Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГЛИНКА Владимир Андреевич.


ГЛИНКА Владимир Андреевич.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ВЛАДИМИР АНДРЕЕВИЧ ГЛИНКА

https://img-fotki.yandex.ru/get/914553/199368979.c6/0_21924e_548464c7_XXL.jpg


(4.12.1790 — 19.1.1862).

Полковник, начальник артиллерийского 4 резервного кавалалерийского корпуса.

Из дворян Смоленской губернии Духовщинского уезда.
Отец — Андрей Ильич Глинка, отставной поручик л.-гв Преображенского полка. Воспитывался в 1 кадетском корпусе, выпущен подпоручиком в л.-гв. артиллерийский батальон — 27.10.1806, участник войн 1806—1812, переведён в 10 артиллерийскую бригаду штабс-капитаном — 23.9.1810. капитан — 13.1.1811, переведён в 4 запасную артиллерийскую бригаду — 26.3.1811, командир 28 конно-артиллерийской роты — 1.5.1812, участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов, подполковник — 14.4.1813, командир конно-артиллерийской бригады при 4 драгунской дивизии — 24.1.1818, полковник — 10.8.1820, начальник артиллерии 4 резервного кавалерийского корпуса, командир 19 конно-батарейной роты и командир конно-артиллерийской бригады при 1 драгунской дивизии — 4.6.1824.

Масон, член полтавской ложи декабриста М.Н. Новикова «Любовь к истине».

Член Союза благоденствия. Высочайше повелено оставить без внимания.

Генерал-майор свиты — 6.12.1828, назначен состоять при вел. кн. Михаиле Павловиче — 26.12.1830, начальник штаба артиллерии действующей армии и начальник резервной артиллерии — 8.2.1831, ранен под Гороховым (1831), генерал-лейтенант и начальник горных заводов на Урале — 1837, генерал от артиллерии (1852), сенатор — 27.10.1856, член Военного совета в 1857—1860.

Умер в Петербурге и похоронен в Череменецком монастыре.

Жена — Ульяна Гавриловна Вишневская (1802 — 1884);
брат — Григорий (22.2.1776 — 9.2.1818), писатель, наставник вел. кн. Николая и Михаила Павловичей, женат на Юстине Карловне Кюхельбекер (12.7.1784 — 15.7.1871), сестре декабристов;

сестры: Екатерина (р. 1777),
Надежда (р. 1784), за Рачинским;
София (р. 1787), за П.С. Лавровым.

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 252.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

ГЛИНКА Владимир Андреев.

Полковник артиллерии.

По показанию четырех членов, Глинка принадлежал к Союзу благоденствия и уклонился от оного.

Что он не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821 года, и не знал о их существовании, сие утверждено показаниями всех главных членов.

Высочайше повелено оставить без внимания.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/373630/199368979.c6/0_219250_85274c08_XXL.jpg

Влади́мир Андре́евич Гли́нка (4 декабря 1790 года, Смоленская губерния, Духовщинский уезд — 19 января 1862 года, Санкт-Петербург) — генерал от артиллерии, главный начальник горных заводов Уральского хребта.

Владимир Глинка родился 4 декабря 1790 года в семье отставного подпоручика Преображенского полка Андрея Ильича Глинки и баронессы Шарлотты Платен. Положение младшего из пятерых детей не давало ему надежд на наследство, но благородное происхождение позволяло рассчитывать на военную карьеру. Обучался Глинка в Санкт-Петербурге, в 1-м кадетском корпусе, откуда выпустился 27 октября 1806 года в лейб-гвардии артиллерийский батальон.

Российская армия, ещё не забывшая суворовских побед, томилась позором кампании 1805 года, завершившейся разгромом российско-австрийских войск под Аустерлицем. В 1806 году Наполеон начал новую войну. Менее двух недель ему хватило, чтоб захватить Берлин, после чего он двинул армии на восток — к российским границам. «При конце 1806 года опять возгорелась война с Францией, и кто мог участвовать в оной из петербургской молодежи, спешили быть причислены к действующей армии», — вспоминал позднее участник тех событий князь Сергей Волконский. Подпоручику Глинке, только покинувшему кадетские стены, довелось помесить грязи, испытать холод и голод той войны. Сражаясь в битвах при Гуттштадте, Гейльсберге и Фридланде, ему довелось сопережить и позор нового разгрома российской армии. За достойное участие в первой для него войне был отмечен крестом ордена святой Анны.

Во время русско-шведской войны 1808—1809 годов Глинка находился «при защищении берегов Финского залива». Затем была война с Турцией, где он участвовал во взятии Никополя. Во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813—1814 годов Глинка командовал конно-артиллерийской ротой. Когда в 1815 году низверженный было император вновь вернулся во Францию и все силы Европы были брошены на борьбу с ним — Глинка опять в походе. Прошел в составе армии Польшу, Силезию и Саксонию, но участвовать в окончательном разгроме Наполеона ему не довелось.

После этого в жизни Владимира Глинки выдалось несколько мирных лет. Не достигнув двадцати пяти лет, он был уже подполковником и ветераном нескольких войн. Местом службы ему была определена Полтава. Здесь Глинка женился на Ульяне Гавриловне Вишневской. В приданое невеста получила имение в Полтавской губернии с сотней душ крепостных, что было весьма кстати, так как наследственного владения у молодого подполковника не было.

27 марта 1837 г. назначен главным начальником горных заводов Уральского хребта; 18 апреля того же года произведен в генерал-лейтенанты и 26 ноября 1852 г. — в генералы от артиллерии. Во время службы на Урале, состоял (с 1852 г.) вице-президентом Екатеринбургского попечительного о тюрьмах комитета.

На Урале он оставил по себе печальную память. Несмотря на это, уральские горные заводы пожертвовали в 1851 г. 4058 p. на содержание в Демидовском лицее стипендиата имени Глинки; по Высочайшему повелению 29 октября 1859 г. право назначать стипендиата предоставлено самому Глинке и его потомкам.

27 октября 1856 г. назначен сенатором и 31 января 1857 г. — членом Военного Совета; 1 февраля 1860 г. он уволен, согласно прошению, от звания члена Военного Совета и в тот же день уволен в бессрочный отпуск, с зачислением в неприсутствующие сенаторы.

0

4

Шкерин В.А.
Генерал В. А. Глинка - "Бог и Царь" заводского Урала

В начале 1821 года в Москве на квартире братьев Ивана и Михаила Фонвизиных состоялся съезд тайного общества декабристов - Союза благоденствия. Среди заговорщиков присутствовал литератор, известный читающей публике своими "Письмами русского офицера", ветеран двух войн с Наполеоном, участник сражений при Аустерлице и Бородине полковник Федор Глинка, служивший при петербургском генерал-губернаторе графе Милорадовиче. Был он по службе лицом особо доверенным - "употребляем был для производства исследований по предметам, заключающим в себе важность и тайну". Он предупредил заговорщиков, что власти знают о съезде и установили за ними слежку. Впрочем, тревожные сигналы поступили и из других источников. Следовало опасаться скорых арестов; съезд спешно прекратил работу. Председательствовавший на последнем заседании Николай Тургенев объявил, что "Союз благоденствия более не существует".

Однако деятельность заговорщиков на самом деле не прекратилась, только приобрела более конспиративные формы. Вместо раскрытого властями Союза благоденствия образовались меньшие по численности и действующие в большем секрете Северное и Южное общества. Вне их рядов остались многие члены прежней организации - те, что придерживались либеральных воззрений и не разделяли идеи вооруженного переворота. Не вошел в новую организацию революционеров и Федор Николаевич Глинка. Это не спасло его после событий 14 декабря 1825 года от ареста и наказания, которые он, однако, благополучно пережил, стал известным поэтом (слова старинных песен, до сих пор поющихся: "Не слышно шуму городского" и "Вот мчится тройка удалая вдоль по дороге столбовой" - принадлежат ему). Пережил он затем и свою поэтическую славу и умер в Твери, не дожив всего лишь нескольких лет до собственного столетия.
Подобно Федору Николаевичу не вошел в новую организацию заговорщиков и его кузен Владимир Андреевич Глинка. Будучи четырьмя годами моложе Федора Николаевича, он тем не менее в 1821 году тоже был полковник, тоже ветеран ряда военных походов начала века и участник Отечественной войны 1812 года, тоже член Союза благоденствия. Владимир Глинка был храбрый воин, но более всего прославился все-таки на мирном поприще. Самые замечательные дела своей жизни он совершил, находясь без малого два десятилетия во главе управления главным промышленным краем Российской империи - Уралом. Тем он нам прежде всего и интересен.

Жизненный путь Глинки до назначения на Урал

Глинки - древний дворянский род польского происхождения. Род получил свое имя во второй половине XIV столетия по названию поместья, которым они владели. В 1641 году польский король за верную службу пожаловал Виктору-Владиславу Глинке вотчину в Смоленском воеводстве. Менее чем через десятилетие эти земли отошли к России, и вотченник сменил знамена и принял православие. Так Глинки появились в российских пределах.
Шли века. Род разрастался, рождая отпрысков, славных статью, силой и буйством натуры. Лишь на рубеже XVIII - XIX веков Глинки одарили Россию целой плеядой выдающихся деятелей культуры. Память русского человека сразу подсказывает имя Михаила Ивановича Глинки, но великий композитор, хоть и происходил тоже из смоленских дворян, в близком родстве с главным героем нашего очерка не состоял. А вот если вспоминать тех, кто был одного с Владимиром Андреевичем родового корня, то стоит назвать дерптского профессора словесности Григория Андреевича Глинку - первого русского профессора из столбовых дворян (избрание дворянином преподавательского поприща было тогда в новинку и предосудительным во мнении света); публициста, мемуариста, драматурга, издателя патриотического журнала "Русский вестник" Сергея Николаевича Глинку; его младшего брата Федора Николаевича - упомянутого поэта-декабриста и тоже мемуариста. Николаевичам Владимир Андреевич приходился двоюродным братом, а Григорию Андреевичу - родным.

Владимир Глинка родился 4 декабря 1790 года в семье отставного подпоручика Преображенского полка Андрея Ильича Глинки, баронессы Шарлотты Платен. Положение младшего из пятерых детей не оставляло ему надежд на родовое наследство, но благородное происхождение позволяло рассчитывать на военную карьеру. Именно такой путь и выбрали для него родители. За наукой молодой Глинка был послан в Санкт-Петербург, в 1-й кадетский корпус, откуда был выпущен 27 октября 1806 года, шестнадцати лет от роду, в лейб-гвардии артиллерийский батальон.
Время было бурное. Российская армия, еще не забывшая суворовских побед, томилась позором неудачной кампании 1805 года, завершившейся, как вы знаете, разгромом российско-австрийских войск под Аустерлицем. В 1806 году Наполеон затеял новую войну с Пруссией. Двенадцати дней ему достало, чтоб захватить Берлин, после чего он двинул армии на восток - к российским границам. "При конце 1806 года опять возгорелась война с Францией, и кто мог участвовать в оной из петербургской молодежи, спешили быть причислены к действующей армии", - вспоминал позднее участник тех событий князь Сергей Волконский. Подпоручику Глинке, только что покинувшему стены корпуса, вдоволь пришлось помесить грязи, испытать холод и голод той войны. Сражаясь в битвах при Гутштадте, Гейльсберге и Фридланде, ему довелось сопережить и позор нового разгрома российской армии. Все тяготы и испытания юный артиллерист перенес достойно, за что был отмечен крестом ордена святой Анны.

Первая война и первая награда. Последующие не заставили себя ждать. Во время русско-шведской войны 1808 - 1809 годов Глинка находился "при защищении берегов Финского залива". Затем была война с Турцией, где он участвовал во взятии Никополя. Во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813 - 1814 годов Глинка командовал конно-артиллерийской ротой. Российской армии удалось наконец посчитаться с непобедимым дотоле Наполеоном. Когда в 1815 году низверженный было император вновь вернулся во Францию и все силы Европы были брошены на борьбу с ним - Глинка опять в походе. Прошел в составе своей армии Польшу, Силезию и Саксонию, но поучаствовать в окончательном разгроме Наполеона у деревни Ватерлоо близ Брюсселя ему не довелось.

После того в жизни Владимира Глинки выдалось несколько мирных лет. Не достигнув еще и двадцати пяти, он был уже подполковником и ветераном нескольких войн. Местом службы ему была определена Полтава. Здесь Глинка женился на Ульяне Гавриловне Вишневской. В приданое невеста получила имение в Полтавской губернии с сотней душ крепостных, что было весьма кстати, ибо наследственного владения у молодого подполковника, как вы знаете, не было. Итак, благодатная Малороссия, губернский, но тихий город, молодая жена и некоторые виды на достаток - чего еще желать человеку? Так бы и жить ветерану далее - выйдя в отставку, поселиться в деревне, вести помещичье хозяйство и коротать вечера за картами, трубкой и рассказами о боевой юности.

Но не таким был Владимир Глинка. Не таким было вообще поколение офицеров, вернувшихся с первой Отечественной войны. "Разгулявшимися рыцарями" назвал их поэт Федор Глинка, а современную им российскую действительность - "монотонней томительной". Принявшие на себя роль и славу освободителей Европы, они воспринимали отсутствие свободы на своей родине как унижение перед просвещенным Западом. Привыкшие решать судьбы народов и государств, они задумали изменить ход и российской истории. Возникали тайные общества: Священная артель, Орден русских рыцарей, Семеновская артель, Союз спасения. В 1818 году на их основе была образована наиболее многочисленная по составу декабристская организация - Союз благоденствия. Отделения Союза (управы) были разбросаны по просторам Российской империи. В том же году в Полтаве племянник знаменитого просветителя Н.И.Новикова Михаил Новиков принял молодого ветерана Глинку сначала в организованную им, Новиковым, масонскую ложу "Любовь к истине", а затем и в члены Союза благоденствия.
После роспуска Союза благоденствия Владимир Глинка, как и его кузен, отошел от движения декабристов. В декабре 1825 года он был в Петербурге и накануне восстания получил от Кондратия Рылеева приглашение участвовать в выступлении на Сенатской площади. Но отказался. На следствии четверо видных деятелей тайных обществ подтвердили его членство в Союзе благоденствия, однако молодой император приказал оставить дело Владимира Глинки без внимания. Так чаще всего и решалась судьба тех бывших заговорщиков, чье участие в тайных обществах прекратилось после 1821 года. (Правда, случалось и другое: с тем же Федором Глинкой, например, Николай I обошелся строже. "Глинка, ты совершенно чист, но все-таки тебе надо окончательно очиститься", -сказал ему император замечательную по бессмысленности фразу и сослал в Петрозаводск).

Еще два с небольшим года протекли в жизни Владимира Глинки без особых событий. Но в апреле 1828 года началась очередная русско-турецкая война, и ветеран снова оказывается в рядах действующей армии. В боях за сильную турецкую крепость Шумлу Глинка, произведенный уже в полковники, во главе роты конной артиллерии отбил у противника захваченный редут. При этом он отказался от предложенного подкрепления, чудом провел роту под картечными залпами и гнал турок до самых стен крепости. Присутствовавший при сражении император Николай I лично наблюдал эту картину и был восхищен действиями офицера. Сняв с шеи одного из приближенных орден святого Владимира, он прямо на поле боя наградил им храбреца. В конце того же года Глинка был произведен уже в генерал-майоры императорской свиты. А в 1831 году его назначили начальником штаба артиллерии армии, действовавшей на территории восставшей Польши. В самой кровопролитной битве той кампании - под Гроховым - он был ранен осколками разорвавшейся гранаты.

Главный начальник горных заводов Урала

Прошло еще несколько лет. Глинка служил "при особе императора", и жизнь его в этот период не была отмечена значительными событиями. Но вот 27 марта 1837 года император издал указ, круто повернувший судьбу нашего героя в новое русло: "Состоящему в Свите нашей артиллерии генерал-майору Глинке Всемилостивейше повелеть быть Главным начальником горных заводов хребта Уральского". Так была открыта самая замечательная - уральская - страница в жизни бывшего воина и декабриста.

