Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ВОЛИЦКИЙ Констанций.


ВОЛИЦКИЙ Констанций.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

КОНСТАНЦИЙ ВОЛИЦКИЙ

(1805 - 1863).

Граф, польский музыкант, политический ссылный, приятель П.П. Ершова и Н.А. Чижова.

К движению декабристов никакого отношения не имел.

0

2

Т.П. Савченкова (Ишим)

  К. Волицкий и Г. Зелинский – польские друзья П.П. Ершова

В письмах 1836 года, отправленных Петром Ершовым из Тобольска в Петербург университетскому товарищу Владимиру Треборну, упоминается “воспитанник Парижской консерватории В-лицкий”, “дирижёр здешнего оркестра, состоящего из шестидесяти человек, учеников Алябьева”. Ершов включает В-лицкого в число немногих душевно близких ему людей, помогавших преодолевать чувство одиночества и тоски, которые возникли у него после возвращения из столицы в Сибирь [1]. Под криптограммой В-лицкий, как было установлено ещё в середине прошлого века литературоведом Б.Я.Бухштабом, подразумевался поляк Константин Волицкий [2].

В статье Бухштаба приводятся краткие упоминания Волицкого в русской печати XIX столетия. Одно из них – в книге “Сибирь и ссылка”, автор которой, рассказывая о казачьем оркестре, сформированном в Тобольске и переведённом впоследствии в Омск, писал: “Известный русский композитор, сосланный в Сибирь из Москвы, Алекс. Алекс. Алябьев, автор пьес, ушедших в народ (“Соловей”, “Вечерком румяну зорю” и “Вечерний звон”) довёл омский оркестр до замечательной степени совершенства. Поляк Волицкий, бывший офицер польской армии, образовавший себя в парижской академии музыки в превосходного учителя и дирижера, в значительной степени поддержал в омском оркестре алябьевскую славу, так что до сих пор дух этих талантливых людей не перестает жить в омском казачьем оркестре” [3]. А другое упоминание – в “исторической записке” о Тобольской губернской гимназии, в части, посвящённой театральным представлениям пансионеров этого учебного заведения: “Нередко пансионеры в стенах гимназии устраивали спектакли, большею частью под руководством Ершова <...> Сцена обыкновенно устраивалась на деревянных подмостках в актовом зале. Декорации для нее приготовлялись неким Циммерманом, бывшим декоратором Тобольской оперы, закрывшейся в конце двадцатых годов. Пьесы выбирались Ершовым с одобрения директора гимназии; заготовлением же костюмов, а также и гримировкой действующих лиц занимался сосланный в Сибирь по польскому восстанию 1830 г. граф Валицкий. На спектакль приглашаем был оркестр казачьей музыки" [4].

Обратившись к польским источникам, Бухштаб нашёл в “Иллюстрированной энциклопедии” Тшаски, Эверта и Михальского, вышедшей в Варшаве в 1928 году, ссылку на мемуары Волицкого: “Воспоминания о пребывании в Варшавской крепости и в Сибири”. Книга была издана во Львове в 1876 году на польском языке. Обнаружив это издание, ставшее библиографической редкостью, в ленинградской Публичной библиотеке, исследователь включил в свою статью небольшие фрагменты воспоминаний Волицкого, свидетельствующие о его приятельских отношениях с П. Ершовым и поэтом-декабристом Н. Чижовым. С тех пор прошло более пятидесяти лет. Но мемуары Волицкого не были переведены на русский язык и освоены в полном объёме как историками сибирской культуры, так и ершововедами. А между тем, данная книга является не только одним из основных источников биографии польского друга Ершова, но и позволяет представить круг их общих знакомых в Тобольске, Омске и Ишиме.

Константин Волицкий родился в 1805 году в Королевстве Польском, был музыкантом и композитором, принимал участие в Ноябрьском восстании 1830 года. В 1833 году оказывал помощь и способствовал бегству через прусскую границу участнику партизанского движения Й. Заливского – Каликсте Божевскому, за что был арестован, заключён в Варшавскую цитадель и приговорён к сибирской ссылке с лишением всех прав дворянства. Отправленный в кандалах по этапу достиг Тобольска в августе 1834 года. Здесь генерал-губернатор Западной Сибири И.А. Вельяминов, знавший отца Волицкого, постарался смягчить ему наказание. По словам Волицкого, “...после освобождения Алябьева стало свободным место капельмейстера, а заброшенный оркестр приходил в упадок. Вельяминов предложил мне занять место капельмейстера под названием “вольнонаемного учителя” с тем, чтобы у меня было право остаться в Тобольске. В то время это было очень трудно сделать, так как было постановление расселять польских ссыльных в отдалённые сибирские места и не более пяти человек в одном месте” [5].

Значительное место в мемуарах Волицкого занимает описание военного оркестра из казаков, поляков и поселенцев, которым он будет руководить почти шесть лет. Характеризуя этот музыкальный коллектив, состоящий из 48 человек, автор особо выделяет “первую скрипку” Цветкова, “поселенца, бывшего скрипача какого-то московского вельможи” и Хойнацкого, оказавшегося в Сибири после польского восстания 1831 года, а также контрабасиста Куприянова, флейтиста Бачурина, кларнетиста Кудальского, гобоиста Злобицкого, валторниста Добровольского. Называет он и имя казацкого офицера Леденева, осуществлявшего “военное” управление этим оркестром.

Капельмейстерскую деятельность Волицкий сочетает с преподавательской. Он учит музыке детей тобольской знати, бывая в семьях начальника штаба генерала Голофеева, председателя уголовного суда Кукуронова, генерала-коменданта де Герве. В мае 1839 года в связи с переводом оркестра в Омск Волицкий оставляет древнюю сибирскую столицу, а летом 1840 года, получив разрешение вернуться на родину, он навсегда прощается со своими музыкантами. 18 июля 1840 года Волицкий, выехав из Омска, делает короткую остановку в Ишиме, чтобы увидеться с находившимися там на поселении соотечественниками: Густавом Зелинским, Адольфом Янушкевичем, Павлом Чеплинским, Михалом Морачевским. Завершаются мемуары описанием этой встречи и ставшим популярным в XIX веке историческим анекдотом об ишимском городничем, принявшем за пушку астрономическую трубу немецкого учёного Александра Гумбольдта, якобы останавливавшегося в Ишиме в июле 1829 года (на самом деле Гумбольдт в Ишиме не бывал).

Пётр Ершов в книге Волицкого упоминается дважды. Первый раз – в рассказе о подготовке жителей Тобольска к приезду наследника-цесаревича Александра Николаевича в 1837 году: “Был также проект представить на любительском театре оперу, приноровленную к случаю, под названием “Сибирский день”, для которой текст написал учитель русской литературы в Тобольской гимназии Пётр Павлович Ершов, известный поэт, создатель народной песни “Конёк-горбунок”, а к этой оперe, естественно, я приделал музыку; но, увы, наследник не захотел восхищаться нашими талантами, и опера моя осталась в портфеле, партитуру её, однако, вместе с прошением об освобождении, я отдал в руки действительному статскому советнику Жуковскому, бывшему в свите наследника. За это пожертвование получил 500 руб. ассигнациями (около 150 руб. серебром)” [6].

Второй раз Ершов появляется в мемуарах К.Волицкого в описании путешествия из Тобольска к горе Сузгун самого автора и нескольких его друзей. Ершов, судя по всему, является инициатором этой поездки и своеобразным “гидом”. Известно, что именно в это время он пишет поэму “Сузге” и бывает в местах, связанных с походами Ермака и его дружины. Так, письмо к В.А.Треборну от 3 сентября 1837 года Ершов заканчивает словами о своих прогулках “в разные стороны от Тобольска и о посещении Сузгуна, где жила одна из жён Кучума, по преданию красавица”. В письме к тому же адресату от 26 ноября 1837 года Ершов пишет: “С нетерпением жду весны, с которою снова намерен начать мои прогулки по всем четырём сторонам, и особенно посетить холм Сузге, о котором ты, может быть, узнаешь из “Библиотеки для чтения”, куда я отправил уже с месяц, небольшую повесть, под названием “Сузге” [7]. И свидетельство Волицкого об одной из таких “экскурсий” даёт представление об окрестностях, вдохновлявших Ершова на создание ландшафтных образов этой романтической поэмы с её достаточно конкретной топографической основой.

