Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГЛИНКА Фёдор Николаевич.


ГЛИНКА Фёдор Николаевич.

Сообщений 11 страница 20 из 42

11

Н.К. Замков

Пушкин и Ф.Н. Глинка.

Замков Н. К. Пушкин и Ф. Н. Глинка // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Рос. акад. наук. - Пг.: Тип. Рос. акад. наук, 1918. - Вып. 29/30. - С. 78-97.
       
 
Пушкинъ и Ѳ. Н. Глинка.
       
Вопросъ объ отношеніяхъ Пушкина и Ѳ. Н. Глинки отчасти былъ уже освѣщенъ въ литературѣ пушкиновѣдѣнія, но попытку сгруппировать важнѣйшія свѣдѣнія объ этихъ отношеніяхъ сдѣлалъ лишь Н. О. Лернеръ въ своей замѣткѣ: "Изъ отношеній Пушкина и Ѳ. Н. Глинки"1). Замѣтка эта далеко не исчерпываетъ всѣхъ имѣющихся данныхъ, почему мы и имѣемъ въ виду изложить эти данныя, сообщивъ попутно и кое-что новое.
Въ лицейскую пору Пушкинъ не былъ лично знакомъ съ Ѳ. Н. Глинкою. Зная его лишь по "Письмамъ Русскаго офицера" и по случайнымъ журнальнымъ произведеніямъ, Пушкинъ, видимо, не высоко цѣнилъ поэтическійего даръ, такъ какъ въ Посланіи къ дядѣ Василію Львовичу (1817 г. - "Скажи, Парнасскій мой отецъ"...) назвалъ его "довольно плоскимъ пѣвцомъ". Знакомство состоялось вскорѣ послѣ окончанія Пушкинымъ Лицея, и, по свидѣтельству Ѳ. Н. Глинки, они быстро сошлись: "...Я очень его любилъ, какъ Пушкина, - писалъ впослѣдствіи Ѳ. Н., - и уважалъ, какъ въ высшей степени талантливаго поэта. Кажется, и онъ это чувствовалъ и потому дозволялъ мнѣ говорить ему прямо на прямо на счетъ тогдашней его разгульной жизни. Мнѣ удалось даже отвести его отъ одной дуэли"2)... Правдивость  этого свидѣтельства нѣтъ основаній заподозрить, и весьма вѣроятно, что Глинкѣ, дѣйствительно, не разъ удавалось вліять на Пушкина въ хорошую сторону: современники единогласно изображаютъ его, какъ человѣка съ исключительно ясной душой, съ неисчерпаемымъ запасомъ добродушія и горячей любви къ людямъ. Нравственный обликъ Ѳ. Н. ярко вырисовывается изъ строкъ письма его (отъ 17-го сентября 1824 г.) къ Н. С. Мордвинову, впослѣдствіи графу1); выясняя свои взгляды на правовыя и моральныя взаимоотношенія людей, онъ писалъ: "Было время, когда и я, воображая стать полезнымъ соотечественникамъ охотно промѣнивалъ все, что ласкаетъ молодымъ лѣтамъ, на трудное изысканіе тѣхъ высокихъ началъ, на которыхъ зиждется благосостояніе обществъ гражданскихъ. Науки политическія, столь привлекательныя по своей ясности, и новѣйшіе философы, съ ихъ отвлеченными умозрѣніями, были уединенными собесѣдниками моихъ долгихъ вечеровъ, тогда какъ дневная служба давала часто случай прилагать теорію къ самому опыту"2)...
Когда въ 1820 г. Пушкину грозила тяжкая кара за распространеніе своихъ "либеральныхъ" сочиненій, Ѳ. Н. проявилъ самое горячее участіе къ нему и своимъ заступничествомъ передъ гр. М. А. Милорадовичемъ, - адъютантомъ котораго онъ тогда состоялъ, - способствовалъ, вмѣстѣ съ Жуковскимъ, Карамзинымъ, А. И. Тургеневымъ и др., предотвращенію болѣе серьезнаго наказанія,     
чѣмъ почетная ссылка на югъ. - Постигшая Пушкина опала не только не помѣшала Ѳ. Н. напечатать въ "Сынѣ Отечества" свое Посланіе къ нему (1819 г.)1), вызванное чтеніемъ "Руслана и Людмилы", но, повидимому, послужила даже побудительной причиной для этого.
       
Судьбы и времени сѣдого
Не бойся, молодой пѣвецъ!
Слѣды исчезнутъ поколѣній,
Но живъ талантъ, безсмертенъ геній!
       