Промышленный Урал второй половины 30-х годов прошлого века - это расположенные на территориях Пермской, Оренбургской, Вятской и даже Казанской губерний полторы сотни металлургических заводов с землями, рудниками, лесами, прудами, реками и приписанными к заводам деревнями. Само государство владело шестью крупными заводскими хозяйствами (в них входило общим счетом более двадцати отдельных предприятий), объединенными в горные округа - Екатеринбургский, Богословский, Гороблагодатский, Златоустовский, Пермский и Камско-Воткин-ский. Вместе с тем оно осуществляло и контроль над развитием горной промышленности в хозяйствах частных владельцев. Руководство казенными и контроль над частными предприятиями были возложены на горное начальство, во главе которого стоял главный начальник горных заводов. Подчинялся он только императору, сенату и министру финансов. Что же касается всесильных в прочих случаях губернаторов, то от их власти горный начальник не был зависим. Управление горнозаводским Уралом строилось по принципу "государства в государстве". На его территории действовали свои законы (прежде всего, "Устав Горный"), существовал особый суд, целая армия горных офицеров и чиновников и даже свои воинские силы - три линейных Оренбургских батальона.
Время, когда Владимир Андреевич Глинка вступил в управление уральской промышленностью, было далеко не лучшим в ее истории. Позади осталось былое лидерство на мировом рынке металлов. Победившая в странах Западной Европы промышленная революция и использование вольнонаемных работников позволили там резко повысить производительность труда и снизить себестоимость металлургической продукции. На уральских же заводах, эксплуатировавших полурабский труд и скудеющее богатство природы, управители выжимали последние возможности из изношенного оборудования и допотопной технологии.

Боевой генерал Глинка не был ни инженером, ни экономистом, но он оказался мудрым хозяйственным стратегом, уверенным организатором и просто разумным, предусмотрительным человеком, так что под его присмотром уральская промышленность, дотоле пребывавшая в затяжном застое, обнаружила признаки оживления; начался ее хоть медленный, но неуклонный подъем. Какими же мерами удалось ему этого добиться?

Начал он с самого как будто простого и очевидного - с внедрения в подведомственном ему и изрядно запущенном хозяйстве хотя бы элементарного порядка. Оказалось, что уже эта мера способна принести плоды. Вот хоть бы такой пример.

Сохранение лесов

Горные заводы России до той поры в качестве основного вида топлива все еще использовали древесный уголь. Во второй четверти XIX века уральские леса более не представляли собой сплошное зеленое море. Вокруг многих заводов они были вырублены подчистую - "степью", как тогда говорили. Лесорубы и углежоги уходили все дальше в глубь нетронутых массивов. Из-за дальних перевозок топлива дорожала и вытеснялась с европейского рынка заводская продукция.

Враз переменить ситуацию, складывавшуюся десятилетиями и обусловленную как технологической отсталостью здешних заводов, так и глубоко укоренившимися нравами и привычками заводовладельцев, было, конечно, невозможно. Что же делает Глинка? Он принимается всерьез выполнять распоряжение министра финансов об устранении неразберихи с границами лесных владений различных заводов, унаследованной от тех времен, когда в древесине не чувствовалось недостатка. Распоряжение было отдано в 1830 году, но основная часть работы по его выполнению была сделана именно в период правления Глинки. Заводские леса были описаны, запечатлены на картах и планах, лесные угодья размечены четкими границами. Для заводов были определены годовые нормы вырубки - такие, что при их соблюдении леса должно было хватить "на вечные времена". Горным начальством пропагандировались и поощрялись приемы разумного использования древесины. Активно внедрялись более экономичные методы углежжения, топоры заменялись пилами. А места вырубок ведено было засевать семенами деревьев с помощью специальных сеялок. Сохранению лесов способствовало также и начало использования в металлургических процессах каменного угля (его месторождение близ Каменского завода на Урале, принадлежащее казне, было открыто в 1842 году и первым стало разрабатываться для снабжения углем казенных заводов). Поощрялась и экономия деловой древесины: где только было возможно, генерал требовал заменить ее иными материалами. Так, многие крыши не только казенных, но и частных домов в это время покрывались (как это по сей день делается в Европе) красной черепицей; к сожалению, позже от нее снова практически отказались.
Так было задано направление хозяйственной политике, не только способствующей технологическому прогрессу, но и одновременно сберегающей экологию, И не будет преувеличением сказать, что во многом благодаря предусмотрительности генерала Глинки - но как не упомянуть при этом и главного лесничего уральских заводов И.И.Шульца, с подачи которого, несомненно, принимались разумные решения по лесу? - благодаря им обоим и по сей день еще хоть что-то сохранилось из лесных богатств Урала. Сохранилось меньше, чем следовало бы, но лишь потому, что установленные ими правила лесопользования в последующие почти полтора века - да еще при периодической радикальной смене властей - удержать не удалось.

Рабочие и заводовладельцы

Наводя порядок в использовании заводских лесов, главный горный начальник еще большее внимание уделял порядку на заводах. Тут надо отметить, что работа на казенных горных заводах в те времена приравнивалась к воинской службе. Рабочих набирали из числа рекрутов, призываемых в армию. Это походило на альтернативную службу, о которой так много пишут и спорят сегодня, только возможность альтернативы связывалась не с убеждениями новобранца, а с состоянием его здоровья. Рекрут, признанный негодным к несению строевой службы, тут же отправлялся на завод. И срок службы (так и говорили: службы, а не работы) был ему определен, как солдату, - не менее четверти века. После того он получал личную свободу, однако место его на заводе обязан был занять его сын. Военными же приемами поддерживалась и трудовая дисциплина. За оплошности и нерадение мастеровых судили столь же строго, как и солдат в армии. И еще одной приметой армейских порядков в жизни казенных уральских заводов были настоящие парады, похожие на военные, - ими любил побаловать себя старый вояка Глинка.

Установление военного (иногда выражаются и эмоциональнее: палочного) режима на уральских заводах нередко связывают с именем Глинки, что не совсем верно. Такой порядок складывался уже в начале XIX века, а истоки его можно найти и в XVIII, и даже в конце XVII столетия. Но что правда - то правда: именно на период уральского правления Глинки приходится "расцвет" (если только это слово тут уместно) военно-заводского режима. Как при том чувствовали себя рабочие? Если исходить из нынешних представлений о правах человека, то вывод как будто напрашивается сам собой - отрицательный, естественно. Но попробуйте взглянуть на ситуацию глазами крепостного крестьянина (поскольку именно из их числа рекрутировались рабочие) или работника частного предприятия: каким бы жестким ни был порядок на казенном заводе, но главное - в нем каждому было отведено определенное место. Для самоуважения человека, для его социального самочувствия совсем не одно и то же - зависеть от общего для всех порядка или зависеть от барского каприза. Здесь ты обязан что-то делать "от и до" - но и тебя обязаны чем-то обеспечить. А если наказали, то хотя бы известно, за что. Другими словами, отношения рабочих с заводской администрацией были поставлены на прочное основание законов. Так что были все основания у рабочих оценивать такой порядок вполне положительно. Не потому ли в период правления Глинки рабочих волнений на казенных заводах Урала не происходило.

Зато редко выдавался год, в который не бунтовали бы рабочие частных заводов или приисков. С нарушителями спокойствия генерал Глинка обходился сурово, отдавал их под суд без сантиментов и отправлял в Сибирь по этапу. Но и для владельцев и администрации частных заводов разбирательство таких дел было чревато самыми серьезными последствиями.

Известны, например, такие факты. В 1841 году рабочие Нижне-Сергинских заводов купца Константина Губина подали жалобу о невыплате им денег за работы. Глинка приказал выделить деньги из казны Горного правления, а находившийся на Нижегородской ярмарке для продажи сергинский металл арестовать для возмещения убытков. Сами же заводы были взяты в полный казенный присмотр, своеволие администрации на них было ограничено строгом государственным контролем. Подобные же меры были применены в 1850 году и на Невьянских заводах наследников П.С.Яковлева при невыплате денег рабочим. Предназначенные для продажи металлы были изъяты, управляющие заменены, а управление заводами передано Екатеринбургской Дворянской опеке.

Особенно же долгую борьбу пришлось вести генералу за то, чтобы приучить к честному расчету со своими рабочими владельцев Пожевского горного округа Александра и Никиту Всеволожских. Братья предпочитали проматывать деньги в Петербурге и Баден-Бадене, а для расчетов с рабочими изобрели специальные ярлыки - "всеволоженки". Разъяренный Никита Всеволожский попытался обвинить Глинку в подстрекательстве работников частных заводов к неповиновению, а генерал, со своей стороны, потребовал отдать обидчика под суд за клевету. Дело, впрочем, до суда не дошло.

Наиболее крупным рабочим выступлением в период уральского правления Глинки было восстание углежогов Ревдинского завода в 1841 году. Восстание было подавлено с помощью воинской команды, ряды рабочих рассеяны ружейным залпом и картечными выстрелами, многие погибли. Бывшего декабриста называют организатором этого расстрела, но на самом деле это вовсе не так. В момент трагедии Глинка находился вдали от Урала - в Петербурге, а узнав о ней, поспешил вернуться. Было проведено тщательное расследование. Обобщая его результаты, Глинка предлагал петербургскому начальству:

"1. С одной стороны, для обеспечения благосостояния заводских людей ввести во всех частных горных заводах Уральского хребта те же самые насчет содержания людей положения, которые с такой пользою введены уже в заводах казенных;

2. С другой стороны, для обуздания своевольства заводских людей судить их за все вины судом военным. Но обе сии меры имеют одна с другою тесную связь, и одна без другой, особенно последняя без первой, едва ли могут возыметь спасительное действие".

В этих рекомендациях зафиксированы правила, которых сам генерал Глинка, обычно придерживался при разрешении всех конфликтов рабочих с заводским начальством. Оттого и порядок у него был.

Новые технологии

Известно, однако, что одним лишь порядком, утверждаемым к тому же жесткими армейскими мерами, хозяйственный прогресс обеспечить невозможно. Потому предметом неусыпной заботы генерала Глинки было распространение на вверенных его попечению заводах новой техники и технологии. При этом главный горный начальник, патриот России и Урала, не считал зазорным перенимать, сколь возможно, достижения промышленного Запада.

Одной из самых актуальных проблем для "железного" Урала было в ту пору освоение пудлингования - технологической новинки лидировавшей тогда в Европе британской металлургии. Суть метода, если в самых общих чертах, была такова: в специальной печи расплавленный чугун перемешивался с железистым шлаком, вследствие чего получалось малоуглеродистое железо, пригодное для ковки и кузнечной сварки.

Россия в числе первых попыталась перенять английскую технологию, считавшуюся в ту пору передовой, но не преуспела в этом. Дело, прежде всего, было в топливе: британские пудлинговые печи работали на каменном угле, а у нас все еще использовали древесный. Приспособление же печей к минеральному топливу требовало изменения конструкции. Тут нужен был и соответствующий опыт, и грамотная инженерная мысль, и вдобавок немалые деньги. Так или иначе, но дело не клеилось. Правда, на демидовском Нижне-Тагильском заводе уже работали пять пудлинговых печей, но заводчики не спешили делиться своими секретами с возможными конкурентами. Реальные шаги к изменению ситуации были предприняты именно в ведомстве главного горного начальника Урала. В 1837 году начались опыты по внедрению пудлингового метода на казенном Камско-Воткинском заводе. Кстати, руководил опытами незадолго перед тем назначенный начальник завода - горный инженер Илья Петрович Чайковский, будущий отец знаменитого композитора. За дело на этот раз взялись всерьез: выделили достаточные средства, пригласили опытных английских специалистов - Самуила и Джона Пеннов и Бернгарда Алленде-ра. И печи заработали. Успешное освоение пудлингования на Вот-кинском заводе вызвало значительный интерес у руководителей частных предприятий. На казенном заводе не стали делать секрет из того, что могло принести пользу отечеству. Присылаемых из любых мест мастеров в Воткинске охотно обучали, делились с ними техническими документами. В результате к концу правления генерала Глинки пудлингование применялось уже примерно на тридцати уральских заводах.

Достойно упоминания еще одно крупномасштабное дело, связанное с техническим перевооружением уральской промышленности и осуществленное при попечительстве генерала Глинки. Началось с того, что механик Уральского горного правления Петр Тет (кстати, тоже англичанин) предложил организовать в Екатеринбурге механическую фабрику. На ней можно было бы освоить выпуск сложного оборудования, так что в масштабах того времени она стала бы (как в 30-е годы нашего века Уралмаш) "заводом заводов". Глинка сразу же по достоинству оценил идею англичанина, но вот беда: дорогая эта затея не встретила энтузиазма со стороны министра финансов графа Канкрина - второго (после императора) лица, которому главный начальник горных заводов по службе подчинялся. И тем не менее такое предприятие было построено! А чтобы не прогневить открытым непослушанием могущественного министра, фабрику назвали цехом Екатеринбургского монетного двора. "Цех" и взаправду находился по соседству с "Монеткой", однако занимал отдельное, специально для него выстроенное двухэтажное здание и сам состоял из нескольких цехов. К концу 1852 года для фабрики (все-таки это была фабрика!) построили еще два здания дополнительно, и количество ее цехов достигло семи. Оснащена она была новейшим по тому времени оборудованием и производила паровые машины, гидротурбины и другие сложные механизмы. Здесь были мастера из Британии, Бельгии, Саксонии, и они не только работали сами, но и обязаны были обучать своих уральских коллег премудростям мастерства. Известны факты обучения здесь "механическому искусству" рабочих Березовского, Камско-Воткинского, Нижне-Исетского, Богословских, Гороблагодатских заводов, Златоустовской оружейной фабрики.

Стратегический смысл создания механической фабрики в Екатеринбурге для развития уральской промышленности в целом можно было бы продемонстрировать на многих примерах - мы же удовольствуемся лишь одним. Благодаря успешной ее работе, на казенных заводах Урала оказалось возможным освоить такую экзотическую для горного края отрасль производства, как пароходостроение.

Вообще говоря, история пароходостроения в России началась намного раньше и к генералу Глинке на первых порах отношения не имела. Еще в 1815 году шотландец Карл Берд в Петербурге спустил на воду Таврического пруда, а затем и Невы свой первый корабль, оснащенный паровым двигателем. Позаимствовав эту идею, за пароходостроение взялись уральцы. Уже осенью следующего года на Пожевском заводе Всеволода Всеволожского под руководством русского инженера Петра Соболевского был изготовлен первый уральский стимбот. А в 1817 году на том же заводе было построено еще два парохода - увы, потерпевших крушение в своем первом же плавании. На том поначалу уральское пароходостроение и закончилось. Лишь без малого тридцать лет спустя идею реанимировали: на одном из демидовских заводов в 1845 году был построен первый на Урале пароход с железным корпусом.

Но настоящий подъем уральского пароходостроения был связан все же не с частной, а с правительственной инициативой. В 1844 году Глинка получил запрос о возможности строительства железных пароходов на казенных заводах. Посоветовавшись с начальниками горных округов, генерал дал утвердительный ответ. Группа уральских инженеров и мастеров была отправлена в Британию, Бельгию. Пруссию для изучения "дела построения железных пароходов". Из Британии был приглашен "корабельный архитектор" Джеймс Карр с тремя помощниками, и работа закипела. Корпуса кораблей строились на Камско-Воткинском заводе, а паровые машины для них - как раз на той самой Екатеринбургской механической фабрике, что была создана генералом Глинкой против воли министра финансов. При такой производственной кооперации в 1847 - 1852 годах были построены пароходы "Астробад", "Граф Вронченко", "Урал" и "Кура" для Петербургского и Астраханского портов.

Важнейшей обязанностью уральской металлургии было выполнение армейских заказов. Состоянию этих производств главный горный начальник уделял особое внимание - можно биться об заклад, что не только по долгу службы, но и под влиянием своего боевого опыта. Годы правления Глинки поэтому отмечены рядом заметных достижений в производстве вооружения на Урале. Как раз в это время, в частности, златоустовский металлург Павел Аносов создал легкие панцири для кирасиров, выдерживавшие удар пули с шестидесяти шагов. А в 1854 году был пущен Нижне-Туринский оружейный завод. К последнему событию Глинка был непосредственно причастен: он сам изучал опыт оружейников бельгийского города Литтиха, переманивал их на российскую службу, вел переписку с Францией и слал специалистов на выучку в Британию.