Из рассказа Волицкого становится известным, что на саму гору Сузгун путешественники подняться не смогли (помешали топи и болотистые луга) и остановились в большой татарской деревне с тем же названием. До этой деревни, расположенной в живописном месте, – на прииртышской равнине, “окружённой как будто венцом горами и ярами”, они добирались на тарантасе по главному тракту, проложенному в сторону Берёзова. Тракт этот, по словам автора воспоминаний, “длиной только 20 вёрст до деревеньки Брониковой, а далее уже нужно плыть на лодке по Иртышу и Оби” [8]. Миновав Завальную деревню и проехав яром 12 вёрст, путешественники достигли татарского поселения Сузгун. И как пишет Волицкий далее, в эти края их привели две интересные вещи: в первую очередь, прекрасные окрестности и желание осмотреть место, где окончательно пресеклось царствование Кучума, а во-вторых – увидеть проживавшую здесь очень красивую девушку-татарку.

Волицкому интересен быт малоизвестного ему народа, потому он подробно живописует и дом, и двор Гелена, отца “Венеры татарской”, и саму красавицу: “...когда мы, вооружившись стаканами с чаем, сели единым кругом, появилась его красивая дочь. Её звали Сальма (Саломея), среднего роста, с необыкновенно стройным и тонким станом, точеными руками и ногами, волосами цвета воронова крыла и очень чёрными глазами, взглядом смелым и проницательным, с розовыми губами, между которыми виднелись два ряда прекрасных жемчужин, и с такой светлой кожей, которая могла поспорить своей белизной с мелом. При сравнении же её с отцом и матерью, лица которых напоминали торуньский пряник, в голове начинали блуждать странные мысли об европейском влиянии. Сальме могло быть лет семнадцать, её черные косы, украшенные монетками, спадали на спину и грудь, голова была покрыта муслиновой накидкой, расшитой золотом. Сквозь прозрачные рукава виднелись руки, а корсаж, с пришитыми к нему разнообразными монетками, закрывал грудь, на которую с шеи спускалось несколько коралловых нитей; жёлтая шёлковая юбочка подчеркивала талию и бёдра, она была окаймлена несколькими черными полосками и не закрывала прелестных ножек в белых чулочках с клиньями, расшитыми с боков золотом. На ножках были красные черевички с голубой тесьмой. Красивой была Сальма и знала об этом, а грациозный поклон, которым нас одарила, свидетельствовал, что подобного рода визиты не были для неё редкостью. Она вполне могла разделить свою славу с самой Венерой, но было ли у нее хоть какое-то сходство с Минервой, того я не знаю, так как не умею говорить по-татарски, а она не умела говорить по-польски” [9].

Эта зарисовка Волицкого перекликается с описанием внешности главной героини ершовского произведения и показывает, что наряду с романтическими истоками, каковыми являлись образы “гаремных” красавиц европейской и русской “восточной” поэмы, образ Сузге формировался также на этнографической почве, на основе конкретных наблюдений писателя над жизнью и бытом татарского народа.

Из последующих воспоминаний Волицкого выясняется, что Ершов – “дитя здешних стран”, рассказывает приятелям, издали расматривающим гору Сузгун, легенду о “сражениях и несчастьях последнего царя татарского”. Легенда эта входит в мемуары Волицкого на правах вставной истории, имеющей самостоятельный характер и заглавие: “Рассказ Ершова о царе Кучуме”: “Царь Кучум царствовал, миллионы татар заселяли эту землю; под благотворным правлением возрастали благосостояние и свобода. Но подобно громоносной туче вторглась с запада стая всадников. Ермак, пресыщенный убийствами и грабежами, собрал шайку негодяев и явился с ними на эту землю. Аллах наложил свою тяжёлую длань на Кучума, воины его разбежались, имущество уничтожили пожары, он сам стал бездомным, без приюта скитался по степям; в это время всадники добрались до места, где соединяется Тобол с Иртышом. Быстро скачут ужасные разбойники вдоль Иртыша. Там, на горе, возвышающейся над Иртышом, стоял замок, в нём уже нет Кучума, но есть Сузгe, его дочь, а с ней сто воинов, они с радостью отдадут свои жизни за княжну, спасут и сохранят её. Ермак пришёл в эти места и штурм замыслил; уже рушились валы и трещали ворота, вот-вот разбойник станет хозяином этой твердыни. Под вечер Сузге собирает воинов своих, приказывает посреди замка сложить костер, а тёмной ночью отправляет воинов на другой берег Иртыша. После этого посылает она гонца к Ермаку, чтобы на рассвете отдать ему замок и себя. Едва заблистали первые лучи, нетерпеливый Ермак с дружиной устремляется к замку. Тихо и безлюдно в нём... входит во внутренний двор и видит зажжённый костер, а на нём девушку со стрелой в руке. “Получай, Ермак, меня и мой замок”. Сказав это, девушка вонзила стрелу в свое сердце. Пламя охватило ее всю, и огненная ладонь вознесла её душу к небу. От дымящегося пепелища Ермак уходил в страхе и ужасе. Вскоре, желая соединиться с одним из своих наместников, ожидавших его с частью войска и лодками, он, перепрыгивая с берега на корабль, упал в воду и погиб жалкой смертью в волнах Иртыша. Сибирский народ в предании своём увековечил память о княжне, а её именем освятил место, где стоял её замок” [10].

Несоответствие этой легенды основным моментам сюжета и самой концепции “Сузге” бросается в глаза и заставляет усомниться в том, что именно в такой интерпретации она была услышана Волицким от Ершова, который, как известно, в своём “сибирском предании” рассматривал завоевание и присоединение Сибири к России как значимое явление всей русской истории. Изображая Сузге с большим сочувствием и восхищаясь её подвигом, Ершов в то же время проводил идею неизбежной гибели царства Кучума и завоевания сибирских земель Ермаком и его сподвижниками. Ермак и его атаманы – это не только очень храбрые, но и благородные воины, способные сочувствовать побежденным. Один из примеров – эпизод вступления атамана Грозы с казаками в Сузгун. Увидев Сузге, Гроза говорит: “Будь спокойна ты, царица! / Мы казаки, а не звери, / Бог нам дал теперь победу, / Так грешно бы нам и стыдно, / Благость Бога презирая, / Обижать тебя, царица!” [11].

Можно лишь догадываться о том, почему Волицкий в своих воспоминаниях так сильно изменил смысл рассказа Ершова. Не зная самой ершовской поэмы, он по возвращении на родину передал услышанную им некогда легенду о Сузге через призму своей неизжитой обиды на Россию, лишившую Польшу независимости и отправившую многих ее сыновей в далекий холодный край. С точки зрения Волицкого, узнавшего тюрьму и кандалы, история освоения Сибири Россией рассматривалась как несправедливый захват земель у исконных народов этих мест.

Столь различное отношение к прошлому Сибири, по всей видимости, не мешало дружбе двух творческих людей, которых объединяли любовь к музыке и живой интерес к природе этого края. Другими притягательными для Ершова и Волицкого местами живописных тобольских окрестностей были деревенька Жуковка (Жукова) и село Ивановское. В письме от 27 июня 1841 года жена Ершова – Серафима Александровна, обращаясь к родственникам, проживавшим в Петербурге, сообщала о его прогулках с детьми, в частности с пасынком Александром Лещевым, вокруг Тобольска: “В праздничные дни П.П. в 6 часов отправляется с ним за город пешком. Были в Сузгуне, в Жуковке, у заутрени в Ивановском” [12].

