то ни было, но круг чтения Батюшкова был очень велик. Из французской литературы он ознакомился не только с главными ее представителями двух последних столетий, но и с разными писателями второстепенными и третьестепенными; напротив, из немецких писателей он, очевидно, читал в то время очень немногих и во всяком случае не читал еще тех своих современников, которые составляли уже лучшее украшение германской литературы. Произведения последних едва проникали тогда в Россию, между тем как сочинения французских писателей века Людовика XIV и затем XVIII столетия были, так сказать, ходячею монетой в русском обществе, и знакомство с ними признавалось непременным и главным условием образованности. На этой-то почве и предстояло воспитаться дарованию нашего поэта.

Но, кроме книг, довершению образования Батюшкова содействовало живое слово - советы и указания М.Н. Муравьева, родственника и приятеля его отца.

Известны прекрасные слова, сказанные о Муравьеве Карамзиным: "Страсть его к учению равнялась в нем со страстью к добродетели". И действительно, Муравьев был человек необыкновенный. Сын умного и просвещенного отца, питомец Московского университета, он всю жизнь не переставал обогащать свой ум разнообразным чтением, а с образованием соединять высокий нравственный характер: это был человек поистине чистый сердцем и великий радетель о нуждах ближнего. Патриот в самом лучшем значении этого слова, он всего более желал развития серьезного образования в нашем отечестве и много забот положил он на это дело, когда волею императора Александра, своего бывшего питомца, был призван занять должность попечителя Московского университета и товарища министра народного просвещения: он был идеальным попечителем, сказал о нем Погодин. Муравьев питал глубокое уважение к классическому образованию и притом уважение вполне сознательное, ибо сам обладал прекрасным знанием древних языков и литературы и в этом знании почерпнул благородное, гуманное направление своей мысли. Вместе с тем он был знаком с лучшими произведениями новых литератур, также в подлинниках. Мягкости и благоволительности его личного характера соответствовал светлый оптимизм его философских убеждений, и тою же мягкостью, в связи с обширным литературным образованием, объясняется замечательная по своему времени широта его литературного суждения: не будучи новатором в литературе, он, однако, с сочувствием встречал новые стремления в области словесности.

Первые указания на сношения Батюшкова с Муравьевым мы имеем только от 1802 года; но, без сомнения, и ранее того Михаил Никитич знал даровитого юношу, ценил его способности и принимал участие в заботах о его воспитании и образовании. Современники утверждали, что "Батюшков взрос под его надзором"*, а сам Константин Николаевич говорил, что образованием своим он обязан этому "редкому человеку". Объясняя в 1814 году Жуковскому, с каким удовольствием писал он статью о сочинениях М.Н. Муравьева, Батюшков заметил: "Я говорил о нашем Фенелоне с чувством; я знал его, сколько можно знать человека в мои лета. Я обязан ему всем, и тем, может быть, что умею любить Жуковского"**. В речи, которую Батюшков написал в 1816 году для произнесения в Обществе любителей российской словесности при Московском университете, он сделал следующую характеристику Муравьева: "Под руководством славнейших профессоров московских, в недрах своего отечества, он приобрел свои обширные сведения, которым нередко удивлялись ученые иностранцы; за благодеяния наставников он платил благодеяниями сему святилищу наук: имя его будет любезно всем сердцам добрым и чувствительным; имя его напоминает все заслуги, все добродетели. Ученость обширную, утвержденную на прочном основании, на знании языков древних, редкое искусство писать он умел соединить с искреннею кротостью, со снисходительностью, великому уму и добрейшему сердцу свойственною. Казалось, в его виде посетил землю один из сих гениев, из сих светильников философии, которые некогда рождались под счастливым небом Аттики, для развития практической и умозрительной мудрости, для утешения и назидания человечества красноречивым примером". В этой характеристике вполне обнаруживается то глубокое уважение, какое благодарный ученик питал к своему благородному руководителю. Муравьев был для Батюшкова своего рода университетом. Посмотрим же, в чем именно состояло это руководство.

______________________

* Биография М.Н. Муравьева в "Галатее", 1830, ч. 13, с. 67.
** Соч., т. III, с. 305.

______________________

Прежде всего, влиянию Муравьева следует приписать то, что Батюшков обратился к занятиям классическим. В пансионах Жакино и Триполи ему не удалось приобрести знания древних языков; а между тем он видел, что Муравьев даже среди важных государственных забот уделял "несколько свободных минут на чтение древних авторов в подлиннике и особенно греческих историков, ему от детства любезных"*, и еще находил себе достойного товарища в этих занятиях в лице своего родственника и друга Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола**, человека столь же образованного, как сам Михаил Никитич, но с умом более смелым, более предприимчивым и пытливым. По их примеру Батюшков принялся за изучение латинского языка и скоро овладел им настолько, что мог более или менее свободно читать римских авторов. Кто именно был его учителем - неизвестно; быть может, сам Михаил Никитич, а вероятнее - Николай Федорович Кошанский, который по окончании курса в Московском университете был вызван Муравьевым в 1805 году в Петербург и под его ближайшим руководством занимался изучением древностей и истории искусства***. С изучением латинского языка Батюшкову открылся способ к непосредственному знакомству с древним миром, и особенно с его литературными богатствами. Судя по сочинениям Батюшкова, почти все значительные римские поэты были прочтены им но только в переводах, но и в подлиннике; знакомство с ними уяснило ему, что истинный классицизм заключается прежде всего в изяществе формы, в отделке слога, в совершенстве изложения. Эту точку зрения Батюшков применял впоследствии к оценке явлений русской литературы. Из римских поэтов Гораций и Тибулл сделались его любимцами, и он охотно брал их себе в образец.

______________________

* Соч., т. III, с. 82.
** Там же, с. 72.
*** Кошанский был хороший знаток древних языков и умел понимать красоту античной поэзии. Он, между прочим, издал в 1811 г. книгу "Цветы греческой поэзии", в которой помещены переводы из Виова и Мосха и 6-я песнь "Одиссеи" (эпизод о Навсикае).

______________________

Затем, влиянием Муравьева объясняется в Батюшкове раннее развитие здравого литературного вкуса. Как мы сказали, Муравьев не стремился к нововведениям в словесности, но при богатстве своего литературного образования не мог быть односторонним и слепым исследователем псевдоклассической теории. Хотя смутно он, однако, сознавал искусственность ее требований. "Красноречие, - говорил он, - не есть уединенная наука, одними словами занимающаяся... Скудно будет красноречие, когда ум не приучен думать, сердце не испытало сладостного удовольствия быть тронутым"*.

______________________

* Полн. собр. соч. М.Н. Муравьева, т. III, с. 124.

______________________

В таком смысле высказывается и Батюшков, едва оставив школьную скамью: "Если вы найдете перевод мой слишком буквальным, - обращается он к П.Л. Соколову, посвящая ему Платоново слово, - пусть послужит тому оправданием моя крайняя молодость; да и возможно ли на чужом языке передать пафос, благородную простоту и то выражение искренности, которые господствуют в подлиннике? Высокопреосвященный Платон, имя которого стало в России синонимом красноречия, обладает своим особым слогом. Все красоты его требований непосредственны и не носят на себе печати труда"*.

______________________

* Соч., т. II, с. 369.

______________________

Таким образом, едва прошедши курс школьной риторики, юноша хвалил оратора не за блеск его метафор, не за смелость противоположений, эти обычные приемы старого ораторского искусства, а за благородную простоту, за искренность чувства, за непосредственность творчества, которые находил в его произведениях. Подобные суждения не совсем были обычны в старое время, и не в школе, конечно, а в беседах с таким образованным человеком, как Муравьев, могли они сложиться у Батюшкова.

Но что еще важнее, Муравьев возбудил в своем питомце потребность поработать над самим собою и установить свой нравственный идеал. Раннее чтение без разбора ставило пред юношей такой ряд учений и систем, что разобраться в нем было ему, очевидно, по силам. В эту-то пору умственного развития Батюшкова явился перед ним, в лице Муравьева, руководитель, который мог дать кипучей работе юношеского ума более правильное течение. "Счастлив тот, - говорит еще наш автор, продолжая свое рассуждение о страсти к чтению в упомянутой выше статье, - счастлив тот, кто найдет наставника опытного в оное опасное время, коего попечительная рука отклонит от заблуждений рассудка, ибо сердце в юности есть лучшая порука за рассудок"*. Таким именно наставником был для Батюшкова пламенный идеалист Муравьев, со своим учением о врожденном нравственном чувстве, о суде своего сердца или совести, который для человека должен быть выше всех возможных наград. Разбирая впоследствии сочинения Муравьева, Батюшков с особенным удовольствием останавливается на его рассуждениях о нравственности. "Часто, - говорит он, - облако задумчивости осеняет его душу; часто углубляется он в самого себя и извлекает истины, всегда утешительные, из собственного своего сердца. Тихая, простая, но веселая философия, неразлучная подруга прекрасной, образованной души, исполненной любви и доброжелания ко всему человечеству, с неизъяснимой прелестью дышит в сих письмах: "Никакое неприятное воспоминание не отравляет моего уединения. (Здесь видна вся душа автора). Чувствую сердце мое способным к добродетели. Оно бьется с сладостною чувствительностью при едином помышлении о каком-нибудь деле благотворительности и великодушия. Имею благородную надежду, что будучи поставлен между добродетели и несчастия, изберу лучше смерть, нежели злодейство. И кто в свете счастливее смертного, который справедливым образом может чтить себя?" "Прекрасные, золотые слова! - прибавляет Батюшков. - Кто, кто не желал бы написать их в излиянии сердечном?"**

______________________

* Там же, с. 128.
** Соч., т. II, с. 78.

______________________

Таковы были нравственные уроки, которые Муравьев завещал Батюшкову в своих беседах и которые благодарный его питомец находил впоследствии в его сочинениях. Как у Муравьева эти принципы были плодом его образования, так и Батюшков, выходя на жизненную борьбу, старался чтением и размышлением воспитать себя и выработать свои нравственные убеждения. Мы не станем утверждать, чтоб от самой юности он всегда оставался верен нравственному учению Муравьева; но сущность этого учения была им усвоена от молодых ногтей и с годами все глубже внедрялась в его душу: поэтому-то впоследствии он часто - и в радости, и особенно в горе - обращался мыслью и сердцем к памяти своего благородного наставника. В прежнее время люди выходили в жизнь моложе, чем ныне, когда школа, с многочисленными предметами учения, вынуждена долго задерживать молодежь в своих стенах, но выходили не с ограниченностью детского кругозора, а с известною зрелостью понятий, потому что тогда было больше нравственной связи между поколениями и выработанное старшим доверчивее усваивалось младшим. Поэтому не следует удивляться, что и Батюшков, потерявший своего ментора всего на двадцатом году жизни, успел много вынести из его нравственной школы.

0

8

Глава II. Начало службы Батюшкова

Начало службы и первые литературные знакомства. - Светская жизнь в Петербурге. П.М. Нилова и А.П. Квашнина-Самарина. - Литературные партии в Петербурге. Противники Карамзина и его почитатели. Вольное Общество любителей словесности, наук и художеств. - Дружба Батюшкова с Н.И. Гнедичем. - А.Н. Оленин и литературный круг, собиравшийся в его доме.

М.Н. Муравьев дал направление умственному развитию и нравственному характеру своего горячо любимого племянника; он же оказал ему покровительство и в чисто житейских обстоятельствах.

Несмотря на то что в первые годы текущего столетия жила в Петербурге старшая сестра Константина Николаевича, бывшая в замужестве за Абрамом Ильичом Гревенсом, и что к ней приезжали гостить две другие сестры, незамужние Александра и Варвара, юноша жил не с ними, а в доме М.Н. Муравьева, где его окружало скромное довольство и нежная заботливость счастливой родственной семьи: не только дядя, но и его супруга Екатерина Федоровна (рожденная Колокольцова), женщина умная и энергическая, боготворившая своего мужа и своих в то время еще малолетних детей, любила Константина Николаевича как родного сына. Лето 1802 года Батюшков провел с Муравьевыми на даче на Петергофской дороге*, а в конце того же года он был определен М.Н. Муравьевым на службу во вновь образованное министерство народного просвещения: здесь Батюшков состоял сперва в числе "дворян, положенных при департаменте", а потом перешел в канцелярию Муравьева письмоводителем по Московскому университету**. Он, без сомнения, не был обременяем обилием канцелярских занятий; но при всем том служба эта очень не нравилась юноше, он был небрежен к ней, и эта небрежность поставила его в дурные отношения к ближайшему его начальнику, Николаю Назарьевичу Муравьеву, старшему письмоводителю или правителю попечительской канцелярии. Вот как рассказывал об этом столкновении несколько лет спустя сам Батюшков в одном письме к Гнедичу***: "Ник. Наз. Муравьев, человек очень честный и про которого я верно не скажу ничего худого, ибо он этого не стоит, наконец, Н.Н. Муравьев, негодуя на меня за то, что я не хотел ничего писать в канцелярии (мне было 17 лет), сказал это покойному Михаилу Никитичу, а чтобы подтвердить на деле слова свои и доказать, что я ленивец, принес ему мое послание к тебе, у которого были в заглавии стихи из Парни всем известные:

______________________

* Соч., т. III, с. 68.
** Формулярный список К.Н. Батюшкова из архива Имп. Публ. Библиотеки.
*** Соч., т. III, с. 64-65.

______________________

Le del, qui voulait mon bonheur,
Avait mis au fond de mon coeur
La paresse et 1'insouciance...
(Небо, которому хотелось моего счастья,
Вложило в глубину моего сердца
Лень и беззаботность (фр.)).

"Что сделал Михаил Никитич? Засмеялся и оставил стихи у себя"... Очевидно, снисходительный дядя сквозь пальцы смотрел на служебную неисправность своего племянника, и последний справедливо мог считать себя его "баловнем"*. К тому же Михаил Никитич знал, что юноша не все же предавался праздности: ленивый к канцелярской работе, он трудился по-своему, занимался довершением своего образования и стал обнаруживать литературные наклонности.

______________________

* Соч., т. III, с. 67.

______________________

Между сослуживцами Батюшкова по департаменту народного просвещения было несколько молодых людей, которые испытывали свои силы на литературном поприще: И.П. Пнин, Н.А. Радищев, Д.И. Языков и с 1803 года - Н.И. Гнедич; директор канцелярии министра (графа П.В. Завадовского) также был писатель и журналист - И.И. Мартынов, приобревший впоследствии известность своим переводом греческих классиков. Не удивительно поэтому, что Батюшков, вращаясь в такой среде и, сверх того, поощряемый дядей, стал писать стихи: это само собою вытекало из условий полученного им, по преимуществу, литературного образования. Но замечательно, что уже в первом дошедшем до нас его стихотворении, написанном в 1802 году или никак не позже 1803 ("Мечта"), обнаруживаются яркие признаки таланта: стих еще нетверд и не всегда плавен, но не лишен красивости, изложение богато образами и проникнуто неподдельным воодушевлением; в обращении автора к мечте, украшающей его существование, слышится как бы впервые сознающее себя вдохновение поэта.

Первое стихотворение Батюшкова носит на себе меланхолический характер, но меланхолия эта едва ли порождена впечатлениями личной жизни поэта; если в его элегии слышно безотчетное томление молодой души, то вместе с тем отзывается и повторение чужих поэтических мотивов. Одним из первых проявлений того смутного настроения духа, которое составляет отличительную черту новой европейской поэзии, были песни так называемого Оссиана - смелая подделка под древнюю кельтскую поэзию, в которой даровитый шотландец Макферсон желал изобразить людей первобытных нравов, но одаренных нужною чувствительностью и гордым рыцарским благородством, живущих среди суровой северной природы, под тяжелым господством какого-то неведомого рока, беспощадно губящего лучшие порывы души. Такие образы и картины нравились по своей новости читателям того времени; как известно, Наполеон предпочитал Оссиана Гомеру; Ермолов перелистывал его накануне Бородинского сражения*. Г-жа Сталь в своей известной книге "De la litterature" сказала, что поэмы Оссиана "потрясают воображение, располагая ум к самым глубоким размышлениям". Эта-то несколько манерная, но своеобразная поэзия и оказала влияние на вдохновение начинающего автора; но притом заимствованные из нее черты он стремился сочетать с образами совсем другого мира, также знакомого ему литературным путем, мира классической древности. Так две далекие одна от другой поэтические струи - мечтательность и непосредственное наслаждение жизнью - скрещиваются в первом поэтическом создании Батюшкова, и их неожиданное сочетание характеристически определяет будущее развитие его творчества.

______________________

* Записки Н.Н. Муравьева. Рус. Архив, 1885, № 10, с. 258.

______________________

Не следует, однако, думать, чтобы та грустная нота, которая звучит в первой элегии Батюшкова, была преобладающей во всех ранних его стихотворениях. Напротив того, если судить по другим его пьесам, дошедшим до нас из того времени, ему жилось тогда беззаботно и покойно; поэтому можно придавать автобиографическое значение и тем словам одной позднейшей прозаической его статьи, где он вообще говорит о юности как о такой поре жизни, когда "человек, по счастливому выражению Кантемира, еще новый житель мира сего, с любопытством обращает взоры на природу, на общество и требует одних сильных ощущений; он с жадностью пьет в источнике, и ничто не может утолить его жажды: нет границ наслаждениям, нет меры требованиям души новой, исполненной силы и не ослабленной опытностью, ни трудами жизни"*. Такое именно упоение радостями бытия звучит в следующих стихах первого послания Батюшкова к Гнедичу (1805 г.), где восемнадцатилетний поэт описывает отсутствовавшему в ту пору другу, как он проводит время:

______________________

* Соч., т. II, с. 127.

______________________

...твой на севере приятель,
Веселый и любви своей летописатель,
Беспечность полюбя, забыл и Геликон.
Терпенье и труды ведь любит Аполлон,
А друг твой славой не прельщался,
За бабочкой смеясь гонялся,
Красавицам стихи любовные шептал
И, глядя на людей, на пестрых кукл, мечтал:
"Без скуки, без забот не лучше ль жить с друзьями,
Смеяться с ними и шутить,
Чем исполинскими шагами
За славой побежать и в яму поскользить?"*

______________________

* Там же, т. I, с. 24-25.

______________________

Другое стихотворение того же времени, "Совет друзьям", развивает ту же мысль о мирном наслаждении жизнью, среди веселий и забав, мешая мудрость с шутками.