К сожалению, даже Глинка не все мог. Артиллерист по своей военной специальности, он долгие годы и весьма настойчиво занимался проблемой расширения производства на Урале артиллерийских орудий. Тревогу по этому поводу он забил сразу же по приезде сюда - в 1837 году. В тот год Урал значительно недовыполнил заказ на поставку пушек для укреплений, возводимых в Севастополе. Глинка предлагал расширить пушечное производство за счет привлечения к нему новых заводов, предлагал улучшить техническое оснащение Каменского и Верхне-Туринского заводов, где это производство уже существовало, - то и другое позволило бы увеличить выпуск и повысить качество необходимой армии продукции. Правительство осталось глухо к его призывам. Уже после начала Крымской войны была-таки сделана отчаянная попытка организовать производство пушек в Екатеринбурге, но работа велась в большой спешке и закончилась неудачей: изготовленные экземпляры не выдержали испытательных стрельб. В результате важнейшим морским крепостям России - Кронштадту, Севастополю и Петропавловску-Камчатскому, - за оснащение которых были ответственны заводы Урала, в войне остро нехватало орудий и снарядов к ним. Это обстоятельство потом было поставлено Глинке в вину...

В круг обязанностей главного начальника уральских заводов входила и организация добычи золота для российской казны. И здесь во время правления генерала Глинки были достигнуты определенные успехи. Была, прежде всего, улучшена разведка новых месторождений. По его настоянию возобновила работы Северная горная экспедиция, не только искавшая драгоценный металл, но и проводившая широкое геологическое обследование территории севернее Ивделя в целом. Совершенствовалась и технология добычи металла. Ручная промывка золота на приисках вытеснялась машинной, а уже имевшиеся машины заменялись более современными. Многие из таких машин были изобретены на Урале. По приказу генерала на Миасских и Екатеринбургских, а затем и прочих приисках начали применяться переносные железные дороги, по которым вагонетки возились лошадьми.

Просвещение

Заботясь о внедрении новой техники и передовой технологии на отдельных предприятиях и в отдельных отраслях, генерал Глинка, несомненно, понимал, что стабильный и повсеместный технический прогресс возможен лишь на основе просвещения. Поэтому, занимаясь обустройством огромной промышленной империи, имя которой было - горнозаводской Урал, он никогда не ограничивал себя кругом хозяйственных забот. Приобщение уральцев к знаниям было непременной частью его технической политики. Так, еще в 1839 году главный горный начальник отослал в Петербург проект создания системы учебных заведений на горнозаводском Урале. К уже существовавшим заводским школам предлагалось добавить по одному училищу в каждом округе, а венчать систему должна была Уральская горная гимназия, лучшие ученики которой могли направляться для продолжения образования в столицу. Фактически это была программа всеобщего начального образования детей мужского пола в заводских поселениях. И этот проект встречен был министром финансов графом Канкриным прохладно. Дело на этот раз упиралось даже не в расходы. Министр считал, что простолюдин не должен быть "чрез меру образован". Да и сам царь Николай I придерживался того же мнения. Тем не менее в 1847 году Глинке удалось добиться открытия окружных училищ.

Особенно долгую борьбу пришлось вести генералу за учреждение центрального на заводском Урале учебного заведения, которое в проекте 1839 года носило название горной гимназии. Только в 1853 году в Екатеринбурге было учреждено Уральское горное училище.

Не обошел стороной Глинка и вопросы женского образования. Первое училище для дочерей мастеровых было открыто в 1837 году по инициативе священнослужителей на Богословских заводах. Глинка не только одобрил это начинание, но и приказал на других заводах следовать примеру богословцев. Известно, что в 1842 году такое же училище было открыто в Березовском заводе близ Екатеринбурга.

Создание системы образования находило продолжение в особом внимании горного начальника к отдельным молодым людям, отмеченным талантом и усердием к наукам. Многим из них Глинка помог прямым своим участием. Среди тех, кто в начале своей карьеры получил покровительство могущественного генерала, были известный медик и основатель врачебной династии Александр Миславский, историк, экономист и географ Наркиз Чупин, художник-передвижник Алексей Корзухин. С 1851 года существовала специальная стипендия "в честь имени Его Превосходительства Господина Главного Начальника Уральских горных заводов Владимира Андреевича Глинки". Учреждена она была на капитал, собранный владельцами частных заводов, а кандидатуры стипендиатов отбирал сам генерал.

В меру возможностей помогал Глинка и развитию науки. Незадолго до его прибытия на Урал в Екатеринбурге была открыта магнитная и метеорологическая обсерватория. Хоть такие исследования и не имели отношения к металлургическому производству, но они были поручены именно горному ведомству, "которое исключительно в целом отдаленном краю Урала и Восточной Сибири имеет возможность ими заниматься". По приказу Глинки горный инженер Василий Рожков поехал в Петербург для получения специальных знаний и после возвращения был назначен смотрителем обсерватории. А еще Глинка долгие годы вел переписку с известным российским естествоиспытателем Эдуардом Эйхвальдом. Ученый получал от начальника уральских казенных заводов образцы горных пород, здешних растений, окаменел остей, а однажды даже череп ископаемого носорога. В благодарность Эйхвальд назвал один из открытых им видов древних растений именем генерала Глинки. Был благодарен Глинке за помощь в исследованиях и Харьковский университет, избравший его в 1846 году своим почетным членом. В ответном послании генерал писал: "Принимая звание сие как высокую честь, спешу принести глубочайшую благодарность почтеннейшему ученому сословию, и уверить в искренней готовности служить ему всегда моими сведениями и всеми зависящими от меня средствами".

Рассказывая о деятельности Глинки в качестве главного начальника уральских горных заводов, надо особо выделить тот факт, что миссию свою генерал рассматривал не только как обязанность оказывать всемерную помощь развитию уральской промышленности - казенной и частной: за всеми его действиями ощущалось стремление создать условия для процветания жизни на Урале в целом.

Мы уже видели, как он искал и находил способы влияния на технологический уровень и даже на производственные отношения на частных предприятиях, хотя в этом плане они формально ему не были подчинены. К тому можно добавить еще и рассказ о том, как ему удалось найти надежные финансовые рычаги воздействия на заводовладельцев.

Горный город Екатеринбург

Воспользовавшись пребыванием на Урале (в 1845 году) герцога Максимилиана Лейхтенбергского, царского родственника, генерал Глинка передал через него императору проект учреждения в Екатеринбурге конторы Государственного коммерческого банка и временного ее отделения в городе Ирбите. В январе 1847 года контора была открыта. В сенатском указе говорилось, что контора создается "в видах содействия частным горным заводам хребта Уральского к выгодному сбыту их произведений и для облегчения денежных оборотов Ирбитской ярмарки". Контора выдавала денежные ссуды под залог металлов и золота. Во главе ее стоял совет директоров из трех человек, один из которых назначался главным начальником заводов из числа чиновников горного ведомства. Банковские займы стали в руках Глинки дополнительным инструментом влияния на уральских заводчиков и отчасти даже на одну из крупнейших российских ярмарок.

Стоит сказать еще и о том, как он обихаживал столицу своей горной империи. Екатеринбург выделялся среди прочих российских городов особым, только ему присущим статусом "горного" города. Выстояв против попыток вмешательства губернской администрации в екатеринбургские дела, Глинка добился признания исключительности своей власти в городе. Писатель Павел Бажов вспоминал о слышанном в детстве рассказе старого мастерового, который говорил о Екатеринбурге: "Другого такого по всей земле не найдешь. В прочих городах, известно, всегда городничий полагается и другое начальство тоже, а у нас один горный начальник. И никто ему не указ, кроме самого царя да сенату. Что захочет, то и сделает. Такое ему доверие дано. Строгость была, не приведи Бог". Но строгость строгостью, а город во времена Глинки развивался с поразительной быстротой. Согласно статистическим данным, за вторую треть XIX века (сюда целиком входит и двадцатилетие правления Глинки) численность населения Екатеринбурга выросла на семьдесят процентов, в то время как в предыдущее тридцатилетие она не росла, а временами даже сокращалась. Даже губернский город Пермь развивался медленнее.

Застраивался город не хаотично и не какими угодно зданиями. В 1845 году был утвержден его генеральный план, установивший основные направления расширения территории Екатеринбурга. Британский путешественник Аткинсон, побывавший здесь в 1847 году и потом вторично посетивший его уже в начале 60-х, был поражен произошедшими переменами. Многие здания, отмечает он, были выстроены столь изящно и с таким вкусом, что могли с достоинством занять место в любом европейском городе. Набережную городского пруда Глинка, в подражание столичной Неве, приказал одеть в гранит.

Благодаря ему же, Глинке, появился в Екатеринбурге свой театр с профессиональной труппой артистов. 5 ноября 1843 года в помещении горного госпиталя труппа казанского антрепренера Петра Соколова представила неискушенной уральской публике два водевиля. Успех был шумным, билеты на предстоявшие спектакли были все раскуплены. Но уже на следующий сезон труппа засобиралась в дорогу. Для того чтобы задержать артистов, генерал решил построить специальное здание театра, а так как казенных денег на эти цели у него не было, он надавил на здешних купцов-староверов. В 1847 году на Главном проспекте города появилось каменное здание театра - оно и по сей день украшает городской центр, но сегодня здесь уже помещается кинотеатр. Глинка же помог антрепренеру собрать деньги для выкупа крепостных актрис, взятых им "на прокат" у матери писателя И.С.Тургенева. Среди них была примадонна труппы Евдокия Иванова. Публика на спектакли съезжалась со всего Урала. Сохранилось письмо юного Петра Чайковского, в котором он вспоминает одно из таких представлений.

Наверно, все-таки было бы упрощением объяснять всю деятельность генерала Глинки на Урале одним лишь самозабвенным попечением о пользе отечества и высокими нравственными принципами. Конечно же, в ряду мотивов, побуждающих его к действию, было и непомерное честолюбие, и служебное рвение высокопоставленного чиновника, и даже, если угодно, спесь большого русского вельможи, не допускающего соперничества со стороны людей, близких ему по своему общественному положению. Подчеркивая свое могущество, генерал Глинка называл себя "царем и богом" горнозаводского Урала. Он даже задумывался о создании особой Екатеринбургской губернии, подчиненной его власти...

Чтоб не создавать неоправданное впечатление о нем как о гуманисте, приведем здесь хотя бы историю с раскольниками. Д.Н.Мамин-Сибиряк писал, что "почти все уральские заводы выстроены раскольничьими руками". На староверов опирались Демидовы в создании своей горнозаводской империи. Они не только укрывали скитников, но даже и строили близ Невьянска и Нижнего Тагила монастыри для ревнителей старой веры. Екатерина II, Павел I и Александр I, последовательно сменявшие друг друга на российском престоле, не притесняли старообрядцев.

Зато в царствование Николая I, характеризовавшееся резким ужесточением режима, вероисповедание стало рассматриваться как вопрос политический. Тем не менее Глинка в начале своей службы на Урале пытался найти компромисс со староверами: поддержал, в частности, обращение к властям екатеринбургских купцов-старообрядцев, посещал старообрядческие часовни. Получив за то резкий выговор из столицы, генерал попытался было совсем отойти от решения религиозных вопросов. В 1840 году по инициативе пермского гражданского губернатора у староверов Нижнетагильского округа стали отбирать часовни. На заводах округа начались волнения, в которые Глинка в первый и единственный раз не стал вмешиваться, оставив губернатору самому расхлебывать заваренную им кашу. Но такая политика не могла продолжаться бесконечно. В 1845 году императорским указом в Екатеринбурге был создан секретный комитет по делам раскольников, и генерал Глинка оказался его фактическим руководителем. С того времени с его именем прочно связаны гонения на староверов: изгнание их с должностей заводских администраторов, разгром староверческой деревни Шарташ, изъятие книг и икон.

Крутой нрав генерала Глинки, его властолюбие, неуступчивость в спорах, какими бы мотивами ни диктовалась его позиция, создавали ему врагов из числа уральских заводчиков, а среди них были люди тоже весьма влиятельные и даже близкие к трону. Всеволожские, например, были церемониймейстерами двора. А владелец Юрюзань-Ивановского завода Иван Сухозанет приходился братом военному министру и сам был любимцем императора. Когда-то он оказал Николаю I важную услугу: именно он командовал расстрелом из пушек декабрьского восстания на Сенатской площади.

И вот какой конфликт произошел у Глинки с царским любимцем. Летом 1845 года Сухозанет, посетив свой завод, приказал заковать за какие-то провинности в ножные кандалы нескольких рабочих и в таком виде употреблять в работы. Отменить наказание он обещал письмом из Петербурга, да, видимо, забыл о несчастных. Начинались холода, а люди все еще ходили в кандалах. Узнав об этом, Глинка был взбешен, приказал рабочих тотчас расковать, а Сухозанету сообщил письмом, что подобное обращение с людьми противозаконно. Тот смолчал, но обиды не забыл. Когда во время Крымской войны окончилась неудачей, как вы помните, попытка организовать производство пушек на Екатеринбургской механической фабрике, для расследования причин этого факта из Петербурга прибыла правительственная комиссия. Во главе ее оказался генерал Иван Сухозанет. Конечно, от такой комиссии объективных выводов ждать не приходилось - Глинка был признан виновным. По-видимому, это послужило поводом к его смещению. Холили, правда, слухи и о том, что свои счеты с Глинкой свел также новый император Александр II, который, еще будучи наследником, однажды был оскорблен генералом... Но разговор об отставке генерала еще впереди.

Глинка и декабристы

Судьбы, подобные той, о которой мы здесь повествуем, обычно дают повод моралистам для рассуждений об очерствении с возрастом души, о забвении по мере осуществления служебной карьеры высоких идеалов пылкой и бескорыстной молодости. Случай с Владимиром Андреевичем Глинкой как будто идеально подходит к этой схеме: как же - был декабристом, боролся против угнетения народа, а с годами превратился в высокопоставленного государственного чиновника, ввел на заводах палочную дисциплину, не останавливался даже и перед самым жестоким наказанием в отношении нарушителей установленного порядка - того порядка, против которого сам же во времена Союза благоденствия выступал.

Что ж, мы имели уже случай говорить о разумности (применительно к тому времени) порядка, который насаждал на уральских заводах главный горный начальник. В молод ости-то многое (по незнанию жизни!) кажется проще, но зрелость ума как раз в том и состоит, чтобы видеть неоднозначность житейских коллизий и находить там, где можно и нужно, разумные компромиссы. Тут, пожалуй, к месту вспомнить поучительный обмен репликами между двумя современниками Глинки. Однажды Грибоедов, прибывший под начало "проконсула Кавказа" генерала Ермолова, обратился к тому с пылкой речью: "Зная ваши правила, ваш образ мыслей, приходишь в недоумение, потому что не знаешь, как согласить их с вашими действиями; на деле вы совершенный деспот". - "Испытай прежде сам прелесть власти, а потом и осуждай", - ответил ему генерал.

С высоты сегодняшних нравственных принципов примирить действия сурового горного начальника с идеалами человечности и справедливости нелегко. Так обратим внимание хотя бы на то, что, как ни высоко взошел Глинка по административной лестнице, прежних друзей - вольнодумцев и мечтателей, гонимых властью после провала декабрьского восстания, - он никогда не предал. Поэт, лицейский однокашник Пушкина и декабрист Вильгельм Кюхельбекер называл его "лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом". Глинка посылал ему в тюрьму книги, а когда тот был отправлен в ссылку - помогал ему деньгами, добивался перевода в лучшие места поселения. Даже чугунный крест на могиле поэта в Тобольске был, вероятно, отлит на одном из уральских заводов, подведомственных Глинке. Другого декабриста - активного участника восстания на Сенатской площади Федора Вишневского (своего шурина, кстати) - Глинка перевел на Урал, взял к себе чиновником по особым поручениям. Помогал он и декабристу Михаилу Кюхельбекеру, хлопотал о возвращении из ссылки Федора Глинки. Отправив в отставку помощника начальника Екатеринбургских заводов, бывшего одним из руководителей расстрела восставших углежогов в Ревде, Глинка назначил на его место майора Александра Арсеньева. Он добился его перевода с поста начальника сибирского Петровского завода, на котором отбывали наказание декабристы, другом и покровителем которых слыл Арсеньев. Служа под началом генерала Глинки, Арсеньев был повышен в чинах и должности. А еще люди из близкого окружения Глинки вели переписку с сосланными в Сибирь декабристами, - и есть основания предполагать, что пересылал корреспонденцию сам генерал. Когда же изгнанники были амнистированы и возвращались в родные края через Екатеринбург, то считали долгом своим нанести визит генералу Глинке, и горный начальник, гостеприимно встречал их в своем доме.