- восклицалъ Глинка въ Посланіи; это горячее слово ободренія было для лишеннаго общества друзей поэта тѣмъ большей моральной поддержкой, что оно являлось также чуть ли не первымъ всенароднымъ признаніемъ геніальности его творческаго дарованія. Оцѣнивъ искренность душевнаго порыва Глинки, Пушкинъ писалъ о немъ брату - 27-го іюня 1821 г.: "Если ты его увидишь, обними его, братски, скажи ему, что онъ славная душа, и что я люблю его какъ должно"2); въ слѣдующемъ же году онъ отвѣтилъ на Посланіе Глинки-"Аристида" прекрасными строками своего Посланія: "Когда средь оргій жизни шумной"..., гдѣ называлъ его "великодушнымъ гражданиномъ". Посылая - въ январѣ 1823 года - эти стихи брату, Пушкинъ писалъ ему: "...покажи ихъ Глинкѣ, обними его за меня и скажи ему, что онъ - все-таки почтеннѣйшій человѣкъ здѣшняго міра"3). - Когда порученіе было исполнено и Левъ Сергѣевичъ сообщилъ брату4) о произведенномъ впечатлѣніи, тотъ отвѣчалъ: "Я радъ, что Глинкѣ полюбились мои стихи - это была моя цѣль... Мы съ нимъ приятели"5)... 
Между тѣмъ, многочисленныя произведенія Ѳ. Н. Глинки все болѣе принимали піэтическій характеръ, которымъ уже всецѣло проникнуты его "Опыты священной поэзіи", вышедшіе въ 1826 г. - Пушкинъ не могъ, конечно, сочувствовать столь однообразному направленію поэтической дѣятельности Глинки, и уже въ словахъ его письма къ брату: "...все-таки почтеннѣйшій человѣкъ"... - сквозитъ нѣкоторая доля ироніи; въ письмѣ къ князю Вяземскому (ноябрь 1824 г., черновой варіантъ) онъ бросаетъ уже насмѣшку: "А потопъ то! Жду водянаго псалма Ѳиты"1); въ началѣ же слѣдующаго - 1825-го г. - клеймитъ піэтизмъ Глинки цѣлой забавной эпиграммой:
       
"Нашъ другъ Ѳита, Кутейкинъ въ эполетахъ,
Бормочитъ намъ разтянутый псаломъ:
Поэтъ Ѳ[ита] не становись Ферто̀мъ!
Дьячекъ Ѳ[ита] ты Ѵ [жица] въ поэтахъ!"2).
       