О посещении этих прииртышских селений рассказывает и Константин Волицкий, побывавший здесь со своим другом и родственником Густавом Зелинским ещё в 1835 году. Густав Зелинский (1809-1881), поддерживавший повстанцев из отряда Артура Завиши, после ареста и суда 1 сентября 1834 года прибыл в Тобольск, где прожил почти год. 25 июля 1835 года его перевели в Ишим, где он находился по 1842 год. Перед возвращением на родину около месяца провёл в Тобольске. В Сибири раскрылось его поэтическое дарование, были созданы стихотворения и поэмы романтического характера [13]. Фрагмент одной такой поэмы – “Самоубийца”, и цитирует К. Волицкий в своих воспоминаниях о прогулке по берегу величественной реки: “Идя против течения Иртыша яром версты четыре мы оказывались в Жукове, маленьком селении из нескольких домишек, в которых проживали изгнанные чухонцы. У них единственных можно было достать свежего масла по два рубля ассигнациями за фунт <…> Чудесное то было место, не могу описать его иначе, чем словами поэта – вещуна Густава, потому что кисть может воссоздать реальную природу, а поэт ещё и идеальный её образ:

А над пропастью – словно жилища гигантов
Стоят причудливые каменные утесы.
Брошенная полукругом на горизонт,
Прибрежная стена понижается и исчезает.
Вдали река, несущая жизнь на мирные пастбища.
В глубине долины, которую весна наряжает
В разноцветные одежды,
Видны разбросанные хижины –
Мирные убежища мирных людей.
За ними тёмный лес, над ним вздымается гора,
А вершина горы вновь одета лесом.
Перемежаясь, леса и горы постепенно бледнеют,
Сливаясь в одну, еле различимую туманность.
И то исчезают под сенью туч,
То снова появляются на миг, как блуждающие облака,
То тёмные, то светлые – они меняют фон картины.
И уже так далека эта туманная страна,
И уже так слаб взор человека,
Что нельзя различить той лёгкой грани,
Где кончается лес и начинается небо”.
(пер. Ф.И.Стекловой).

И далее Волицкий указывает на другие пункты маршрута: деревеньку Серебрянку, разместившуюся на пологом склоне горы, и Ивановск – “место, лежащее в 12 верстах от города, расположенное на главном тракте Иркутском в котловине между горами и яром. Село это, основанное самими москалями, выглядит богатым и опрятным, главной его достопримечательностью является женский монастырь с превосходной церковью…” [14].

Сам же автор вышеприведенных стихов в письме от 16/28 сентября 1835 года, отправленном сестре Эфрозине Гурской уже из Ишима, писал: “Однако самым прекрасным местом – с точки зрения живописности – является Жуков, деревенька, расположенная на высоком берегу Иртыша. В поэтическом вдохновении я написал эти несколько строк, которые и прилагаю к письму, должен ещё добавить, что старался приблизить это описание, насколько возможно, к природной картине” [15].

Пётр Ершов не был участником этой прогулки, так как она состоялась ещё за год до его переезда в Тобольск из Петербурга. Само же знакомство Ершова с Зелинским произошло, по-видимому, только в 1840 году, когда русский поэт приезжал в Ишим [16]. Пётр Павлович знал и стихи Зелинского. Так, в неизданном дневнике художника и писателя М.С. Знаменского, часто бывавшего у Ершова в начале 60-х гг. XIX века, есть запись: “Ершов же сам, по обыкновению, рылся в своих, действительно, хороших и умно прожитых днях; рассказывал про сосланных поляков, – музыкантов и поэтов <…>. Говорил про (ссыльного) поэта Зелинского, написавшего превосходные польские стихи (у меня есть перевод их). Место действия – Жуково. Картина великолепная. (Нужно было попросить у него). Для будущей исторической Тобольской картины у него можно позаимствоваться многим” [17].

Как автор стихотворного “ландшафтного” цикла “Моя поездка”, созданного под впечатлением путешествия в Ивановское в 1840-х гг., Ершов не мог не оценить красоты и убедительности художественных образов Зелинского, навеянных той же самой местностью. К сожалению, ершовский перевод этих строк польского поэта не найден до настоящего времени. И всё же дальнейшее изучение темы “Ершов и поляки”, предполагающее обращение к обширному архиву Г. Зелинского в г. Плоцке (Польша) и документам, связанным с К. Волицким, в музеях и архивах Варшавы, возможно, не только позволит полнее представить сибирскую страницу жизни друзей Ершова, но и раскроет новые грани биографии и лирического наследия русского поэта, который с самым живым интересом воспринимал творчество людей, оказавшихся далеко за пределами своей родины.

Примечания:
1. Ярославцов А.К. П.П. Ершов, автор сказки “Конек-горбунок”.- С.-Петербург, 1872. - С. 45; 47-48; 50-51.
2. Бухштаб Б. П.П. Ершов и Н.А. Чижов в воспоминаниях Констанция Волицкого // Омский альманах, 1947, кн.6. - С. 159-163.
3. Максимов С.В. Сибирь и каторга. - С.-Петербург, 1871, ч.3. - С. 34.
4. Замахаев С.Н. и Цветаев Г.А. Тобольская губернская гимназия. Историческая записка о состоянии Тобольской гимназии за 100 лет ее существования. 1789-1889. - Тобольск, 1889. - С.165.
5. Волицкий К. Воспоминания о пребывании в Варшавской крепости и в Сибири. - Львов. Изд-во Губриновича и Шмидта, 1876. - С. 79 (на польском языке). Здесь и далее перевод Т. Савченковой.
6. Волицкий К., с. 185-186.
7. Ярославцов А.К., с.53, 54.
8. Волицкий К., с.250.
9. Волицкий К., с.253-254.
10. Волицкий К., с.254-255.
11. Ершов П.П. Стихотворения, - М.,1989. - с.78.
12. Музей-архив Д.И. Менделеева в Санкт-Петербурге. (НАМ при СПб ГУ).
13. См. о жизни и творчестве Г. Зелинского: Одровонж-Пенёнжек Я. Пушкин и польский романтик Густав Зелинский // Пушкин. Исследования и материалы. - М.-Л., 1958. - т.2. - с.362-368; Стеклова Ф. Густав Зелинский и его поэма // Альманах библиофила. - М., 1975, в.2. - с.177-182.
14. Волицкий К., с.236-239. Подстрочный перевод стихотворения Г. Зелинского, сделанный Ф.И.Стекловой, был опубликован в её статье “В кругу декабристов” // Советское славяноведение, 1978. - № 4. - с.94.
15. Зелинский Густав. Киргиз и другие произведения. - Варшава, 1956, с.200 (издание на польском языке).
16. Этот факт был установлен польским исследователем творчества Г. Зелинского Я. Одровонж-Пенёнжком; Одровонж-Пенёнжек Я. Образ “доброго Киргиза” // Мицкевичиана, собранная со всего света. - Варшава, 1998. - с.183 (на польском языке).
17. О поэте П.П. Ершове (По неизданным дневникам сибирского художника М.С. Знаменского). Публикация И.С. Абрамова // Сибирские огни. - 1940, № 4-5. - с.239.

0

3

Констанций Волицкий  — участник польского восстания 1833 г., приговоренный к высылке в Сибирь, в августе 1834 г. прибыл в Тобольск.
Здесь Волицкий близко сошелся, с находившимся тогда в Тобольской ссылке декабристом Н. А. Чижовым и П. П. Ершовым, а также с сосланным сюда композитором (автором «Соловья», «Вечерком румяну зорю», «Иртыша») А. А. Алябьевым, организовавшим здесь военный «оркестр до замечательной степени совершенства».

С переездом в 1839 г. корпусного штаба в Омск сюда переехал и оркестр. В 1872 г. писатель С. В. Максимов в книге «Сибирь и каторга» (ч. 3-я, Спб., стр. 34) пишет: «Поляк Волицкий, бывший офицер польской армии, образовавший себя и парижской академии музыки в превосходного учителя и дирижера, в значительной степени поддержал в омском оркестре алябьевскую славу, так что до сих пор дух этих талантливых людей не перестает жить в омском казачьем оркестре».

0

4

ВОЛИЦКИЙ (Wolicki) Констанций (1805–1863) –  польский пианист, дирижер, композитор.

Обучался в Краковском и Варшавском ун-тах, Парижской консерватории. Участник польского национально-освободительного движения. В 1834 арестован, выслан в Сибирь. В Тобольске задержан генерал-губернатором Зап. Сибири И. А. Вельяминовым, определен капельмейстером войскового оркестра «казачьей музыки» Сиб. линейного казачьего войска. Способствовал повышению профессионального исполнительского мастерства оркестра, усовершенствованию инструментария, расширению репертуара. Ввел в практику работы утвердившиеся в Зап. Европе новые способы и приемы управления муз. коллективами.
Поддержал в оркестре славу А. А. Алябьева. Принимал участие в местной музыкально-концертной жизни, давал уроки игры на фортепиано, сочинял музыку (в т. ч. опера «Сибирский день», либретто П. П. Ершова), пропагандировал творчество школьного товарища – композитора Ф. Шопена. В мае 1839 со штабом Отдельного Сиб. корпуса и казачьим оркестром переведен в Омск. Здесь одновременно стал руководителем духового оркестра конной казачьей артиллерии. В годы жизни в Тобольске был близок с автором «Конька-Горбунка» П. П. Ершовым, декабристом Н. А. Чижовым и др. ссыльными. В 1840 амнистирован, 18 июля 1840 выехал из Омска, вернулся в Польшу.
Музыканты казачьего оркестра устроили ему теплые проводы, сыграв сочиненный им «Прощальный марш». Память о польском музыканте
долго сохранялась в омском обществе. Написал воспоминания о пребывании в крепости и в сиб. ссылке, рассказал о муз. деятельности в Прииртышье, инструментальном составе казачьего оркестра, профессиональных качествах музыкантов.