Последние годы жизни

Чем закончилось уральское правление генерала Глинки? Существуют разные легенды на этот счет. Сохранилось предание о том, будто бы Глинка был "увезен" с Урала после обвинения его комиссией Ивана Сухозанета и получил позволение проститься лишь с учениками дорогого его сердцу Уральского горного училища. Другое народное предание приписывает Глинке освобождение рабочих Урала от крепостной неволи в 1861 году. Эти легенды, однако, не соответствуют действительности, но раскрывают отношение уральцев к генералу.

Глинка оставил пост главного начальника горных заводов в конце 1856 года и навсегда покинул Урал в следующем году. Отъезд его отнюдь не был тайным. 27 октября 1856 года - ровно через пятьдесят лет после начала своей служебной карьеры и в весьма почтенном уже (в 66 лет - пенсионном, как сказали бы сегодня) возрасте - Владимир Андреевич Глинка был назначен сенатором. Сенат был высшим государственным органом Российской империи, подчиненным только императору. Будучи главным горным начальником, Глинка сам, как вы помните, сенату подчинялся. Таким образом, перевод в Петербург формально мог рассматриваться как повышение, но фактической власти в руках Глинки становилось меньше.

Он тем не менее пышно отпраздновал в Екатеринбурге юбилей своей служебной карьеры. Для избранных был дан парадный обед, а на Сенной площади выписанные из Москвы пиротехники устроили грандиозный фейерверк. Гости на праздник собирались со всего Урала, и экипажи, поставленные на площади утром, к вечеру уже не могли двинуться с места. Подобной иллюминации, столь красочного фейерверка и огромного стечения публики Екатеринбург дотоле еще не видел... Прошло чуть больше месяца, и Глинка обратился с прощальным посланием к заводскому краю, бывшему под его властью почти двадцать лет. Он писал: "Усердно желаю, чтобы важная для благосостояния отечества нашего горнозаводская промышленность процветала и совершенствовалась сколь возможно больше и быстрее, чтоб обогащалась новыми учеными и естественными открытиями, чтобы доставляла своим просвещенным деятелям славу и почести, а рабочему классу довольство и благоденствие".

Глинка оставался сенатором вплоть до своей кончины. В 1857 - 1860 годах он являлся также членом Военного совета. Недоброжелательство императора, если таковое действительно было, осталось в прошлом. Известно, например, что во время одной из прогулок Александр встретил Глинку и оказал ему честь, пригласив во дворец на семейный обед. Но щедрый на почести закат не был беззаботным. Управляя краем, сравнимым по территории со многими европейскими государствами, и распоряжаясь громадными средствами, Глинка ничего не накопил для себя лично. А единственное семейное достояние - имение жены на Полтавщине - еще раньше было отдано ее брату Федору Вишневскому, плохо ладившему с крестьянами.

Глинка послужил прототипом одного из главных героев повести Мамина-Сибиряка "Верный раб". Писатель представил его в качестве потерявшего влияние старого генерала. Так оно и было в действительности. Знаменитый российский металлург Павел Обухов, будучи в столице, однажды вернулся домой и сказал своему слуге: "Вот, Матвей, видел Глинку. Он почти беден..."

Владимир Андреевич Глинка скончался 19 января 1862 года в Петербурге и был похоронен в Череменецком монастыре.

С уходом генерала Глинки завершилась целая эпоха в истории горнозаводского Урала. Дело, справедливости ради надо сказать, было не только в нем - изменилась ситуация в промышленном мире. В связи с ростом российской промышленности в середине XIX столетия повысился спрос на металл. Еще в 1850 году правительство пошло на разрешение ввоза иностранного чугуна и железа через сухопутные границы. Но по суше перевозили лишь небольшую часть товаров, а основная часть импорта доставлялась в страну водными путями. Только через один Петербургский порт с начала 30-х годов в страну попадала половина всего импорта. Поэтому мощный удар по позициям уральской металлургии на российском рынке был нанесен в 1857 году, когда был открыт ввоз иностранных металлов и по морю, да еще при значительном снижении пошлин. Западный металл был дешевле. И когда с отменой крепостного права в 1861 году исчезла возможность использовать дешевый труд подневольных рабочих, заводы Урала вступили в период тяжелого и затяжного кризиса.

Публикуется по книге Очерки истории Урала. Вып.1. Город Екатеринбург (Д. Н. Мамин-Сибиряк "Город Екатеринбург", В. А. Шкерин "Бог и царь" заводского Урала") - Екатеринбург: Банк культурной информации, 1996.

0

5

Главный начальник горных заводов уральского хребта - генерал В. А. Глинка.

https://img-fotki.yandex.ru/get/897810/199368979.c6/0_219251_5769a879_XL.png

С 1837 по 1856 год горным начальником был генерал Владимир Андреевич Глинка, личность весьма замечательная.
Особое положение Урала и Екатеринбурга предоставляло ему огромную власть: «Я царь и бог уральского хребта».
Глинка жил открыто, устраивал шумные балы, все именитые гости бывали у него в доме. Именно с террасы его дома В. А. Жуковский нарисовал вид Екатеринбурга. «Царь и бог» силу свою сознавал.
Д. Н. Мамин-Сибиряк рассказывал любопытный анекдот о встрече Глинки с пермским губернатором Огаревым, тоже большим вельможей. Зимой на проселочной дороге сошлись вельможные кареты, и никто не пожелал уступить дорогу. Губернатор, высунувшись в окно кареты, крикнул:
— Уральский хребет едет...
На что последовал ответ Глинки:
— А у меня едет вся уральская шкура!..
Далее предание гласит, что губернатор свернул, уступил горному начальнику...

Молва утверждает, что «царь и бог» был хорош: вспыльчив, да отходчив, грозен, да милостив, и честен, и самостоятелен в поступках.
В молодые лета состоял членом «Союза благоденствия», но вовремя отошел от политики, однако старых друзей не забывал, постоянно помогал сосланному в Сибирь В. К. Кюхельбекеру и И. С. Повало-Швейковскому, а родственник генерала декабрист Ф. Г. Вишневский, осужденный и определенный в солдаты, после увольнения с военной службы служил при Глинке чиновником по особым поручениям.

См.: Лукьянин В., Никулина М. Прогулки по Екатеринбургу.— Екатеринбург.— 1995.— С. 39—40.

0

6

https://img-fotki.yandex.ru/get/483127/199368979.c6/0_21924f_a1db7e55_XXL.jpg

Екатеринбург. Дом горного начальника, дом В. А. Глинки.

Дом находится на набережной реки Исеть. Построен в начале 30 х годов XIX века по проекту архитектора М.П. Малахова на месте деревянного дома, сгоревшего в 1812 году.

Главный вход в дом выходит на набережную. Двор, в котором расположены все служебные постройки, расположенный позади дома, образовал замкнутое пространство, обнесенное оградой с двумя въездами – парадным, со стороны набережной, и «черным» – с переулка. В хозяйственном дворе располагались каретники, конюшни и иные постройки.

Главное здание – двухэтажная постройка с мезонином, колоннадой и крыльцом. Кованная решетка балкона – образец каслинского литья.
Владелец дома - Владимир Андреевич Глинка в 1837 году был назначен главным начальником уральских заводов. Он любил устраивать шумные балы, двери его дома были распахнуты перед именитыми гостями и знаменитостями, посещавшими Екатеринбург. В молодости Глинка входил в тайное общество декабристов, поэтому в его доме часто останавливались декабристы, возвращавшиеся из ссылки.

Сейчас в здании располагается областная больница №2.

Дом Главного горного начальника.

https://img-fotki.yandex.ru/get/373630/199368979.c6/0_21924d_92c89f6f_XXL.jpg

 

С 1817 года проектирование и строительство жилого дома Булгаковых велось архитектором М.П. Малаховым. В начале 1830-х годов здание покупает казна для квартиры Главного горного начальника. Тогда же дом был перестроен. Серьезной перестройке здание подверглось в 1930-х годах. Резиденция горного начальника являлась большой усадьбой с хозяйственным двором с севера и северо-запада, садом — с юга.

Двор имел замкнутое построение со службами и оградой; сад со стороны набережной и переулка также обнесен оградой. Ворота слева и справа от дома (одни вели в сад, другие — во двор) образуют симметричную композицию.
Центр каменного двухэтажного с мезонином дома акцентирован четырехколонным ярусным портиком на аркаде. Нижний ряд колонн наделен балконом (выход на балкон фланкирован двумя малыми приставными колоннами) и отвечает второму этажу, верхний, несущий фронтон, — мезонину.
Ордера соответственно ионический и коринфский. Горизонтальные членения создают раскрепованные портиком междуэтажная тяга и карниз.
Окна прямоугольные, внизу без обрамлений, наверху с сандриками на кронштейнах-модульонах, дополненных выше лепными вставками. Вставки интересны наличием маскаронов. На заднем (западном) фасаде четыре ионические полуколонны, охватывающие второй этаж и мезонин. Этот портик также завершен фронтоном.
К садовому (южному) фасаду примыкает более поздняя открытая терраса, возведенная на широких пологих арках. Терраса и промежутки между арками оформлены балюстрадами.

Внутри здания интересна парадная лестница с мраморными ступенями и сложной чугунной решеткой перил. Великолепна отделка мезонина, где в свое время устраивались балы. Стены этого зала декорированы спаренными полуколоннами ионического ордера и богатым лепным фризом. В простенках устроены полукруглые окна.

В 1837 году в доме останавливались наследник престола Александр Николаевич с поэтом В.А. Жуковским.

Парадные ворота дома состоят из парных устоев, объединенных архитравом над проездом, карнизом и ступенчатым аттиком. Перед каждым устоем выдвинуты две тосканские колонны на постаментах.

Садовая ограда представляет собой ажурную чугунную решетку на высоком, обработанном крупным рустом цоколе. Звенья ограды соединяются изящными чугунными столбами ордерного типа с капителью и шаром.

Решетка скомпонована из вытянутых по вертикали ромбов — широких и узких. Первые имеют сложное заполнение с кругом-розеткой посередине, вторые — только цветок. Сверху и снизу решетки идет ряд таких же цветков. Из служб при доме лучше других сохранилась конюшня. Расположенная в глубине бывшего хозяйственного двора, она имеет по центру четыре колонны тосканского ордера, сильно выступающие вперед и поддерживающие навес. Между колонн была галерея, куда вела лестница. Боковые фасады обработаны арочными нишами и, наряду с прямоугольными, имели круглые окна.

Кроме конюшни, существует хозяйственная постройка, протянувшаяся с северной стороны двора и почти утратившая первоначальный облик.
Ограда хозяйственного двора, обозначив северную границу усадьбы, поворачивает и примыкает к правым воротам дома. Состоит из кирпичного цоколя, кирпичных же столбов и чугунной решетки, чья основная часть образует вертикальные ромбы с «перехватами». В ограде — дополнительные ворота, образованные двумя парами тесно поставленных тосканских колонн.

(По материалам книги "Свод памятников истории и культуры Свердловской области". Т1. – «Сократ», 2007. – С. 397-398).

0

7

Владимир Шкерин

Кюхельбекер и Глинка

«Сохраните эти листы, — не знаю, кого прошу, — но: сохраните эти листы, — уверяю вас, что есть такой закон, что это по закону, справьтесь, увидите! — пускай полежат, — что вам от этого сделается? — а я так, так прошу, — последнее желание, — нельзя не исполнить. Мне необходима хотя бы теоретическая возможность иметь читателя, а то, право, лучше разорвать».

Владимир Набоков

«Приглашение на казнь».

Воистину, коль метишь на скрижали истории, не будь смешон!

Герой этого очерка был поэтом, но не был почитаем (почти не читаем); был мятежником, но никому не был страшен; был страдальцем, но вызывал лишь жалость — не поклонение. Жизнь одарила его дружбой с истинно великими людьми, и он мыслил себя в числе их.

Вильгельм Кюхельбекер... Он родился летом 1797 года третьим ребенком в семье саксонского дворянина, приехавшего в Россию «на ловлю счастья и чинов» и ставшего первым директором Павловска. В 1801 году «крепко помер» Павел I. Карл Кюхельбекер лишился венценосного покровителя. А в 1809 году не стало и его самого.

Оставшаяся без средств семья много надежд возлагала на брак старшей дочери Юстины с Григорием Александровичем Глинкой, человеком не богатым, но близким ко двору — он был наставником великих русских князей Николая и Михаила Павловичей.

В 1817 году состоялся первый выпуск Лицея. Пушкин и Кюхельбекер были зачислены в коллегию иностранных дел. А в 1818 году скончался Григорий Глинка. «Мой брат и друг, отец семьи мне драгоценной», — с грустью вспоминал о нем Вильгельм. Между тем полоса невзгод только начиналась. Дерзкое стихотворение «Поэты» вызвало недовольство властей, пришлось уехать за границу. Во Франции Кюхельбекер вновь отличился: читал лекции в антимонархическом обществе «Атеней». Российское посольство предложило ему вернуться на родину, где его поджидал уже Кавказ. Гонимого судьбой и властью скитальца приютила сестра Юстина, унаследовавшая после смерти мужа имение Закуп в Смоленской губернии. На целый год спрятался Кюхельбекер от душевных треволнений в родовом имении Глинок. Стихи, написанные им в этот период, напоены умиротворением. Тяготы вдовьей доли женщины, имевшей на руках шестерых детей и хозяйство, остались непонятны Кюхле.

Кюхельбекер принадлежал к роду людей, способных создавать проблемы на пустом месте. В 1819 году он, обидевшись на эпиграмму, устроил с Пушкиным дуэль, едва не застрелив своего секунданта Дельвига. Позже Пушкин посмеялся над выражением Кюхельбекера «резвоскачущая кровь». Друзья взаимно обиделись, переписка оборвалась. Вскоре, однако, стали тяготиться разрывом и искать посредников для примирения. Таким посредником стремился стать и младший брат Григория Глинки Владимир. Для себя Владимир Андреевич Глинка избрал военную стезю. Ветеран всех войн начала ХIХ столетия, подполковник и член декабристского Союза благоденствия, «брат» масонской ложи — все уместилось в жизни этого человека, еще не достигшего возраста Христа.

Пушкину и Кюхельбекеру уже не суждено было встретиться до восстания. Их последняя нечаянная встреча произошла в октябре 1827 года, когда арестанта Кюхлю перевозили из одной крепости в другую. Но это позже, а летом 1823 года Вильгельм покинул Закуп и отправился в Москву, а весной 1825-го — в Петербург. Сблизившись с поэтами-декабристами А.И. Одоевским, К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым-Марлинским, он незадолго до восстания вступил в тайное общество. За короткое время Кюхельбекер совершил головокружительный бросок в несчастье. Его лицейский друг Александр Пушкин, чувствуя, как сплетается судьба Вильгельма в единый роковой узел с российской историей, написал в 1825 году провидчески-тревожное послание, почти молитву:

«Да сохранит тебя твой добрый гений

Под бурями и в тишине».

Конечно, Кюхельбекер был на Сенатской площади. Участник восстания А.П. Беляев вспоминал: «... Кюхельбекер несколько раз наводил на Великого князя Михаила Павловича пистолет; один раз его отбил унтер-офицер, другой раз он спустил курок, но выстрела не последовало». Он бежал, «переодевшись в платье своего человека и с ложным видом, в коем переправил год из 1823 на 1825». 19 января 1826 года Кюхельбекер был схвачен в предместье польской столицы и отправлен в столицу всероссийскую — в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

За участие в восстании Кюхельбекер был осужден по первому разряду, попав тем самым в число тридцати наиболее опасных мятежников. Начались мучительные скитания по казематам: Петропавловка, Кексгольм, Шлиссельбург, Динабург... В Динабурге Кюхельбекер узнал о участии Владимира Глинки в польской кампании и его ранении. Затем были Вышгородский замок в Ревеле, арестантские роты Свеаборга. На исходе 1831 года Кюхельбекер записал в дневнике: «... получил я письмо от сестры ... да с дюжину книг русских и английских; русские посылает мне добрый мой Владимир Андреевич». Пребывание Кюхельбекера в Свеаборге затянулось.