Посылая эту эпиграмму князю Вяземскому, Пушкина проситъ, однако, "не выдавать" его, т. е. не показывать никому эпиграммы: "Ѳита бо другъ сердца моего, мужъ благъ, незлобивъ, удаляяйся отъ всякія скверны"3); въ 1828 г. за тотъ же піэтизмъ Глинка попадаетъ въ Пушкинское "Собраніе насѣкомыхъ" съ прозвищемъ: "Божія коровка".
Такая двойственность въ отношеніяхъ Пушкина къ Глинкѣ, какъ увидимъ, замѣчается и позднѣе; причины ея слѣдуетъ искать не только въ разницѣ оцѣнокъ Глинки-поэта и Глинки-человѣка, но и въ невозможности одинаково относиться къ разнымъ сторонамъ его поэтическаго дарованія. Пушкинъ цѣнилъ въ Глинкѣ, конечно, не только человѣка и гражданина, но и поэта, - однако, подкупали его лишь отдѣльныя свойства произведеній Глинки,       ставившія его выше многихъ современныхъ ему поэтовъ, т. е., - глубокій, неподдѣльный лиризмъ, яркость и смѣлость образовъ и т. под.: эти свойства дарованія Глинки роднили его съ Пушкинымъ, - поэтомъ младшаго, по отношенію къ нему, поколѣнія, - и отъ нихъ то есть нѣчто и въ раннихъ поэтическихъ достиженіяхъ великаго поэта. Но родственность нѣкоторыхъ свойствъ дарованій не могла уничтожить разницы міровоззрѣній Пушкина и Глинки: Пушкину были совершенно чужды - какъ присущій Глинкѣ этическій дидактизмъ, - особенно яркій въ его "Опытахъ Аллегорій въ стихахъ и прозѣ" (С.-Пб. 1826 г.), - такъ и преобладающая черта его произведеній, давшая В. Н. Олину поводъ упрекнуть его (въ 1830 г.) въ томъ, что онъ "слишкомъ горячо вводитъ въ поэзію нашу усыпительный духъ Германскаго мистицизма"; этотъ уклонъ творчества Глинки и вызвалъ всѣ остроумные уколы со стороны Пушкина.
Что касается отношеній Глинки къ Пушкину, то его теплое, дружеское чувство къ нему - съ оттѣнкомъ преклоненія передъ мощнымъ талантомъ - не измѣнялось никогда. Сосланный въ 1826 г. въ Петрозаводскъ1), онъ всегда живо интересуется судьбой Пушкина, а въ 1830 г. посылаетъ ему свою новую поэму "Карелія"2), вмѣстѣ съ полнымъ искренняго чувства письмомъ - отъ 17-го февраля: "...Изъ глубины Карельскихъ пустынь, - пишетъ онъ: "я посылалъ вамъ (чрезъ б. Дельвига) усердные поклоны. Часто, часто (живя только воспоминаніемъ) припоминалъ я то пріятнѣйшее время, когда пользовался удовольствіемъ личныхъ съ вами свиданій, вашею бесѣдою и, какъ мнѣ казалось, пріязнію вашею, для меня драгоцѣнною. И безъ васъ мы, любящіе васъ, были съ вами. Въ піитическомъ  уголкѣ любезнаго П. А. Плетнева мы часто и съ любовію объ васъ говорили, радовались возрастающей славѣ вашей и слушали живое стереотипное изданіе твореній вашихъ - вашего любезнаго братца Льва Сергѣевича.... У меня есть вашъ портретъ1). Только жаль, что вы въ немъ представлены съ какою-то пасмурностію; нѣтъ той веселости, которую я помню въ лицѣ вашемъ. Ужели это слѣдствіе печалей жизни? Въ такомъ случаѣ, молю жизнь, чтобы она, занявъ все лучшее у Музъ и Славы, утѣшала бы васъ съ такимъ же усердіемъ, съ какимъ я читаю ваши плѣнительные стихи"; поручая, въ заключеніе, благосклонности Пушкина свою поэму, Глинка выражаетъ надежду, что онъ замѣтитъ въ "Кареліи" "чувствованія незамѣтныя другимъ или другими пренебрегаемыя"2)...
Но, еще до написанія этого письма, въ 10-мъ Љ "Литературной Газеты" отъ 15-го февраля (ценз. пом. 14 февр.) появилась анонимная рецензія "Кареліи", несомнѣнно принадлежащая Пушкину. Рецензія эта лишь совсѣмъ недавно была приписана Пушкину М. Л. Гофманомъ3), на основаніи анализа внутренняго содержанія ея: чрезвычайно осторожно подходя къ своему выводу, М. Л. Гофманъ далъ все же столь исчерпывающее обоснованіе его, что, по нашему мнѣнію, уже одно это обоснованіе давало возможность включить рецензію въ собраніе сочиненій Пушкина; остается только удивляться, почему В. Я. Брюсовъ4) нашелъ въ доводахъ М. Л. Гофмана одни лишь "общія мѣста" и "не узналъ" Пушкина въ поразительно яркой и "насыщенной" рецензіи на "Карелію"; не менѣе странно и то обстоятельство, что на рецензію не обратилъ вниманія Н. О. Лернеръ, столь   тщательно изучавшій "Литературную Газету" и останавливавшійся, въ поискахъ забытыхъ строкъ Пушкина, на гораздо болѣе сомнительныхъ, а иногда и на явно, почти, не-пушкинскихъ статьяхъ. Намъ пришлось уже въ другомъ мѣстѣ указать на чрезвычайную убѣдительность доказательствъ М. Л. Гофмана1), теперь же мы имѣемъ возможность дать документальное подтвержденіе его мнѣнія; въ бумагахъ Ѳ. Н. Глинки, хранящихся въ архивѣ Общества Любителей древней письменности2), имѣется слѣдующее черновое письмо его къ П. К. [Щебальскому]3):