Конечно, и в этих юношески-эпикурейских воззрениях нашего поэта нельзя отрицать некоторой доли литературного влияния. Он еще не в состоянии был возвыситься до глубокой мысли Андрея Шенье:

Sur des pensers nouveaux faisons des vers antiques, -

и, стремясь выработать классическую форму, усваивал себе и содержание своих образцов: в его стихах находит себе отражение и поэтический эпикуреизм Горация и то легкое воззрение на жизнь, какое встречается у некоторых французских лириков прошлого века. Но, очевидно, не в противоречии с ним было собственное душевное настроение нашего поэта: житейские заботы не тревожили его молодого сердца, и он действительно всею душой предавался радостям жизни.

Но воспитанник человека истинно просвещенного и глубоко гуманного, человека, который считал своим долгом поощрить, взлелеять всякое замеченное им дарование, не мог удовлетворяться тем пустым образом жизни, какой вело большею частью тогдашнее светское общество. В одном из своих стихотворений того времени (в "Послании к Хлое") Батюшков довольно удачно набросал некоторые черты этого быта и отнесся сатирически к его бессодержательности и некоторой грубости. Немного позже, в одном письме к Гнедичу, он говорит, что "свет кинкетов никогда не прельщал его"*. И действительно, Гон неохотно посещал большие собрания, не любил танцев, не увлекался карточного игрой, не имел пристрастия к охоте и тому подобным удовольствиям. Зато в доме дяди, который был в дружеской связи со многими лучшими людьми своего времени, в гостиной которого охотно собирались Г.Р. Державин, Н.А. Львов**, В.В. Капнист, А.Н. Оленин, граф А.С. Строганов, И.М. Муравьев-Апостол, наш юноша находил высокий уровень умственных интересов. Кроме того, он, посещал еще несколько домов, где встречал общество более молодое, среди которого не только ум его находил себе пищу, но и сердце могло искать себе сочувствия. Особенно нравилось ему бывать в семействе Ниловых и у А.П. Квашниной-Самариной.

______________________

* Соч., т. III, с. 76.
** Н.А. Львов, большой приятель М.Н. Муравьева, умер в 1803 году. С сыном его, Леонидом Николаевичем, Батюшков находился в приятельских отношениях с ранней молодости.

______________________

Петр Андреевич Нилов был тамбовский помещик, сын старого приятеля Державину, Андрея Матвеевича Нилова. Он получил образование под руководством своей матери, умной и просвещенной женщины*, и был любезный человек и гостеприимный хозяин; в 1799 году он женился на одной из родственниц Державина, Прасковье Михайловне Бакуниной. Она доводилась двоюродною сестрой второй жене Гавриила Романовича и до замужества своего жила в его доме; в то время старый поэт посвятил ей стихотворение, начинающееся следующими строками:

______________________

* Елизавета Корнильевна Нилова, рожденная Бороздина, известна своими переводами; несколько сведений о ней находится в примечаниях Я.К. Грота к академическому изданию сочинений Державина, а также в письмах князя П.Д. Цицианова к В.Н. Зиновьеву (Рус. Архив, 1873, ст. 2109). Отец Е.К. Ниловой, К.М. Бороздин, был отличный артиллерийский генерал, участник Семилетней войны, замеченный по своим способностям еще Петром Великим (Энциклопедический лексикон Плюшара, т. VI). Племянник Е.К. Ниловой, сын ее брата Константин Матвеевич Бороздин, известный своим археологическим путешествием по России в начале нынешнего столетия, принадлежал к числу ранних и близких знакомых Батюшкова.

______________________

Белокурая Параша,
Сребророзова лицом,
Коей мало в свете краше
Взором, сердцем и умом.

Действительно, Прасковья Михайловна была прекрасна и наружностью, и своими душевными качествами: при необыкновенной доброте, при открытом, благородном характере она обладала большим умом и разнообразными талантами: она писала стихи, прекрасно пела и играла на арфе; разговор ее был жив, занимателен и остроумен*.

______________________

* О М.И. и П.М. Ниловых см.: Сочинения Державина, 1-е акад. изд., т. II, с. 184-186; Дневник чиновника СП. Жихарева - Отеч. Записки, 1855, т. CI, с. 390; Де-Пуле. Отец и сын - Рус. Вестн., 1875, № 7, с. 80-81; Грибоедовская Москва. Письма М.А. Волковой. - Вестн. Евр., 1874, № 8, с. 616.

______________________

В первые годы нынешнего столетия П.А. Нилов служил в Петербурге. Как богатые светские люди, Ниловы вели открытый образ жизни; по словам Батюшкова, в их доме "время летело быстро и весело"*.

______________________

* Соч., т. III, с. 37.

______________________

Кажется, что юноша был даже неравнодушен к прекрасной хозяйке, "редкой женщине", как он сам ее называл впоследствии; но это было лишь робкое, тайное поклонение, которое он сам несколько лет спустя охарактеризовал следующими стихами:

J'aimai Themire,
Comme on respire,
Pour exister*.
(Я любил Темир,
Как дышат,
Чтобы жить (фр.)).

______________________

* Там же, с. 85.

______________________

Если не ошибаемся, о том же сердечном увлечении вспоминал он и тогда, когда в одном позднейшем письме к Гнедичу говорил, что в былое время он "любил увенчанный ландышами, в розовой тюнике, с посохом, перевязанным зелеными лентами - цветом надежды, с невинностью в сердце, с добродушием в пламенных очах, припевая: "Кто мог любить тебя так страстно", или: "Я не волен, но доволен", или: "Нигде места не найду"*. Очевидно, это было очень молодое чувство, даже не требовавшие взаимности, которой и не могло ожидать. Впрочем, и впоследствии, когда Ниловы оставили Петербург, Батюшков очень интересовался ими, писал к ним и говорил, что Прасковью Михайловну "опасно видеть"**.

______________________

* Соч., т. III, с. 35.
** Там же, с. 70.

______________________

К одному кругу с Ниловыми принадлежала и Анна Петровна Квашнина-Самарина. Дочь сенатора Петра Федоровича, одна из последних фрейлин, пожалованных в это звание императрицей Екатериной*, она не была замужем. Не знаем, отличалась ли она красотой, но ее живой ум, любезность и тонкий вкус собирали около нее многочисленных поклонников: Н.А. Львов любил ее беседу; В.В. Капнист был усердным ее почитателем; ухаживал за нею и старик Державин; он сам говорил об этом в одном письме к Капнисту, "но, - прибавляет, - она так постоянна, как каменная гора; не двигнется и не шелохнется от волнующейся моей страсти, хотя батюшка и матушка и полой отдают"**. Особенную оригинальность Анне Петровне придавало то, что со светскою любезностью, с литературным образованием она соединяла большой житейский такт и самостоятельность характера. "Анна Петровна, - писал однажды Державин к Капнисту (1802 г.), - великая стала ябедница: все долги отцовские и материнские привела в порядок, частию заплатила, а частию рассрочила и, будучи по доверенности родителей полновластная хозяйка, поехала теперь в Москву и в свои деревни, в первой - с остальными кредиторами разделаться, а во вторых - сделать экономию. Вот каково ныне в свете: сорока побелела, и женщины стали дельцы"***. Это характерное замечание свидетельствует, что стариков поражала практическая сметливость в уме Анны Петровны. Но Батюшкову, который был значительно моложе Самариной, эта черта ее характера представлялась лишь новым ее достоинством: он одинаково ценил и ее литературное чутье, и ее житейский такт; даже в более поздний период своей литературной деятельности он сообщал ей свои произведения, дорожил ее суждениями о них и в то же время искал ее совета и содействия для устройства своей будущности. "Я душою светлею, когда ее вспоминаю", - говорил он будучи вдали от нее****. Анна Петровна казалась ему лучшею представительницей той светской образованности, той urbanite, которой он придавал большое значение для развития изящной словесности.

______________________

* П.Ф. Карабинов. Статс-дамы и фрейлины Высочайшего двора. - Рус. Старина, 1871, т. IV, с. 403.
** Сочинения Державина, 1-е акад. изд., т. IV, письмо № 1026.
*** Сочинения Державина, 1-е акад. изд., т. IV, письмо № 1034.
**** Соч., т. III, с. 66.

______________________

И действительно, такие женщины, как П.М. Нилова и А.П. Квашнина-Самарина, были, без сомнения, не совсем обыкновенными явлениями в тогдашнем обществе. По своему умственному складу они служат представительницами того нового общественного настроения, которое стало обнаруживаться у нас в исходе прошлого века с общими успехами просвещения и главным образом под влиянием так называемого сентиментализма. В течение всего XVIII века в нравах даже высших слоев патриархальная суровость уживалась с грубою распущенностью, пока сентиментальное направление не противопоставило естественных влечений сердца холодной рассудочности житейских отношений и не обуздало до некоторой степени распущенности нравов идеализацией чувства. Отношения к женщинам стали приобретать уже иной характер - более утонченный и в то же время более свободный, романический, как его стали называть тогда же, потому что главным проводником сентиментализма служила обильно распространенная и жадно читаемая романическая литература. При таких усложнениях начала складываться салонная жизнь, в которой могло быть отведено место изящным удовольствиям и живой беседе о предметах отвлеченного интереса. Все это, разумеется, совершалось под иностранным влиянием, и самый сентиментализм почерпался из французских книг; в светском обществе больше говорили по-французски, чем по-русски, национальное чувство было подавлено, и сознание своей народной самобытности улетучивалось; но, несомненно, общественные нравы смягчались и образование ума и сердца делало успехи. Современник этих изменений в нравственной жизни общества, Батюшков, можно сказать, вырос и развился уже в атмосфере более утонченных умственных потребностей и интересов; они-то и дали его произведениям тот характер, который отличает их от литературной деятельности прежних поколений. "Я думаю, - писал он однажды Гнедичу (в 1809 году), - что вечер, проведенный у Самариной или с умными людьми, наставит более в искусстве писать, чем чтение наших варваров... Стихи твои будут читать женщины... а с ними худо говорить непонятным языком"*.

______________________

* Соч., т. III, с. 47.

______________________

Даже впоследствии, когда его понятия о поэтическом творчестве стали и шире, и глубже, он возвращался к той же мысли и высказал ее, только в более обобщенной форме, в своей речи "о легкой поэзии" (в 1816 году). "Сей род словесности, - говорит он здесь, - беспрестанно напоминает об обществе; он образован из его явлений, странностей, предрассудков и должен быть верным его зеркалом. Большая часть писателей (русских второй половины XVIII столетия) провели жизнь свою посреди общества Екатеринина века, столь благоприятного наукам и словесности; там заимствовали они эту людскость и вежливость, это благородство, которых отпечаток мы видим в их творениях; в лучшем обществе научились они угадывать тайную игру страстей, наблюдать нравы, сохранять все условия и отношения светские и говорить ясно, легко и приятно"*. Рассуждение это, конечно, далеко от истины в историческом смысле; но если мы применим к самому Батюшкову то, что он приписывает своим предшественникам, то замечания его получат цену: сам он хотя и не чужд был подражательности в своих первых опытах, никогда не писал под ферулой школы, заботясь лишь о соблюдении правил, узаконенных пиитикой. В своих стараниях о совершенстве формы он с первых опытов творчества действительно обнаружил стремление выражаться просто, ясно и легко, говорить языком живых людей, а не книги. Мы уже заметили выше, что занятия римскими классиками и близкое знакомство с французскою словесностью должны были утвердить его в этом стремлении; в Горации, в особенности в его сатирах и посланиях, наш поэт мог найти лучшее выражение римской urbanitas, то есть того изящества и чувства меры в литературной речи, которые - как думал Батюшков - приобретаются только среди образованного светского общества. В том же смысле послужил образцом для нашего поэта и Вольтер своими мелкими лирическими пьесами. Но, кроме того, Батюшков отделился от преданий школьной пиитики еще в другом отношении: с самого начала своей поэтической деятельности он выражал в своих произведениях лишь то, что думал и чувствовал, что действительно переживал своим молодым сердцем, вращаясь в известной общественной среде. "Живи как пишешь и пиши как живешь: иначе все отголоски твоей лиры будут фальшивы". Это убеждение Батюшков высказывает в одной из позднейших своих статей**, но, очевидно, мысль эта рано созрела в его уме: после немногих еще несамостоятельных попыток в разных родах (торжественная ода, сатира) он скоро замкнул свою деятельность в области интимной лирики, к которой одной чувствовал призвание, и в этой сфере успел развить всю самостоятельность своего дарования.

______________________

* Соч., т. II, с. 243.
** Соч., т. II, с. 120.

______________________

Таковы были первые шаги, которыми обозначилось внутреннее развитие поэтического таланта Батюшкова. Молодой поэт не решался печатать свои произведения*, вообще выступал на литературное поприще осторожно, шел иногда ощупью, но с верным предчувствием чего-то нового, чуждого прежней литературной производительности. А между тем при тогдашних условиях литературной жизни самобытное развитие таланта встречало большие препятствия. Оригинальность в творчестве ценилась всего менее, за то требовалось строгое соблюдение правил, установленных господствовавшей теорией, и искусное подражание тем писателям, произведения которых были провозглашены образцовыми. "Tous les vers sont faits", - говорил старик Фонтань при появлении первого сборника стихотворений Ламартина. Так же, в сущности, рассуждали и наши аристархи начала нынешнего столетия. В особенности эта косность литературных суждений господствовала в петербургских литературных кружках.

______________________

* Об этом свидетельствует СП. Жихарев со слов Гнедича (Дневник чиновника. - Отеч. Записки, 1855, т. СП, с. 376).

______________________

В то время как в Москве Карамзин, давая свободу и живость своей литературной речи, вместе с тем увлекал читателей гуманною чувствительностью своих рассказов, а Дмитриев, остроумно осмеяв тяжелую напыщенность прежнего стихотворства, старался сообщить легкость и плавность русскому стиху, - в Петербурге продолжали усердно сочинять по старым образцам высокопарные оды, плаксивые элегии и холодные сатиры. При отсутствии здесь свежих дарований, при полном почти незнакомстве с новыми явлениями иностранной словесности интересы литературные, хотя и заметно возбужденные в известной части общества, сосредоточивались преимущественно на вопросах языка, слога и литературной формы, да и в этой области свободное творчество поэта всегда могло столкнуться с требованиями педантической рутины.

В одном из первых своих стихотворений, в послании "К стихам моим", Батюшков высказал свой взгляд на тогдашнюю словесность: он смеется над бездарными стихотворцами и указывает на общее фальшивое настроение литературы, на ее неискренний, напыщенный тон; сознание этих недостатков находится в прямой связи с отмеченным уже нами стремлением молодого поэта к простоте и естественности; самое же стихотворение вводит нас отчасти в тот круг писателей, с которыми был в сношениях Батюшков при начале своей литературной деятельности помимо дома М.Н. Муравьева.

Появление книги Шишкова о старом и новом слоге (1803 г.) дало повод к образованию в среде писателей двух партии, которые на долгое время разделили нашу литературу. Предпринятое Карамзиным сближение книжной речи с разговорною казалось старшему поколению писателей ересью, которая грозит самыми опасными последствиями. Знакомство Русского Путешественника с иностранною литературой считалось вольнодумством и развращением умов. Шишков в своей книге выступил обвинителем Карамзина, но поставил вопрос неловко и повел нападение неискусно. В вопросе собственно о слоге он не уразумел главного - что изменение литературной речи находится в прямой зависимости от успехов просвещения; внутреннее же содержание карамзинского направления он и не пытался уяснить себе: в то самое время, как Карамзин горячо и талантливо развивал мысль о русской самобытности, Шишков приписывал антинациональный характер его стремлениям и идеям. Около Шишкова сгруппировались довольно многочисленные единомышленники, которые вторили его суждениям и, применяясь к его учению, уснащали славянизмами свои писания. Но все это были люди без дарований и большею частью без основательного образования, не давшие литературе ни одного замечательного произведения. Таким образом, напыщенное, безвкусное и, в сущности, бессодержательное направление этого кружка определилось с первых же годов XIX века, гораздо прежде, чем он обратился в настоящую Беседу любителей русского слова (в 1811 году). Сама собою должна была явиться оппозиция Шишкову и его сторонникам. Его направление было слишком косное, слишком мало давало пищи умам, тогда как ласкающий душу сентиментализм повестей Карамзина, занимательность его путевых писем, а главное - его живая и свободная речь имели подкупающее, чарующее действие.

Молодые писатели и в Петербурге невольно становились учениками Карамзина, если не по образу мыслей, то в слоге. Еще в 1798 году в С.-Петербургском Журнале, который издавал И.П. Пнин, были напечатаны следующие хвалебные стихи "к сочинениям г. Карамзина":

Гремел великий Ломоносов
И восхищал сердца победоносных россов
Гармониею струн своих.
"В творениях теперь у них
Пусть нежность улыбнется,
В слезах чувствительных прольется",
Сказали грации - и полилась она
С пера Карамзина*.

______________________

* С.-Петерб. Журнал, 1798, ч. II, с. 122.

______________________

В 1801 году несколько молодых петербургских литераторов положили основание Вольному Обществу любителей словесности, наук и художеств. В его составе и в его изданиях встречаем имена И.П. Пнина, А.Х. Востокова, И.М. Борна, В.В. Попугаева, Д.И. Языкова, Н.Ф. Остолопова, Н.А. Радищева, Н.П. Брусилова, А.П. Беницкого. Особенно выдающихся талантов в этом кружке не было, но было неподдельное молодое увлечение литературными интересами. Здесь-то и проявилось в Петербурге впервые живое сочувствие Карамзину. Это видно, между прочим, по первому году "Северного Вестника", одного из лучших тогдашних журналов, который издавался в 1804 и 1805 годах И.И. Мартыновым и в котором члены Вольного Общества помещали свои произведения. В первой же книжке "Северного Вестника" на 1804 год напечатан был неблагоприятный разбор книги Шишкова о старом и новом слоге, написанный Д.И. Языковым, и в следовавших затем номерах журнала не раз высказывались похвалы Карамзину*. Служба в одном ведомстве с несколькими из членов Вольного Общества и еще более - общность литературных интересов сблизили Батюшкова с этим литературным кружком, и хотя в 1803 - 1805 годах мы не видим его имени в списке членов Вольного Общества**, но можем с уверенностью сказать, что в то время Константин Николаевич был в частых сношениях с этими молодыми представителями литературы в Петербурге. Это доказывается и первым появлением его стихотворения в печати, на страницах "Северного Вестника", и стихами на смерть Пнина, который был председателем Вольного Общества в 1805 году, и, наконец, совпадением взгляда Батюшкова на Шишкова и его сторонников с мыслями, изложенными в упомянутой критике Языкова. Бездарные Плаксивин и Безрифмин, осмеянные Батюшковым в послании "К стихам моим", это - два стихотворца, пользовавшиеся особенным покровительством Шишкова - Е.И. Станевич и князь С.А. Ширинский-Шихматов. А следующие два стиха того же послания:

______________________

* Например, "Северный Вестник", 1804, ч. I, с. 63,114,231 ит.д.
** Списки эти печатались в адрес-календарях начиная с 1804 г., но едва ли в полном виде: имени Батюшкова нет ни в одном из списков, а между тем, как увидим далее, достоверно известно, что он был членом Вольного Общества, например, в 1812 году.