Ист. и лит.: Бухштаб Б. П. П. Ершов и Н. А. Чижов в воспоминаниях Констанция Волицкого // Омский альманах. Кн. 6. Омск, 1947;
Он же. Литературоведческие расследования. М., 1982;
Белокрыс М. А. Казачий симфонический // Иртыш. 1995. № 2. С. 156–173;
Он же. Музыкальная культура Омского Прииртышья в лицах: в 4 т. Омск, 2001. Т. 1. С. 107–108;
Он же. Музыкальная элита старого Омска. Омск, 2009. С. 34–38; Sliwowska W. Zeslancy polscy w Imperium Rosyjskim w pierwszej polowie XIX wieku. Warszawa, 1998.

М. А. Белокрыс

0

5

Истоки легенды об Александре фон Гумбольдте в Ишиме

Т.П. Савченкова

В 1829 г. А. фон Гумбольдт по приглашению императора Николая I и министра финансов Г. фон Канкрина совершает научную экспедицию в Россию, а его спутниками были биолог Х.Г. Эренберг и минералог Г. Розе.
Маршрут экспедиции определялся заранее и предполагал осмотр рудников и металлургических заводов Урала и Сибири.
Выехав из Берлина 12 апреля, путешественники через Прибалтику прибывают в Санкт-Петербург, а затем через Москву и Пермь на Урал. Достигнув Екатеринбурга, Гумбольдт и его спутники меняют заданный маршрут и добираются до города Богословска, ставшего самым северным пунктом путешествия.
По возвращении в уральскую столицу они отправляются через Тюмень в Тобольск, предполагавшийся конечным восточным пунктом маршрута. Однако Гумбольдт решил не возвращаться, а продолжать путешествие и посетить Алтай. Через Тару, Каинск и Барнаул он отправился в горы, затем через Усть-Каменогорск в Баты, почти к самой китайской границе.
Южный вектор путешествия Гумбольдта проходил через Семипалатинск, Ямышевск, Омск, Лебяжью, Петропавловск, Звериноголовскую и т.д. Перечень этих населённых пунктов не включал Ишима. Этот город, как место остановки путешественников, не фигурирует и в отчёте экспедиции, составленном Розе:

Вся местность между Тобольском и Барнаулом это преимущественно степи, которые хотя и пересекаются отдельными большими дорогами, на которых от станции к станции расположены деревни, но между ними преимущественно безлюдно и нет поселений. Главной дорогой является та, которая идёт через города Тара и Каинск на Томск и оттуда на Иркутск; отсюда в самом начале отходит также другая дорога – через Ишим на Петропавловск и на Ишимскую линию, откуда она следует через Тюкалинск на Омск и Иртышскую линию и по другой стороне через Каинск на Барнаул и Алтай. Мы выбрали вторую. <...> В Абалаке нас покинул наш тобольский друг генерал Вельяминов, передав нас своему адъютанту – господину Ермолову, приятному молодому человеку, племяннику знаменитого генерала Ермолова, который по распоряжению генерал-губернатора должен был сопровождать нас дальше до границ своего губернаторства. Сразу за монастырём путь покидал Иртыш, описывал значительную вытянутую на юго-запад дугу, и снова достигал Иртыша, который образовывал словно тетиву этого лука, только за одну станцию до окружного города Тары. Мы сели за монастырём на паром через Иртыш, достигли реки Вагай, левого притока реки Иртыш, текущего с юга, и проследовали вдоль этой реки до деревни Истяцкой, пятой станции от Тобольска. Отсюда взяли мы юго-восточное направление, примерно параллельное Иртышу и достигли после обеда 25 июля реки Ишим, следующего за Тоболом крупного притока Иртыша, который у деревни Викуловой, где мы его достигли, течёт между крутыми обрывистыми берегами, и прибыли ночью на маленькую реку Аёв. Оттуда дорога, вновь приняв северо-восточное направление, проследовала вдоль этой реки, впадающей на полпути до города Тары в Иртыш [1].

Из отчёта видно, что маршрут экспедиции проходил севернее, а по её возвращении – южнее г. Ишима. Обладая этими сведениями, обратимся к эпизоду “пребывания” Гумбольдта в Ишиме. Несмотря на свою недостоверность, рассказ об остановке немецкого учёного в маленьком городке ввёл в заблуждение многих учёных, журналистов, краеведов и уже по этой причине должен быть исследован и аргументированно опровергнут. Сама же история возникновения и распространения данного “апокрифа” в ХIХ–ХХ вв. весьма любопытна. 8 мая 1874 г. поэт Я.П. Полонский отправляет в журнал “Русская старина” заметку “Гумбольдт в Сибири в 1829 г.”, которая была опубликована только в 1889 г. [2]. В ней излагалась следующая история: “Гумбольдт прибыл в Ишим (Тобольской губ.) для астрономических наблюдений и от ишимского городничего г. Стотчена (Stozin) тогдашний сибирский генерал-губернатор получил следующее донесение:

Несколько дней тому назад прибыл сюда немец, по имени Гумбольдт, худой, невысокого роста, на вид ничего не значущий, но важный и при этом он был снабжён письмом ко мне от вашего высокопревосходительства, в котором вы приказываете мне обращаться с ним вежливо и с воздержанием. Я же, хотя и принял его с достодолжным уважением, но всё-таки должен заметить, что личность эта кажется мне подозрительною и весьма опасною. С самого начала он мне не понравился. Слишком много болтает и пренебрёг моим гостеприимством, несмотря на то, что повар мой Ферлиз (Ferlisa) печёт такие великолепные пироги, что я даже имел счастие пирогами моими угощать ваше превосходительство, а он, по-видимому, пренебрёг и мною и моим угощением. При всём том, явно не почтив своим вниманием высшие официальные лица в городе, вступил в разговоры с поляками и другими политическими преступниками, находящимися у меня под надзором. Осмеливаюсь донести вашему высокопревосходительству, что подобные разговоры с политическими преступниками не ускользают от моего внимания, особливо с той поры, как после продолжительных с ними переговоров, ночью, ушёл он с ними же на вершину одного холма, господствующего над городом. Туда притащили они какой-то ящик и вынули из ящика инструмент, имеющий вид длинной трубы, которая и мне и всему обществу кажется пушкой. Утвердивши эту трубу на трёх ножках, он направил оную прямо на город и каждый из них стал к ней подходить и смотреть, верно ли она прицелилась. Видя во всём этом великую опасность для города (так как весь он деревянный), я немедленно приказал гарнизону, состоящего из одного подпрапорщика и шести нижних чинов, идти к тому месту с заряженными ружьями, глаз не спускать с немца и следить за его штуками. Если изменнические проделки этого человека оправдают мои подозрения, то мы положим животы наши за царя и святую Русь. Посылая к вашему высокопревосходительству донесение это с экстренным курьером, испрашиваю дальнейших ваших распоряжений и пользуюсь случаем уверить вас в моей готовности повиноваться и в моей преданности царю и отечеству, как честный русский офицер, который уже двадцать лет как состоит на службе.