Наконец, 14 декабря 1835 года, через четыре года и два месяца после заключения в Свеаборгскую крепость и ровно через десять лет после восстания, тюремное содержание Вильгельма Кюхельбекера было прекращено. Он вышел из тюрьмы, но не на свободу. Его ждала сибирская ссылка, которой ему не суждено было пережить.

Он был обращен на поселение в поселок Баргузин Иркутской губернии. Это было довольно гуманное решение — ведь в Баргузине отбывал наказание его младший брат Михаил. На место ссылки Кюхельбекер прибыл 20 января 1836 года. А через год — в январе 1837года — он женился на Дросиде Ивановне Артеновой, дочери местного почтмейстера. При подготовке к свадьбе на несуразного Кюхлю, до сорока лет не имевшего ни семьи, ни собственного угла, обрушились житейские заботы, к которым он совершенно не был готов. В письме к Юстине Карловне новоиспеченный баргузинский жених пишет: «Свадьба, как ни жмись, мне будет стоит рублей 100, 50 рублей я был должен прежде, а дом, который купил я, обошелся мне недостроенный в 450; достройка обойдется рублей в 300. Итак, мой друг, мне в первую половину года необходимы 1000 рублей, — сделай милость, одолжи мне их взаймы... не частями, но враз... доставьте мне средства жить, и не займами, не подарками, а выхлопочите мне позволения кормиться своим ремеслом. Напиши великому князю... у меня готовых сочинений по крайней мере на 10000 рублей...» По странному представлению о чужом должном благородстве Кюхельбекер полагал, что великий князь Михаил Павлович, которого он не сумел застрелить на Сенатской площади, теперь непременно должен ему покровительствовать.

Могла ли Юстина Карловна выполнить просьбу брата? Вероятно, у сестры поэта требуемой суммы не нашлось. Но могла ли Юстина Карловна, «вторая мать», как называл ее Вильгельм, отказать несчастному? Конечно же нет. За помощью она обратилась к деверю. Юрий Тынянов писал, что дом в Баргузине был построен на деньги, присланные В.А. Глинкой. И хотя Тынянов в доказательство своих слов не сослался на использованные материалы, к словам автора «Кюхли» стоит прислушаться: в его руках находился позднее утерянный архив поэта.

В 1837 году В.А. Глинка был назначен главным начальником горных заводов хребта Уральского и переехал в Екатеринбург, став территориально ближе к опальному родственнику. Власти уже не могли контролировать переписку ссыльного Кюхельбекера в той же мере, как во время тюремного содержания. По утверждению Ю.Тынянова, у Кюхельбекера на поселении «устанавливается с В.А. Глинкой род постоянной негласной почты через посредство местных жителей». Одним из возможных путей контактов В.А. Глинки со ссыльными братьями Кюхельбекерами могло быть лечение горнозаводских чиновников на Баргузинских минеральных водах.

Братья Кюхельбекеры меж собой были во многом не схожи. Крестьянские заботы брата не могли увлечь Вильгельма. Не этого ждал от воли пылкий Кюхля. Не было в нем ни умения, ни желания быть хозяином. «Пегасом в седле» нарек он себя в эту пору. Комендант Акшинской крепости майор Александр Иванович Разгильдяев посулил место учителя при своих дочерях. Кюхельбекер стал просить о переводе в Акшу. Осенью 1839 года пришло разрешение. «Уезжаю из Баргузина в Акшу. Будет ли мне лучше в Акше, я не знаю. Но оставаться здесь никоим образом не могу», — писал он Наталье Глинке в декабре 1839 года. В январе следующего года он переехал. Сперва все складывалось благополучно, но угораздило же поэта влюбиться в свою ученицу — пятнадцатилетнюю Аннушку Разгильдяеву. Конечно, конфуз, скандал, и когда Разгильдяева перевели в Кяхту, он уже Кюхельбекера за собой не позвал.

В очередной раз Вильгельм Кюхельбекер почувствовал совершенную невозможность оставаться на не столь давно обжитом месте. 6 января 1844 года он записал в дневнике: «30 декабря отправил в Иркутск пакет, где письма к Бенкендорфу, Руперту, В.А. Глинке и губернатору, хлопочу о переводе в Курган». Из перечисленных лиц только Глинка не имел по должности никакого отношения к судьбе ссыльного. И вновь именно он помог Кюхельбекеру — по-родственному. Внук декабриста князь С.М. Волконский писал: «Кто знает придворную жизнь, тот знает, как подобные шаги трудны, как они были в особенности трудны в те времена. Кто знает отношение Николая I к декабристам, тот знает, как должно быть страшно подойти к нему с заступничеством за тех, кого он хотел забыть и о ком помнил до последнего дня своего». Правда, в самом Кургане жить ему не было позволено, но место было определено от Кургана близкое — слобода Смолинская. Условия ссылки позволяли бывать в Кургане, встречаться со ссыльными декабристами. В марте 1845 года И.И. Пущин писал бывшему директору Царкосельского лицея Е.А. Энгельгардту из Ялуторовска: «Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган со своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. ... Не знаю, каково будет теперь в Кургане, куда перепросил его родственник, Владимир Глинка, горный начальник в Екатеринбурге».

25 марта 1845 года В.К. Кюхельбекер прибыл в Курган. Деньги на постройку дома вновь прислал В.А. Глинка. Но дни скитальца были уже сочтены. Он понимал это, и мысль о неясной судьбе своего литературного наследия не позволяла ему спокойно ждать конца. Более всего мучила его мысль о мистерии «Ижорский». Пушкин в свое время лично ходатайствовал перед императором за «Ижорского» и добился успеха. В 1835 году были изданы две первые части мистерии. Но кроме недостающей третьей части (созданной в 1840—1841 годах) издание имело и другой недостаток: отсутствие авторской корректуры, что привело к множеству опечаток и погрешностей. И снова Кюхельбекер обращается за помощью к литературе не причастному, но столько раз выручавшему в различных ситуациях В.А. Глинке. Увы, на этот раз ожидания ссыльного поэта не были оправданы. А ответ на его просьбу Глинка писал в апреле 1845 года: «Покойный Пушкин мог без риску просить за Ижорского: он просил лично, — язык сильнее всякого пера. Но хлопотать через переписку — это будет похоже на толчение воды».

Был ли искренен В.А. Глинка в объяснении причины своего отказа? Может, устав от бесконечных призывов о помощи, он берег ее для более важных со своей точки зрения дел? Или, будучи знаком с прежним изданием «Ижорского», и не желал его переиздания? Могло быть и такое. Иван Пущин, друг Кюхельбекера от лицейской скамьи до сибирской ссылки, писал Энгельгардту: «... пусть Кюхельбекер посмотрит, как добрые люди пишут легко и просто. У него же, напротив, все пахнет каким-то неестественным, расстроенным воображением; все неловко, как он сам, а охота пуще неволи, и говорит, что наше общество должно гордиться таким поэтом, как он. Извольте тут вразумлять! Сравнивает себя даже с Байроном и Гете. Ездит верхом на своем Ижорском, который от начала до конца нестерпимая глупость. Первая часть была напечатана покойным Пушкиным. Вам, может быть, случалось видеть бук и кикимор, которые действуют в этом так называемом шекспировском произведении?»

А смерть уже совсем близко подобралась к неугомонному Кюхле.

«Все, все валятся сверстники мои,

Как с дерева валится лист осенний,

Уносятся, как по реке струи,

Текут в бездонный водоем творений,

Откуда не бегут уже ручьи

Обратно в мир житейских треволнений! ...» —

писал Вильгельм Карлович в стихотворении «На смерть Якубовича», проникнутом сознанием собственной близкой кончины.

В.А. Глинка стал ходатайствовать перед начальником III отделения графом А.Ф. Орловым о разрешении Кюхельбекеру отправиться в Тобольск на лечение. В конце января 1846 года дело было решено положительно. Взяв с собой семейство и неразлучный сундук с рукописями , Кюхельбекер незамедлительно отправился в путь и уже 1 февраля гостил у Пущина в Ялуторовске. На следующий день Пущин писал другому ссыльному декабристу М.А.Фонвизину в Тобольск: «Бедный Вильгельм очень слаб, к тому же мнителен, но я надеюсь, что в Тобольске его восстановят и даже возвратят зрение, которого в одном глазу уже нет... Между тем я прослушал несколько стихов с обещанием слушать все, что ему заблагорассудится мне декламировать. Подымаю инвалидную свою ногу и с стоическим терпением выдерживаю нападения метромании, которая теперь не без пользы, потому что она утешает больного». Но Пущин не только терпел декламации умирающего друга. 3 марта он записал под диктовку список его произведений, подлежащих опубликованию после смерти автора. Тут, в частности, значилось: «№1. Дневник. 9 тетрадей. Написать Владимиру Андреевичу, чтобы он напечатал их извлечениями... и поручил сделать эти извлечения В. Одоевскому и Плетневу».

И уже совсем незадолго до кончины — 11 июня 1846 года Кюхельбекер пишет Василию Андреевичу Жуковскому из Тобольска: «Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить Европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите меня, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще Поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью обливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет как звук пустой, как ничтожный отголосок. Спасите, мой друг и старший брат по Поэзии, теперь покуда хотя бы третью часть Ижорского: откройте мне средство доставить вам ее, вместе с выправленным экземпляром первых двух отделений. (Сделайте, если возможно. Второе их издание, которое одно будет иметь полный смысл, получаемый сочинением лишь с третьей частью, без коей оно чудовищно.) Потом вступите, если возможно, в сношение с генералом В.А. Глинкою, начальником Уральского хребта, моим лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом. Вы вдвоем придумаете, что можно будет еще сделать; я на вас совершенно полагаюсь, как на одного из благороднейших, из совершенно добродушных людей, каких я знавал, как на поэта, как на Жуковского. Удастся, слава Богу; не удастся, не вы виноваты: воля Божья!».

Вильгельм Кюхельбекер скончался в Тобольске 11 августа 1846 года и был похоронен на Завальном кладбище недалеко от церкви Семи Отроков. При смерти его присутствовали декабрист врач Ф.Б. Вольф и Н.Д. Фонвизина — супруга декабриста М.Фонвизина.

Иван Иванович Пущин — «Большой Жанно», так едко насмехавшийся над писательской страстью бедного Кюхли, выполнил все, что обещал покойному другу. И даже более того. 1марта 1847 года он переписал продиктованный ему год назад список произведений и сделал помету насчет «Песней отшельника», «Вечного жида» и все того же «Ижорского»: «На счет этих произведений покойник не изъявил воли своей: он увозил их с собою в Тобольск, где еще немногие рукописи. О присылке этих рукописей уже написано в Тобольск: когда они будут, немедленно доставятся в Екатеринбург». В январе 1852 года Пущин пишет их общему с Кюхельбекером лицейскому однокашнику Ф.Ф. Матюшкину: «Бедный Вильгельм написал целый ящик стихов, которые я отправил в Екатеринбург к его сестре. Он говорил всегда своей жене, что в этом ящике 50 тысяч рублей, но, кажется, этот обет не сбывается. Мне кажется, одно наказание ожидало его на том свете — освобождение от демона метромании и убеждение в ничтожности его произведений. Других грехов за этим странным существом не было».

Бережно отнеслись к литературному наследию Кюхельбекера и его племянники. Дмитрий Григорьевич Глинка, ставший дипломатом и автором работ по философии и юриспруденции, в 1880 году осуществил первое зарубежное издание стихов декабриста. Немало усилий к изданию его произведений приложил и Борис Григорьевич Глинка-Маврин, пользовавшийся значительным влиянием как генерал-адьютант и член Военного совета.

Женщины этой семьи были более обеспокоены судьбой не литературных творений, а потомства Кюхельбекера. К моменту его смерти в живых оставалось двое его детей: сын Михаил и дочь Юстина. Юстина Карловна, не веря тому, что дочь баргузинского мещанина, оставшаяся без прочных средств к существованию, сможет дать им достойное образование и воспитание, приняла решение взять их к себе. В 1850 году сын В. Кюхельбекера был определен в Ларинскую гимназию, в 1855 — поступил на юридический факультет петербургского университета, а в 1863 году стал прапорщиком Царкосельского стрелкового батальона. Есть оснавания полагать, что военная карьера Михаила была задумана еще в доме В.А. Глинки.

Могила Вильгельма Кюхельбекера отмечена надгробной плитой чугунного литья. Нынешняя плита — лишь копия. Оригинал исчез в тридцатые годы. В апреле 1973 года в деревне Темряс, что в 60 километрах от Челябинска, при разборке печи была найдена плита с надписью: «Здесь покоится прах Вильгельма Кюхельбекера родивш. 10 июня 1797 года, скончавш. 11 августа 1846 года». Вероятно, это неудачный экземпляр, находка которого с большой степенью вероятности позволяет предположить уральское происхождение начальной плиты на могиле поэта. Едва ли Глинка, отдавший столько сил обустройству жизни непрактичного Кюхли, не позаботился о его последнем пристанище. Малейшего же участия «горного царя» достаточно для объяснения той тщательности, с которой мастера-литейщики отнеслись к изготовлению надгробия ссыльного государственного преступника.

Такими были долгие — длиною в жизнь — отношения Вильгельма Кюхельбекера и Владимира Глинки. Должно быть, о родственной опеке и дружественном участии могущественного генерала в судьбе гонимого поэта еще будут найдены новые, по сей день неизвестные факты. Но главное сказал сам Кюхельбекер, незадолго до смерти назвавший Глинку «лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом».

Владимир Шкерин

0

8

История двух генералов

В. Шкерин

Жили-были два генерала. Два настоящих генерала, заслуживших густые эполеты не в какой-нибудь регистратуре, а должным образом — в пылу сражений. Оба служили в артиллерии. Одного звали Иван Онуфриевич Сухозанет, другого — Владимир Андреевич Глинка. И генералами они были, конечно, не всегда.

Иван Сухозанет родился 11 июля 1788 года в семье белорусского шляхтича, перешедшего с польской службы на русскую. В 1800-м шляхетский недоросль поступил на казённый кошт во 2-й кадетский корпус, откуда вышел в августе 1803 года подпоручиком. Через год юный Сухозанет был записан в 1-й артиллерийский полк. И генеалогические корни Владимира Глинки произрастали из польской почвы. В 1641-м шляхтич Виктор-Владислав Глинка (пращур всех российских представителей этой фамилии) получил от короля Владислава IV земли в Смоленском воеводстве. Когда через тринадцать лет Смоленщина отошла к России, он присягнул царю Алексею Михайловичу и принял православие. Его праправнук Владимир Глинка появился на свет 4 декабря 1790 года в сохранённой таким небезупречным образом смоленской вотчине. Будучи выпускником 1-го кадетского корпуса, службу начал в октябре 1806-го подпоручиком лейб-гвардии Артиллерийского батальона.

Боевое крещение молодые артиллеристы получили в период военной кампании против Франции 1806-1807 годов. Сухозанет — чуть раньше: 26 декабря 1806-го в сражении под польским городом Пултуском, после которого русской армии пришлось отступить в Восточную Пруссию. В числе подкреплений, брошенных на помощь отступавшим, был и лейб-гвардии артиллерийский батальон. 27-28 мая 1807 года теснимые Наполеоном русские войска покидали городок Гутштадт в надежде обосноваться на заранее укреплённых позициях у Гейльсберга. В числе отступавших — контуженный картечью при Прейсиш-Эйлау 19-летний Сухозанет, в числе прикрывавших отход — 16-летний Глинка, впервые попавший «в дело». В сражениях под Гейльсбергом и Фридландом участвовать довелось обоим, при этом Сухозанету опять не повезло: ворвавшаяся на батарею вражеская конница смяла и потоптала его так, что с поля боя выносили без сознания.
 