______________________

Иному в ум прийдет, что вкус восстановляет:
Мы верим все ему - кругами утверждает... -

заключают в себе насмешливый намек на самого Шишкова, как то видно из примечания к последнему стиху, сохранившегося в рукописном тексте сатиры: "Всем известно, что остроумный автор Кругов бранил г. Карамзина и пр. и советовал писать не по-русски".

Автором "кругов" Шишков назван потому, что в книге о старом и новом слоге он сравнивает развитие значений известного слова с кругами, расходящимися на поверхности воды, когда в нее брошен камень*. По всей вероятности, сравнение это немало забавляло противников Шишкова; над его "замысловатостью" не упустил потешиться и Языков в своем разборе знаменитого рассуждения**.

______________________

* Рассуждение о старом и новом слоге. СПб., 1803, с. 30.
** "Северный Вестник", 1804, ч. I, с. 37, 38. Шишков серьезно отвечал на шутку Языкова, причем объяснял, что сравнение принадлежит не ему, а Эйлеру, который в своих "Письмах о физике к одной немецкой принцессе" объяснял логические понятия кругами (см. Прибавление к сочинению, называемому: Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., 1804, с. 74). Шишков долго не мог простить Языкову его полемику (см. второй "Словарь достоп. людей Русской земли" Д. Бантыша-Каменского, т, III, с. 587).

______________________

Как ни ограниченна, ни скромна была деятельность Вольного Общества, в ней замечалось два оттенка или, лучше сказать, две струи: одна - собственно литературная, другая - социально-политическая. Собственно литературное направление Общества выражалось сочинением и разбором разных литературных произведений, большею частью стихотворных, в господствовавшем тогда чувствительном вкусе; интересы же социально-политические проявлялись в том, что члены читали в своих собраниях переводы из Беккарии, Филанжиери, Мабли, Рейналя, Вольнея и других свободомыслящих историков и публицистов XVIII века, а иногда и свои собственные статьи на такие темы: о влиянии просвещения на законы и правления, о феодальном праве, о разделении властей человеческого тела и т. п. Главными ревнителями этого направления в Обществе были члены И.М. Борн, В.В. Попугаев и И.П. Пнин. От теоретических рассуждений предполагалось перейти и к практике, именно - с учено-литературными занятиями соединить деятельность филантропическую; но обстоятельства помешали осуществить это намерение. Одною из характерных черт господствовавшего в Обществе настроения было глубокое уважение членов к известному автору "Путешествия из Петербурга в Москву", А.Н. Радищеву, сосланному в Сибирь при Екатерине, возвращенному при Павле, но окончательно прощенному только при Александре. Строки, исполненный горячего сочувствия к Радищеву и написанные Борном и Пниным, помещены в "Свитке муз", сборнике, изданном от Общества в 1803 году*. "Северный Вестник", который по своему направлению и содержанию был очень близок к настроению и деятельности Вольного Общества, воспроизвел даже на своих страницах, в 1805 году, одну из лучших глав "Путешествия" ("Клин"), дав ей заглавие "Отрывок из бумаг одного россиянина" и присовокупив к ней следующее примечание: "Читатели найдут в сем сочинении не чистоту русского языка, но чувствительные места. Издатели смеют надеяться, что тени усопшего автора первое будет прощено для последнего"**.

______________________

* Книжка 2-я, с. 136-144.
** "Сев. Вестник", 1805, ч. V, с. 61.

______________________

Из этих слов, между прочим, видно, что младшие современники - почитатели Радищева, восхищаясь его пламенными гражданскими чувствами, благородным образом мыслей, признавали его, однако, плохим стилистом. И тем не менее авторитет его был так силен для них, даже в собственно литературных вопросах, что влиянию его примера (поэма "Бова") и еще больше - его теоретических рассуждений не менее, чем примеру Карамзина ("Илья Муромец", 1795 г.) и Н. Львова ("Добрыня")*, следует приписать появление у нас, в первые годы XIX столетия, многих произведений, написанных дактилическим размером или так называемым русским складом. Введение новых размеров составляет обыкновенно одну из примет для эпох литературного обновления. В русском стихотворстве после Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова упрочился ямб и частию хорей, другие же размеры почти никогда не употреблялись. Но как только псевдоклассицизм стал утрачивать свое исключительное господство, как в литературе стали обнаруживаться признаки иного направления, явились попытки нововведений и в стихосложении. Радищев еще в своем "Путешествии" (в главе "Тверь") заметил, что Ломоносов, "подав хорошие примеры новых стихов" ямбического размера, "надел на последователей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него не дерзнул". Сумароков, говорит далее Радищев, употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все вслед за ними не воображают, чтоб другие стихи быть могли как ямбы, такие, какими писали сии оба знаменитые мужи... Парнас окружен ямбами, и рифмы стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, к тому тотчас Тредиаковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет уродом, доколе не родится Мильтона, Шекспира или Вольтера. Позже Радищев занялся изучением размера наших народных песен и, как мы уже сказали, в своем "Бове" дал образчик поэмы, написанной "русским складом". Но еще до напечатания (в 1806 г.) этих позднейших его опытов его призыв к нововведениям в стихосложении оказал свое действие. Один из членов того кружка молодых петербургских литераторов, где особенно почиталась память Радищева, А.Х. Востоков занялся теорией русского стихосложения и также увлекся "русским складом": так написана им древняя повесть "Певислад и Зора" (1804 г.)**. Тот же размер употребил и Гнедич в своих переводах из Оссиана (1804 г.). При одном из них, помещенном в "Северном Вестнике", находим следующее любопытное примечание переводчика: "Мне и многим кажется, что к песням Оссиана никакая гармония стихов так не подходит, как гармония стихов русских"***. По следам своих литературных сверстников пошел и Батюшков: "русский склад" употреблен им в одном из стихотворений, написанных в период 1804-1805 годов, в послании "К Филисе". Появление этого размера в пьесе, где его всего менее можно было бы ожидать в стихотворении, составляющем подражание Грессе (весьма, впрочем, отдаленное), доказывает, что Батюшков был крайне увлечен тогда этим нововведением. Впоследствии, однако, он уже не возвращался к употреблению "русского склада", не любил и вообще белых стихов****; но замечательно, что до последних лет своей литературной деятельности он сохранял особенный интерес к тому писателю, от которого пошел почин этого нововведения: собираясь в 1817 году писать очерк новой русской литературы, он имел намерение посвятить особый параграф Радищеву. Косвенно это может служить доказательством, что в молодости своей Батюшков разделял со своими литературными сверстниками уважение к этому смелому представителю освободительных идей XVIII века в русской литературе.

______________________

* Первая часть этой поэмы появилась в печати только в 1804 г., в журнале "Друг просвещения", ч. III.
** Повесть эта напечатана в Периодическом издании Вольного Общества любителей словесности, наук и художеств 1804 г., без имени автора; но принадлежность ее Востокову засвидетельствована "Сев. Вестником" того же года, ч. II, с. 120. Востоков начал заниматься теорией русского стихосложения очень рано, но его исследование об этом предмете было напечатано только в 1812 г. в Санкт-Петербургском Вестнике (ч. II, который издавало тогда Вольное Общество). Здесь (с. 55-59) Востоков повторяет и отчасти развивает мысли Радищева, приведенные нами в тексте. Рассмотрев подробно особенности "русского размера", он замечает: "Теперь предстоит вопрос: заслуживает ли русский размер употреблен быть в новейшей поэзии? Утвердительным уже ответом на сей вопрос можно почесть благосклонный прием разных произведений новейшей литературы, писанных русскими стихами. Сии и дальнейшие опыты всего лучше покажут достоинства русского размера и к какому роду стихотворений может он быть пригоден" (с. 280). В 1815 году, во время споров о русском гекзаметре по поводу предпринятого Гнедичем перевода "Илиады", С.С. Уваров также ссылался на рассуждения Радищева, "о котором российские музы не без сожаления вспоминают" (см. "Ответ В.В. Капнисту на письмо его об экзаметре в 17-й книге Чтений в "Беседе любителей русского слова", с. 58-61).
*** "Сев. Вестник", 1804, ч. 1, с. 65.
**** Соч., т. III, с. 63.

______________________

Для характеристики литературных понятий и нравов, господствовавших в Петербурге, необходимо, однако, заметить, что прогрессивное направление, которому сочувствовала здесь литературная молодежь, с трудом прокладывало себе путь в обществе. Тот же самый "Северный Вестник", который в начале 1804 года напечатал статью против Шишкова, за Карамзина, уже во второй половине того же года принужден был поместить на своих страницах насмешливые отзывы об авторе "Бедной Лизы"*; в этом, без сомнения, должно видеть уступку тем враждебным Карамзину мнениям, которые высказывались в Петербурге разными сановными словесниками. При таких обстоятельствах в среде самой петербургской молодежи обнаружилось некоторое разделение, и в 1805 году, рядом с "Северным Вестником" появилось другое периодическое издание, также орган молодых литературных сил. То был Журнал российской словесности, основанный Н.П. Брусиловым. Батюшков, не покидая "Северного Вестника", печатал свои произведения и в журнале Брусилова и посещал его дом, где собирались разные молодые литераторы. Сам Брусилов, писатель мало замечательный, был прекрасный человек - благородный, правдивый, чувствительный и добрый товарищ**; наиболее же авторитетным лицом в его кружке был уже упомянутый нами И.П. Пнин, пользовавшийся особенным уважением друзей за свой просвещенный и независимый образ мыслей. В начале 1805 года он был избран председателем Вольного Общества любителей словесности и действительно намеревался придать больше жизненности и пользы трудам этого учреждения, которого деятельность еще недостаточно определилась. Но вышло иначе: 17 сентября 1805 года он скончался от чахотки, на 33-м году своей жизни. Преждевременная смерть его вызвала усиленную деятельность тогдашних стихотворцев. Среди этих пьес, в которых прославлялось преимущественно гражданское направление умершего писателя, выделяется своею простотой и искренностью небольшая элегия Батюшкова: в ней молодой поэт живыми чертами изображает отшедшего друга, в котором он умел одинаково ценить и гражданскую доблесть, и горячность дружеского чувства, и осенявшее его благоволение "нежных муз".

______________________

* "Сев. Вестник", 1804, ч. II, с. 111. Эта статья "Вестника" подала повод к ответу, который появился в издававшемся в Риге журнале пастора Гейдеке: Russische Merkur, 1805, № 2, с. 49-64. Статья немецкого журнала защищает не только слог Карамзина, но и образ его мыслей. В московских литературных кружках ее приняли с большим сочувствием (С.П. Жихарев. Записки современника. I. Дневник студента, с. 289-294).
** Дневник чиновника, СП. Жихарева. - "Отеч. Записки", 1855, т. CI, с. 392; Н.И. Греч. Записки о моей жизни, с. 210.

______________________

Смерть Пнина в самом деле была большою потерею для Вольного Общества. Лишившись просвещенного и энергического руководителя, оно вскоре стало приходить в упадок или, по крайней мере, понизилось в уровне своих интересов: более серьезные из числа его членов, как Востоков и Языков, стали мало-помалу обращаться к единоличным трудам ученого характера, а другие не могли направить Общество к полезной деятельности уже потому, что сами не обладали ни талантами, ни ясным сознанием потребностей времени. И связи Батюшкова с этой группой писателей, по-видимому, слабеют со смертью Пнина: как заметно из позднейших отзывов и намеков в письмах нашего поэта, его не удовлетворяли люди такого умственного уровня, как А.А. Писарев и А.Е. Измайлов, занявшие теперь в Вольном Обществе видное место.

В дальнейших сношениях Батюшкова с молодыми представителями литературы в Петербурге выделяется только одно имя из числа названных доселе, имя Н.И. Гнедича; близкий друг Батюшкова, он был участником всех радостей и горестей его жизни, и потому уместно будет сказать теперь же об их сближении.

Начало их приязни восходит к 1803 году, когда будущий переводчик "Илиады" приехал в Петербург и определился на службу в департамент народного просвещения. Мы видели его в числе сотрудников "Северного Вестника"; но в числе ранних членов Вольного Общества имени его не встречается: человек очень осмотрительный в житейских отношениях, Гнедич, вероятно, не пожелал вступить в его состав, как впоследствии уклонился от вступления в Беседу любителей русского слова. Однако, несомненно, и он, подобно Батюшкову, был в связи с тою группою писателей, которая составляла Вольное Общество. Гнедич в юности получил правильное, отчасти семинарское образование в Харьковском коллегиуме и дополнил его слушанием лекций в Московском университете. В ранней молодости он пережил по-своему "период бурных стремлений", увлекался всем, что выходило из обыкновенного порядка вещей, и всякому незначительному случаю придавал какую-то важность*; видел идеал героя в Суворове и верил, что сам "рожден для подъятия оружия"**. В то время и литературные труды его отличались стремлением уклониться не только от господствующего псевдоклассического направления, но и от сентиментализма; к Карамзину и его подражателям он не питал расположения, вероятно, под влиянием лекций процессора Сохацкого. Скоро, однако, эти пылкие увлечения миновали, и в Петербурге мы видим его уже поклонником туманной чувствительности Общества и переводчиком Дюсисовых переделок Шекспира. От прежних увлечений осталась только выспренность в литературной речи и декламации, до которой Гнедич был большой охотник. В это-то время он и познакомился с Батюшковым.

______________________

* С.П. Жихарев. Записки современника. I. Дневник студента, с. 319, 321.
** П.Н. Тиханов. Николай Иванович Гнедич. СПб., 1884, с. 8.

______________________

Как часто бывает в подобных случаях, их дружеское сближение основалось на противоположности в свойствах их личного характера и в тех обстоятельствах, под влиянием которых он выработался. Сын небогатого малороссийского помещика, Гнедич вырос в бедности и привык твердо переносить ее, любил замыкаться в себя, с наслаждением предавался труду, был в нем упорен и вообще отличался стойкостью в характере, убеждениях и привязанностях; жизненный опыт рано наложил на него свою тяжелую руку. Мало походил на своего друга Батюшков. Простодушие и беспечность лежали в основе его природы; ни домашнее воспитание, ни даже школа не приучили его к последовательному, усидчивому труду. Он был жив, общителен, скоро и горячо увлекался теми, с кем сближался, легко поддавался чужому влиянию, как бы искал в других той устойчивости, которой не было в нем самом. Естественно, что при таких задатках ему часто приходилось разочаровываться в своих сближениях и переживать страдания оскорбленного или хотя бы только задетого самолюбия. Порою самолюбивые мечты заносили его очень далеко, но при малейшей неудаче он падал духом, и если потом снова ободрялся, то чаще всего благодаря счастливым минутам поэтического вдохновения. Такие нежные, хрупкие натуры особенно нуждаются в дружеском попечении, - и Батюшков в лице Гнедича нашел себе первого друга, который умел оценить его тонкий ум и чуткое сердце, умел щадить его легко раздражающееся самолюбие и быть снисходительным к его прихотям и слабостям. Быть может, не всегда Батюшков справедливо оценивал ту роль дядьки, которую приходилось исполнять при нем Гнедичу; быть может, и исполнение не всегда было удачное, не всегда Гнедич угадывал прихотливые требования даровитой натуры Батюшкова, не всегда, быть может, стоял на высоте его понимания и в то же время слишком назойливо старался навязывать ему свои мнения; но вообще друзья высоко ценили один другого, и несмотря на частые споры и недоразумения, никогда не было между ними охлаждения, потому что оба они были уверены в нравственном достоинстве друг друга. Сближение их произошло в ранней молодости (Гнедич всего на три года был старше Батюшкова), и потому искренние отношения между ними установились очень скоро; друзья были почти неразлучны, посещали один общий круг знакомых, предавались вместе светским развлечениям, сообщали один другому свои литературные мнения, вместе читали написанное ими самими и откровенно критиковали друг друга. "У Гнедича есть прекрасное и самое редкое качество: он с ребяческим простодушием любит искать красоты в том, что читает; это самый лучший способ с пользой читать, обогащать себя, наслаждаться. Он мало читает, но хорошо". Так говорит Батюшков о Гнедиче в своей записной книжке 1817 года*, стало быть после четырнадцати лет знакомства с Гнедичем и заключив уже новые дружеские связи, притом говорит не для того, чтобы кто-нибудь услышал его. И сколько душевной теплоты, сколько дружелюбия в этом коротком и простом отзыве! Батюшков первый поддержал Гнедича, когда тот предпринял свой великий подвиг перевода "Илиады", которым он одарил русскую словесность и обессмертил свое имя.

______________________

* Соч., т. II, с. 361.

______________________

Наш перечень тех лиц, с которыми Константин Николаевич вел знакомство с ранней молодости, был бы неполон, если бы мы не упомянули теперь же еще об одном семействе, где Батюшков был принят как родной и где любили и ценили его зарождающееся дарование. То был гостеприимный дом известного археолога и любителя художеств Алексея Николаевича Оленина.