В 1957 г. заметка из “Русской старины” была перепечатана П.З. Засекиным в газете “Тюменский комсомолец” под названием “² Мятеж² в Ишиме” [3], а через несколько лет тем же корреспондентом – в “Тюменской правде” и журнале “Урал” с другими заголовками: “Донесение осла” [4] и “Рапорт самодура (историческая быль)” [5]. Оставляя без изменения событийную канву, автор усиливал гротесковость ситуации разнообразными подробностями, свидетельствующими о непроходимой глупости ишимского городничего. Последующие публикации Г. Щербакова [6], А. Башкирова [7], Н. Кузьминского [8] основывались всё на той же общеизвестной истории и печатались без ссылок на Я.П. Полонского и с полным изъятием его комментариев, в которых указывалось, что рассказ о Гумбольдте в Сибири был заимствован из польской газеты “Gazeta Narodowa” и переведён с польского на английский для газеты “Glasgow Weekly Herald” (Glasgow, 1874, № 490). Не исключая существования документа о приезде Гумбольдта в Ишим, “может быть, случайно найденного в одном из сибирских архивов”, а затем подвергшегося тройному переводу – на польский, английский и вновь на русский, Полонский обратил внимание на несообразность имён двух лиц этой истории. Он заметил, что фамилия главы города – Стотчен (Stozin) – “очень может быть переврана, как это часто случается в английских журналах”, также как и имя его повара – Ферлиз (Ferlisa), образованное от Фетиса или Федьки. Современным авторам, среди которых были и ишимские краеведы, эти ономастические казусы не представлялись странными, как и момент установки подзорной трубы на вершине холма, “господствующего над городом”, в Ишиме, расположенном на равнине.

Кто же был автором этой легенды и при каких исторических обстоятельствах она родилась? В 1874 г. польская “Gazeta Narodowa”, выходившая в г. Львове, публикует заметку под названием “Неизвестный эпизод из жизни Александра Гумбольдта” [9]. Она представляла извлечение из мемуаров К. Волицкого, найденных Й. Радоминским из Рапперсвиля (Швейцария). Через два года рукопись была опубликована Радоминским в полном виде и с его комментариями во Львове [10]. “Воспоминания Константина Волицкого о пребывании в Варшавской крепости и Сибири” не переведены на русский язык и являются библиографической редкостью [11]. В этой книге отражены основные моменты биографии Волицкого. Дополненные сведениями из других источников, они позволяют представить его судьбу, характер, мировоззрение, а также круг его знакомых по ссылке [12]. Волицкий родился в 1805 г. в Королевстве Польском, был музыкантом и композитором, принимал участие в Ноябрьском восстании 1830 г. В 1833 г. оказывал помощь и способствовал бегству через прусскую границу участнику партизанского движения Й. Заливского – К. Божевскому, за что был арестован, заключён в Варшавскую цитадель и приговорён к ссылке с лишением всех прав дворянства. Был отправлен в кандалах по этапу достиг Тобольска в августе 1834 г. Здесь генерал-губернатор Западной Сибири И.А. Вельяминов, знавший отца Волицкого, постарался смягчить ему наказание. По словам Волицкого: “…после освобождения Алябьева стало свободным место капельмейстера, а заброшенный оркестр приходил в упадок. Вельяминов предложил мне занять место капельмейстера под названием “вольнонаёмного учителя” с тем, чтобы у меня было право остаться в Тобольске. В то время это было очень трудно сделать, т.к. было постановление расселять польских ссыльных в отдалённые сибирские места и не более пяти человек в одном месте” [13].

Капельмейстерскую деятельность Волицкий сочетал с преподавательской. Он учил музыке детей тобольской знати, бывая в семьях начальника штаба генерала Голофеева, председателя уголовного суда Кукуронова, генерал-коменданта де Герве. Среди тобольских знакомых Волицкого – поэт-декабрист Н. Чижов и учитель местной гимназии, прославившийся своей сказкой “Конёк-Горбунок”, созданной в студенческие петербургские годы – П. Ершов. В мае 1839 г. в связи с переводом оркестра в Омск Волицкий оставляет Тобольск, а летом 1840 г., получив разрешение вернуться на родину, навсегда прощается с Сибирью. О его жизни и деятельности после ссылки ничего неизвестно. Умер Волицкий в 1863 г.

Обратимся к характеристике книги Волицкого с целью выявления степени достоверности, изложенных в ней фактов. Она разделена на двенадцать глав, составленных из ряда эпизодов новеллистического свойства. Многие из них имеют трагикомический оттенок и прозрачный политический подтекст, например, история дворового щенка Ослика, спасённого и выпестованного польскими ссыльными и принявшего гибель от громадного жандармского пса или криминальный рассказ о глупом, пьяном дьяке, который перед заутреней зарезал в своём доме крестьянина, разбогатевшего после продажи муки. История дьяка завершается авторским выводом о повсеместности у русских (“москалей”) обычая осенять себя святым крестом перед кражей и убийством или после совершения таковых, а также ссылкой на реальность этого случая, зафиксированного в бумагах главного суда Тобольска, сохранившихся в местном архиве. Антироссийские настроения К. Волицкого отчётливо проявляются и в “Рассказе Ершова о царе Кучуме”, включённом в одиннадцатую главу мемуаров:

Царь Кучум царствовал, миллионы татар заселяли эту землю; под благотворным правлением возрастали благосостояние и свобода. Но подобно громоносной туче, вторглась с запада стая всадников. Ермак, пресыщенный убийствами и грабежами, собрал шайку негодяев и явился с ними на эту землю. Аллах наложил свою тяжёлую длань на Кучума, воины его разбежались, пожары уничтожили имущество, сам он стал бездомным, без приюта скитался по степям; в это время всадники добрались до места, где соединяется Тобол с Иртышом. Быстро скачут ужасные разбойники вдоль Иртыша. Там, на горе, возвышающейся над Иртышом, стоял замок, в нём уже нет Кучума, но есть Сузге, его дочь, а с ней сто воинов, они с радостью отдадут свои жизни за княжну, спасут и сохранят её. Ермак пришёл в эти места и штурм замыслил; уже рушились валы и трещали ворота, вот-вот разбойник станет хозяином этой твердыни. Под вечер собирает Сузге воинов своих, приказывает посреди замка сложить костёр, а тёмной ночью отправляет воинов на другой берег Иртыша. После этого посылает она гонца к Ермаку, чтобы на рассвете отдать ему замок и себя. Едва заблистали первые лучи, нетерпеливый Ермак со своей дружиной устремился к замку. Тихо и безлюдно в нём… входит во внутренний двор и видит зажжённый костёр, а на нём девушку со стрелой в руке. “Получай, Ермак, меня и мой замок!”. Сказав это, девушка вонзила стрелу в своё сердце. Пламя охватило её всю, и огненная ладонь вознесла её душу к небу. От дымящегося пепелища уходил Ермак в страхе и ужасе. Вскоре, желая соединиться с одним из своих наместников, ожидавших его с частью войска и лодками, он, перепрыгивая с берега на корабль, упал в воду и погиб жалкой смертью в волнах Иртыша. Сибирский народ в предании своём увековечил память о княжне, а её именем освятил место, где стоял её замок (С. 254-255).

Несоответствие этой “ершовской” легенды основным моментам сюжета и самой концепции поэмы Ершова “Сузге” бросается в глаза и заставляет усомниться в том, что именно в такой интерпретации она была услышана Волицким от поэта, который, как известно, в своём “сибирском предании” рассматривал завоевание и присоединение края к России как значимое явление всей русской истории. Изображая Сузге с большим сочувствием и восхищаясь её подвигом, Ершов в то же время проводил идею неизбежной гибели царства Кучума и завоевания этих земель Ермаком и его сподвижниками. В поэме “Сузге” Ермак и его атаманы – это не только очень храбрые, но и благородные воины, способные сочувствовать побеждённым. Несложно догадаться, почему Волицкий исказил суть рассказа Ершова. С точки зрения поляка, узнавшего тюрьму и кандалы, история освоения края Россией читалась как несправедливый захват земель у исконных народов этих мест.

В свете вышесказанного рассмотрим и интересующий нас эпизод о Гумбольдте в Ишиме, который входит в последнюю главу воспоминаний и фактически является финальным “аккордом” всей книги. Эта глава, посвящённая отъезду Волицкого из Омска на родину и его короткому свиданию в Ишиме с находившимися там на поселении соотечественниками: Г. Зелинским, А. Янушкевичем, П. Чеплинским, М. Морачевским, столь же “мозаична” по содержанию, как и предыдущие. В неё входят фрагменты с подзаголовками: “Ураган”, “Пожар”, “Освобождение”, “Храбрая кухарка”, “Её История”, “Мой концерт”, “Прощание с музыкой”, “Ишим”, “Рапорт городничего о Гумбольдте”.