Первая кампания и первые награды. У Глинки — наиболее распространённый среди младших офицеров орден св. Анны 3-й степени, крепившийся на эфесе шпаги или сабли. Сухозанет пострадал более, зато более и отмечен: двумя орденами, золотым знаком «За труды и храбрость», производством в поручики и переводом в лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Если случай не свёл героев ранее, то тут уж знакомства было не миновать. И хотя сведений об их отношениях той поры не сохранилось, и далее им предстояло служить в разных воинских подразделениях, но отныне судьбы офицеров связала незримая нить.

1812 год оба встретили в конной артиллерии: подполковник Сухозанет — командиром конно-артиллерийской батареи, капитан Глинка — командиром конно-артиллерийской роты. Воинские заслуги Су-хозанета приумножили Полоцк и Березина, Бауцен и Дрезден, Кульм и Лейпциг, Фер-Шампенуаз и Париж. Особо он отличился в Лейпцигской «битве народов», в решающую минуту развернув всю русскую артиллерию для отражения атаки французской кавалерии. Не случайно и заслуженно в 1813 году Сухозанет был произведён в генерал-майоры, а после взятия Парижа в 1814-м назначен начальником артиллерии 4-го корпуса. Подвиги Владимира Глинки менее известны, хотя имя его неоднократно было помянуто в популярных «записках» его кузенов-литераторов Фёдора и Сергея Глинок1. В 1813 году Владимир Глинка ещё не генерал, а только подполковник.

В 1818-м местом службы командира конно-артиллерийской бригады Глинки был губернский город Полтава. Здесь в жизни подполковника произошло три важных события: он женился, стал масоном и вступил в Союз благоденствия. Избранницей его была Ульяна Гавриловна Вишневская, и выбор этот можно объяснить лишь нерасчётливостью искреннего чувства. Сам Глинка был дворянином беспоместным: отцовская деревня отошла семье старшего брата. Приданое же невесты составила доля в полтавском имении Фарбованое с шестью сотнями десятин земли и сотней крепостных, которыми сообща владел чуть ли не весь род Вишневских. С «вольными каменщиками» и с декабристами Глинку связал правитель канцелярии малороссийского генерал-губернатора Михаил Николаевич Новиков. «Первый республиканец среди декабристов» (по определению Ю. М. Лотмана2), это он принял в тайное общество Павла Пестеля, графа Фёдора Толстого, Фёдора Глинку, а вот теперь и Владимира. Полтавская ложа, в которой Новиков был «управляющим мастером», а Владимир Глинка одним из посвященных «братьев», прекратила свою деятельность по высочайшему повелению в марте 1819-го. В другие масонские мастерские он не вступал. Членство в декабристской организации также завершилось для него роспуском Союза благоденствия.

Владимир Андреевич никогда не объяснял причин былого членства в декабристском союзе, как никогда в том и не каялся. И поскольку гадать — занятие неблагодарное, назовём лишь самое очевидное: недовольство положением дел в армии после завершения Наполеоновских войн. Декабрист Александр Поджио писал: «Надо было... быть свидетелем, очевидцем всего того, что тогда творили с солдатом и с офицером, чтобы поверить в возможность тех неистовых проявлений, коими ознаменована эта эпоха, справедливо названная фронтоманиею... Я говорил — истязания, и кто не помнит, по крайней мере по преданию, г[оспод] Желтухина л[ейб]-грена-дерского, Головина л [ейб]-егерского, Шварца семёнов[ского], Сухозанета, Арнольди и сотни сотен других, наводивших страх и ужас на своих однополчан!»3

Вот она — иная и гораздо более громкая слава генерала Ивана Сухозанета. «Служакой-фрунтовиком» он зарекомендовал себя ещё в 1813 году во время перемирия с французами. Князь Сергей Волконский вспоминал, как артиллерийский полковник Александр Фигнер, уже овеянный славой легендарного партизана и разведчика, «пришёл на развод, не явясь предварительно к Сухозанету и, вероятно, с отступлениями в форме обмундирования. Заносчивый Сухозанет напустился на него по окончании развода, вероятно, в выражениях грубых, но напал на человека, не выносящего этого, и за грубость — и от Фигнера грубость». Сухозанет, опасаясь пощёчины, ретировался. «Но Фигнер за ним вслед и пинками его в жопу проводил до самого входа в квартиру главнокомандующего»4. Стоит ли говорить, что после такой сцены и пушки Лейпцига не могли обелить репутации генерала? Счастье Сухозанета, что Фигнер в том же году погиб...

К послевоенному времени 1814 года относится другой известный эпизод: Иван Сухозанет «сурьёзно принялся учить» кон-но-артиллерийскую батарею, которой командовал его родной брат — подполковник Пётр Сухозанет. Там же служил и прапорщик Кон-дратий Рылеев — будущий лидер Северного общества. Ещё один сослуживец (возможно, А. А. Косовский) писал: «Так как учение производилось по два раза в день и с большой отчётливостью, почти без отдыха, что нам показалось слишком тяжело, а Рылеев даже возненавидел все роды учений и с того времени смотрел на них с отвращением...»5 Тем паче развернулся «фрунтовик» в 1820-е годы, став начальником артиллерии всего Гвардейского корпуса.

В 1824-м Иван Онуфриевич женился на княжне Екатерине Александровне Белосельской-Белозёрской и — в отличие от Глинки — с немалой прибылью. Благоприобретённая родня помимо всего прочего владела металлургическими заводами на Южном Урале. Заводские же рабочие были народом беспокойным, давно овдовевшая княгиня с ними не справлялась, да и сын её — молодой Эспер Белозерский, видимо, не проявлял крепости характера. Сухозанет в январе 1825 года отправился на заводы и устроил там дотоле невиданную массовую порку. Порка отозвалась двухлетними волнениями рабочих, но тёще решительность зятя понравилась6. Год, начатый розгами, генерал Сухозанет завершил картечью. 14 декабря на Сенатской площади он выступил одним из переговорщиков с военными повстанцами. Когда же переговоры не удались, именно его пушки рассеяли мятежное каре. Спустя десятилетия декабристы вспоминали с горечью и презрением:«Сухозанет примчался к каре как бешеный, просил солдат разойтись, прежде чем станут стрелять из пушек; его спровадили и сказали: «Стреляйте!»* (А. Е. Розен); «Сухозанету отвечали насмешками, и кто-то закричал, чтоб он прислал почище себя» (И. Д. Якушкин); «Сухозанету... громогласно прокричали подлеца — и это были последние порывы, последние усилия нашей независимости» (Н. А. Бестужев)7. Ходила легенда, что «Сухозанет должен был сам выпалить из орудия, потому что артиллеристы не хотели стрелять» (С. П. Трубецкой)8. Не удовлетворившись этим, генерал занялся ловлей разбежавшихся мятежников, о чём с гордостью писал в мемуарах5.

Уже на следующий после восстания день рвение Сухозанета было вознаграждено золотыми генерал-адъютантскими аксельбантами. Более иных черт своих подданных новый император Николай I ценил преданность и таких услуг не забывал. Дело же полковника Владимира Глинки как причастного к движению декабристов только на раннем этапе Следственный комитет рассмотрел заочно. В столицу полковника не вызывали, хотя и спрашивали о нём у главных деятелей тайных обществ10.

Вновь пути Сухозанета и Глинки пересеклись на войне 1828-1829 годов. По вступлении русских войск в пределы Европейской Турции полковник Глинка был назначен командующим резервной артиллерией действующей армии11. Под стенами грозной горной крепости Шумла он, отказавшись от артиллерийского прикрытия, на рысях подвёл к захваченному противником редуту конно-батарейную роту, которая с ходу открыла убийственный огонь с близкого расстояния. Турки бежали, редут был возвращён и, что получилось особенно удачно, всё это произошло на глазах императора. «Его Величество, сняв с шеи одного из лиц свиты крест Владимира 3 степени, послал его Глинке, который имел, таким образом, счастье надеть на себя эту награду на самом поле битвы»12, — восторгался историк русской артиллерии и сам бывалый артиллерист Павел Потоцкий. Однако в целом осада Шумлы затянулась, и потому начальником штаба Гвардейского корпуса сюда был переведён генерал-лейтенант Сухозанет. Когда же армия отошла на зимние квартиры, отличившийся Глинка был пожалован генерал-майором и зачислен в императорскую свиту.

Польская кампания 1831 года объединила двух генералов как никогда: Сухозанет стал начальником артиллерии действующей армии, Глинка — начальником его штаба. В битве при Грохове Глинка получил первое в своей жизни ранение — осколками разорвавшейся гранаты в руку. Сухозанету в сражении за варшавское предместье Прага ядром оторвало ногу. Одновременно вступив на боевую стезю, они одновременно её и покинули. Службу, конечно, не оставили, чины шли, но дальнейшая их деятельность носила преимущественно административный характер. Вернувшегося с заграничного лечения Сухозанета император буквально осыпал почётными должностями. С 1832 по 1854 год генерал занимал пост директора Императорской военной академии, основательно развалив за это время вверенное ему учебное заведение13. И Глинка одну из своих должностей, а именно главного начальника горных заводов хребта Уральского, также занимал без малого 20 лет — с 1837-го по 1856-й. А вот память по себе оставил иную: на Урале его ещё долго величали «наиболее популярным главным начальником»", а «время его управления» почитали «самым счастливым»15.

Меж тем надежды Сухозанета на тёщины богатства оправдались в 1830 году, когда Бе-лосельские поделили имущество и Екатерине Александровне достались Юрюзань-Ива-новский и Минский заводы16. Заводчики той поры нечасто навещали свои уральские владения. Но редкий год обходился в Юрюзани без визита одноногого генерала. В 1837-м заводчик сочинил в поучение жениным крепостным «Нравственные юрюзанские записки», представлявшие собой смесь избитых истин и призывов к смирению в бедности. Вот лишь некоторые параграфы этого педагогического пособия: «Почитай и люби своих родителей и своих начальников»; «Страшись праздности, она есть мать всех пороков»; «При работе и за делом будь усерден, а в отдыхе не проводи времени больше, чем нужно»; «Бережливость лучше прибытка»; «Кто нужды не видел, тот и счастья не ценит»; «Добровольное откровенное сознание в проступке есть начало раскаяния; напротив того, отпирательство и желание скрыть сделанный проступок доказывает закоренелость в пороке»17.

Нельзя сказать, чтобы столь бдительная опека оставалась без результатов. По итогам ревизии 1840-го Глинка (не только управлявший казённой промышленностью, но и контролировавший работу частной) отнёс Юрюзанский завод к числу достигших «во многих частях благоустроенного положения». Главный начальник отмечал, что юрюзанские «чугунные изделия так хороши, как нигде на Урале», «сталь, гвозди и топоры приготовляются отлично хорошо», «лесное хозяйство... может быть названо образцовым», «школы на первый раз довольно хорошие: в них учат аттестованные учителя», «медицинская часть в образцовом устройстве». «В одном Юрюзанском заводе на Урале, — писал Глинка, — я видел чугунные черепицы на заводских зданиях и чугунные рамы для окон во всех фабриках, — это и дёшево и прочно». Но от генеральского взгляда не укрылась и цена этих достижений: «Каким образом могут пропитать себя половина заводских людей, получающих за работы платы, недостаточные даже для покупки годовой пропорции провианта, нужной для их прокормления? Заводское начальство само понимает такое затруднительное положение своих людей, и потому оно выдаёт, или лучше продаёт в долг по справочным ценам нуждающимся рабочим провиант из запасных своих магазинов. При таком пособии никто из рабочих не терпит голода; но за это половина из них входит год от году в большие, неоплатные долги, которые переходя от отца к сыну, внуку и правнуку, подавляют в них всякую охоту к трудолюбию»18.

Почуяв угрозу19, Иван Сухозанет в том же 1840-м подал записку непосредственному начальнику Глинки — министру финансов графу Егору Канкрину. Начал также с реверансов: «Главным начальником Уральского хребта является артиллерии генерал-лейтенант Глинка, человек, обладающий многими качествами, нужными для управления горных заводов: ревность к пользе службы, деятельность, бескорыстие, благородные правила, словом, всё ручалось, что горные заводы получат новую жизнь под управлением и покровительством такого человека. Однако же, оказывается, что недостатки узаконений не допускают даже благородного и достойного начальника быть полезным, сколько бы от него ожидать можно было». «Недостатки узаконений», по мнению Сухозанета, проявлялись в возможности властей вмешиваться во внутренние дела частных предприятий. «Можно ли не вопиять, когда медицинский чиновник или заводской исправник не только вмешивается, но топчет в грязи распоряжения заводовладельца?» — риторически вопрошал он и приходил к выводу, что «не нужно иметь местных заводских исправников, которых размножение будет для всех вредно». Наконец, заводчик высказался с предельной откровенностью: «В России не весьма нужно остерегаться жестокости. Дворянам, проводящим всю жизнь свою на службе государевой, которая их образует и приучает к подчинённости законам, гораздо более должно брать меры и направлять к строгой подчинённости массы необразованных, особенно в стране удалённой, наполненной ещё менее образованными хищными башкирцами и другими кочевыми племенами магометанского исповедания и с собственным языком»20.

Впрочем, Сухозанет всегда был более практиком, чем теоретиком. В 1845 году он пробыл на Урале чуть больше месяца — с 8 июля по 9 августа. Одним из приказов заводчик велел «арестовать, заковать в ножные кандалы и употреблять в работы заводских крестьян: Ивана Долинина и Ерофея Шикунова... за побег и прочее; Анисима Неряхина... за утайку куренных дров; Ивана Слепова и Никиту Коркина... за кражу лошадей; Дмитрия Беляева с сыном его Кузьмою... за кражу, с коими арестована и незаконная первого жена, а последнего мать». Снять наказание обещал письмом из Петербурга, да, видимо, забыл. Спустя два месяца, 5 октября, заводской исправник Лихарев подал секретную докладную записку Глинке. В ней сообщалось, что «имеющие силу арестованные люди ходят в оковах ежедневно на работы», а заводская контора «ожидает от Ивана Анофриевича приказаний, когда же оные получатся, неизвестно». Рассерженный Глинка приказал оковы с людей немедленно снять. Исправнику же задал такую «распечку», что тот счёл за лучшее на месяц потеряться на другом южно-уральском заводе — якобы ради расследования рядового убийства21.

Но одно дело распекать подчинённого, другое — конфликтовать с царским любимцем. Письмо, посланное Глинкой Сухозане-ту, явило образец эпистолярной дипломатии: «Не доверяя конторе в справедливости её показаний и полагая, что она никогда такого приказания не получала, а ссылкою на него желает только скрыть собственную вину, я предписал исправнику закованных людей немедленно освободить, потому что 87 ст. 14 тома Св[ода] Зак[онов] (изд. 1842 г.) запрещает налагать оковы даже на подсудимых вплоть до окончательного утверждения о них приговора». И далее: «Доведя до Вашего Высокопревосходительства случай сей, я уверен, что распоряжение моё согласно с Вашим собственным желанием, тем более, что подобного рода дела, получив гласность какими-нибудь другими путями, могли бы наделать шуму и неудовольствий и Вам и мне»22.

На эту эпистолу заводчик не ответил и, очевидно, затаив злобу, стал дожидаться случая, когда можно будет расквитаться с бывшим сослуживцем. Ждать пришлось более десятилетия, но Сухозанет был терпелив. Как известно, Крымская война вскрыла все язвы крепостнической России, в том числе и неспособность уральской промышленности обеспечить артиллерию нужным количеством пушек и снарядов. В осаждённый Севастополь уральцы смогли поставить только 43 орудия, в негодность же во время боёв пришло 900. После войны стали искать виноватого, и пожилой Глинка показался подходящей кандидатурой. Тем более, что в 1855-м упокоился в вечности его высочайший покровитель Николай I и на престол взошёл Александр II. И всё-таки влиятельный начальник заводов мог сохранить свой пост, если бы не анекдотический случай, произошедший с ещё никому не ведомым тринадцатилетним отроком.