Оленин принадлежал к тому же кругу просвещенных людей в Петербурге, что и М.Н. Муравьев, а по супруге своей мог даже причесться ему в свойство*. Приятели Михаила Никитича, Державин и Н.А. Львов, были друзьями и Оленина. Капнист, свояк Державина и Львова, также был дорогим гостем у него, когда приезжал в Петербург из своего деревенского уединения в Малороссии. В молодости своей Алексей Николаевич провел несколько лет в Дрездене; там он пристрастился к пластическим искусствам и воспитал свой вкус на произведениях лучших художников древности и периода Возрождения, как они были истолкованы Винкельманом и Лессингом. Он был хороший рисовальщик и, кроме того, занимался гравированием; заведуя с 1797 года монетным двором, он познакомился и с медальерным искусством. "Может быть, - говорит один из современников, коротко его знавший, - ему недоставало вполне этой быстрой, наглядной сметливости, этого утонченного, проницательного чувства, столь полезного в деле художеств; но пламенная любовь его ко всему, что клонилось к развитию отечественных талантов, много содействовала успехам русских художников"**. То же должно сказать и относительно словесности. По верному замечанию СИ. Аксакова, имя Оленина не должно быть забыто в истории русской литературы: "все без исключения русские таланты того времени собирались около него, как около старшего друга"***. Озеров, Крылов, Гнедич нашли в Оленине горячего ценителя своих дарований, который усердно поддерживал их литературную деятельность; И.М. Муравьев-Апостол и С.С. Уваров встретили в нем живое сочувствие своим занятиям в области классической древности; А.И. Ермолаева и А.Х. Востокова он направлял и укреплял в их изысканиях по древностям русским.

______________________

* Елизавета Марковна Оленина была рожденная Полторацкая, а один из братьев ее, Петр Маркович, был женат на Екатерине Ивановне Вульф, двоюродной племяннице М.Н. Муравьева и И.М. Муравьева-Апостола, дочери Анны Федоровны Вульф, рожденной Муравьевой (Рус. Архив, 1884, кн. 6, с. 330).
** Литературные воспоминания А.В. (графа С.С. Уварова). -"Современник", 1851, т. 27, с. 39.
*** Полное собрание сочинений С.Т. Аксакова, т. III, с. 262.

______________________

Пользуясь расположением графа А.С. Строганова, просвещенного вельможи Екатерининских времен, доживавшего свой век среди общего уважения при Александре, умея ладить и с теми людьми, которые возвысились в царствование молодого государя, Оленин быстро подвигался в это время на служебном поприще, "однако никогда не изменяя чести", заметил о нем едкий Вигель. Знающий и деловитый, Алексей Николаевич всем умел сделаться нужным; сам император Александр прозвал его Tausendkunstler, тысячеискусником. Но если служебными успехами своими Оленин был обязан не только своему образованию и трудолюбию, а также некоторой уступчивости и искательности пред сильными мира сего, зато приобретенным значением он пользовался для добрых целей. Он был отзывчив на всякое проявление русской даровитости и охотно шел ему на помощь. "Его чрезмерно сокращенная особа, - говорит Вигель, - была отменно мила: в маленьком живчике можно было найти тонкий ум, веселый нрав и доброе сердце"*.

______________________

* Вигель. Воспоминания, ч. IV, с. 137.

______________________

"Дому Оленина, - скажем еще словами Уварова, - служила украшением его супруга Елизавета Марковна, урожденная Полторацкая. Образец женских добродетелей, нежнейшая из матерей, примерная жена, одаренная умом ясным и кротким нравом, она оживляла и одушевляла общество в своем доме"*. Она была болезненна. "Часто, лежа на широком диване, окруженная посетителями, видимо мучаясь, умела она улыбаться гостям... Ей хотелось, чтобы все у нее были веселы и довольны. И желание ее беспрестанно выполнялось. Нигде нельзя бы встретить столько свободы, удовольствия и пристойности вместе, ни в одном семействе - такого доброго согласия, такой взаимной нежности, ни в каких хозяевах - столько образованной приветливости. Всего примечательнее было искусное сочетание всех приятностей европейской жизни с простотой, с обычаями русской старины. Гувернантки и наставники, англичанки и французы, дальние родственницы, проживающие барышни и несколько подчиненных, обратившихся в домочадцев, наполняли дом сей, как Ноев ковчег, составляли в нем разнородное, не менее того весьма согласное общество и давали ему вид трогательной патриархальности"**.

______________________

* Литературные Воспоминания А. В. - "Современник", 1851, т. 27, с. 39.
** Вигель. Воспоминания, ч. IV, с. 137-138.

______________________

За обеденным столом или в гостиной Олениных, в их городском доме или в подгородной даче Приютине "почти ежедневно встречалось несколько литераторов и художников русских. Предметы литературы и искусств занимали и оживляли разговор... Сюда обыкновенно привозились все литературные новости: вновь появлявшиеся стихотворения, известия о театрах, о книгах, о картинах, словом - все, что могло питать любопытство людей, более или менее движимых любовью к просвещению. Невзирая на грозные события, совершавшиеся тогда в Европе, политика не составляла главного предмета разговора, она всегда уступала место литературе"*.

______________________

* Литературные воспоминания А.В. - "Современник", 1851, т. 27, с. 40.

______________________

Не станем утверждать, что тот кружок, который собирался в Оленинском салоне в начале нынешнего столетия, далеко опередил свое время в понимании вопросов искусства и литературы. Уровень господствовавших там художественных и литературных понятий все-таки определялся псевдоклассицизмом, который стеснял свободу и непосредственность творчества и удалял его от верного, не подкрашенного воспроизведения действительности. Но вкус Оленина, воспитанный на классической красоте и на воссоздании ее Рафаэлем, уже не дозволял ему удовлетворяться изысканными и вычурными формами искусства XVIII века и стремился к большей строгости и простоте. Лучше всего об этом свидетельствуют известные иллюстрации к стихотворениям Державина, исполненные по мысли и большею частью трудами Оленина*. Точно так же и в отношении к литературе. В Оленинском кружке не было упрямых поклонников нашей искусственной литературы прошлого века: очевидно, содержание ее находили там слишком фальшивым и напыщенным, а формы - слишком грубыми. Зато в кружке этом с сочувствием встречались новые произведения, хотя и написанные по старым литературным правилам, но представлявшие большее разнообразие и большую естественность в изображении чувства и отличавшиеся большею стройностью, большим изяществом стихотворной формы; в этом видели столь желанное приближение нашей поэзии к классическим образцам древности. Но, кроме того, в кружке Оленина заметно было стремление сделать самую русскую жизнь, новую и особенно древнюю, предметом поэтического творчества: героическое, возвышающее душу, присуще не одному классическому - греческому и римскому - миру; оно должно быть извлечено и из преданий русской древности и возведено искусством в классический идеал. Присутствие таких требований ясно чувствуется в литературных симпатиях Оленина и его друзей. В этом сказалась и его любовь к археологии, и его горячее патриотическое чувство.

______________________

* О художественном стиле и характере этих иллюстраций, воспроизведенных в первых двух томах первого академического издания сочинений Державина, см. прекрасные замечания Ф.И. Буслаева в его статье: "Новые иллюстрированные издания" в сборнике: Мои досуги. М., 1886, т. II.

______________________

Нужно согласиться, что такие стремления Оленинского кружка имели жизненное значение для своего времени. Молодой Батюшков, воспитанный отчасти в подобных же идеях М.Н. Муравьевым, легко мог освоиться в доме Оленина и с пользой проводить здесь время. В одном из ранних писем своих к Алексею Николаевичу он с удовольствием вспоминает свои беседы с ним, в которых они усердно "критиковали проклятый музский народ"*. Из дома Оленина Батюшков вынес живой интерес к пластическим художествам; Оленин, без сомнения, обратил его внимание на историка древнего искусства Винкельмана. Здесь укреплялась его любовь к классической поэзии.

______________________

* Соч., т. III, с. 11.

______________________

В первые годы текущего столетия крупным событием в жизни Оленинского кружка было появление трагедий Озерова. Еще в последние десятилетия прошлого века рядом с трагедиями псевдоклассического типа появились на русской сцене пьесы иного рода, так называемые мещанские драмы. Написанные в духе модного тогда сентиментализма, но по содержанию своему более близкие к житейской действительности, чем произведения классического репертуара, пьесы эти приобрели явное сочувствие публики, чем немало смущались присяжные литераторы, хранители традиционных правил. В доме Оленина хотя и сознавали недостатки устаревших трагедий Сумарокова, Княжнина и других писателей, их современников, тем не менее не могли помириться с обращением общественного вкуса к сентиментальной мещанской драме; столь нравившиеся в то время большинству публики пьесы Коцебу подвергались там строгому осуждению. Поэтому-то появление нового русского драматурга, который сумел примирить возвышенный характер старой мнимоклассической трагедии с кое-какими нововведениями сцены, который притом владел красивым, звучным стихом, появление Озерова встречено было в доме Оленина как настоящее обновление русской драматургии. В 1804 году Озеров читал у Олениных своего "Эдипа в Афинах" и привел в восторг своих слушателей; ему, однако, было сделано одно замечание: "Строгий классицизм не допустил одного - чтоб Эдип поражен был громом (так было в трагедии Дюси, которому подражал Озеров и который в свою очередь заменил ударом грома таинственную смерть Эдипа в храме Эвменид - как у Софокла). Требовали, чтобы, по принятому порядку, порок был наказан, торжествовала добродетель и чтобы погиб Креон. Озеров должен был подчиниться этому приговору и переделал пятый акт"*. Так и в Оленинском кружке сохранялись предписания псевдоклассической пиитики; однако не все: Дюси и Озеров не соблюдают правила о единстве места действия, и слушатели трагедии в доме Олениных не осудили автора за такое нововведение. "Эдип" имел блестящий успех. Через день по его представлении (25 ноября 1804 г.) Державин писал Оленину: "Я был во дворце, и государь император, подошед ко мне, спрашивал: "был ли я вчерась в театре и какова мне кажется трагедия. Я и прочие ответствовали, что очень хороша, и он отозвался, что непременно поедет ее смотреть; мы ответствовали, что ваше величество ободрите (автора) своим благоволением, которому подобного в России прежде не видали. Я рад, сказал". "Вот что ко мне пишет Гаврила Романович, - прибавлял Оленин, посылая Озерову копию с этой записки. - Читайте и радуйтесь, что истинный талант всегда почтен"**. В доме Оленина решено было ознаменовать торжество Озерова выбитием медали; но кажется, что мысль эта не была приведена в исполнение.

______________________

* Арапов. Летопись русского театра, с. 167. (Слова в скобках вставлены авторами. - Ред.)
** Соч. Державина, 1-е акад. изд., т. VI, с. 163, 164. О внимании императора Александра к Озерову см.: Арапов. Летопись русского театра, с. 168.

______________________

Еще ближе было участие Оленина в создании другой трагедии Озерова - "Фингал", поставленной в 1805 году. Оленин указал поэту на сюжет в одной из поэм Оссиана и потом составил рисунки костюмов и аксессуарных вещей для постановки этой пьесы*. Как известно, "Фингал" имел такой же, если не больший успех среди публики, как и "Эдип в Афинах".

______________________

* Арапов. Летопись русского театра, с. 172.

______________________

Батюшков, без сомнения, принимал живое участие в этих торжествах Оленинского кружка, которые вместе с тем были торжествами для всех просвещенных любителей литературы. Когда в начале 1807 года, вскоре после первого представления третьей трагедии Озерова "Димитрий Донской", нашему молодому поэту пришлось оставить Петербург, он и среди новых своих забот продолжал интересоваться успехами талантливого трагика. Оленина просил он прислать ему экземпляр только что отпечатанного "Димитрия", а Гнедича спрашивал, как ведет себя противная Озерову партия*. Действительно, блестящими успехами своими Озеров скоро нажил себе врагов в литературе. Еще после постановки "Эдипа" трагедию эту предполагали рассмотреть в доме Державина, где собирались преимущественно литераторы старого поколения. Сам Державин хотя и признавал в ней "несравненные красоты", однако усмотрел ее "некоторые погрешности"**. "Фингал", несмотря на восторженный прием публики, также подал повод к "невыгодным" о нем суждениям - без сомнения, тоже со стороны старых словесников***; Державин и в этой трагедии нашел "дурные места"****. Когда же появился и произвел громадное впечатление "Димитрий Донской", старый лирик стал открыто высказывать неодобрение этой пьесе и вздумал сам вступить в соперничество с Озеровым на поприще драматургии. Впрочем, самым враждебным Озерову критиком был не Державин, а Шишков, горою стоявший за старых наших трагиков. Счастливое совместничество с ними Озерова было просто невыносимо для этого ярого, но несколько бестолкового ревнителя старины. Подобно Державину, он еще снисходительно отзывался о первых двух трагедиях Озерова, но на "Димитрия Донского" нападал с ожесточением. Он "принимал за личную обиду искажение характера славного героя Куликовской битвы, искажение старинных нравов, русской истории и высокого слова*****, уверенно предпочитал плавности озеровского стиха жесткие стихи Сумарокова и в особенности вооружался против той чувствительности, которою Озеров собирал

...невольны дани
Народных слез, рукоплесканий...

______________________

* Соч., т. III, с. 10,11.
** Соч. Державина, 1-е акад. изд., т. VI, с. 164; т. VIII, с. 881-882.
*** "Сев. Вестник", 1805, ч. VIII, с. 265 (отчет о первом представлении "Фингал").
**** Соч. Державина, 1-е акад. изд., т. III, с. 386-387.
***** С.Т. Аксаков. Воспоминание об А.С. Шишкове. Поли. собр. соч., т. III, с. 209-210.

______________________

и в которой адмирал-писатель видел развращение добрых нравов*. Державину и Шишкову подобострастно вторили окружавшие их бездарности, по выражению Озерова в письме Оленину, "последователи старого слога, старого сумароковского вкуса, выдающие себя, со своим школярным учением сорокалетней давности, за судей всех сочинителей"**.

______________________

* Кроме статьи СТ. Аксакова, об отношениях Шишкова к Озерову см. в Полном собрании сочинений кн. П. Вяземского, т. VII, с. 206. Любопытен также рассказ СП. Жихарева о литературном вечере у Шишкова, где И.С. Захаров, его приятель и литературный единомышленник, вступился за старые трагедии (Дневник чиновника - в "Отеч. Записках", 1.855, т. CI, с. 195).
** Рус. Архив, 1869, с. 142.

______________________

Мало того, против счастливого драматурга были пущены в ход интриги и клеветы, которые подействовали на него так, что он вздумал было бросить литературную деятельность, тем более для него приятную, что он обратился к ней уже в зрелом возрасте, увлекаемый неодолимою потребностью творчества. Дружеские настроения Оленина, указавшего ему для новой трагедии гомеровский сюжет "Поликсены", удержали его от этого шага.

К убеждениям Оленина присоединил свой голос и Батюшков. Оставив Петербург весной 1807 года под впечатлением блестящего успеха "Димитрия Донского", он вскоре прислал почитателям Озерова посвященное ему стихотворение, в котором "безвестный певец" выражал ему свое сочувствие и убеждал его "не расставаться с музами".

Так обозначилась рознь между старыми писателями и тем кружком образованных людей, который группировался около Алексея Николаевича. Горячо поддерживая Озерова, несмотря на свои личные близкие отношения к Державину и Шишкову, Оленин засвидетельствовал самостоятельность своих литературных мнений и еще раз доказал изящество своего вкуса. Это обстоятельство могло только усилить уважение Батюшкова к Алексею Николаевичу, так как он сам с первых шагов своих на поприще словесности высказался против писателей старой школы, против литературных вкусов Шишкова и его последователей. Дружба с семейством Оленина сделалась для Батюшкова с этих пор одною из самых отрадных сторон его жизни.

0

9

Глава III. Война 1807 года

Война 1807 года. Милиция. Поступление в нее Батюшкова. - Поход в Пруссию. Знакомство с И.А. Петиным. Рана. - Пребывание в Риге. Любовь к г-же Мюгель. - Пребывание Батюшкова в деревне. - Смерть М.Н. Муравьева. - Семейные отношения. - Болезнь Батюшкова в Петербурге. - Участие его в "Драматическом Вестнике". - Шведская кампания и впечатления Финляндии

Между тем как невинные литературные распри волновали петербургских деятелей и любителей словесности, грозные тучи собирались в политическом мире. В первые годы Александрова царствования Россия держалась несколько в стороне от международной борьбы, происходившей на западе Европы. Но вскоре, однако, ей пришлось выйти из этой сдержанности: во второй половине 1805 года образовалась так называемая первая коалиция, русские войска двинулись на помощь Австрии, и битва под Аустерлицом решила против России первую борьбу нашу с Наполеоном. Впечатление этой неудачи на русское общество было тяжелое именно по своей неожиданности: русские люди, выросшие в царствование Екатерины, не были приучены к поражениям. "Говорили, что император Александр возвратился после Аустерлица более побежденный, чем его армия; он считал себя бесполезным для своего народа, потому что не имел способностей начальствовать войсками, и это его чрезвычайно огорчало"*. Но долго унывать было не в его характере, да и ход событий требовал деятельности. По возвращении в Россию император нашел здесь сильное возбуждение против Наполеона: несмотря на неудачу, желание новой войны было всеобщее. И действительно, не прошло нескольких месяцев, как России вступила в новую борьбу с Францией, собрав для того новые силы и средства. В предшествовавшей коалиции Россия оказывала помощь Австрии; теперь она готовилась помогать Пруссии. Но как Австрия открыла военные действия против французов, не дождавшись прибытия русских войск, так и пруссаки начали войну прежде, чем подошли к ним союзники. После быстрого разгрома прусских армий под Веной и Ауерштедтом русские сделались не помощниками только пруссаков, но почти единственными деятелями в войне, которая из предполагавшейся оборонительной обратилась в наступательную. Предвидя возможность вторжения Наполеона в Россию, император Александр решился прибегнуть к чрезвычайной, небывалой до тех пор мере: манифестом 30 ноября 1806 года повелено было образовать ополчение или милицию в 612000 ратников, взятых из 31 губернии; остальные губернии обязаны были вносить деньги, хлеб, оружие и амуницию, к чему приглашены были дворянство, купечество и прочие сословия**.

______________________

* С.М. Соловьев. Император Александр. СПб., 1877, с. 102.
** Богданович. История царствования императора Александра и России в его время, т. II, с. 165.

______________________

Для образования милиции губернии были сгруппированы в области, и в состав первой из таких областей должны были войти губернии: Петербургская, Новгородская, Тверская, Ярославская и Олонецкая, которым, в сложности, предстояло поставить до 90000 ратников. Начальником этой области назначен был генерал Н.А. Татищев, а правителем канцелярии к нему поступил А.Н. Оленин. Из желания послужить общему патриотическому делу он согласился принять на себя эту хлопотливую должность, несмотря на то, что занимал в то же время другую, более значительную - товарища министра уделов.