"Милостивый Государь Петръ Карловичъ! Письмо ваше любезное, обязательное письмо уяснило и дополнило статью вашу4). Давно не слыхалъ я привѣтнаго слова изъ современнаго литтературнаго міра. Оно, можетъ быть, такъ и должно быть: прочитанный листокъ газеты, карта, убитая банкометомъ на игорномъ столѣ, бросаются просто подъ столъ. - Ныньче все прошедшее называютъ отжившимъ, хотя, можетъ быть, оно и далеко еще не лишено жизни. Но вы смотрите на вещи иначе; даже и въ томъ, что мнѣ самому казалось увядшимъ, съумѣли вы найти довольно свѣжести. За то и статья и письмо ваше напомнили мнѣ о той радушной рецензіи о моей поэмѣ: "Карелія", которую написалъ и напечаталъ (въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" тридцатыхъ    годовъ)1) незабвенный Пушкинъ. Та - въ Петрозаводскѣ, ваша - въ Твери доставили мнѣ истинное удовольствіе. - Примите же, Милостивый Государь! и мою искреннюю благодарность, которую желалъ бы выразить присылкою чего либо изъ старины; но къ сожалѣнію частые и невольные переѣзды изъ края въ край Россіи, два пожарные случая и разныя непредвиденныя обстоятельства заставили меня разтерять многое. Стану однакожъ прилежнѣе углубляться въ залежи моихъ стародавнихъ бумагъ. Я могъ бы вамъ сказать объ уцѣлѣвшихъ у меня (нигдѣ ненапечатанныхъ) нѣкоторыхъ бумагахъ, напримѣръ: письмо Карамзина, письмо Пушкина2), письмо Ермолова, письмо Н. М. Каменскаго (изъ подъ Рушука), два письма А. С. Норова (все собственноручныя) и письмо (за подписью) Бенигсена - послѣ Прейсишъ-Ейлаускаго сраженія. - Но все это касается болѣе лично меня и едва ли можетъ интересовать кого либо другова.
Во всякомъ случаѣ, будетъ стараться сдѣлать вамъ угодное имѣющій честь быть, съ отличнымъ къ вамъ уваженіемъ, вашимъ покорнѣйшимъ слугою Ѳ. Глинка".
Подчеркнутая нами фраза Ѳ. Н. Глинки отвергаетъ всякія сомнѣнія въ авторствѣ Пушкина и позволяетъ уже безъ всякихъ оговорокъ включить въ текстъ его сочиненій и эту рецензію, доказывающую, что, несмотря на отрицательное отношеніе къ піэтизму Глинки, Пушкинъ все-таки цѣнилъ его своеобразное поэтическое дарованіе; дарованіе это онъ поразительно ярко и полно охарактеризовалъ въ слѣдующихъ немногихъ словахъ своей рецензіи: "Изо всѣхъ нашихъ Поэтовъ, Ѳ. Н. Глинка, можетъ быть, самый оригинальный. Онъ не исповѣдуетъ ни древняго, ни Французскаго Классицизма, онъ не слѣдуетъ ни готическому, ни новѣйшему Романтизму; слогъ его не напоминаетъ ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковскимъ и Батюшковымъ. Вы столь же легко угадаете Глинку въ элегическомъ его Псалмѣ, какъ узнаете Князя Вяземскаго въ станцахъ метафизическихъ или Крылова въ сатирической притчѣ. Небрежность рифмъ и слога, обороты то смѣлые, то прозаическіе, простота, соединенная съ изысканностію, какая-то вялость и въ то же время энергическая1) пылкость, поэтическое добродушіе, теплота чувствъ, однообразіе мыслей и свѣжесть живописи, иногда мѣлочной, - все даетъ особенную печать его произведеніямъ"2)... - Эта блестящая по своей "насыщенности" и правдивости характеристика не покажется пристрастной, если сравнимъ мнѣніе Пушкина съ мнѣніемъ новѣйшаго біографа Ѳ. Н. Глинки, утверждающаго, что "въ лучшихъ своихъ произведеніяхъ - онъ выше Мерзлякова, своеобразнѣе Козлова и по силѣ лиризма приближается къ Жуковскому"3); да и вообще рецензію Пушкина нельзя назвать хвалебной, такъ какъ указанія на достоинства произведеній Глинки осторожно и, повидимому, сознательно чередуются въ ней съ указаніями отрицательныхъ сторонъ его творчества: "небрежность риѳмъ и слога", "прозаическіе обороты", "вялость", "однообразіе мыслей" и т. п.
Весною 1830 года, благодаря хлопотамъ друзей и ходатайству    Жуковскаго1), Глинка былъ переведенъ въ Тверь, а въ августѣ того же года онъ имѣлъ уже возможность лично поблагодарить Пушкина за "радушную" рецензію: 10-го августа Пушкинъ и князь Вяземскій выѣхали изъ Петербурга въ Москву и по дорогѣ навѣстили его въ Твери2); объ этомъ посѣщеніи Глинка вспоминаетъ въ письмѣ къ Пушкину отъ 28-го іюля 1831 г.; прося его похлопотать вмѣстѣ съ Жуковскимъ объ улучшеніи своей "изувѣченной" судьбы, онъ пишетъ: "Драгоцѣнное посѣщеніе ваше для меня сугубо-памятно. Вы утѣшили меня, какъ почитателя вашего, давно желавшаго васъ видѣть и обнять и, въ то же время, вы приняли во мнѣ участіе, какъ человѣкъ, въ которомъ совсѣмъ не отразился настоящій вѣкъ. Съ добродушіемъ, приличнымъ старому, доброму времени, вы сами взялись похлопотать (разумѣется по возможности) объ улучшеніи моего положенія"3)...
Довольно высоко оцѣнивъ въ своей рецензіи поэтическій талантъ Глинки, Пушкинъ не могъ, однако, примириться со странными полетами фантазіи поэта-мистика; въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" на 1831 г., въ числѣ другихъ произведеній Глинки, было помѣщено (стр. 72) его шестистишіе: "Бѣдность и утѣшеніе"      представляющее обращеніе къ женѣ1) и оканчивающееся стихами:
       