В переводе с польского последний фрагмент предстаёт в следующем виде:

Покидая Ишим, хочу рассказать о его городничем. Это был грубо сколоченный, бочкообразный человечек, на его лице, как на вывеске, отчётливо вырисовывалась глупость, которая так и светилась в телячьих глазах; о степени этой глупости можете судить сами. Нижеописанный случай произошёл ещё до губернаторства генерала Сулимы, который очень хорошо ко мне относился. В один из вечеров пригласил он меня к себе; я застал его катающимся от смеха по дивану. Генерал дал мне бумагу, сказав, чтобы я сам её прочёл. Это было донесение того самого ишимского городничего, относящееся ко времени путешествия по Сибири Гумбольдта с целью тригонометрических съёмок некоторых её мест. Вот этот рапорт, а по нему судите сами об авторе, так как я лишь верный переводчик этого документа и не хочу присвоить себе ни кусочка авторской славы (С. 281-282).

Далее в мемуарах Волицкого цитируется само донесение (С. 283-286). Польский образец отличается от русского перевода некоторыми деталями. У Волицкого речь идёт о кухарке городничего по имени Ферлиза, о попытке главы Ишима угостить приезжего немца не только пирогами (“с нельмой”), но и “превосходной наливкой из княженики”, которой немец не только не попробовал, но ещё и “скривился весь от одного её вида”. И, наконец, под донесением стоит подпись: “Скотин, городничий города Ишима”. Эта “говорящая” фамилия, соответствующая беллетристическому характеру всей книги Волицкого с многочисленными сатирическими эскападами, при переводе с польского на английский язык не была понята и предстала, как “Stozin”, а в русском переводе, как “Стотчен”. В этом плане небезынтересной будет и ссылка на Адрес-календари Российской империи за 1822–1829 гг. о том, что городничим Ишима был подпоручик Л.Т. Мищенков, имевший знак отличия – военный орден, а в 1840 г. (приезд Волицкого в Ишим) городом управлял коллежский асессор И.П. Зубарев.

Можно достаточно уверенно утверждать, что книга Волицкого, как первоисточник о Гумбольдте в Ишиме, при всей занимательности и правдоподобии ряда картин местной жизни, в целом достаточно далека от документального исследования и при возможной публикации нуждается в основательных комментариях. Это подтверждает эпизод об учёном в маленьком сибирском городке, представляющий авторскую мистификацию.

1. Rose G. Reise nach dem Ural, dem Altai und dem Kaspischen Meere von A. Humboldt, G. Ehrenberg und G. Rose. Bd. 1-2, 1837–1842. Bd.1. – S. 494-495. Перевод Д.М. Марьинских.

2. Русская старина. – 1889. – Т. 64. – № 11. – С. 412.

3. Засекин П.З. “Мятеж” в Ишиме // Тюменский комсомолец. – 1957. – 17 июля.

4. Засекин П.З. Донесение осла // Тюменская правда. – 1963. – 10 февраля.

5. Засекин П.З. Рапорт самодура (историческая быль) // Урал. – 1965. – № 12.

6. Щербаков Г. “Осмеливаюсь донести…” // Тюменская правда. – 1971. – 23 ноября

7. Башкиров А. Гумбольдт в Ишиме // Тюменский комсомолец. – 1977. – 23 января.

8. Кузьминский Н. Донесение губернатору // Уральский следопыт. – 1984. – № 4.

9. Nieznany episod z zycia Aleksandra Humboldta // Gazeta Narodowa (Lemberg). – 1874

10. Wspomnienia Konstantego Wolickego z czasow pobytu w cytadeli warszawskiej I na Syberji. – Lwow, 1876.

11. автор обращался к экземплярам книги, хранящимся в фондах РНЦ и ВБИЛ имени М.И. Рудомино

12. Бухштаб Б. П.П. Ершов и Н.А. Чижов в воспоминаниях Констанция Волицкого // Омский альманах. – 1947. – Кн. 6. – С. 159-163; Geber H. Przypisy // Adolf Januszkiewicz Listy z Syberii. – Warszawa. 2003. – S. 227.

13. Wspomnienia Konstantego Wolickego z czasow pobytu w cytadeli warszawskiej I na Syberji. – Lwow, 1876. – S. 254-255. Перевод с польского Т. Савченковой.

0

6

Пётр Ершов: партитура судьбы

Сергей Беляев

В один из декабрьских вечеров 1864 года в Мариинке давали новый балет. На афишах, извещавших о премьере, значились знакомые столичным театралам имена. Спектакль поставил французский балетмейстер (он же выступил как либреттист) Артюр Сен-Леон, работавший в Петербурге по приглашению дирекции императорских театров. Музыку написал другой приглашенный в Россию иностранец — композитор Цезарь Пуни.

Название балета — “Конек-Горбунок” — предвещало встречу со знакомыми сказочными персонажами. Написанную тридцать лет назад студентом Петербургского университета Петром Ершовым сказку знали многие; ее неоднократно переиздавали, не всегда, правда, в первозданном виде — перо цензора делало свое дело. “Конек”, по словам самого П.П. Ершова, скакал по всему русскому царству. А после того декабрьского вечера в Мариинке он “поскакал” под аккомпанемент скрипок, труб, валторн.

Столичную премьеру “Конька-Горбунка” критика встретила недружелюбно. Немало нелестных слов было высказано в адрес и либреттиста, и композитора. Появились даже едкие памфлеты и сатирические стихи... Но балет
Ц. Пуни все же выстоял и еще долго — почти сто лет — держался на сценах российских театров, оставаясь до конца XIX века единственным такого рода произведением, написанным на русскую тему. А знаменитая во всем мире сказка еще не раз воплощалась в музыке. Сюжет П.П. Ершова вдохновлял композиторов на создание опер, балетов, оркестровых произведений.

Об этом мы еще скажем. Но прежде попытаемся восстановить страницы “музыкальной биографии” поэта — автора не только “Конька”, но и других поэтических, прозаических и драматургических произведений.

* * *

Если судьба — это партитура, то время петербургской премьеры “Конька-Горбунка” — это те страницы партитуры судьбы Петра Павловича Ершова (1815 — 1869), на которых уже властвовало неумолимое diminuendo: звуки жизни становились едва слышимыми и постепенно смолкали один за другим.

Уйдя в отставку с поста директора гимназии, поэт уединенно живет в Тобольске. Он неизлечимо болен. На его плечах — груз забот о многочисленном семействе. Но он еще продолжает писать. В его стихах тех лет — ощущение одиночества и погружения в жизненное беззвучие:

Враги умолкли — слава Богу,

Друзья ушли — счастливый путь.

Осталась жизнь, но понемногу

И с ней управлюсь как-нибудь.

Затишье душу мне тревожит,

Пою, чтоб слышать звук живой,

А под него еще, быть может,

Проснется кто-нибудь другой.

(“Одиночество”, 1860-е гг.)

Известие о постановке “Конька-Горбунка” на столичной балетной сцене, конечно, обрадовало П.П. Ершова. Но, судя по всему, он, думая о детях, радовался прежде всего тому, что мог как автор литературной основы нового балета надеяться на получение какого-либо денежного вознаграждения от дирекции императорских театров.

Как бы реагировал Петр Ершов — выпускник Петербургского университета — на появление своего произведения на сцене музыкального театра, можно только предполагать. Молодой поэт уже тогда, в середине 1830-х годов, мечтал приблизить свое творчество к музыке. Увлекшись идеей создания русской национальной оперы, он написал несколько либретто, которые, однако, так и не стали оперными произведениями, а тексты этих либретто впоследствии затерялись (за исключением одного — оперы “Страшный меч”).

Тем не менее, неудачи с реализацией оперных планов не отдалили П.П. Ершова от музыки и не охладили его желания быть к ней причастным. И в Петербурге, и позже, в Тобольске, поэт был тесно связан с концертно-театральной жизнью. Известно также, что сам он играл на флейте и органе, принимал участие в семейном музицировании.

Сохранились мемуарные свидетельства и поэтические признания П.П. Ершова, отражающие его восхищение перед музыкой, называемой им вместе с поэзией “двумя сестрами одной матери”.

Мир музыкальных звуков волновал и притягивал поэта. В Тобольске в 1837 году он написал стихотворение, навеянное петербургскими впечатлениями, которое закончил следующими строками:

Слыша звуки, я порою

У небес молю благих

Засыпать под их игрою

И проснуться вновь для них.

(“Музыка”)

Там же, в Тобольске, погрузившись в мир новых музыкальных впечатлений и занятий изучением “фуг и контрапунктов”, он признался, что “влюбился в музыку по уши”.