Молодые дворяне охотно записывались в ряды ополченцев; всех воодушевляло патриотическое усердие. Не чужд, разумеется, остался ему и наш молодой поэт; но как прежде, при начале своей службы, он должен был - без сомнения, по желанию отца - избрать гражданское поприще вместо военного, так и теперь не решался нарушить родительскую волю.

В исходе 1806 года приезжал в Петербург С.Н. Глинка, уже определившийся в ополчение по Смоленской губернии, откуда был родом. Пылкий, способный увлекаться до величайших крайностей, но вполне искренний и безукоризненно честный во всех своих увлечениях, Сергей Николаевич, в ту пору патриотического воодушевления, был, разумеется, в восторженном состоянии. Несколько раз посещал он М.Н. Муравьева и всегда был принимаем самым ласковым образом. На прощание Муравьев сказал ему приблизительно следующее: "Говорят, что в одах наших поэтов все дышит лестью. Вот я теперь перечитываю оду Петрова на день рождения нынешнего государя: в ней поэт как будто пророческим голосом предсказал все то, что совершается теперь на глазах наших. Он говорит устами России:

Пойду, себя на все отважа,
Сия тебе грудь - верна стража,
И безотказна жертва - кровь!

"Это не лесть, это - картина нашего времени. Я видел слезы государя, когда он сам говорил: "Я не желал войны, за то Бог послал мне великую отраду: торопливость всех сословий к вооружению и пожертвованиям перед целым светом свидетельствует любовь русских к отечеству и ко мне"*.

______________________

* Из записок С.Н. Глинки (от 1802 до 1812 годов). - Рус. Вестник, 1865, № 7, с. 226.

______________________

Слова Муравьева яркою чертой характеризуют настроение в том доме, где жил Батюшков. Беседы дяди, встреча с Глинкой и даже одни рассказы о нем (если прямого знакомства с ним не состоялось) должны были действовать на юношу поистине воспламеняющим образом. Чтобы хоть как-нибудь примкнуть к общему делу, Батюшков 13 января 1807 года определился под начальство Олёнина письмоводителем в канцелярию генерала Татищева. Разумеется, не канцелярская служба манила его: напротив, к ней - мы уже знаем - он чувствовал неодолимое отвращение; но это определение открывало ему возможность стать потом в ряды ополченцев. И действительно, месяц спустя, 22 февраля, Константин Николаевич уже делается сотенным начальником в Петербургском милиционном батальоне*. Пред самым назначением на эту последнюю должность юноша решился открыться во всем отцу и повиниться перед ним. "Падаю к ногам твоим, дражайший родитель, - писал он, - и прошу прощения за то, что учинил дело честно без твоего позволения и благословения, которое теперь от меня требует и Небо, и земля. Но что томит вас! Лучше объявить все, и Всевышний длань свою прострет на вас. Я должен оставить Петербург, не сказавшись вам, и отправиться со стрелками, чтоб их проводить до армии. Надеюсь, что ваше снисхождение столь велико, любовь ваша столь горяча, что не найдете вы ничего предосудительного в сем предприятии. Я сам на сие вызвался и надеюсь, что государь вознаградит (если того сделаюсь достоин) печаль и горесть вашу излиянием к вам щедрот своих. Еще падаю к ногам вашим, еще умоляю вас не сокрушаться. Боже, ужели я могу заслужить гнев моего ангела-хранителя, ибо иначе вас называть не умею! Надеюсь, что и без меня Михаил Никитич сделает все возможное, чтобы возвратить вам спокойствие и утешить последние дни жизни вашей"**.

______________________

* Даты заимствованы из послужного списка Батюшкова в архиве Имп. Публ. Библиотеки.
** Соч., т. III, с. 4-5.

______________________

Беспорядок этого письма ясно доказывает, в каком волнении оно было писано; но едва ли Константин Николаевич успел дождаться ответа на свои трогательные строки: дней через десять после того как письмо было отправлено, Батюшкову пришлось уже оставить Петербург.

В смущении и тревоге прощался он с отцом, но в поход он выступил веселый и довольный. Первые письма его с похода исполнены тем беззаветно радостным чувством, которое способна ощущать только юность, когда она видит осуществление своей любимой мечты. Батюшков шутливо рассказывает Гнедичу подробности своих дорожных похождений, забавно описывает немцев, которых видел в Риге, и в то же время требует от него петербургских новостей - о литературе, о театре, о приятелях. "Мы идем, как говорят, прямо лбом на французов. Дай Бог поскорее!" - восклицает он в своем воинственном увлечении.

Во время похода Батюшков сблизился с одним замечательным молодым человеком, дружба с которым оставила особенно печальный и долгий след в его жизни и памяти которого наш поэт посвятил впоследствии одно из лучших и известнейших своих стихотворений, элегию "Тень друга".

Иван Александрович Петин был воспитанником сперва Московского университетского пансиона, а потом пажеского корпуса и служил в гвардейском егерском полку. "Тысячи прелестных качеств, - вспоминал о нем впоследствии Батюшков, - составляли сию прекрасную душу, которая вся блистала в глазах молодого Петина. Счастливое лицо, зеркало доброты и откровенности, улыбка беспечности, которая исчезает с летами и с печальным познанием людей, все пленительные качества наружности и внутреннего человека достались в удел моему другу. Ум его был украшен познаниями и способен к науке и рассуждению - ум зрелого человека и сердце счастливого ребенка: вот в двух словах его изображение". Как силой обстоятельств, так и по внутреннему влечению молодые люди сошлись скоро и близко. "Одни пристрастия, одни наклонности, та же пылкость и та же беспечность, которые составляли мой характер в первом периоде молодости, пленяли меня в моем товарище. Привычка быть вместе, переносить труд и беспокойства воинские, разделять опасности и удовольствия стеснили наш союз. Часто и кошелек, и шалаш, и мысли, и надежды у нас были общие"*.

______________________

* Соч., т. II, с. 191-192.

______________________

11 мая 1807 года Батюшков был еще в Шавлях, а 24 он уже находился за русскою границей и участвовал в сражении под Гутштадтом, где был разбит корпус Нея. Впрочем, в общем ходе кампании дело это не имело решительного значения. Вместо того чтоб отрезать Нея от главных французских сил и снова атаковать его, главнокомандующий Бенингсен ограничился тем, что прогнал его за реку Пассаргу. Батюшкову пришлось участвовать и в этом преследовании неприятеля, 25 мая, а затем 29-го числа быть в сражении русских войск с главными силами Наполеона на берегах речки Алле под Гейльсбергом*.

______________________

* О военных действиях в кампанию 1807 г. см.: Богданович. История императора Александра, т. II, гл. XX; об участии в них Батюшкова сведения взяты из его формулярного списка в архиве Имп. Публ. Библиотеки.

______________________

Воспоминания о днях, предшествовавших этому делу, сохранены нашим поэтом в одном из его стихотворений:

Как сладко я мечтал на Гейльсбергских полях,
Когда весь стан дремал в покое,
И ратник, опершись на копие стальное,
В усталости почил! Луна на небесах
Во всем величии блистала
И низкий мой шалаш сквозь ветви освещала.
Аль светлый чуть струю ленивую катил
И в зеркальных водах являл весь стан и рощи;
Едва дымился огнь в часы туманной нощи
Близ кущи ратника, который сном почил.
О Гельсбергски поля, о холмы возвышенны,
Где столько раз в нощи, луною освещенный,
Я, в думу погружен, о родине мечтал!..*

______________________

* Соч., т. I, с. 87.

______________________

Гейльсбергское сражение было удачно для русских, но Бенингсен не сумел воспользоваться приобретенными им выгодами. Лично для Батюшкова, однако, оно было несчастливо: он был ранен; пуля пробила ему ляжку навылет; "его вынесли полумертвого из груды убитых и раненых товарищей"*. Таким образом, ему не пришлось уже быть свидетелем нашей неудачи под Фридландом, приведшей к заключению мира в Тильзите.

______________________

* А.С. Стурдза. Беседа любителей русского слова и Арзамас. - "Москвитянин", 1851, ч. VI, с. 15.

______________________

Раненого отправили к русской границе, в Юрбург. Он сильно страдал, пока его везли в телеге, и боялся умереть в чужой земле.

Но Небо, вняв моим молениям усердным,
Взглянуло оком милосердным:
Я, Неман переплыв, узрел желанный край
И, землю лобызав со слезами,
Сказал: Блажен стократ, кто с сельскими богами,
Спокойный домосед, земной вкушает рай
И, шага не ступя за хижину убогу,
К себе богиню быстроногу
В молитвах не зовет!*

______________________

* Соч., т. I, с. 88.

______________________

И действительно, едва ступив на родную землю, наш поэт был обрадован приятною встречей: "в тесной лачуге, на берегах Немана, без денег, без помощи, без хлеба (это не вымысел), в жестоких мучениях" лежал он на соломе, когда увидел Петина, которому перевязывали рану. "Не стану описывать моей радости, - говорил Батюшков, вспоминая впоследствии об этом свидании. - Меня поймут только те, которые бились под одним знаменем, в одном ряду, и испытали все случайности военные".

Из Юрбурга Батюшков был перевезен, тоже с трудом, в Ригу; но в половине июня он уже мог ходить на костылях и мог утешить своих родных и друзей вестями о себе. В письме к Гнедичу он даже нарисовал себя на костылях. Рана его была глубиной в две четверти, но не внушала серьезных опасений, потому что пуля не тронула кости. Так по крайней мере судили врачи в первое время, и так писал Батюшков тогда же сестрам и Гнедичу. К несчастью, последствия не оправдали этих благоприятных надежд. У раненого было, однако, сильное нервное расстройство, и в письмах своих он просил не огорчать его неприятными известиями; о самой войне, на которую так рвался еще недавно, он вспоминал теперь с неудовольствием*.

______________________

* Соч, т. III, с. 12-14.

______________________

Молодому человеку пришлось прожить в Риге более месяца. Он был помещен у богатого тамошнего негоцианта Мюгеля, в доме которого окружали его самым заботливым вниманием. "Меня, - писал он Гнедичу, - принимают в прекрасных покоях, кормят, поят из прекрасных рук: я на розах! То же повторял он в письме к сестрам: "On m'entoure de fleurs, on me berce comme un enfant... Le maitre de la maison m-r Mugel est le plus riche negociant de Riga. Sa fille est charmante, la mere bonne comme un ange, tout cela m'entoure, Ton me fait de la musique"*. Воспоминанию о пребывании в этом доме молодой поэт посвятил впоследствии следующие строки:

Ах, мне ли позабыть гостеприимный кров,
В сени домашних где богов
Усердный эскулап божественной наукой
Исторг из-под косы и дивно исцелил
Меня, борющегось уже с смертельной мукой!**

______________________

* Там же, с. 13-14. "Меня окружают цветами, меня балуют, как ребенка... Хозяин дома, господин Мюгель, самый богатый торговец в Риге. Его дочка очень красива, мать добра, как ангел, они развлекают меня и музицируют для меня" (фр.).
** Там же, т. I, с. 88.

______________________

В Риге же Батюшков имел случай познакомиться с просвещенным семейством графов Виельегорских, или, как их называли тогда, Велеурских. Виельегорские собирались ехать из Петербурга за границу, но война задержала их в Риге и им пришлось прожить здесь довольно долго. Уже в то время молодой граф Михаил Юрьевич проявлял свое блестящее музыкальное дарование. В Риге было много любителей музыки, и талант графа Михаила нашел себе хороших ценителей*. По всей вероятности, и с Батюшковым граф Михаил, почти ровесник ему, сблизился благодаря их общей любви к изящным искусствам. Несколько лет спустя в дружеском послании к Виельегорскому наш поэт вспоминал свою встречу с молодым дилетантом и вообще свою приятную жизнь в Риге:

Обетованный край, где ветреный Амур
Прелестным личиком любезный пол дарует,
Под дымкой на груди лилеи образует,
Какими б и у нас гордилась красота,
Вливает томный огнь и в очи, и в уста,
А в сердце юное - любви прямое чувство!
Счастливые места, где нравиться искусство

Не нужно для мужей,
Сидящих с трубками вкруг угольных огней
За сыром выписным, за Гамбургским журналом,
Меж тем как жены их, смеясь под опахалом,
"Люблю, люблю тебя!" пришельцу говорят
И руку жмут коварными перстами**.

______________________

* Похождения лифляндца в Петербурге (Э. Ленца). - Рус. Архив, 1878, кн. 1,с. 449.
** Соч., т. I, с. 65-66.

______________________

Пребывание в Риге получило в жизни Константина Николаевича важное значение. Живя в "мирном семействе" Мюгеля, он сблизился с его прекрасною дочерью и горячо полюбил ее. Любовь эта совпала с днями его выздоровления:

Ты, Геба юная, лилейною рукой
Сосуд мне подала: "Пей здравье и любовь!"
Тогда, казалося, сама природа вновь
Со мною воскресала
И новой зеленью венчала
Долины, холмы и леса.
Я помню утро то, как слабою рукою,
Склонясь на костыли, поддержанный тобою,
Я в первый раз узрел цветы и древеса...
Какое счастие с весной воскреснуть ясной!
(В глазах любви еще прелестнее весна.)
Я, восхищен природой красной,
Сказал Эмилии: "Ты видишь, как она,
"Расторгнув зимний мраз, с весною оживает,
"С ручьем шумит в лугах и с розой расцветает;
"Что б было без весны?.. Подобно так и я
На утре дней моих увял бы без тебя!"
Тут, грудь кропя горячими слезами,
Соединив уста с устами,
Всю чашу радостей мы выпили до дна*.

______________________

* Соч., т, I, с. 89. Что стихотворение намекает на любовь поэта именно к девице Мюгель, видно в особенности из первоначальной редакции этой пьесы, где говорится о "светлой Двине" (см.: Соч., т. I, с. 831).

______________________

Итак, любовь поэта была встречена взаимностью. Он насладился первыми порывами чувства; оно освежило ему душу, но не принесло полного счастья. Самые условия, в которых возникла эта любовь, делали почти неосуществимым брак его с девицею Мюгель: будущность юноши ничем не была обеспечена, средства ограничены; притом же он мог сомневаться в согласии своих родных на брак, который вполне оторвал бы его от семейной среды. Тем не менее, увлеченный своим чувством, он медлил покидать Ригу. Он еще был там 12 июля, когда писал Гнедичу и спрашивал о здоровье М.Н. Муравьева. Еще в марте месяце Батюшков оставил его больным; но теперь вопрос этот был вызван письмом, которое Константин Николаевич получил от Екатерины Федоровны и в котором она уведомляла о продолжающейся болезни мужа и об его желании видеть своего племянника*. Вероятно, однако, письмо Муравьевой было намерено сдержанное; без сомнения, она не желала слишком встревожить выздоравливающего и не сказала ему всей правды о том, насколько опасна была болезнь ее мужа; быть может, наконец, и сама она не знала этой правды. Как бы то ни было, но в исходе июля, когда Батюшков, оплакиваемый семейством Мюгель, должен был решиться оставить наконец Ригу, он отправился не в Петербург, куда звала его Муравьева, а прямо в деревню, где ожидали его отец и сестры и куда еще из Риги он приглашал Гнедича**. Тем более тяжелым ударом была для Константина Николаевича весть, которую принесло ему, уже в деревню, следующее письмо его петербургского приятеля:

______________________

* Соч., т. III,с. 16.
** Там же.

______________________

"С.-Петербург. Августа 2-го 1807 года.

Любезный Константин! Ты как будто хотел испытать дружбу мою, предлагая мне исполнение того, чего я совершенно не могу по расстроенным моим обстоятельствам. Я доведен до них непредвиденными случаями и более тем, что мальчик мой, обокравши меня, бежал. Где тонко, там и рвется. Едва имею чем заплатить за это письмо, - но это да останется между нами. Следовательно, ты не взыщешь, что ни книг тебе не посылаю, ни сам к тебе не буду; если б наши души были видимы, так бы ты увидел мою близ тебя. Мы бы поплакали вместе, ибо и тебе должно плакать: ты лишился многого и совершенно неожиданно - душа человека, так дорого тобою ценимого, улетела: Михаил Никитич 3-го числа июля скончался. Горько возрьщают московские музы!

Где от горестей укрыться?
Жизнь есть скорбный, мрачный путь!

Но посмотрев заплаканными глазами на небо, вижу звезду между черными тучами: благоговей и терпи! Будь здоров, прощай до радостного свидания! Твой Гнедич.

P.S. 19-го июля я послал к тебе письмо в Ригу на двух листах: нет ли у тебя там знакомых, которые, отыскав его на почте, к тебе переслали? Я получил твою трубку и поцеловал вместо тебя. Целую тебя, милый! О, приезжай!"*

______________________

* Это единственное сохранившееся письмо Гнедича к Батюшкову. Оно уцелело в бумагах Ал.Н. Батюшковой. Что письмо писано не в Ригу, а в деревню, видно из приписки. Указание, что письмо, посланное из Петербурга 19 июля, уже не застало Батюшкова в Риге, определяет приблизительно время отъезда его из этого города.

______________________

М.Н. Муравьев стал хворать с февраля 1807 года; уже больной, он хоронил в Петербурге друга своей молодости И.П. Тургенева*. Горячий патриот, Муравьев с тревожным чувством следил за трудным ходом нашей борьбы с Наполеоном; после неудачи под Фридландом весть о неожиданном мире в Тильзите поразила его глубоким горем: он тяжело заболел и уже не вставал более с постели**.

______________________

* Соч., т. III, с. 5; Жихарев. Дневник чиновника. - "Отеч. Записки", 1855, т. CI, с. 140; Сайтов. Петербургский некрополь, с. 134. И.П. Тургенев умер 28 февраля 1807 г. и похоронен в Александро-Невской лавре.
** Сообщено И.Н. Батюшковым.

______________________

Уезжая из Риги, Батюшков мечтал провести "несколько месяцев в гостеприимной тени отеческого крова"*. Еще не зная о смерти Михаила Никитича, с сердцем, полным любовью, он отправился в Даниловское, вероятно имея намерение возбудить вопрос о женитьбе. Но вместо радостей в родной семье встретил его ряд неожиданных огорчений. Поступление его в военную службу без отцовского согласия едва ли было одобрено Николаем Львовичем; насчет молодого человека были пущены в ход какие-то клеветы или сплетни, вероятно с целью поссорить его с родными**; но главное, Николай Львович, несмотря на свой зрелый возраст, задумал жениться вторично: в 1807 году состоялся его второй брак. Это семейное событие послужило поводом к заметному охлаждению между отцом и его детьми от первого брака: с тех пор Константин Николаевич стал реже видаться с Николаем Львовичем, а незамужние дочери, Александра и Варвара, оставили родительский дом и переселились в имение, которое досталось им, вместе с братом, от матери, в сельцо Хантоново. Словом, в семействе Батюшковых произошли несогласия, которые отозвались неблагоприятно и на материальном благосостоянии его членов.