"...Ты все о будущемъ полна заботныхъ думъ:
Богъ дастъ дѣтей?... Ну что жь? - пусть Онъ нашъ будетъ Кумъ!"
Въ письмѣ къ Плетневу отъ 7-го января 1831 г. Пушкинъ иронизируетъ по этому поводу: "...Бѣдный Глинка работаетъ, какъ батракъ, а проку все нѣтъ. Кажется мнѣ, онъ съ горя рехнулся. Кого вздумалъ просить къ себѣ въ кумовья! Вообрази, въ какое положеніе приведетъ онъ и священника и дьячка, и куму и бабку, да и самаго кума, котораго заставятъ же отрекаться отъ дьявола, плевать, дуть, сочетаться и прочія творить продѣлки. Нащокинъ увѣряетъ что всѣхъ избаловалъ покойникъ Царь, который у всѣхъ крестилъ ребятъ. Я до сихъ поръ отъ дерзости Глинкиной опомниться не могу. Странная вещь, непонятная вещь!"2)...
Неизвѣстно, дошла ли до Глинки эпиграмма на него Пушкина (1825 г.), но трудно сомнѣваться въ томъ, что онъ зналъ, къ кому относится прозвище: "Божія коровка" въ "Собраніи насѣкомыхъ" (1828 г.), напечатанномъ лишь въ "Подснѣжникѣ" на 1830 г. (ценз. пом. - 7-го марта 1830 г.)3). Когда въ 1831 г. до Пушкина дошелъ слухъ, что на него сердится за что-то Глинка, онъ счелъ это, конечно, результатомъ безобиднаго, въ    сущности, укола своей эпиграммы, почему и рѣшилъ оправдаться передъ нимъ; приглашая Глинку участвовать въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" на 1832 г., Пушкинъ писалъ ему 21-го ноября 1831 г.: "...Мнѣ говорятъ, будто вы на меня сердиты; это - не резонъ: сердце сердцемъ, а дружба дружбой. Хороши и тѣ, которые ссорятъ насъ Богъ вѣдаетъ какими сплетнями. Съ моей стороны, моимъ искреннимъ, глубокимъ уваженіемъ къ вамъ и вашему прекрасному таланту я передъ вами совершенно чистъ... Можетъ быть, увижу васъ скоро; по крайней мѣрѣ приятно кончить мнѣ письмо мое симъ желаніемъ. Весь вашъ безъ церемоніи Пушкинъ"1).
Отвѣтъ Глинки нсполненъ душевнаго благородства: "Вчера имѣлъ я честь получить письмо ваше отъ 21-го Ноября, - писалъ онъ Пушкину 28-го ноября 1831 г. - Весело было мнѣ взглянуть на почеркъ руки вашей; спасибо сплетчикамъ за доставленное мнѣ удовольствіе читать строки ваши. Но я долго думалъ и не могъ додуматься, изъ чего бы можно было вывести, что яко-бы я на васъ сердитъ?!.... Смѣю увѣрить, что я васъ любилъ, люблю и (сколько за будущее ручаться можно) любить не перестану. Многіе любятъ вашъ талантъ, я любилъ и люблю въ васъ - всего васъ"2)... - Вѣроятно, не получивъ еще этого письма, Пушкинъ выѣхалъ 3-го декабря изъ Петербурга въ Москву, - но неизвѣстно, исполнилъ ли онъ свое обѣщаніе, т. е. посѣтилъ ли въ Твери Глинку. - Весьма возможно, что и впослѣдствіи, проѣзжая черезъ Тверь, Пушкинъ заглядывалъ къ Глинкѣ, - однако, точныхъ свѣдѣній объ ихъ отношеніяхъ въ послѣдующіе годы до насъ не дошло: только въ письмѣ къ С. Н. Глинкѣ - въ мартѣ 1836 г. - Пушкинъ спрашиваетъ адресъ Ѳедора Николаевича, намѣреваясь, повидимому, привлечь его къ участію въ своемъ "Современникѣ"3); можно также, съ значительной долей вѣроятія, предположить, что Пушкинъ видѣлся съ Глинкою въ маѣ 1836 г., во время пріѣзда своего въ Москву для занятій въ архивахъ1).
Изложенными свѣдѣніями и ограничивается бѣдная фактами исторія отношеній Ѳ. Н. Глинки и Пушкина при жизни послѣдняго; смерть его вызвала со стороны Глинки поэтическій откликъ - его извѣстное "Піитическое воспоминаніе о Пушкинѣ"2), гдѣ онъ въ рядѣ строфъ изобразилъ творческій путь Пушкина; и, наконецъ, въ 1849 г. поэтическое воображеніе Глинки оживляетъ образы "Бахчисарайскаго Фонтана"3), творческія достиженія пѣвца котораго оставили въ свою очередь довольно замѣтный слѣдъ и на другихъ произведеніяхъ своеобразнаго поэта-мистика. - Память же о "незабвенномъ" Пушкинѣ свято хранилась "Маѳусаиломъ Русской поэзіи" въ теченіе всей его долгой жизни.
       