Искренние слова поэта заставляют поразмышлять об истоках открывшегося ему чувства. Ростки его, вероятно, обнаруживались и раньше. Тонкий, романтический по натуре Петя Ершов и в детстве не мог не отозваться “на чудный звук порывом чувства”. Об этом, однако, мы можем только догадываться.

О детских и отроческих годах П.П. Ершова известно немного. В книге университетского друга поэта А.К. Ярославцова, опубликованной в 1872 году, и в работах исследователя В.Г. Уткова, изданных в разные годы прошлого столетия, ранний период жизни будущего автора “Конька-Горбунка” описывается как цепь переездов. Мальчик, родившийся в “краю туманов и снегов” — в сибирской деревне Безруковой недалеко от Ишима — вместе со своими родными перебирался на новые места в связи с очередными назначениями главы семьи — Павла Алексеевича Ершова, служившего в полицейском ведомстве. До поступления Петра и его брата Николая в Тобольское уездное училище семья Ершовых жила в крепости Святого Петра (сейчас — город Петропавловск), Омске, Березове.

Думается, что в этих местах Ершов-ребенок, безусловно, соприкасался с народно-песенным искусством; он мог получать музыкальные впечатления, бывая на ярмарках, в пестрой разноголосице которых встречалось немало удивительного; мог он слушать и игру гарнизонного оркестра, и, конечно, церковное пение. Вероятно, у него, как у каждого ребенка, был какой-то запас любимых мелодий. Родственники вспоминали, что, готовя уроки (а учение всегда давалось ему без особого труда), он часто припевал что-нибудь.

В гимназическую пору наиболее ярким событием, о котором известно достоверно, стала встреча П.П. Ершова с Александром Александровичем Алябьевым.

“Сибирский Орфей” оказался в 1828 году в родном Тобольске в качестве ссыльного, но жил здесь довольно свободно: его принимали в местном обществе, приглашали на званые обеды и балы. Своей энергичной деятельностью А.А. Алябьев всколыхнул музыкальные силы города, сделал его жизнь не по-провинциальному богатой. Концерты собирали многочисленную публику, вызывали восторг у приезжих. Один из них в анонимной статье, опубликованной в “Московском телеграфе”, так писал о своих впечатлениях: “Не знаю, что со мною сделалось: мне не верилось, что я в Тобольске. В одних столицах можно встретить такое величие”.

Вряд ли гимназист Ершов присутствовал на концертах, устраиваемых А.А. Алябьевым, — уставы тех лет были строги в отношении посещения школьниками публичных развлечений. А вот слушать музыку в домашней обстановке он вполне мог. Возможно, именно при таких обстоятельствах и произошло его знакомство с А.А. Алябьевым. И, скорее всего, это случилось в доме двоюродного дяди будущего поэта — купца Николая Степановича Пиленкова, у которого жили братья Ершовы. Их родственник, видимо, весьма благосклонно относился к музыкально-общественной деятельности А.А. Алябьева и даже принял участие в подготовке и финансировании одного из организованных им крупным мероприятий — концерта-бала.

На репетициях этого концерта, проводимых в актовом зале Тобольской гимназии, присутствовал П.П. Ершов*. Позже, в начале 1829 года, он побывал и на самом концерте.

На одной из репетиций произошел случай, ярко запечатлевшийся в памяти П.П. Ершова. В ответ на заявление А.А. Алябьева, что Петр ничего не смыслит в музыке, юный гимназист решил воспользоваться возможностью и убедить композитора в обратном. И сделал это, судя по его рассказу, весьма своеобразно. “Сели мы с ним поближе к музыкантам, — вспоминал П.П. Ершов. — Я дал ему слово, что малейшую фальшь замечу. В то время первой скрипкой был некто Ц[ве]тков, отличный музыкант; он при каждой ошибке такие рожи строил, что хоть вон беги. Я с него глаз не спускал: как только у первой скрипки рожа, я и толкну Алябьева. Не вытерпел он, в половине пьесы встал да и поклонился мне... Когда дело объяснилось, мы оба расхохотались”.

В 1830 году П.П. Ершов, с отличием окончив гимназический курс, уехал из Тобольска в Петербург продолжать свое образование. А.А. Алябьеву же еще много лет пришлось пребывать в статусе ссыльного и находиться вдали от столиц. Но композитору и его тобольскому знакомому (к тому времени ставшему известным поэтом) суждено было “встретиться” вновь, теперь уже — в творчестве.

В 1835 году в альбоме “Осенний вечер” была опубликована “Песня старика Луки” из драматической повести П.П. Ершова “Фома-кузнец” (сама повесть осталась неоконченной). На эти стихи А.А. Алябьев написал мужской хор с сопровождением фортепиано, который включил в свой сборник “Застольные русские песни”, увидевший свет в 1839 году. В конце жизни композитор вновь обратился к этому сочинению и создал его a cappell’ный вариант.

Хор А.А. Алябьева стал первым, но далеко не единственным вокальным произведением, в основу которого легли стихи П.П. Ершова. “Песенные” стихотворные опусы поэта со временем действительно превращались в песни, бытовавшие часто как народные.

Именно в таком фольклоризованном виде была известна во многих местах “Песня старика Луки”. Один из ее вариантов в начале 1950-х годов записал на Урале, в Верхней Туре, фольклорист Л.Л. Христиансен. К числу популярных в народной среде относились также “Русская песня” (“Уж не цвесть цветку в пустыне”) и песня “Как на дубе на зеленом” (по стихотворению “Молодой орел”).

Так складывалась музыкальная судьба некоторых поэтических произведений П.П. Ершова. К рассказу об этом мы еще вернемся. Пока же обратимся к петербургским страницам “музыкальной биографии” самого поэта.

Более чем пятилетний период жизни П.П. Ершова в “граде державном” был богат событиями, встречами, впечатлениями. Вспоминая об этом времени позже, поэт писал:

Мой путь усыпан был цветами,

И я веселыми устами

Мою судьбу благословил.

И здесь же — о другом: о потере двух близких людей — отца и брата, кончина которых пришлась на эти же годы:

Все, что любил, я схоронил

Во мраке двух родных могил.

(“Воспоминание”, 1845 г.)

Многое вместил в себя этот сравнительно небольшой по времени отрезок жизни поэта. В Петербурге никому не известный молодой студент-сибиряк поистине обессмертил свое имя, выпустив в свет сказку “Конек-Горбунок”. На страницах столичных журналов появились написанные им вслед за сказкой стихотворения. В Петербурге он обрел друзей и массу знакомых... Здесь он встречался с А.С. Пушкиным, В.А. Жуковским, Е.П. Гребенкой, В.Г. Бенедиктовым... Живя в столице, поэт думал об изучении родной Сибири... И здесь же впервые прозвучали трагические аккорды, проставленные в партитуре его судьбы, что, видимо, и послужило одной из причин, побудивших П.П. Ершова и его мать перебраться обратно в Тобольск.

В город своего детства поэт вернулся человеком, имевшим вполне определенные эстетические взгляды, свой круг предпочтений в мире художественных ценностей, среди которых одно из первых мест занимала музыка.

Надо думать, всем этим П.П. Ершов был обязан Петербургу. “Петрополь величавый” познакомил пытливого и впечатлительного молодого человека с искусством, сблизил с литераторами, театральными и музыкальными деятелями.

Скромный, застенчивый, стесненный в средствах провинциал, П.П. Ершов не сразу включился в ритм столичной музыкально-художественной жизни. Двери многих домов открыл поэту все тот же “Конек”. После выхода сказки ее автора можно было встретить на “субботах” В.А. Жуковского, на балах у издателя О.И. Сенковского, в домах поэта Е.П. Гребенки и будущего известного историка Т.Н. Грановского. Спутником П.П. Ершова часто бывал кто-нибудь из его ближайших университетских друзей — “знаток целого Петербурга” Владимир Треборн или начинающий писатель и музыкант-любитель Андрей Ярославцов.

В числе новых знакомых поэта появились представители музыкально-театрального мира столицы: автор водевилей А.И. Булгаков, драматург К.А. Бахтурин (один из создателей либретто оперы “Руслан и Людмила”), молодой писатель и композитор Ю.К. Арнольд, первая повесть которого “Любовь музыкального учителя” была опубликована в “Библиотеке для чтения” благодаря хлопотам П.П. Ершова.