______________________

* Соч., т. III, с. 16.
** Смутный намек на эти клеветы находится в послании к Гнедичу 1808 г. (Соч., т. I, с. 45).

______________________

При таких обстоятельствах пребывание в деревне утрачивало для Константина Николаевича всякую привлекательность, и он уехал оттуда, унося с собою одни тяжелые впечатления. После светлой, беззаботной юности судьба сразу подготовила ему несколько ударов; удовлетворение потребности его сердца превратилось в неосуществимую мечту, и нерасцветшая любовь затаилась в его душе как тяжелое горе.

Батюшков решил не покидать военной службы и по заключении Тильзитского мира. Еще в сентябре 1807 года он был переведен в гвардейский егерский полк*, в тот самый, где служил его приятель Петиль и подвиги которого он видел в минувшую войну. По возвращении Константина Николаевича в Петербург его постигла тяжкая болезнь, и в то время, когда молодой поэт, по его словам всеми оставленный, приближался к смерти, он имел счастье привлечь к себе заботливость со стороны человека, который до сих пор не входил в интересы его частной жизни: Оленин взял его на свое попечение; вечно занятой, он целые вечера просиживал у постели больного и предупреждал его желания**. Этими попечениями Алексей Николаевич как бы платил дань памяти Муравьева, с которым связан был тесною дружбой. В этот тяжелый год скорбей душевных и телесных общество Оленина и его гостеприимной семьи вообще составляло лучшую и, может быть, единственную отраду для Константина Николаевича. В исходе 1807 года один из постоянных посетителей дома Олениных, князь А.А. Шаховской, задумал издание журнала, специально посвященного театру, и с начала 1808 года стал появляться небольшими еженедельными листками "Драматический Вестник", целью которого было поставлено развивать вкус публики относительно театральных зрелищ. Журнал до известной степени выражал мнения Оленинского кружка, где, как мы знаем, много интересовались театром; "Вестник" старался давать читателям запас сведений об истории драматического искусства и указывать руководящие начала для более здравой оценки театральных произведений. Вообще говоря, критика журнала стояла на старой, псевдоклассической точке зрения, но по крайней мере не преклонялась слепо пред нашими уже устаревшими драматургами прошлого века. Здесь, между прочим, нашли себе одобрение комедии Крылова и "Король Лир" в переводе Гнедича с переделки Дюси; здесь печатались подробные отзывы о представлениях г-жи Жорж, приехавшей тогда в Петербург; напротив того, слезливые драмы Коцебу, столь нравившиеся большинству тогдашней публики, и даже драмы Шиллера подвергались здесь осуждению вместе с разными пьесами нового французского репертуара. Журнал этот, несомненно, пользовался сочувствием Оленина, который был сам большой любитель театра и восхищался пластическою игрою г-жи Жорж***. Несколько небольших статей его можно найти на страницах "Драматического Вестника". Что касается Батюшкова, то он хотя и не принадлежал к числу тех страстных театралов, какие водились у нас в старину, однако с интересом следил за изданием, которое поставило себе целью воспитать театральный вкус публики, и охотно помещал здесь свои стихи. Так, в "Драматическом Вестнике" напечатано было уже упомянутое нами стихотворение Константина Николаевича, посвященное Озерову, басня "Пастух и Соловей". Когда эта басня, чрез посредство Оленина, стала известна жившему в деревне драматургу, он отозвался на приветствие Батюшкова не одними выражениями благодарности. "Прелестную басню его, - писал Озеров к Алексею Николаевичу, - почитаю истинно драгоценным венком моих трудов. Его самого природа одарила всеми способностями быть великим стихотворцем, и он уже смолода поет соловьем, которого старые певчие птицы в дубраве над Ипокреном заслушиваются и которым могут восхищаться"****. Это письмо свидетельствует о большом чутье изящного в Озерове; припомним, что тот же писатель выражал живое сочувствие поэтическому творчеству Жуковского*****; эти ясные симпатии нарождающимся талантам составляют характерную черту Оленинского кружка, которая резко отделила его от сторонников Шишкова и доставила гостиной частного лица такое значение в литературном мире, какого не имела в то время сама Российская академия.

______________________

* Сведения из формулярного списка Батюшкова в архиве Имп. Публ. Библиотеки.
** Соч., т. III, с. 26.
*** Соч., т. III, с. 26.
**** Рус. Архив, 1869, с. 137.
***** Рус. Архив, 1875, кн. Ill, с. 363: письмо Озерова к Жуковскому.

______________________

С "Драматическим Вестником" связывается еще одно обстоятельство в литературной жизни Батюшкова: на страницах этого журнала появились первые его произведения, свидетельствовавшие о занятиях его итальянскою словесностью.

Мы уже знаем, что поэт наш познакомился с итальянским языком еще в детстве. Затем, когда руководство его образованием перешло в руки М.Н. Муравьева, последний, без сомнения, воспользовался некоторою подготовкой Константина Николаевича, чтобы обратить его внимание на классические произведения итальянской поэзии. Муравьев был знаком с ними в подлиннике и в особенности ценил "Освобожденный Иерусалим", который - по его мнению - поставил Тасса наряду с Гомером и Виргилием*. И действительно, уже в первом послании Батюшкова к Гнедичу (1805 г.) мелькают черты и краски, заимствованные из Тассовой поэмы**. Несколько позже, если не в доме дяди, то у А.Н. Оленина, Батюшков встретился с В.В. Капнистом, и автор "Ябеды", человек умный и просвещенный, своими советами нередко руководивший гениального Державина, оценил, подобно Озерову, развивающееся дарование молодого поэта и также поддержал в нем интерес к итальянской поэзии; от него Батюшков услышал совет заняться переводом "Освобожденного Иерусалима"***. Отрывки из этого перевода и были напечатаны в "Драматическом Вестнике". В то же время наш поэт познакомился с биографией Тасса; жизнь "сияющего и несчастного" - по выражению Муравьева - певца Иерусалима произвела на Константина Николаевича сильное впечатление и подала ему повод написать послание к Тассу. Несмотря на недостатки внешней формы, стихотворение это замечательно как первая попытка нашего автора воспроизвести печальный образ своего любимого поэта: послание свидетельствует, что Батюшков столько же сочувствовал его великому таланту, сколько и его судьбе, которую предание изображало совершенно исключительною по сцеплению несчастных обстоятельств:

______________________

* Полн. собр. соч. М.Н. Муравьева, т. I, с. 173.
** Соч., т. I, с. 26-27.
*** На это есть указание в позднейшем послании Капниста к Батюшкову (Соч. Капниста, изд. Смирдина, с. 485). Но что совет относится ко времени не позже 1807 г., видно из одного письма Батюшкова 1807 г. (Соч., т. III, с. 8).

______________________

Торквато, кто испил все горькие отравы
Печалей и любви и в храм бессмертной славы,
Ведомый музами, в дни юности проник,
Тот преждевременно несчастлив и велик*.

______________________

* Соч., т. I, с. 51.

______________________

Уже с этих пор Тасс становится в глазах Батюшкова типическим представителем людей отвлеченной мысли и творческого вдохновения. Мало того, под впечатлением первых им самим испытанных горестей Батюшков начинает находить какое-то загадочное сродство между ним самим и славным итальянским поэтом, для которого судьба не пощадила самых тяжелых своих ударов.

Наконец, весною 1808 года последовало выздоровление Батюшкова. Оно обязывало его возвратиться к действительной службе, тем более что снова наступала боевая пора: началась война со Швецией.

В мае 1808 года Батюшков находился уже в Финляндии. Первоначальный состав русских войск, еще в конце зимы двинутых против шведов под начальством генерала Буксгевдена, оказался недостаточным; потребованы были подкрепления, и в числе их отправлен тот батальон гвардейских егерей, где Батюшков состоял в должности адъютанта. В том же батальоне, находившемся под командой полковника Андрея Петровича Турчанинова, служил и приятель нашего поэта Петин; там же состояли на службе и два молодые французские эмигранта, граф де-Лагард и Шап де-Растиньяк, с которыми Батюшков был довольно коротко знаком. Общество этих образованных людей придавало походу известную приятность в глазах нашего поэта, пока ход военных действий не разлучил его с сочувственными ему людьми.

В летней кампании 1808 года, успехи которой доставили русским обладание почти всею Финляндией, гвардейские егеря не приняли, однако, деятельного участия. Но они проникли до северных границ княжества и в половине сентября, когда было заключено перемирие со шведами, стояли у кирки Иденсальми, в северной части нынешней Куопиосской губернии. 15 октября военные действия возобновились горячим делом у названной кирки, во время которого убит был командовавший отрядом генерал-адъютант князь М.П. Долгорукий. Смерть любимого войском начальника была главною причиной тому, что схватка кончилась неудачей. Долгорукого временно заместил старший по нем, генерал Алексеев, и в пору его командования отряду пришлось выдержать новое сильное нападение шведов. Алексеев был человек очень гостеприимный, и ежедневно в его главную квартиру собиралось множество офицеров. Так было и 29 октября, когда в числе других гостей приехали к генералу егерские офицеры де-Лагард, Растиньяк и Батюшков, едва оправившийся от лихорадки. К вечеру многие из гостей, в том числе и Константин Николаевич, уже отправились к месту своей стоянки, как вдруг после полуночи оставшиеся в главной квартире услышали ружейные выстрелы с юга*.

______________________

* Липраиди. Замечания на Воспоминания Ф.Ф. Вигеля. М., 1874, с. 21.

______________________

Оказалось, что ободренные недавним успехом шведы, под командой предприимчивого генерала Сан-дельса, напали на войска, стоявшие у кирки Иденсальми. Нападение было так быстро, что с первого раза шведы проникли в несколько бараков, прежде чем наши солдаты могли выбежать из них. Однако при первых же выстрелах начальник авангарда генерал Тучков послал за подкреплениями, и в числе последних был вытребован гвардейский егерский батальон. Главная часть его лицом к лицу встретилась с нападающими, между тем как остальные егеря оставались в резерве. Наши стремглав бросились на шведов, засевших в лесу, и отрезали им отступление. Тогда, в темноте осенней ночи, в лесной чаще, все смешалось, и произошла ожесточенная схватка, окончившаяся полным поражением шведов и взятием в плен части шведского отряда. Петин был героем этого дела: он - рассказывает его приятель - "с ротой егерей очистил лес, прогнал неприятеля и покрыл себя славою. Его вынесли на плаще, жестоко раненного в ногу. Генерал Тучков осыпал его похвалами". Растиньяк и де-Лагард также участвовали в деле, и последний также был ранен. Сам же Батюшков не был в огне, а оставался в резерве. Но он слышал те слова одобрения, с которыми Тучков обратился к раненому Петину, и горячо радовался за своего друга: "Молодой человек, - так Батюшков описывал впоследствии эту счастливую минуту, - забыл и болезнь, и опасность. Радость блистала в глазах его, и надежда увидеться с матерью придавала силы"*. Вскоре после того друзья расстались и увиделись уже года через полтора, в Москве. Тогда-то Батюшков написал свое послание к Петину, в котором вспоминал пережитые вместе опасности, в особенности

Иденсальми страшную ночь,

и в веселых стихах изобразил свою скромную роль в этом деле:

Между тем как ты штыками
Шведов за лес провожал,
Я геройскими руками...
Ужин вам приготовлял**.

______________________

* Соч., т. II, с. 195; т. III, с. 21.
** Соч., т. I, с. 91.

______________________

Дальнейшие после второго дела при Иденсальми действия того русского отряда, в котором находился наш поэт, состояли в движении к северо-западу на Улеаборг и Торнео. Но гвардейские егеря, а с ними и Константин Николаевич, доходили только до Улеаборга. В декабре 1808 года егеря расположились в городе Вазе и его окрестностях и простояли здесь до марта 1809 года, когда предположено было совершить экспедицию на Аландские острова. Экспедиция была возложена на абовский русский отряд, усиленный на этот случай еще другими войсками, в том числе и гвардейскими егерями. Несмотря на опасность похода по льду и на трудность снабжать экспедиционный корпус провиантом, этот смелый набег увенчался полною удачей: острова были заняты русскими, и в конце марта главная часть отряда возвратилась на сушу. Батюшков принимал участие в этом походе, но после того до самого конца Шведской войны ему не пришлось уже быть в военных действиях: более двух месяцев прожил он в окрестностях Або, в местечке Надендале, скучая бездельем и одиночеством и страдая от суровости климата.

Живой и впечатлительный, Константин Николаевич, несмотря на слабое здоровье, легко переносил тягости войны, пока она велась деятельно, но быстро впадал в уныние, когда настоящая боевая пора сменялась периодами выжидания или отдыха. Так было и теперь. "Здесь так холодно, - писал он к Оленину из Надендаля, - что у времени крылья примерзли. Ужасное однообразие! Скука стелется по снегам, а без затей сказать, так грустно в сей дикой, бесплодной пустыне без книг, без общества и часто без вина, что мы середы с воскресеньем различить не умеем"*. Гнедичу, пред которым Батюшков не находил нужным стесняться в откровенном изображении своего душевного настроения, а иногда даже усиливал краски, как бы для вящего убеждения своего недоверчивого друга, Гнедичу наш поэт высказывал свои жалобы еще резче: "В каком ужасном положении пишу к тебе письмо сие! Скучен, печален, уединен! И кому поверю горести раздранного сердца? Тебе, мой друг, ибо все, что меня окружает, столь же жалобно, как и самая финская зима, столь же глухо, как камни. Ты спросишь меня: откуда взялась желчь твоя?. Право, не знаю даже, зачем я пишу, но по сему можешь ты судить о беспорядке мыслей моих. Но писать тебе есть нужда сердца, которому скучно быть одному: оно хочет излиться. Зачем нет тебя, друг мой! Ах, если в жизни я не жил бы других минут, как те, в которые пишу к тебе, то право, давно перестал бы существовать"**. Не сомневаемся в искренности сказанного в этих строках, но думаем, что они написаны в исключительную минуту, в один из тех моментов внезапного упадка духа, которые Батюшков переживал всегда мучительно тяжело, но которые не могли быть слишком продолжительны в тогдашнем его изменчивом положении. И действительно, по другим его письмам из Финляндии видно, что даже в тамошнем своем одиночестве он находил иногда приятные минуты: большою отрадой для него было, например, встретить в Або одну молодую русскую даму. "Madame Tcheglokof est ici, - пишет он однажды сестре, - je vais la voir de tems, elle est bien aimable", а в другом откровенно прибавляет: "Madame Tcheglokof que je vois souvent a manque de me tourner la tete, mais cela a passe et n'a rien de funeste***.

______________________

* Соч., т. III, с. 26.
** Там же, с. 29.
*** Соч., т. III, с. 31, 33. "Госпожа Чоглокова здесь, я вижусь с ней временами, она очень добра. <...> Мадам Чоглокова, которую я часто вижу, чуть было не вскружила мне голову, но это прошло и не имеет в себе ничего фатального" (фр.).

______________________

Так быстро сменялись настроения в душе нашего поэта; но чем дольше обстоятельства задерживали его в Финляндии, тем сильнее разгоралось в нем желание возвратиться на родину. Еще в ноябре 1808 года, успокаивая сестер по поводу вторичного отправления своего на войну, он говорил, что постарается оставить военную службу при первой возможности. В следующих письмах он снова упоминает о том же; наконец, в мае или июне 1809 года, когда военные действия уже прекратились, ему удалось наконец получить если не отставку, то продолжительный отпуск, и он поспешил в Петербург. Внезапное возвращение Константина Николаевича было полною неожиданностью для Гнедича*.

______________________

* Там же, с. 123.

______________________

Этим закончились на сей раз военные похождения нашего поэта, и ему предстояло возвратиться к мирным занятиям. Впрочем, и год, проведенный Батюшковым в Финляндии, не прошел бесследно для его литературного развития; здесь впервые талант его познакомился с впечатлениями своеобразной северной природы.

Уезжая в Финляндию, Батюшков был занят мыслью о переводе "Освобожденного Иерусалима", но уже по первому его письму с похода видно, что внимание его обращается на другие предметы: в письме этом он набрасывает стихами красивую картинку летнего вечера на берегу одного из бесчисленных финляндских озер. Вслед за тем и прошлые судьбы дикой и унылой страны заняли его воображение; но у него не было ни способов, ни времени ознакомиться с ее достоверною историей; он даже и не подозревал, что финскую древность вовсе не следует смешивать с древностью скандинавскою, ни тем менее с кельтскою. Итак, за неимением других источников, Батюшков обращается к известным ему поэтическим произведениям, содержание которых заимствовано из жизни северных народов; он припоминает черты скандинавской мифологии, которые знал из поэмы Парни: "Isnel et Aslega"; он пишет Гнедичу: "Купи мне... книгу: Ossian tradotto dall'abate Cesaroti. Я об ней ночь и день думаю"*. Так возбуждена была его мысль тем, что он видел вокруг себя. Он задумывает дать себе отчет в своих впечатлениях и решается набросать очерк Финляндии, первый свой опыт в прозе. Такая попытка нашего автора, при полной его неподготовленности к этому труду, не может не показаться чересчур смелою; но при всей своей внутренней несостоятельности она легко объясняется живою впечатлительностью молодого поэта. Как бы то ни было, Финляндия, очевидно, представила Батюшкову новые и оригинальные образы и картины живого мира, и созерцание их расширило круг его поэтических наблюдений и впечатлений.

______________________

* Соч., т. III, с. 24-25.

______________________

Приезд в Петербург после военных тревог возвратил Батюшкова к обыденному течению жизни. Война и особенно скучная зимовка в глухих местах Финляндии утомили его нравственно, быть может, более, чем физически, и он с удовольствием думал о возвращении в круг близких ему людей, "под тень домашних богов"*. Однако первые петербургские впечатления были для него не радостны: в столице ему показалось теперь еще более пусто, чем за два года перед сим, когда он возвратился сюда после Прусского похода; во время его отсутствия умерла его замужняя сестра, Анна Николаевна Гревенс. "Tous ceux qui m'etaient chers ont passe le Cocyte**, - писал он сестрам из Петербурга 1 июля 1809 года. - Дом Абрама Ильича (Гревенса) осиротел; покойного Михаила Никитича и тени не осталось; Ниловых, где время летело так быстро и весело, продан; Оленины на даче, все переменилось; одна Самарина осталась, как колонна между развалинами"***.