_______
       
Интересъ, проявленный Пушкинымъ къ "Кареліи" Ѳ. Н. Глинки, даетъ намъ право остановиться на судьбѣ этой поэмы и на исторіи ея появленія. Отрывки изъ "Кареліи" впервые появились въ "Подснѣжникѣ" на 1829 г. (ценз. пом. - 9 февр. 1829 г.) и въ "Карманной книжкѣ для любителей русской старины и словесности" на 1829 г. (ценз. пом. - 18 марта 1829 г.) - В. Н. Олина4),  въ изданіяхъ котораго Глинка всегда былъ постояннымъ сотрудникомъ. Создавалась поэма, вѣроятно, въ 1828-1829 г.г., и возможно, что начата была подъ вліяніемъ близкаго друга Глинки - Петербургскаго литератора А. А. Никитина1); 17-го сентября 1828 г. онъ писалъ Глинкѣ: "...Пишете ли вы объ Олонецкомъ краѣ? Ради Бога украсьте перомъ своимъ нашу Шотландію, и въ повѣстяхъ объ этомъ краѣ будьте нашимъ Вальтеромъ Скоттомъ"2)...; но своеобразіе природы Олонецкаго края и его народныя преданія должны были, конечно, и сами по себѣ повліять на поэтическіе замыслы невольнаго жителя этого края.
Яркую картину той обстановки, въ условіяхъ которой создавалась поэма, нарисовалъ самъ Ѳ. Н. Глинка въ интересномъ письмѣ своемъ къ Н. И. Гнѣдичу, ускользавшемъ до сихъ поръ отъ вниманія его біографовъ: "...Было время, - писалъ онъ Гнѣдичу 24-го марта 1829 г., - когда, полный жизни и дѣятельности, я не находилъ довольно теплоты въ большомъ свѣтѣ и, покидая всѣхъ, заѣзжалъ въ вашъ мирный уголокъ. Съ тѣхъ поръ несчастія схватили и бросили меня въ страну, отброшенную отъ сообщеній съ живымъ гражданскимъ міромъ, которая, какъ нѣкая страшная тайна, скрыта, погружена въ глубинѣ дремучихъ лѣсовъ древней Кареліи, наводнена безчисленными озерами, загромождена безобразными обломками разрушенныхъ первобытныхъ горъ. Въ сихъ-то мѣстахъ, въ Петрозаводскѣ, который развѣ по самозванству считается городомъ (да еще и губернскимъ!), провождаю я, не смѣю сказать жизнь, но бытіе томительное, теряя силы и лѣта. Мое званіе, въ быту общественномъ, есть званіе старшаго совѣтника въ Олонецкомъ Губернскомъ Правленіи; занятіе - текущія дѣла. Я изучилъ и благотворную  сторону, и черную магію приказнаго дѣла. Непостижимое единообразіе существуетъ во всѣхъ здѣшнихъ занятіяхъ, и какая судьба ожидаетъ?... Подлѣ меня сидитъ совѣтникъ, изъѣдаемый ракомъ, послѣдствіемъ пыльныхъ канцелярскихъ трудовъ. Выбѣжишь за̀ городъ - нагое поле, усѣянное могилами предсѣдателей, судей и совѣтниковъ. Невольно родится мысль: "Господи Боже! Неужели придется умереть на чужбинѣ, въ сей странѣ, гдѣ и самая весна, пролетая быстро, какъ испуганная птица, не успѣваетъ нагрѣть могилу и выростить на ней цвѣтокъ!" При этой мысли какой-то внутренній морозъ отдираетъ кожу отъ костей. И при взглядѣ болѣе прозаическомъ, въ самыхъ житейскихъ потребностяхъ, открывается здѣсь во всемъ большой недостатокъ и мало удобностей. Противу С.-Петербургскаго здѣсь все втрое дороже и вшестеро хуже"1)...
Съ просьбой похлопотать объ изданіи "Кареліи" - Глинка обратился къ А. А. Никитину, и въ письмахъ Никитина къ нему отъ 6-го ноября и 30-го декабря 1829 г. сообщаются свѣдѣнія о хлопотахъ по изданію поэмы; въ хлопотахъ этихъ принималъ участіе и другой давнишній другъ Глинки - О. М. Сомовъ, фактическій редакторъ "Литературной Газеты" барона Дельвига; 22-го января 1830 г. онъ писалъ Глинкѣ: "...Карелія ваша мнѣ не чужая: въ нынѣшнемъ (6-мъ) Љ Газеты будетъ о ней сказано отъ души2); и я самъ просматриваю корректуру оной по просьбѣ книгопродавца Непейцына: ибо А. А. Никитинъ крайне занятъ. Кажется, будетъ издана очень опрятно и исправно: объ этомъ я хлопочу. Сего дня просмотрѣлъ я уже 5-й листъ; остается еще съ ½ л. текста. Многія мѣста въ ней мнѣ очень нравятся; особливо картины мѣстъ, повѣрья и сказки о Витязѣ Заонѣгѣ. Она отпечатается  къ концу нынѣшняго мѣсяца. Примѣчанія къ ней я перемѣтилъ, ибо они были разбиты и неправильно перемѣчены въ спискѣ, присланномъ вами"1)...
Вышла въ свѣтъ "Карелія" въ началѣ февраля 1830 г. и была встрѣчена краткой анонимной рецензіей "Сѣверной Пчелы" (въ 18 Љ отъ 11 февраля, ц. п. 10 февраля) - весьма сдержаннаго тона2); въ 10-мъ Љ "Литературной Газеты" отъ 15-го февраля (ц. п. 14 февраля) появилась "радушная" рецензія Пушкина; А. Ѳ. Воейковъ, не разъ вымаливавшій у Глинки его "стишки" для своихъ изданій3), ограничился тѣмъ, что въ Љ 46 "Русскаго Инвалида" (отъ 19 февраля, ц. п. 18 февраля) перепечаталъ изъ "Литературной Газеты" отзывъ Пушкина, - безъ цитатъ изъ "Кареліи"; хвалебной рецензіей отозвался и М. А. Бестужевъ-Рюминъ въ Љ 22-мъ (отъ 19 февраля, ц. п. 18 февраля) своего захудалаго "Сѣвернаго Меркурія"; кромѣ того, въ 22-мъ же и въ 23 ЉЉ "Сѣвернаго Меркурія" была помѣщена статья N. N.: "О новомъ стихотвореніи Ѳ. Н. Глинки: Карелія или заточеніе М. І. Романовой", гдѣ, при общемъ хвалебномъ тонѣ, были указаны кое-какіе недостатки плана и излишество нѣкоторыхъ вводныхъ частей поэмы4). Совсѣмъ другого тона - рецензія В. Н. Олина въ 3-ей части его "Карманной книжки"5) (ц. п. 4 марта), гдѣ онъ отмѣчаетъ слѣдующее: "...Поэтъ не успѣваетъ слѣдовать за своимъ воображеніемъ; и по этому-то вы не найдете ничего цѣлаго, ничего доконченнаго" (стр. 408)... "Поэму сію можно уподобить воздуху, усѣянному послѣ бури отрывками разноцвѣтныхъ облаковъ формы своенравной" (стр. 409)...; похваливъ описанія природы, Олинъ замѣчаетъ: "...