В Петербурге поэт становится страстным театралом, любителем оперы. Об этом говорят многие факты. В стихотворении “Музыка”, строки из которого уже приводились, П.П. Ершов передал свои впечатления от посещения постановки оперы Д. Мейербера “Роберт-Дьявол”. О том, что поэт хорошо знал петербургских певцов, говорят его указания в тексте сохранившегося либретто. По замыслу автора, в его будущей опере “Страшный меч” ведущие партии должны были исполнять О.А. Петров, А.Я. Петрова-Воробьева, М.Ф. Шелехова, С.Я. Байков — лучшие певцы российской столицы.

П.П. Ершов надеялся, что его либретто обретет музыкально-сценическое воплощение. Избрав в качестве сюжетной основы предания о далеких временах правления князя Владимира, он, не без поддержки своих знакомых, стремился создать русское национальное произведение для оперного театра. Музыку должен был написать скрипач и органист Иосиф Карлович Гунке, у которого П.П. Ершов учился музыке. Увы, этим планам не суждено было осуществиться.

В литературе о поэте высказывается предположение о том, что опера “Страшный меч” не увидела свет рампы потому, что буквально в то же время национальный репертуар пополнили сразу две оперы — “Аскольдова могила” А.Н. Верстовского и “Жизнь за царя” М.И. Глинки (их премьеры состоялись соответственно в 1835 и в 1836 годах). Причина, однако, могла быть и иной: работу над оперой так и не завершил И.К. Гунке, которого, кстати, никак нельзя отнести к числу оперных композиторов. Он оставил память о себе теоретическими трудами, вокально-хоровыми, инструментальными произведениями, но не сочинениями в оперном жанре. Как знать, отдал бы П.П. Ершов свое либретто другому музыканту — возможно, и появилась бы этакая волшебно-романтическая опера... Во всяком случае, если считаться с мнением А.К. Ярославцова, ершовское либретто было достойно труда “композитора гениального, ибо в нем фантазия живая, много чувства, страсти, стихи мастерские”.

В конце июля 1836 года, получив наконец-то долгожданное назначение, П.П. Ершов уехал в Тобольск, где прожил до конца своих дней. Четверть века отдал он службе в местной гимназии: вначале на учительской, а последние пять лет — на директорской должности.

Сибирский город, знакомый П.П. Ершову по детству, нельзя было даже сравнивать с Петербургом. Общее впечатление от Тобольска молодой кандидат столичного университета выразил следующими строками:

Город бедный! Город скучный!

Проза жизни и души!

Как томительно, как душно

В этой мертвенной глуши!

(“Выезд” из цикла “Моя поездка”, 1840 г.)

Но, как оказалось, в музыкальном отношении Тобольск не представлял собой такую уж “мертвенную глушь”, по крайней мере — до начала 1840-х годов. Из города уехал А.А. Алябьев. Но здесь оставался оркестр. Его концерты П.П. Ершов посещал регулярно.

В Тобольске поэт подружился с ссыльным польским музыкантом — дирижером оркестра Констанцием Волицким, с ним проводил часы в теоретических занятиях. Другой музыкант — преподаватель гимназии Г.П. Мертлич — стал его партнером по совместному музицированию: в дуэте с ним П.П. Ершов играл пьесы для флейты и фортепиано. Новые друзья поэта приняли живейшее участие в его театральных начинаниях.

Уже весной 1837 года в Тобольской гимназии открылся театр. П.П. Ершов был инициатором его создания, а в дальнейшем выполнял всю основную организационную и режиссерскую работу. Есть сведения, что и сам он играл на сцене. Этот самодеятельный ученический театр позволил поэту, хотя бы отчасти, реализовать планы, которые он не смог осуществить в Петербурге. Ведь именно в Тобольске увидели свет его драматические произведения.

Как педагог, П.П. Ершов не мог не думать и о воспитательном значении сценического искусства, как и искусства вообще. Его взгляды по этому поводу известны. Из дошедшей до нас, хоть и не в полном виде, работы “Мысли о гимназическом курсе” ясно, что П.П. Ершов не был склонен мириться с положением “несправедливо пренебреженных” предметов, каковыми являлись в его годы в гимназиях музыка, пение, танцы и театр. И своей практической деятельностью он стремился изменить существующее положение к лучшему.

Репертуар питомцев П.П. Ершова был разнообразен. Среди произведений самого поэта была пьеса водевильного характера “Суворов и станционный смотритель”, созданная еще в Петербурге. В Тобольске специально для гимназического театра П.П. Ершов написал народную картинку в двух частях для хороводов “Сельский праздник” и оперу-фарс “Якутские божки”. Ставились также комедии и водевили других авторов — Д.И. Фонвизина, М.Н. Загоскина, поэта-декабриста Н.А. Чижова.

Спектакли шли в сопровождении симфонического оркестра казачьей музыки под управлением К. Волицкого. Он же играл “увертюры из лучших опер” в антрактах. Вместе с К. Волицким к приезду в Тобольск наследника престола Александра П.П. Ершов написал оперу “Сибирский день”. Примечательно, что в создании этого произведения поэт выступил не только как автор текста, но и как композитор, соавтор К. Волицкого.

В творческом содружестве П.П. Ершова с другим автором — Н.А. Чижовым — родился водевиль “Черепослов, сиречь Френолог”. В середине 1850-х годов П.П. Ершов передал стихотворную сцену из этого водевиля одному из создателей Козьмы Пруткова — поэту В.М. Жемчужникову, служившему некоторое время в Тобольске. Вскоре среди произведений Козьмы Пруткова появилась одноименная оперетта, которую в 1860 году опубликовал “Современник”.

Ярко блеснув в “мертвенной глуши” провинциального Тобольска, гимназический театр после 1840 года прекратил свое существование. Его закрытие пополнило перечень “заслуг” директора гимназии Е.М. Качурина, с самого начала предвзято относившегося к новациям П.П. Ершова. Не стало в городе и оркестра — его перевели в Омск, куда уехал и К. Волицкий.

Театр остался в воспоминаниях П.П. Ершова как “струны последний звук живой”. В дальнейшем ему уже не довелось так активно выступать на музыкально-общественном поприще.

Последующие страницы партитуры судьбы поэта пестрели мрачными и трагическими созвучиями. Дважды П.П. Ершов становился вдовцом... Смерть уносила его любимых детей... Душевный сумрак сгущали служебные проблемы...

В своих стихах поэт признавался:

Когда, покинув мир мечты,

В свое я сердце погружаюсь,

Я поневоле ужасаюсь

Его печальной пустоты.

(“Храм сердца”, 1846 г.)

Осталось ли в этом сердце место для музыки? Видимо — да. Поэт все же бывал иногда на концертах. Об этом свидетельствует, например, пометка на автографе его стихотворения “Печальны были наши дни”, поднесенного по окончании концерта в пользу бедных: “Ее превосходительству А.В.Э. от любителя музыки”. Приехав в 1858 году в Петербург по служебным делам и встретившись с А.К. Ярославцовым, П.П. Ершов охотно слушал у него дома фортепианные пьесы Бетховена и Моцарта в исполнении родственницы своего старого друга.

Музыка оставалась частью приватной жизни поэта. Для семейного музицирования он просил друзей присылать в Тобольск ноты. В его доме пели дети, звучал рояль, на котором играла его третья жена Елена Николаевна Черкасова.

В конце жизни лишь семья была единственной “отрадной звездой” тяжело больного поэта. В свете этой звезды и была перевернута последняя страница партитуры его судьбы.

* * *

Около ста сорока лет прошло со дня кончины П.П. Ершова. Все эти годы не смолкали звуки музыки, рожденной его произведениями. В разных уголках России пелись песни на его стихи. Прославивший имя поэта “Конек-Горбунок” не сходил с балетной сцены. Кроме Ц. Пуни балеты на этот сказочный сюжет были написаны хорватским композитором А. Доброничем и российским — Р.К. Щедриным. Появилась и детская опера “Конек-Горбунок”, созданная украинским композитором И.А. Виленским. Над оперой по сюжету поэмы П.П. Ершова “Сузге” в конце XIX века работал композитор И.И. Корнилов — представитель рода известных тобольских купцов. На оркестровых партитурах В.Т. Бояшова, В.И. Цытовича, Р.К. Щедрина рядом с именами композиторов значится имя поэта. Список таких партитур еще будет пополняться...

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ВОЛИЦКИЙ Констанций.