Сей отрок проживал в Перми в нахлебниках у дяди-почтмейстера и учился в уездном училище. Дядя из своего жалования не мог или не хотел выделить и десяти копеек на покупку племяннику не только учебных пособий, но даже прописей. Ученик же рано уяснил, что хороший почерк поможет получить писарское место, в противном случае быть ему солдатом или разъездным почтальоном. Ради образцов каллиграфического почерка отрок принялся воровать у дяди служебные конверты, содержимое которых, не читая, выбрасывал за забор. К несчастью среди погребённых в сугробе бумаг оказался экземпляр манифеста о вступлении на престол Александра II. Экземпляр предназначался для оглашения на Дедюхинских соляных промыслах. Вскоре полиция сообщила пермскому губернатору, что манифест объявлен по всему Прикамью, за исключением Дедюхина, состоявшего в ведомстве Глинки. Губернатор, рьяно соперничавший с Глинкой за влияние в Уральском регионе, выдвинул предположение, что горный генерал не рад новому монарху. Из столицы был направлен ревизор, которым по трагической случайности или по злому умыслу оказался Иван Сухозанет. Сделанные им выводы, разумеется, говорили не в пользу Глинки.

В октябре 1856 года «высочайшим приказом по Военному ведомству... главный начальник горных заводов хребта Уральского генерал от артиллерии Глинка 1-й [был] назначен к присутствию в Правительствующем Сенате...»23. По сути это было пусть почётное, но всё же удаление от реальных дел и власти. «Республиканец-князь» Пётр Долгоруков язвил: «Сенат утратил ныне всякое значение... Лишь только генерал-лейтенанта или тайного советника разобьёт паралич, его сажают в Сенат. А назначенный в Сенат в том же 1856-м К. И. Фишер простодушно восклицал: «Я мечтал, что отдохну там!»25 Одна из последних уральских встреч генерала Глинки состоялась в декабре 1856 года со знакомым ещё по Полтаве Матвеем Муравьёвым-Апостолом, возвращавшимся по амнистии из ссыльнокаторжной Сибири. «Владимир Андреевич меня встретил в Екатеринбурге... как будто долгой разлуки не было»26, — отписал Муравьёв ещё одному декабристу, Ивану Пущину.

Весной 1857-го почтальоны, пришедшие к пермскому почтмейстеру помочь с парниками, обнаружили под забором груду выброшенных писем, в числе которых был и злополучный манифест. Изобличённый отрок во всём сознался. Не будь среди этих бумаг манифеста, не угоди в историю столь важные лица, негодник отделался бы домашней поркой. Но поскольку всё это произошло и одно важное лицо лишилось места, а другое важное лицо, интриговавшее против первого, оказалось в конфузном положении, отрока сослали с глаз долой на три месяца в мужской монастырь города Соликамска.

Анекдот о роковой роли пермского отрока в судьбе генерала Глинки впервые обнародовал горный деятель Н. Н. Новокрещённых на страницах газеты «Екатеринбургская неделя» в 1891 году. В 1900-м он был перепечатан в «Пермском крае» и в 1901-м — в «Уральской жизни». Новокрещённых застал времена Глинки лишь ребёнком (родился в 1842 году), поэтому его сведения вроде бы не заслуживают доверия. Однако их подтвердили и авторы, которых судьба «горного генерала» нимало не интересовала. Дело в том, что отроком, недрогнувшей рукой швырнувшим монарший манифест под забор, оказался будущий писатель-демократ Фёдор Решетников (1841-1871). Глеб Успенский, лично знавший героя своего очерка «Фёдор Михайлович Решетников», утверждал, что тот в детстве воровал письма потому, что «ему нравилась форма конвертов, гладенькая бумажка, хороший почерк на конвертах». Далее Успенский описал злополучный сугроб, в котором в числе прочего оказался «один весьма важный манифест (1855 г.)». И Авдотья Панаева вспоминала, как Решетников рассказывал ей и Некрасову о том, что «служа при почтовой конторе у своего дяди, крал газеты, чтобы удовлетворить жажду к чтению, как открыли его проделку, найдя в пустыре, которым был огорожен двор, кучу газет, куда забрасывал их юный чтец»27.

Жизненный закат генералы от артиллерии Иван Сухозанет и Владимир Глинка встретили в Петербурге. Первый — в богатстве, в кругу семьи, в собственном трёхэтажном доме на Невском проспекте. В незыблемой вере в своё право на «крещёную собственность». Юрюзанские рабочие десятками подавались в бега, о чрезмерной тяжести их положения предупреждали новый начальник уральских заводов, оренбургский и самарский генерал-губернатор и министр финансов, из Лондона им вторил «Колокол» Герцена. Безуспешно. Генерал же Глинка, не наживший ничего, кроме честного имени, коротал последние дни в доме племянника. Жена давно его оставила, детей у них не было. В повести «Верный раб» Дмитрий Мамин-Сибиряк описал жившего в столице бедного старика — бывшего властелина горнозаводского края.

И смерть пришла к генералам почти одновременно. 8 февраля 1861 года «от нервного удара» скончался Иван Онуф-риевич Сухозанет. До издания царского манифеста об отмене крепостного права оставалось 11 дней. Больше жить было незачем. А Владимир Андреевич Глинка всё-таки дождался крестьянской реформы, о которой когда-то мечтали декабристы. В мир иной его душа отлетела 19 января 1862-го. Так и прожили отмеренный каждому срок два генерала. В одну историческую эпоху, да по-разному.

г. Екатеринбург

Примечания:
1. Глинка С. Н. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника Московского ополчения. СПб. 1836. С. 40-41, 82-84, 122-123; Глинка Ф. Н. Письма русского офицера. М. 1990. С. 76, 258-263.
2. Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллин. 1992. С. 325.
3. Поджио А. В. Записки, письма. Иркутск. 1989. С. 74-75.
4. Волконский С. Г. Записки. Иркутск. 1991. С. 255.
5. Косовский А. И. Воспоминания// Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. Т. 2. М. 1980. С. 28; Воспоминания о службе К. Ф. Рылеева в конной артиллерии //Готовцева А. Г., Киянская 0. И. Правитель дел: К истории литературной, финансовой и конспиративной деятельности К. Ф. Рылеева. СПб. 2010. С. 213-214.
6. Мукомолов А. Ф. На южноуральских заводах. Кн. III. М. 2004. С. 32.
7. Воспоминания Бестужевых. СПб. 2005. С. 41; Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма декабриста. СПб. 2007. С. 157; Розен А. Е. Записки декабриста. СПб. 2008. С. 72.
8. Трубецкой С. П. Записки. Письма И. Н. Толстому 1818-1823 гг. СПб. 2011. С. 76.
9. Сухозанет И. 0.14 декабря 1825 года// Русская старина. 1873. № 3. С. 361-370.
10. Восстание декабристов: Документы. Т. XX. М. 2001. С. 463-467.
11. РГИА. Ф. 44. On. 1. Д. 454. Л. 17.
12. Потоцкий П. Столетие российской конной артиллерии (1794-1894 г.). СПб. 1894. С. 166.
13. H. С. Сухозанет Иван Онуфриевич// Русский биографический словарь. Суворова—Ткачёв. СПб. 1912. С. 195-196.
14. Владимир Андреевич Глинка: Галерея уральских деятелей//Уральское горное обозрение (Екатеринбург). 1900. № 48. 3 декабря. С. 1-3.
15. Белов В. Д. Исторический очерк уральских горных заводов. СПб. 1896. С. 64.
16. Гудков Г. Ф., Гудкова 3. И. Из истории южноуральских заводов XVIII—XIX веков: Историко-краеведческие очерки. 4. 1. Уфа. 1985. С. 195; Неклюдов Е. Г. Уральские заводчики в первой половине XIX века: владельцы и владения. Нижний Тагил. 2004. С. 184-186.
17. Государственный архив Свердловской области (далее — ГАСО). Ф. 129. On. 1. Д. 156. Л. 169-169 об.
18. РГИА. Ф. 37. Оп. 5. Д. 226. Л. 1-8.
19.0 реальности угрозы можно судить по появившемуся 26 ноября 1840 г. указу, позволявшему горным властям устанавливать казённый присмотр над частными заводами «в случае справедливых жалоб рабочих людей на недостаточное
и стеснительное содержание со стороны владельца»// Неклюдов Е. Г. Государство и уральские заводчики: формы «нехозяйственного» управления горнозаводскими округами Урала в первой половине XIX века//Уральский исторический вестник. Екатеринбург. 2005. № 10-11. С. 62.
20. РГАДА. Ф. 1252. On. 1. Д. 90. Л. 1, 5 об., 7 об., 9-15.
21. ГАСО. Ф. 43. Оп. 3. Д. 162. Л. 1-1 об., 3-3 об., 9-11.
22. Там же. Л. 4-5.
23. РГИА. Ф. 37. Оп. 13. Д. 1044. Л. 2-3.
24. Долгоруков П. В. Петербургские очерки. 1860-1867. М. 1992. С. 459.
25. Фишер К. И. Записки сенатора. М. 2008. С. 267.
26. Цит. по: Яровой Ю. Е. Странный генерал Глинка//Рифей. Челябинск. 1976. С. 38.
27. Панаева А. Я. Воспоминания. М. 2002. С. 388-389.

Журнал "Родина" 2012 - №2.

0

9

НЕЖГОСТИЦЫ

Усадьба Нежгостицы (Вал) — самая ближняя к Череменец-кому монастырю. С середины XIX в. она принадлежала Глин-ка-Мавриным. Последний из них, Николай Борисович, считал, что имение находилось в их семье со времен Александра Невского. Оно, действительно, издавна было достоянием его предков — бояр Сукиных.

В начале XVIII в. владельцем был Яков Иванович Сукин, действительный статский советник, первый товарищ С.-Петербургского губернатора. У него с женой Ириной Федоровной, урожденной Нееловой, дочерью соседа — лужского помещика, было трое сыновей, но Алексей и Николай умерли рано, а третий, Александр Яковлевич, достиг больших чинов, стал генералом ОТ инфантерии, сенатором, членом Государственного совета. Широкую известность он получил как комендант Петропавловской крепости в период, когда том содержались декабристы. Сукин входил в состав Верховного уголовного суда над ними, в доме коменданта крепости проводились допросы, при которых бывал н Александр Яковлевич. Ему же приходилось распределять подсудимых по казематам, в соответствии с предписанием Николая I. Декабристы в своих мемуарах совсем неплохо отзываюсь об Александре Яковлевиче, они понимали, что он ничего не мог изменить в их судьбе. Каждый день Сукин осведомлялся об их здоровье, изредка заводил разговор об отвлеченных предметах, но на вопросы, касающиеся настоящего времени, лишь качал головой и вздыхал.

В 1778 г., после смерти отца, Александр Яковлевич унаследовал лужское имение, состоящее к тому времени из деревень Нежгостицы, Коростовичп, Лог, Килица, Хабалпна Гора и частей поселений Точнщи, Клескуши, Пантеленчи, Большой Уд-рай, Щегощо, Шотновичи, Рассохи, Задубье, Заорешье, Старая Середка, Большой и Малый Сырец. Родовоя усадьба Сукиных находилась в селе Вороты, на берегу реки Оредеж, где они выстроили деревянную церковь во имя Св. Николая Чудотворца.

Деревня Нежгостицы (Нежговицы) стояла на берегу реки Быстрнцы (Старицы), соединяющей озера Череменецкое и Вре-во, недалеко от впадения ее в Череменецкое озеро. Речка была запружена, на ней поставлена мучная мельница, а через полотно плотины проходила дорога из Луги в Череменецкнн монастырь. В 1783 г. в деревне насчитывалось 18 крестьянских дворов и душ мужского пола 85, женского 90.

В отличие от своих предков, Александр Яковлевич оценил прекрасные природные условия местности, удобство сообщения с уездным центром и столицей, учел близость деревень Корос-товичи и Задубье, расположенных так же, как и Нежгостицы. на берегу речки Быстрицы, и в 1820-1830-е гг. создал обширную усадьбу, соответствующую современным вкусам и своему достаточно высокому положению.

Усадьба была распланирована с высоким знанием дела, тонким пониманием всех особенностей рельефа и его возможностей для создания разнохарактерных уголков, объединенных единым замыслом. Ни плоскогорье разместились постройки, сады и парки. Двухэтажный деревянный с мезонином господский дом поставили на краю плато. Его центр подчеркивал торжественный шестиколонный портик большого ордера, поднятый на высокий цокольный выступ, сложенный из кирпича. Портик, как обычно, завершался фронтоном, в поле которого, скорее всего, был помещен фамильный герб рода Сукиных.

В отличие от палладианской схемы, распространенной в усадебном строительстве в конце XVIII в., одноэтажные флигеля, соединенные с главным корпусом галереями, не образовывали парадного двора, а были поставлены в одну линию с ним. В одном из них устроили домовую церковь во имя Св. Александра Невского, в другом — кухню. Позже деревянные галереи заменили каменными, а в кухонном флигеле разместили биллиардную. Перед флигелями стояли служебные дома, о по сторонам раскинулись регулярные сады с оранжереями, парниками, теплицами, ледниками, погребами и другими постройками, необходимыми в садово-огородном хозяйстве.

От ворот, поставленных на восточной границе усадьбы, к центру господского дома вела въездная аллея, обсаженная деревьями, перспективу которой замыкал портик. По обеим ее сторонам разбили парк в лучших традициях ландшафтного искусства. Дубы, липы, лиственницы, клены, пихты размещались кругами и куртинами на зеленых газонах между прогулочными дорожками свободного рисунка. Ближе к дому его сменял регулярный сад.

https://img-fotki.yandex.ru/get/373630/199368979.c6/0_219252_2aeb2d9f_XXL.jpg

С озерной стороны фасад дома был аналогичен главному, но вместо цоколя каждая колонна портика здесь опиралась на мощный каменный столб-устой. Выдвинутые далеко вперед цоколь я устои позволили создать открытые балконы на втором этаже и перед мезонином, что было так необходимо в сельской местности. С одной стороны можно было наблюдать приезд гостей, с другой — любоваться далекими видами на озеро и речку. Боковые фасады завершались фронтонами, прорезанными полуциркульными окнами.

В основе таких деревянных домов был простой обшитый тесом сруб с приставленными к нему портиками, колонны которых представляли собой не что иное, как обтесанные бревна. Таким был и усадебный дом в Нежгостицах. Упрощенность классических средств в деревянной архитектуре была достаточно выразительной и открывала возможности для различного формообразования. Это особенно ощущается в капителях колонн, решенных в виде круглых подушек, что придавало фасадам «домашний», интимный характер. В то же время в усадебном доме в Нежгостицах были сохранены все атрибуты, масштаб и соотношения классических каменных построек столичной архитектуры.

С озерной стороны по краю плато были высажены кулисами разные деревья. Отсюда начинался спуск к озеру по склону, крутому в верхней части, а затем более пологому. От дома к озеру была проложена широкая аллея-просека, как бы продолжение центральной оси въездной аллеи. У подножия откоса, огибая холм, ее пересекала поперечная дорожка, ниже которой на поляне положили огромную круглую каменную чашу фонтана. К северу от нее стояло здание, от которого шли коммуникации к фонтану. Их следы можно обнаружить н сегодня.

Судя по плану 1781 г., по откосу естественной террасы рос лес, но он был расчищен, прорублены просеки-лучи, сходящиеся у господского дома, проведены подсадки для создания разнообразных видов. Подтверждением тому служит описание 1904 г.: «Усадебная земля мызы Вал расположена на живописном берегу Череменецкого озера, в виду Череменецкого монастыря, построенного на одном из его островов. Поверхность возвышенная и по мере приближения к озеру становится волнистой, представляя к последнему крутые и отлогие спуски...  К югу от усадьбы вдоль озера, а также к северу при реке Быстрице — заливные луга».

Действительно, с южной стороны усадьбы, за граничным валом, расстилались обширные луга, а на севере над луговым раздольем низкого берега реки высился крутой откос террасы. Неизвестный паркостроитель использовал его для создания романтического уголка с лестницами, переходами, видовыми площадками, каскадами и родниками. В эту композицию была включена и новая мельница, поставленная на берегу запруды.

Вся усадьба тогда занимала 65 десятин, из них сад и постройки — 19 десятин. В ней было все необходимое для комфортного летнего отдыха семьи и приема гостей. Регулярный сад сменялся ландшафтным нарком, светлым лесопарком с мощными стволами сосен, таинственным спуском, где свет едва пробивался сквозь листву. И все это в окружении лугов, реки и озера.