жаль только что Ѳ. Н. Глинка слишкомъ горячо вводитъ въ поэзію нашу усыпительный духъ Германскаго мистицизма: это непростительно. Метафизика въ стихахъ должна имѣть свои предѣлы, за чертою коихъ начинаетъ уже разливаться для читателей мракъ Киммерійскій" (стр. 409); однако, Олину "частныя замѣчанія сіи не мѣшаютъ, впрочемъ, уважать отличный талантъ Ѳ. Н. Глинки и согласиться съ мнѣніемъ Литературной Газеты [т. е. съ мнѣніемъ Пушкина], что изъ всѣхъ нашихъ Поэтовъ онъ, можетъ быть, есть самый оригинальный, что Поэма Карелія служитъ новымъ сему доказательствомъ, и что въ ней, какъ въ зеркалѣ, видны всѣ его достоинства и вмѣстѣ всѣ недостатки" (стр. 409-410)... - Весьма хвалебнаго тона - рецензія, появившаяся въ "Отечественныхъ Запискахъ" П. П. Свиньина (ч. 42, Љ 121, ц. п. 4 маія, стр. 253-258): авторъ ея - В. Р-чь [Романовичъ?] - во многомъ повторялъ отзывы Пушкина и другихъ рецензентовъ.
Изъ Московскихъ журналовъ отозвались: "Галатея", "Московскій Вѣстникъ", "Дамскій Журналъ" и "Московскій Телеграфъ". Въ большомъ разборѣ "Кареліи", помѣщенномъ въ "Галатеѣ"1) и принадлежащемъ, вѣроятно, самому издателю ея - С. Е. Раичу2), указывалось, что "это - рѣдкое явленіе на горизонтѣ нашей Словесности", за которое авторъ разбора благодарилъ "поэта не блестящаго, не ослѣпляющаго, но простаго, благороднаго и высокаго", произведенія котораго "удивительно какъ краснорѣчиво говорятъ уму и сердцу" (Љ 10, стр. 204-205). - Въ своемъ "Московскомъ Вѣстникѣ"1) Погодинъ помѣстилъ обширный разборъ "Кареліи", принадлежащій Н. И. Надеждину (подпись: "-ж-"), который отмѣчалъ рядъ внѣшнихъ недостатковъ поэмы наряду съ "яркимъ блескомъ внутренняго, истинно поэтическаго содержанія" (стр. 60); самъ Погодинъ далъ отзывъ о "Кареліи" въ письмѣ къ Шевыреву: "...Ѳедоръ Глинка издалъ "Карелію", стихотвореніе въ негодной рамкѣ", - писалъ онъ еще 19-го февраля 1830 г.; "но тамъ есть духовныя рѣчи монаха - возвышаютъ душу, прекрасны и безъ прежнихъ его неровностей и невыдержанностей"2)... - Проще всѣхъ поступилъ князь П. И. Шаликовъ - издатель "Дамскаго Журнала": онъ попросту перепечаталъ3) анонимные отзывы Пушкина и Олина, снабдивъ ихъ слѣдующимъ предисловіемъ: "Кромѣ выгоды, находимой при недосугахъ въ томъ, чтобы не мучить головы надъ чужимъ сочиненіемъ, очень пріятно встрѣтить мнѣнія другихъ, почти совершенно одинакія съ нашими мнѣніями, и потому, выписавъ замѣчанія на Карелію изъ Литтературной Газеты и Карманной Книжки, мы представимъ читательницамъ своимъ собственное мнѣніе о семъ стихотвореніи" (стр. 46); князя Шаликова ничуть не смутило то обстоятельство, что отзывы эти по своему содержанію весьма далеки другъ отъ друга. - Н. А. Полевой4) только въ Љ 17 (ц. п. 26 сент. 1830 г.) своего "Московскаго Телеграфа" далъ краткую рецензію "Кареліи": "...Все хотѣлось намъ разсмотрѣть и обдумать Карелію поподробнѣе" - пишетъ онъ въ оправданіе своей медлительности; "Ѳ. Н. Глинка - одинъ изъ любимыхъ нашихъ поэтовъ, да и не льзя не любить его; Карелія есть такое твореніе, - замѣчаетъ Полевой вслѣдъ за Пушкинымъ, - гдѣ отразился весь его талантъ, весь онъ самъ, какъ поэтъ... Ни въ одномъ сочиненіи своемъ не выражался еще донынѣ онъ съ такою полнотою со всѣми достоинствами, и - будемъ откровенны - недостатками, ему принадлежащими, ему свойственными" (стр. 103-104)... Первоначально, до "обдумыванія", Полевой, повидимому, отнесся къ "Кареліи" совсѣмъ отрицательно, такъ какъ, нападая въ Љ 5-мъ "Живописца" (ц. п. 2 марта 1830 г.) на странности литературныхъ вкусовъ публики, онъ обронилъ пренебрежительно: "...Не нравится Онѣгинъ и хвалятъ Карелію! Какія противоположности и противорѣчія!" (стр. 70)...
Хвалебный отзывъ о "Кареліи" повторилъ и О. М. Сомовъ въ своемъ "Обозрѣніи Россійской Словесности за вторую половину 1829 и первую 1830 года"1): "...Прекрасная въ своей дикости природа Кареліи, - писалъ онъ, - съ ея чудными водопадами, съ ея дремучими лѣсами, несчетными озерами и тундрами, изображена въ картинѣ великолѣпной, вѣрной, заманчивой своимъ разнообразіемъ (стр. 44)... Нравы лѣсной Карелы, ея преданія и повѣрья, ду́хи, населяющіе ея сѣверныя пустыни, народныя сказки ея - все это набросано кистью смѣлою и плѣняетъ теплотою красокъ, которою отличаются произведенія нашего поэта живописца" (стр. 45). - Наконецъ, М. А. Максимовичъ въ "Обозрѣніи Русской словесности 1830 года"2) высказалъ о "Кареліи" мнѣніе, близкое къ отзыву Пушкина: "Ѳ. Н. Глинка - замѣчаетъ Максимовичъ - издалъ описательную поэму Карелія или заточеніе Марѳы Іоанновны, гдѣ, какъ справедливо замѣчала критика [т. е. Пушкинъ въ "Литературной Газетѣ"], отразилась вся его Поэзія, съ своими красотами и недостатками. Многія новыя картины сѣверной природы и его Псалтирическія вдохновенія блестятъ и звучатъ иногда такъ плѣнительно, что наслажденіе читателя хотѣло бы забыть критику, осуждающую недостатокъ порядка и правильности въ Кареліи"...
Таковы разнородные, но почти всегда хвалебнаго тона - отзывы современниковъ о поэмѣ Ѳ. Н. Глинки, привлекшей вниманіе Пушкина. - Отмѣтимъ, кстати, что рядъ отрывковъ изъ "Кареліи" былъ перепечатанъ впослѣдствіи въ "Исторической Христоматіи" А. Д. Галахова1), вмѣстѣ съ примѣчаніями Ѳ. Н. Глинки и самого Галахова, указавшаго, между прочимъ, и на значительный этнографическій интересъ поэмы Глинки и примѣчаній къ ней; тамъ же Галаховъ далъ и біографическій очеркъ автора "Кареліи".
       