______________________

* 'Соч., т. III,с.31.
** Все, кто мне дорог прошли Коцита (фр.).
*** Соч., т. III, с. 37.

______________________

Итак, запасшись "абшидом из военной коллегии", Константин Николаевич решился не медлить в Петербурге и ехать на родину. "Друзья мои, - писал он сестрам в том же письме, - ожидайте меня у волн Шексны". Отдохнув в кругу родных, он имел намерение совершить, для укрепления здоровья, поездку на Кавказские минеральные воды*. К исходу июля он уже, вероятно, был в деревне.

______________________

* Там же, с. 28, 67.

______________________

0

10

Глава IV. Жизнь Батюшкова в деревне

Жизнь Батюшкова в Хантонове в 1809 году. - Хозяйство. - Соседи. - Хандра. - Литературные занятия. - Влияние Вольтера. - Антологический род. - Влияние Горация, Тибулла и Парни. - Отношения Батюшкова к современной литературе. - Антипатия к исключительному национализму. - "Видение на берегах Леты". - Решение ехать в Москву

Село Хантоново, именье, которое Батюшков и его сестры унаследовали от своей матери, находится в Череповском уезде Новгородской губернии, недалеко от берегов Шексны. В 1809 году, когда приехал туда Константин Николаевич, при селе была господская усадьба, где и жили незамужние сестры его, Александра и Варвара. Хантоновский дом был - по выражению его владельца - и ветх, и дурен, и опасен*: он грозил разрушением, и жить в нем зимою становилось почти невозможным; поэтому Константин Николаевич еще из Финляндии писал сестрам о необходимости выстроить новый дом или по крайней мере флигель; тот же совет повторял он неоднократно впоследствии, предлагая старый дом сломать или же исправить и сохранить только для летнего житья. Однако желание Батюшкова касательно возведения нового дома в Хантонове было осуществлено лишь около 1816 года**. При доме был сад и птичий двор, то и другое - предмет особенных забот Александры Николаевны; Константин Николаевич также любил свой сад и заботился о цветах***. Но этим и ограничивалось все его хозяйничанье в деревне: более важными делами по извлечению доходов из именья он совершенно не умел заняться; управление имением было предоставлено старшей сестре, которая жила там почти безвыездно. Она хлопотала о нем много и усердно, но в женских руках хозяйство шло плохо и доставляло ей много огорчений и мало дохода; хронически обнаруживавшиеся плутни приказчиков доказывали, что настоящего присмотра за ходом хозяйственных дел не было. Вследствие того Батюшковы нередко бывали стеснены в средствах, тогда как, по словам Константина Николаевича, материнское наследство могло бы доставить им совершенно независимое существование****. Именье закладывалось и перезакладывалось; порою приходилось продавать землю по клочкам*****.

______________________

* Соч., т. III, с. 223. Посвящая несколько строк К.Н. Батюшкову как помещику, мы заимствуем данные для того из его писем к сестре и притом не ограничиваемся только письмами 1809 г., но пользуемся и более поздними: свойство предмета не только допускает, но и обязывает нас к тому.
** Соч., т. III, с. 31, 91, 119, 186, 223, 233,245, 292, 380, 386, 580.
*** Там же, с. 31,42, 181, 186,381,471,472.
**** Там же, с. 286, 579.
***** Там же, с. 92, 95, 225 и др.

______________________

К чести Константина Николаевича нужно сказать, что он и не считал себя дельным хозяином. Оправдываясь однажды, в 1809 году, перед Гнедичем в недостатке деятельности, он иронически применял к себе слова Мирабо: "Если б я строил мельницы, пивоварни, продавал, обманывал... то верно б прослыл честным и притом деятельным человеком"*. Но ничего подобного Батюшков не делал, не мудрил в деревенском хозяйстве, не отвлекал крестьян от тех занятий и промыслов, на которые указывала им природа их края, и, напротив того, осуждал затеи отца устраивать какой-то завод в Даниловском**; зато наш поэт и не клал мужиков под пресс

Вместе с свекловицей.

______________________

* Соч., т. III, с. 65.
** Там же, с. 334, 395.

______________________

В общении с М.Н. Муравьевым Батюшков должен был почерпнуть взгляд на крепостные отношения, высоко подымавшийся над обычным уровнем тогдашних понятий об этом предмете. Идеалист Муравьев смотрел на крепостных как на "несчастных и равных нам людей, которые принуждаются бедностью состояния своего исполнять без награждения все наши своенравия"*, и указывал помещику целый ряд особенностей по отношению к своим крестьянам; понятия эти, без сомнения, Муравьев внушал своему племяннику, и если последний не задавался прямо целью улучшить быт своих крестьян, материальный и нравственный, то все же он не оставался глух к наставлениям дяди. Константин Николаевич жил почти исключительно доходом с имения, но он не облагал своих крепостных непосильными поборами; нуждаясь в деньгах, он стеснялся требовать оброк в трудное для крестьян время**. "Не худо бы было еще набавить тысячу, хотя на два года, - писал он однажды сестре касательно возвышения оброка, - но я боюсь отяготить мужиков; не думай, чтоб это было une maniere de parler, нет"! Судьба подчиненных мне людей у меня на сердце. Выгода минутная! Притом же, как мне ни нужны деньги для уплаты долгу и затем, чтоб жить здесь (в Петербурге) по ужасной дороговизне, но я все боюсь отяготить крестьян. Дай Бог, чтоб они поправились! Если б в моей то было воле, я не пощадил бы издержек, чтоб устроить их лучше"***. Что же касается дворовых людей, собственно тех, которые были в личной услуге у Батюшкова, то нетерпеливый барин, правда, часто негодовал на их дурную службу и особенно на их испорченность, но по добродушию своему немало и терпел от их пороков и охотно ценил тех из своих слуг, которые честно исполняли свои обязанности. Короче сказать, он был очень плохой хозяин, но едва ли справедливо было бы назвать его дурным помещиком.

______________________

* Полн. собр. соч. Муравьева, т. I, с. 92.
** Соч., т. III, с. 180.
*** Соч., т. Ill, с. 477; ср. с. 479 и 564.

______________________

Именье Батюшковых находилось в глухой стороне. Их уездный город был в то время не лучше иного села, а до ближайшего губернского считалось более ста верст; да Батюшков и не любил Вологды и называл ее болотом*; притом же сношения с нею были не часты, и такие обиходные предметы, как, например, турецкий табак и почтовую бумагу, приходилось выписывать из Петербурга**. Соседей у владельцев Хантонова было немного, а те, какие были, отличались уже слишком провинциальным отпечатком. "С какими людьми живу!" - восклицал наш поэт в одном из писем к Гнедичу летом 1809 года и пояснял стихами Буало:

Deux nobles campagnards, grands lecteurs de romans
Qui m'ont dit tout "Cyrus" dans leurs longs compliments.

______________________

* Там же, с. 181 и др.
** Там же, с. 40, 45, 46 и др.

______________________

"Вот мои соседи! Прошу веселиться!.. К кому здесь прибегнуть музе? - говорит Батюшков в том же письме. - Я с тех пор как с тобою расстался, никому даже и полустишия, не только своего, но и чужого, не прочитал!"*

______________________

* Соч., т. III, с. 55-56.

______________________

Воспитанный в столице, где он вращался в самой образованной среде, наш поэт никак не умел примириться с деревенскою обстановкой и скоро соскучился в сельском уединении. С наступлением осени жизнь в деревне стала казаться ему чем-то вроде одиночного заключения; уже в сентябре 1809 года он начинает в письмах к Гнедичу жаловаться на овладевающее им уныние. "Если б ты знал, - пишет он своему другу, - что здесь время за вещь, что крылья его свинцовые, что убить его нечем"*; и в другом письме прибавляет: "Если б ты знал, как мне скучно! Я теперь-то чувствую, что дарованию нужно побуждение и одобрение; беда, если самолюбие заснет, а у меня вздремало. Я становлюсь в тягость себе и ни к чему не способен"**. Эти припадки умственной апатии Батюшков объяснял в себе "ранними несчастиями и опытностью". Но двадцатидвухлетний молодой человек обладал, конечно, лишь скудным запасом жизненного опыта, да и самые несчастия его были не из числа тех непоправимых житейских неудач, которые способны убить всякую энергию личности: избалованный в юности нежною и просвещенною заботливостью дяди, Батюшков находил, что вся его будущность испорчена смертью этого человека в ту пору, когда его питомец всего более нуждался в его попечительной поддержке. Дело проще объясняется раздражительною впечатлительностью нашего поэта. Как бы оттенок каприза слышится в новых жалобах его в одном из ноябрьских писем: "Право, жить скучно; ничто не утешает. Время летит то скоро, то тихо; зла более, нежели добра; глупости более, нежели ума; да что и в уме?.. В доме у меня так тихо; собака дремлет у ног моих, глядя на огонь в печке; сестра в других комнатах перечитывает, я думаю, старые письма... Я сто раз брал книгу, и книга падала из рук. Мне не грустно, не скучно, а чувствую что-то необыкновенное, какую-то душевную пустоту..."*** Но даже если бы мы хотели счесть эти слова выражением одного малодушия, мы не вправе отказать в сочувствии тому, кто их написал: они вылились из-под пера его с полною искренностью минутного настроения, и им предшествует горькое восклицание, получившее роковой смысл в устах поэта: "Если я проживу еще десять лет, то сойду с ума!"

______________________

* Там же, с. 42.
** Там же, с. 48.
*** Соч., т. III, с. 51-52.

______________________

До каких сильных потрясений доводила Батюшкова в деревенском одиночестве его почти болезненная впечатлительность, свидетельствует следующий его рассказ в одном из писем к Гнедичу: "Недавно я читал Державина: "Описание Потемкинского праздника". Тишина, безмолвие ночи, сильное устремление мыслей, пораженное воображение, все это произвело чудесное действие. Я вдруг увидел пред собою людей, толпу людей, свечки, апельсины, бриллианты, царицу, Потемкина, рыб и Бог знает чего не увидел: так был поражен мною прочитанным. Вне себя побежал к сестре... "Что с тобой?"... "Оно, они!"... "Перекрестись, голубчик!" Тут-то я насилу опомнился..."* Но этот же характерный рассказ свидетельствует и о том, что при всей тоске, которую испытывал Батюшков вдали от людей своего петербургского круга, он и в деревенской глуши не утрачивал нисколько тех интересов, которыми жил в столице. "Это описание сильно врезалось в мою память! - продолжает он в том же письме. - Какие стихи! Прочитай, прочитай, Бога ради, со вниманием: ничем никогда я так поражен не был!" Оторванный от литературного мира, Батюшков и в деревне продолжал жить почти исключительно его жизнью: все тогдашние письма его к Гнедичу наполнены вопросами о литературных новостях и собственными его замечаниями по этому предмету. Но что еще важнее и чего, быть может, наш поэт не хотел признавать в периоды уныния, - удаление от рассеяний столицы, от суеты и мелких дрязг литературных кружков подействовало благотворно на его развитие и творчество. В своем одиночестве Батюшков, несмотря даже на посещавшие его болести, отдался умственному труду с большим постоянством, чем было доселе; не в чужом поощрении, а в самом себе нашел он теперь силу и охоту трудиться, и это внутреннее возбуждение не замедлило оказать свое живительное действие на его дарование: образ мыслей его приобретает заметную определенность, а творческая способность зреет почти до полноты своих сил.

______________________

* Там же, с. 53.

______________________

В деревне у Батюшкова был кое-какой запас книг, которые он очень усердно читал и перечитывал. Круг его чтения по-прежнему составляла французская словесность XVII и XVIII столетий; кроме того, он имел под рукой, в подлиннике и переводе, нескольких римских поэтов - Горация, Тибулла и Виргилия, и главные произведения Ариоста и Тасса. Напротив того, в тогдашних занятиях Батюшкова незаметно никаких следов знакомства с германскою и английскою словесностью. Таким образом, во всей этой умственной пище преобладающее значение принадлежало, очевидно, свободомыслящим писателям так называемой эпохи Просвещения. Из двух главных течений, последовательно характеризующих умственное движение XVIII века, страстный идеализм Руссо имел на Батюшкова менее влияния, чем рассудочная философия Вольтера. "Чтение Вольтера менее развратило умов, нежели пламенные мечтания и блестящие софизмы Руссо: один говорит беспрестанно уму, другой - сердцу; один угождает суетности и скоро утомляет остроумие; другой никогда не может наскучить, ибо всегда пленяет, всегда убеждает или трогает: он во сто раз опаснее". Так говорил Батюшков уже в более позднее время своей литературной деятельности, когда желал порвать свои умственные связи с XVIII веком*, но и в этом позднейшем отречении от прошлого видна живая память прежних сочувствий, сквозит тайная симпатия к Вольтеру. Гораздо заметнее сказывается она в нашем поэте в более молодые его годы, в ту пору, когда - по собственным его словам - он почувствовал необходимость "принять светильник мудрости - той или другой школы". В то время, когда складывались убеждения Батюшкова, умы были еще под живым впечатлением ужасов французской революции; ставя в связь с ее грозным развитием "пламенные мечтания Руссо", Батюшков мог отшатнуться от сих последних, между тем как Вольтер, казалось ему, своим здравомыслием давал более верную мерку для отношений к действительности и к основным задачам человеческого мышления. Таким образом, Батюшков стал поклонником Вольтера, хотя и не сделался настоящим "вольтерианцем" в том смысле, в каком понималось это слово у нас в старину, в смысле резкого отрицания в сфере религиозной. Заметим при этом, что Вольтер, которому поклонялся Батюшков, был не совсем настоящий, с его достоинствами и недостатками, а тот легендарный, так сказать, Фернейский мудрец, который более полувека восхищал собою Европу. Уже давно стоустая молва и всемирная слава идеализировали его личность, а уровень общественного понимания сделал выбор между его сочинениями, превознося одни, более общедоступные, и не понимая, не ценя других, более глубоких по своему смыслу. И Батюшкову, конечно, не были знакомы в своей полноте все сочинения Вольтера; в общей оценке их он подчинялся господствовавшим мнениям; но те произведения Вольтера, которые пользовались наибольшею популярностью и принадлежали преимущественно к области изящной словесности, он знал хорошо; он часто приводит цитаты из них, любуется остроумием их автора, восхищается меткостью его суждений, выражает негодование против его врагов и критиков, вообще относится к нему, как к непререкаемому авторитету. Но все это только внешняя сторона дела. Важнее то, что в образе мыслей Батюшкова, как он сложился в 1809 году и каким оставался до Отечественной войны и падения Наполеонова владычества, действительно видно внутреннее влияние тех идей, которые Вольтер проповедовал с такою настойчивостью и с таким талантом.

______________________

* Соч., т. II, с. 128.

______________________

Сочинения Фернейского мудреца подействовали на нашего поэта главным образом своею культурною силой; на них воспиталась в Батюшкове глубокая любовь к просвещению и неразрывно связанной с нею свободе мысли; из них почерпнул он уважение к достоинству человека, к благородному умственному труду и к званию писателя, отвращение от педантизма, помрачающего ум и ожесточающего сердце; они же внушили ему общую гуманность понятий и терпимость к чужим убеждениям. Вместе с этими истинами, которые составляют основные и вековечные начала образованности, Батюшков позаимствовал у Вольтера и такие идеи, в которых последний является только сыном своего века. Вслед за Вольтером (и Кондильяком) Батюшков высказывает сенсуалистические понятия о неразрывности души с телом; под его влиянием берется он за чтение Локка и вооружается против метафизики, которую и Вольтер любил сводить к морали*. Наконец, и религиозные идеи Вольтера отразились на Батюшкове. Противник положительной религии, Вольтер оставался, однако, деистом и защищал идею Божества против Гольбаха. Батюшков, без сомнения, знал эти возражения Вольтера против атеизма; когда он прочел Гольбахову "Систему природы", он в следующих словах высказал Гнсдичу свое впечатление: "Сочинитель в конце книги, разрушив все, смешав все, призывает природу и делает ее всему началом... Невозможно никому отвергнуть и не познать какое-либо начало; назови его как хочешь, все одно; но оно существует, то есть существует Бог"**.

______________________

* Соч., т. III, с. 49, 52, 56, 136.
** Там же, с. 57.

______________________

Само собою разумеется, что сочинения Вольтера должны были оказать влияние на Батюшкова и в собственно литературном смысле. Ум Вольтера, столь смелый в вопросах религии и политики, оказался очень робким в сфере искусства: в деле литературной критики автор "Генриады" не вышел из рамок псевдоклассицизма. Впрочем, на Батюшкова он повлиял не столько как теоретик, а, скорее, как поэт, особенно как лирик. Но в этом случае отношение к нему нашего автора необходимо рассматривать в связи с другими литературными влияниями, испытанными Батюшковым.

Мы уже видели, что Батюшков с редким тактом и очень рано определил свойство и род своего дарования. В этом случае он обнаружил такое же верное чутье, как Жуковский. Как для последнего лиро-эпическая форма баллады сделалась любимою формою творчества, так Батюшков сосредоточился на тех родах лирики, которые служат поэтическим выражением интимного чувства и облекаются в форму иногда элегии, но чаще антологического стихотворения. Мы с намерением употребляем это последнее выражение, не имеющее вполне точного терминологического значения: пьесы Батюшкова, всего искреннее вылившиеся из его души, всего ярче характеризующие его талант, с трудом могут быть подведены под видовые определения; но и по внутреннему чувству, которым вызваны, и по художественным целям автора они вообще удобно входят в ту рубрику "антологических стихотворений", которую французы издавна привыкли называть poesies fugitives, а наш поэт называл произведениями "легкой поэзии". Термин этот, положим, неудачен, но смысл его достаточно ясен и верно соответствует характеру творчества Батюшкова.