В 1837 г. все лужское имение, в том числе и престижную благоустроенную усадьбу Нежгостицы, после смерти отца унаследовала единственная дочь Александра Яковлевича Анна Александровна, вышедшая в 1824 г. замуж за Семена Филипповича Маврина. Он был значительно старше жены, военную карьеру начал еще в 1782 г. гвардии ротмистром, но, дослужившись до чина подполковника, перешел на гражданскую службу в Сенат. На новом поприще он достиг чина действительного статского советника и от Сената был введен в состав Верховного уголовного суда над декабристами.

Семен Филиппович был достаточно богат, имел 4000 душ в Тверской и Новгородской губерниях, да и лужское имение жены было неплохим приданым. У них было три дочери, и Маврины продолжали благоустраивать усадьбу, при которой, кроме прислуги, лакеев, горничных, поваров, конюхов, были управляющий, писарь, двое старост, кузнец, мельник, столяр, кучер и пять садовников. Их количество объясняется тем, что в соседней деревне Коростовичи Маврины устроили небольшую усадьбу, где сосредоточили хозяйственное управление всем лужским имением и насадили большой фруктовый сад площадью 5 десятин. Эта усадьба находилась всего в одной версте от Нежгостиц, и здесь было немало построек: двухэтажный господский дом, флигеля для рабочих и служащих, конюшни, скотный двор, ледник, бани, гумно, рига, молочня, птичник, что свидетельствовало о том, что Маврины завели настоящее помещичье хозяйство, которого при усадьбе Нежгостицы не было.

В соседней деревне Задубье на берегу реки Быстрицы они выстроили еще одну мельницу с каменным нижним и деревянным верхним этажами, также жилой двор с домом для приезжающих помольщиков. Новое здание мельницы в Нежгостицах было тоже двухэтажным, но целиком каменным, а при нем два жилых дома, каменный и деревянный, каретник, конюшни, погреб, кладовые.

Оставшись вдовой, Анна Александровна Маврина много сил положила на лучшее устройство хозяйства, стараясь сделать его рентабельным и доходным. Недаром в 1861 г. Нежгостицы были включены в число образцовых имений Лужского уезда.

Годом раньше Анна Александровна по дарственной передала права владения этим прекрасным имением дочери Александре Семеновне, вышедшей в 18-18 г. замуж за Бориса Григорьевича Глинку. Свое вступление во владение она отметила тем, что переселила крестьян села Нежгостицы на другое место «ввиду неприятностей, причиняемых крестьянами, усадьбы которых расположены вокруг помещичьей >.

Род Мавриных, как и Сукиных, пресекся по мужской линии, и потому в 1865 г. по просьбе Бориса Григорьевича «мнением Государственного совета ему и потомкам дозволено носить фамилию Глинка-Мавриных». Так от старинного польского рода ГЛИНОК отошла ветвь Глинка-Мавриных, предок которых смоленский вотчинник Виктор-Владислав Глинка принял православие в связи с возвратом Смоленска России в 1654 г.

Глинки дали России немало выдающихся людей: писателей, ученых, военных, государственных деятелей, в их числе и композитор Михаил Иванович Глинка. Неординарным человеком был и отец Борисе Григорьевича — один из образованнейших людей своего времени. Он знал несколько языков, издал немало своих книг и в 1803 г. стал профессором русской словесности в Дерптском университете. В своем историческом романе «Кюхля» Ю.Н. Тынянов писал о нем: «Григорий Андреевич Глинка был человек во многом примечательный. Карьера его была несколько необычна. В молодости он был блестящим пажом, потом гвардейским офицером, вел широкую жизнь и быстро шел вверх. Потом, в один прекрасный день его смутило, он заперся, захандрил, подал в отставку и уединился. С удивлением друзья узнали, что этот веселый гвардеец сидит, КОК школьник, за книгами, а через некоторое время услышали странную новость: Григорий Глинка стал профессором русской словесности в Дерптском университете, должность более подходящая для подьячего, чем для настоящего дворянина, к тому же гвардейца».

Но именно благодаря знаниям в 1811 г. Григорий Андреевич стал воспитателем великих князей Николая и Михаила Павловичей. В 1816 г. он сопровождал в путешествии по России и за границей Николая Павловича, а через два года — Михаила Павловича. В пути он и умер от аневризмы сердца.

Его жене Юстине (Устинье) Карловне, урожденной Кюхельбекер, одной пришлось поднимать сыновей. Старшему Дмитрию тогда было десять лет, а младшему Борису восемь. Детство они провели в родовом имении Закупе в Смоленской губернии, но затем переехали в столицу. А.О. Смирнова-Россет вспоминает, что в то время, когда она училась в Екатерининском институте, у начальницы его, Анны Ивановны Брейткопф, «по вечерам бывали два гимназиста Митенька и Боренька Глинки, и мы с ними играли в шахматы». Мальчики, конечно, общались не только со своей теткой А.И. Брейткопф, но и с дядей, братом мак рп, Вильгельмом Кюхельбекером, поэтом, другом А.С.Пушкина.

В отличие от брата Дмитрия, который стал дипломатом, Борис Григорьевич избрал военную карьеру. Окончив училище гвардейских юнкеров, он начал службу унтер-офицером Московского полка, затем участвовал в Варшавском сражении и в 1849 г. был уже генерал-майором, флигель-адъютантом императора. За ревностную службу он заслужил благодарность от двух императоров: Николая I и Александра И. В 1866 г. его назначили командующим войсками Казанского военного округа и одновременно лужение дворяне избрали его почетным мировым судьей.

После переселения крестьян Глинки-Маврины не только расширили и благоустроили усадьбу, но построили дачи под аренду. Свой доход они увеличили благодаря покупке еще одной мельницы на реке Быстрице-Карамышевекон, где выстроили трехэтажное каменное здание с флигелями для мельника и помольщиков, хлебный амбар, кузницу, ригу и гумно. Увеличили также фруктовые сады в Коростовнчих. К концу 1880-х гг. в них насчитывалось 3000 яблонь, 10 000 кустов крыжовника, смородины и малины, а в оранжереях и парниках выращивали немало фруктов и овощей.

Жизнь в усадьбе была поставлена на широкую ногу. Специально для гостей был выстроен новый каменный двухэтажный флигель. Все Глинки были дружны между собой, любили родню и в Нежгостицах гостили подолгу. Вот и дядя Бориса Григорьевича, Владимир Андреевич, после отставки в 1860 г. постоянно жил в Нежгостицах, где и умер, захоронен он в Череменецком монастыре. Еще раньше на монастырском кладбище были похоронены Маврины — родители Александры Семеновны, а вскоре и она нашла здесь упокоение.

Через четыре года после кончины Александры Семеновны, в 1889 г., с согласия отца произошел раздел лужского имения. Родовая усадьба Вороты досталась незамужней сестре Вере, а Нежгостицы братьям Владимиру и Николаю Борисовичам. Владимир избрал статскую службу и, окончив С.-Петербургский университет, служил в земском отделе Министерства внутренних дел, где дослужился до чина статского советника, вышел в отставку и осел в имении. Дворяне Лужского уезда в 1881-1893 гг. неоднократно избирали его своим предводителем.

После смерти брата в 1893 г. единственным владельцем имения стал Николай Борисович. Окончив 2-ю казанскую гимназию, он пошел по военной стезе, дослужился до чина полковника и в 1895 г. вышел в отставку. С тех пор он почти безвыездно жил в Нежгостицах, проматывая то, что оставили ему предки. Ведя довольно разгульный образ жизни, играя в карты и постоянно нуждаясь в деньгах, Николай Борисович закладывал и перезакладывал имение по частям. Благодаря этим бесконечным залогам в банковских документах сохранилось немало сведений, характеризующих как положение имения, так и действия владельца, который, проявляя черты «барства дикого», наводил страх на всю округу своими гайдуками, превратил традиции в фаре, театрализованное представление.

В 1903 г. имение было назначено на торги, и в усадьбу при ехали оценщики, о чем сам Николай Борисович писал так: «По старинным традициям моего дома я их принял как дорогих почетных гостей, то есть с пушечной стрельбой, весь путь за иол-версты от дома освещенный факелами и бенгальскими огнями, лакеи в старинных дедовских ливреях, егеря-лесничие в парадных древнерусских костюмах с мехами, черкесы в своих нарядах. Обед сервирован в большом красном зале, штофные обои которого увешаны портретами моих предков.

Сервирован обед дома — тарелки и блюда прадедовского серебра, сервиз голубой с золотом, пожалованный Николаем I моему деду. Весь дом освещен розовыми и голубыми свечами, как это у нас полагается в парадных случаях. К несчастью, с первого же вечера начались недоразумения между оценщиками... Вели себя безобразно. В следующие два дня осмотр лесов... Описание их неправильное». В связи с этим он просит прислать других оценщиков.

0

10

В 1904 г. за карточные долги имение все-таки поступило на торги. Его купила через подставное лицо баронесса Мария Федоровна Байо де Гоезе, урожденная Чернышева, которая сразу же переписала его на барона Армина Евгеньевича Фалькерзама, а сама уехала за границу. Только потеряв имение, Николай Борисович начал настоящую войну за его возврат, писал во все инстанции и даже императору Николою II.

Более того, ссылаясь на то, что торги были фиктивными, он начал судебный процесс с Фалькерзамом. Он даже нашел свидетелей, подтверждавших, что «торги были фиктивными и имение отошло даром, что официальные лица в банке были подкуплены... Имение приобретено за сумму в пять раз меньшую реальной цены». Этот процесс перехода родовых дворянских имений в чужие руки, широко распространившийся с конца XIX в., был неизбежен из-за того, что дворяне не умели, а иногда и не хотели заниматься хозяйством.

Благодаря залоговым и тяжбенным документам сохранилось немало описаний усадьбы Нежгостицы. Так, в 1895 г. отмечалось: «Усадьба Вал расположена в красивой местности, на берегу Череменецкого озера. При усадьбе парк в 100 десятин чистого соснового лесо». К этому еще добавлялось восемь дач. В 1902 г. в аренду сдавались уже не только дачи, но и все мельницы, и усадьбы в Голубково и Алтуфьевом береге, купленные в 1890 и 1895 гг., пахотные земли, луга, пустоши, корчма. Доход поступал и от продажи белого песка со слюдой, и от рыбной ловли. Но Николай Борисович использовал его не по-хозяйски.

В 1904 г. при передаче имения были описаны все строения. Тогда в усадьбе Нежгостицы в хорошем состоянии находились: «трехэтажный барский деревянный дом на каменном фундаменте, два флигеля по сторонам дома, в одном церковь, в другом биллиардная, жилые флигеля — один каменный, два деревянных, каменная оранжерея с квартирой садовника, три каменных вишневых сарая, один деревянный цветочный, двойной каменный погреб со сводами и каменная водоподъемная башня, от которой проведен водопровод в господский дом и оранжереи». Тогда же был описан усадебный дом: «В первом этаже десять комнат, во втором девять и в третьем — шесть комнат... Особенно роскошной отделкой отличаются комнаты первого и второго этажей, печи изразцовые».

В поверочной описи отмечалось: «Окружающая местность имеет живописные виды, прилегает к двум озерам Череменецкому и Врево. В данной местности залегают известняки, ценные по составу, они будучи заповедными не эксплуатировались и охраняются. Имение находится посреди имений родовитых и влиятельных лиц, ведущих интенсивное хозяйство... Весьма живописное расположение между двух озер, на возвышенности, прекрасные гигиенические условия, выгодное положение между прочими имениями, оживленность края, удобство путей сообщения. Доходность обуславливается десятью домами-дачами, фруктовым садом, обширным вековым сосновым парком и березовой рощей, которые представляют ценность... Под дачи сдается в усадьбе Вал большой барский дом, два флигеля».

Казалось бы, нужно дорожить таким прекрасным поместьем, приносящим немилый доход, но Николаю Борисовичу пришлось С ним распрощаться по собственной вине. В течение нескольких лет после потери имения он продолжал бомбардировать всех и вся своими заявлениями и предупреждениями. В 1909 г. он обратился в Министерство финансов: «...ныне положение итого несчастного имения в конец разоренного бароном Фалькерза-мом, который не довольствуясь опустошением лесов, продал на сруб столетние липовые, кленовые, тополевые аллеи в саду имения, продал на снос не только хорошие деревянные строения, по продавал и каменные».

А Лесное ведомство Николай Борисович просил наложить арест на имение ввиду того, что «нынешний фиктивный владелец имения Нежгостицы-Вал барон Фалькерзам, у которого я оспариваю право собственности на имение, производил всю зиму и продолжает производить рубку и продажу почти всего леса».

Эксперты подтвердили: «Весь ценный лес за 1906-1908 гг. сосновый, рассчитанный на 50 лет, вырублен. Рубится и лиственный... Совсем не тронут ни хвойный, ни лиственный лес в так называемом парке при усадьбе Вал. Дровяной лес еще остался, но строевого леса уже не найти. Полевое хозяйство, отданное в руки арендаторов, также не на высоте, почвы истощаются, скота мало... Высокую оценку имеет усадебный участок». Но заключили, что «несмотря на неприглядную картину хозяйства банк не может понести большого убытка при ликвидации имения». А потому строгих мер к владельцу не было принято. Более того, ему разрешили продавать участки и пустоши.

В 1907 г. Фалькерзам оформил доверенность на имение присяжному поверенному М.С. Залшупину, которого банк считал истинным владельцем, поскольку он перевел на себя большую часть закладных. Он продолжал рубку леса, продажу и залог участков, строительство дач иод аренду, и в результате у него остались лишь усадьба «Нежгостицы, деревня Коростовичи, две мельницы и две пустоши, а всего 1850 десятин».

В 1915 г. имение в этом составе перешло к его жене Сабине-Стефании Яковлевне Залшуииной, у которой вскоре оно сократилось до 1170 десятин. Так было раздроблено родовое имение Сукиных-Мавриных-Глинок-Мавриных. Для сравнения достаточно сказать, что в середине XIX в. оно насчитывало 13 730 десятин.

В советское время усадьба была превращена в крупную здравницу с новым названием «Красный вал». Уединенность усадьбы, прекрасное местоположение, благоприятный микроклимат, обилие воды и зеленых насаждений способствовали тому, что этот санаторий существует и поныне.

На плоскогорье расположились жилые, хозяйственные, административные и лабораторные корпуса, площадки для активного отдыха, огороды. Здесь сохранились и участки старого пейзажного парка с групповыми посадками липы, дуба, лиственницы, клена, вяза, пихты. В южной части плато среди сосен на месте старой выросла новая молодая березовая роща, а вдоль кромки террасы можно найти остатки кленовой аллеи.

Главная аллея, идущая от въездных ворот и продолжающаяся но спуску к озеру, первоначально была обсажена липами, но в период организации санатория здесь посадили ели в два ряда с каждой стороны, что сделало ее довольно угрюмой. На склоне к озеру хорошо сохранился сосновый лесопарк с вкраплениями березы, ели, дуба, липы, ольхи, осины, ивы белой, лещины. На нижней террасе, на обширной поляне, все так же лежит каменная чаша фонтана. Живописная тропа вдоль берега озера не утратила следов пейзажного оформления. Здесь можно встретить старые сосны, двуствольные березы, шиповник и бузину. Открытый заливной луг у устья речки Быстрицы подчеркивает окружающий его повышенный рельеф, и отсюда отчетливо видна разница высот, которая составляет 10-15 метров.

К мельнице все так же можно спуститься с верхней террасы по северному крутому спуску, где сохранился романтический укромный уголок с тенистыми шатрами разросшихся крон старых деревьев, родниками на дне ущелья, лестницами и видовыми площадками, откуда можно полюбоваться петлеобразным изгибом речки Быстрицы.

И хотя исчезли старинные усадебные постройки, изменилась дорожная сеть, нарушены визуальные связи, общая композиция усадьбы сохранилась, и она до сих пор является интересным примером пейзажного парка с элементами регулярности, созданного в первой трети XIX в.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГЛИНКА Владимир Андреевич.