Антологический род в то время был мало разработан в русской литературе; поэтому за образцами Батюшков должен был обращаться в другие литературы, более зрелые. Так он и делал; и нужно сказать, он любил сверять свое вдохновение с чужим; нередко брал он у того или другого поэта ту или иную черту и усваивал ее своему произведению; он сам говорит об этом в своих письмах*, и притом как о деле художественного выбора, а не простого заимствования. Таков был старый литературный обычай, быть может, завещанный молодому поэту Муравьевым, и если обычай этот стеснял иногда свободные порывы творчества, зато служил к выработке точности в поэтической речи. Батюшков любил говорить, что он не отделывает своих стихов**; но это неверно: за недостатком черновых, которых не сохранилось, сличение его стихотворений по нескольким редакциям, последовательно являвшимся в печати, доказывает, что почти каждая пьеса его подвергалась неоднократной переработке, и этот внимательный труд составляет одну из главных заслуг нашего поэта в общем развитии русской литературы: Батюшков наряду с Жуковским должен быть признан одним из главных строителей нашей поэтической речи; в этом именно смысле их обоих называл своими учителями великий Пушкин.

______________________

* Соч., т. III, с. 99, 114 и др.
** Там же, с. 187.

______________________

Для антологических стихотворений Батюшков избрал себе образцами, с одной стороны - Горация и Тибулла, с другой - Вольтера и Парни. Но отношения его к этим образцам были неодинаковы; они различались сообразно свойству оригиналов.

Высокое мнение о таланте Вольтера как антологического поэта было внушено Батюшкову, без сомнения, еще Муравьевым. Вот что читаем мы у последнего в "Эмилиевых письмах": "Наследник Ниноны, очистивший остроумие свое в школе хорошего вкуса, в обхождении знатнейших особ своего времени, удивил ожидание общества великими творениями, которые поставили его подле Корнеля и Расина. Величествен, иногда возвышает он глубокую мысль сиянием выражения, иногда последует своенравию граций:

Он в отрочестве был угодником Ниноне,
К Виргилью в двадцать лет в сообщество спешил,
Во зрелом мужестве Софоклов путь свершил;
У старца бог любви покоился на лоне.

Дорат

"Сии легкие или убегающие стихотворения (pieces fugitives), если можно занять сие слово, не стоили ему минуты размышления. Первая мысль, которая представлялась уму его, принимала без принуждения известные формы, и тонкая шутка становилась учтивым приветствием. Дружеские послания, сказочки, эпиграммы, все, чем забавлялся певец Генриха IV, дышало свободою и не было обезображено следами неблагодарного труда. Его образ писания сделался образцом и отчаянием последователей"*. Некоторые замечания Батюшкова в речи "о легкой поэзии" живо напоминают эти строки: видно, что понятия о ней сложились у Батюшкова именно по типу произведений Вольтера в этом роде. У него же мог он найти и теоретические рассуждения о том же предмете. Естественно, что в собственных своих антологических пьесах наш поэт старался уловить и воспроизвести непринужденную, игривую манеру французского автора, и это удавалось ему не только в эпиграммах и надписях, но и в других мелких стихотворениях, каковы: "На смерть Пнина", "К Семеновой", "К Маше", "На смерть Даниловой" и т.п. Но кроме оригинальных pieces fugitives, у Вольтера есть несколько опытов подражания античным поэтам; подражания эти, хотя и далекие от подлинников, служат доказательством тому, что Вольтер, несмотря на свои псевдоклассические предрассудки, способен был возвыситься до действительного понимания тонких красот поэзии, очень далекой от той среды, где он воспитался и жил; он был большим поклонником Горация и восхищался изяществом эпиграмм греческой Антологии. Эта сторона Вольтерова таланта и вкуса также не ускользнула от внимания Батюшкова: она навела его на первое знакомство с Антологией, и первая пьеса, заимствованная из нее нашим поэтом, была переведена с переложения Вольтера. Наконец, можно предположить, что и попытка воспроизвести в стихах библейскую "Песнь Песней" предпринята была им также по образцу Вольтера, у которого есть такой же опыт; но переложение Батюшкова не сохранилось и известно только по упоминаниям о нем в письмах**.

______________________

* Полн. собр. соч. Муравьева, т. I, с. 191-192.
** Соч., т. III, с. 104.

______________________

Итак, Вольтер, как антологический поэт, дал в значительной мере тон поэзии Батюшкова. В том же смысле повлиял на нее и Гораций. По верному замечанию Вине, есть много общего между Горацием и Вольтером, как лириком: основа их миросозерцания - одна и та же, умеренный эпикуреизм; у обоих много изящной и остроумной непринужденности, даже небрежности, никогда, однако, не переходящей в пошлость; слог Горация выработаннее, зато слог Вольтера более блестящий, и притом у французского поэта звучит иногда струна чувствительности, которой нет у Горация*. При таких условиях знакомство с Горацием должно было отразиться на Батюшкове теми же результатами, что и изучение Вольтера, то есть посильным усвоением изящной художественной формы Горацианской оды и, в частности, заимствованием из нее некоторых образов и картин. Ярче всего подражание Горацию заметно в одной из ранних пьес Батюшкова "Совет друзьям", проникнутой чисто Горацианским эпикуреизмом. Этот гимн тихому, беззаботному веселью сложен нашим поэтом в ту пору его жизни, когда она не была еще омрачена никакими неудачами, и к той же теме он возвратился в пьесе "Веселый час" несколько позже, когда душевное спокойствие снова посетило его на короткое время.

______________________

* Vinel. Histoire de la litterature fran?aise au XVIII siecle, t. II, p. 52.

______________________

Если в отношениях Батюшкова к Вольтеру и к Горацию замечается стремление усвоить не только форму, но отчасти содержание их лирики, то еще более видно это в том, как наш поэт воспринял в себя влияние Тибулла и Парни, двух писателей, дарование которых очень сродно его собственному.

Небольшой сборник стихотворений, помеченных именем Тибула, составляет одно из лучших украшений римской литературы. Тибулл - поэт глубоко искренний и вместе с тем великий художник. Обычная тема его элегий - любовь, но какое разнообразие настроений, какую роскошь красок, какое обилие оттенков умеет он найти для изображения этого чувства! В его стихах слышатся все переливы сердечного недуга - первые робкие проявления зарождающегося чувства, надежда и страх, радость и горе, спокойствие любви удовлетворенной и затем случайно пробудившиеся тревоги сомнений и жестокие мучения ревности, следствие очевидной измены. Все эти разнообразные состояния любящей души поэт рисует яркими, но тонкими чертами, и притом без всякой изысканности, с неподдельною простотой. Стройное сочетание естественности и задушевности с художественною формой делает поэзию Тибулла легко доступною для читателя, даже малознакомого с древним миром. Это обстоятельство доставило ему прочный успех в новых литературах и привлекло к нему внимание множества переводчиков. Современная критика признает, однако, что в четырех книгах стихотворений, приписываемых Тибуллу, не все действительно принадлежит этому поэту*. Но в старину об этом не думали и верили преданию на слово. Так и Батюшков выбрал для первого перевода своего из Тибулла элегию, принадлежность которой ему весьма сомнительна; но выбор нашего поэта объясняется личным его настроением. В то время сам он еще носил в сердце глубокое чувство, но находился далеко от любимой им женщины и, несмотря на встреченную им взаимность, не мог быть уверен в ее прочности. "Где истинная любовь? - писал он в ту пору Гнедичу. - Нет ее! Я верю одной вздыхательной, петраркизму, то есть живущей в душе поэтов, и более никакой"**. В этой-то душевной истоме Батюшков принялся переводить элегию, где поэт изображает свои сердечные страдания в разлуке с любимою женщиной, говорит, что не стал бы дорожить всеми благами, лишь бы быть всегда с нею, что без нее счастье для него невозможно, и заключает призывом к смерти, если ему не суждено обладать предметом своей страсти. Принадлежность именно этой элегии (кн. III, эл. 3) Тибуллу отвергается современною критикой весьма основательно; но, как мы уже сказали, подобные сомнения не существовали для Батюшкова; поэтому в своем переводе вместо находящегося в подлиннике имени Нееры он смело поставил имя Делии, действительно воспетой Тибуллом во многих стихотворениях (несомненно, ему принадлежащих), и, главное, взамен некоторой растянутости и риторичности оригинала придал своему свободному переложению сжатость и тот оттенок мечтательного чувства, которого нет в латинском псевдотибулловом стихотворении, но которым отличаются настоящие элегии римского лирика, действительно вышедшие из-под его пера. Это доказывает, что Батюшков своим художническим чутьем, несмотря на слабость филологической подготовки, верно угадал отличительный характер поэзии Тибулла - "сладкую задумчивость, истинный признак чувствительной и нежной души"*** - и сумел найти надлежащие оттенки речи для выражения такого настроения в своих стихах.

______________________

* Teuffel. Studien und Charakteristiken zur Griechischen und Romischen so wie Deutschen Litteraturgeschichte. Leipzig, 1871, с 372-378.
** Соч., т. III, с. 46.
*** Слова эти сказаны Батюшковым, собственно, о М.Н. Муравьеве, но там именно, где он сравнивает его с Тибуллом (Соч., т. II, с. 90-91); прямо к этому последнему почти те же слова применяет Батюшков при другом случае (там же, с. 161).

______________________

Другой любимый образец Батюшкова, Парни, считался в свое время обновителем интимной лирики в родной ему литературе. При первом появлении его любовных элегий близкий уже к смерти Вольтер назвал молодого автора французским Тибуллом, а другие ценители провозгласили, что Парни внес простоту и искренность чувства в поэтическую область, в которой до него господствовала изысканность, манерность и ловко сложенный комплимент заменял настоящее вдохновение. В самом деле, крупный поэтический талант Парни не может подлежать сомнению. В своих элегиях он, подобно Тибуллу, дал целую поэму о действительно пережитой им пламенной страсти; но при одинаковой правдивости в передаче своих ощущений, он, конечно, уступает римскому лирику в тонкости психологического наблюдения, в умении изображать различные настроения любящей души. Нравственная распущенность той среды, в которой он вращался, и ходячие идеи светского эпикурейства не могли не оставить на нем своего следа: чувственный порыв нередко заменяет у него более идеальное чувство. Зато в произведениях его много воображения, и стих его блещет яркою изобразительностью. Этою-то лучшею стороной своего таланта Парни, преимущественно, повлиял на Батюшкова. Правда, и у нашего поэта встречаются иногда образы и картины с оттенком чувственности; но мы не имеем права видеть здесь влияние одного Парни - это, скорее, общий характер эротической лирики; напротив того, когда Батюшков переводил французского поэта или, что чаще, только подражал ему, он обыкновенно смягчал слишком чувственный характер его образов, сохраняя в то же время их грацию и изящество. Родство поэзии Батюшкова с поэзией Парни было замечено еще современниками, между прочим - Карамзиным; но это родовое сходство не следует преувеличивать: дарование Парни словно замерло после того, как он написал свои знаменитые элегии; талант Батюшкова развивался постоянно.

Мы уже имели случай воспользоваться для биографии Константина Николаевича теми его стихотворениями, которые были им написаны в 1809 году, и мы должны были ими воспользоваться, потому что в них, в поэтическом отражении, правдиво сказались пережитые им впечатления боевых тревог и волнений любви. Вместе с указанными образцами эти глубокие впечатления довершили воспитание его таланта: поэт нашел свойственную ему форму в то время, когда жизнь дала его творчеству содержание. Мало того, он вполне овладел этою формой; отныне мы имеем дело уже не с начинающим стихотворцем, который испытывает свои силы, а с художником, который свободно распоряжается своим дарованием и лишь продолжает разрабатывать свое мастерство, свое умение творить.

Как ни тяжело было для Батюшкова деревенское уединение, но сознание успеха, достигнутого им теперь в разработке своего таланта, должно было укрепить его нравственно. Вдали от чужих суждений он яснее сознает и свое собственное призвание как писателя, и свои отношения к господствующим в литературе направлениям. Мы видели, что, еще живя в Петербурге, он не мирился ни с грубым вкусом тамошних литераторов, ни с их предубеждениями, ни с тенденциозным стремлением остановить развитие литературы. Теперь полемика между двумя литературными поколениями, вызванная книгой Шишкова о старом и новом слоге, получает для него более глубокое значение. Сторонники Шишкова, защищая старый слог и старых писателей, выдвинули вопрос о национальности в литературе. Но в неумелых и невежественных руках справедливая идея получила смешной и нелепый вид. Понятно поэтому, что мысль Батюшкова могла уклониться в противоположную крайность: он взглянул с отрицательной точки зрения на русскую жизнь, на русскую историю, на самую возможность самобытного развития. "Нет! - пишет он Гнедичу, - невозможно читать русской истории хладнокровно, то есть с рассуждением. Я сто раз принимался: все напрасно. Она делается интересною только со времен Петра Великого. Подивись, подивимся мелким людям, которые роются в этой пыли. Читай римскую, читай греческую историю, и сердце чувствует, и разум находит пищу. Читай историю средних веков, читай басни, ложь, невежество наших праотцов, читай набеги половцев, татар, Литвы и проч., и если книга не выпадет из рук твоих, то я скажу: или ты великий, или мелкий человек! Нет середины! Великий, ибо видишь, чувствуешь то, чего я не вижу; мелкий, ибо занимаешься пустяками". Запальчивые слова и сказанные слишком легкомысленно и поспешно; но самая их запальчивость свидетельствует об искреннем, в данную минуту, убеждении говорящего, хотя у него и нет твердых оснований для такого суждения. Батюшков продолжает: "Еще два слова: любить отечество должно. Кто не любит его, тот изверг. Но можно ли любить невежество? Можно ли любить нравы, обычаи, от которых мы отдалены веками и, что еще более, целым веком просвещения? Зачем же эти усердные маратели выхваляют все старое! Я умею разрешить эту задачу, знаю, что и ты умеешь, - итак, ни слова. Но поверь мне, что эти патриоты, жалкие декламаторы, не любят или не умеют любить Русской земли. Имею право сказать это, и всякий пусть скажет, кто Добровольно хотел принести жизнь на жертву отечеству..."* Эти последние замечания уже значительно умеряют резкий смысл первой тирады. Очевидно, Батюшков вооружается не против любви к отечеству, даже не против национализма, а против того археологического отчизнолюбия, наивного у одних и поддельного у других, которое само не умело объяснить, что есть хорошего в прославляемой им старине. Эта общая смутность понятий, неизбежное, впрочем, следствие подражательного направления XVIII века, смутность, которую могло рассеять только время и в которую яркий луч света бросил великий труд Карамзина, исподволь в тиши подготовляемый, - достаточно объясняет горячую филиппику Батюшкова против тупых литературных староверов и вместе с тем снимает с него обвинение в сознательном отчуждении от своей народности. Но существенно важно для характеристики нашего поэта то, что он скоро и ясно понял весь объем вопроса, составлявшего предмет полемики, понял, что спор шел не о слоге только, а о целом строе идей. Дальнейшая литературная жизнь Батюшкова показывает, что он умел стать на достаточную высоту, чтоб участвовать в успешном решении этого спора.

______________________

* Соч., т. III, с. 56-58.

______________________

Впрочем, и в первом пылу увлечения наш поэт уже обнаруживает наклонность вмешаться в полемику. При всей мягкости его натуры в нем была сатирическая жилка, было остроумие: рядом с критическими заметками на произведения старой литературной школы, которые он сообщает в своих письмах к Гнедичу, он пишет на них колкие эпиграммы для печати и затем сочиняет большое сатирическое стихотворение, где опять выводит в карикатурном виде представителей дурного вкуса в литературе. Это - "Видение на берегах Леты", в свое время наделавшее много шума в литературных кружках. Батюшков писал эту вещь с самым наивным увлечением и потому, отправив список сатиры к Гнедичу, живо интересовался, какое впечатление произвела эта шутка в Петербурге. "Каков Глинка? Каков Крылов? - спрашивает он своего приятеля в одном из писем. - Это живые портреты, по крайней мере мне так кажется"*. Батюшков не придавал, однако, большого значения своей шутке: "Этакие стихи слишком легко писать и чести большой не приносят", - замечает он в другом письме**. Верный такт подсказывал ему, что талант его выше подобных мелочей.

______________________

* Соч., т. III, с. 61.
** Там же, с. 55.

______________________

Посылая в Петербург свои сатирические шалости, Константин Николаевич придерживал до времени в своих руках те более значительные свои произведения, которые были им написаны в деревне. При всей дружбе к Гнедичу он, кажется, не вполне доверял его эстетическому пониманию и часто возражал на те советы, которыми Гнедич желал руководить его литературные занятия. А между тем одиночество все более и более тяготило его; потребность общества, обмена мыслей с просвещенными людьми росла все сильнее. Так мало-помалу созрело в Батюшкове убеждение, что хоронить себя в деревне ему не следует. "С моею деятельностью и ленью, - писал он все тому же петербургскому приятелю, - я буду совершенно несчастлив в деревне, и в Москве, и везде. Служил всегда честно: это засвидетельствует тебе совесть моя. Служил несчастливо: ты сам знаешь; служил из креста и того не получил, и упустил все, даже время, невозвратное время!"* Итак, обиженный своими служебными неудачами, Батюшков решил оставить военную карьеру и проложить себе путь к дипломатической службе: "Гнить не могу и не хочу нигде, а желаю, если возможно, быть послан в миссию; поговори об этом с людьми умными: нет ли способа?"**

______________________

* Там же, с. 50.
** Там же, с. 49.

______________________

Давая это поручение Гнедичу, Батюшков думал прибегнуть к содействию и других лиц. Он надеялся сделаться известным великой княгине Екатерине Павловне чрез гофмейстера ее князя И.А. Гагарина, представить ей, как любительнице литературы, свой перевод первой песни "Освобожденного Иерусалима" и на этом основании просить ее ходатайства для определения в иностранную коллегию*. Наконец, в случае неудачи, весьма возможной, он составил и другой план - просто ехать за границу, хотя бы это расстроило его состояние**. Как бы то ни было, но приступить к осуществлению этих намерений можно было только выехав из деревни. Как раз в это время пришло письмо от Е.Ф. Муравьевой с приглашением Константину Николаевичу приехать к ней в Москву. Это как нельзя более отвечало его желаниям. 25 декабря Батюшков был уже на Никитской, в приходе Егорья на Всполье.

______________________

* Соч., т. III, с. 72. Из упомянутого перевода сохранился только отрывок.
** Там же, с. 50-51.

______________________

0


Вы здесь » Декабристы » «Дворяне все родня друг другу...» » Батюшков Константин Николаевич.