Н. К. Замковъ.
       
Сноски
       
Сноски к стр. 78
       
1) "Пушкинъ и его современники", вып. VII, стр. 73-76.
2) Ѳ. Н. Глинка: "Удаленіе А. С. Пушкина изъ С.-Петербурга въ 1820 году": "Русск. Арх." 1866 г., Љ 6, ст. 917-918. - Разсказъ этотъ представляетъ отрывокъ изъ письма Ѳ. Н. Глинки къ редактору "Русск. Архива" - П. И. Бартеневу.
       
Сноски к стр. 79
       
1) Гр. Н. С. Мордвиновъ (1754-1845 г.), одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ государственныхъ дѣятелей Россіи, воспѣтый Рылѣевымъ, Плетневымъ и др. Въ 1825 г. (?) посвятилъ ему свое посланіе и Пушкинъ, но оно осталось незаконченнымъ; въ одномъ изъ писемъ къ князю Вяземскому Пушкинъ замѣтилъ, что Мордвиновъ "заключалъ въ себѣ одномъ всю русскую оппозицію". - Въ 1822 г. Н. С. Мордвиновъ просилъ Ѳ. Н. Глинку сообщить ему свое мнѣніе относительно необходимости смягченія наказаній за воровство: записка Глинки объ этомъ и была прислана имъ Н. С. Мордвинову въ 1824 г., вмѣстѣ съ цитируемымъ письмомъ, остававшимся до сихъ поръ неизвѣстнымъ біографамъ Ѳ. Н. Глинки (см. слѣд. примѣчаніе).
2) "Архивъ графовъ Мордвиновыхъ", подъ ред. В. А. Бильбасова, т. IV (С.-Пб. 1902 г.), стр. 355; въ т. VI того же "Архива" (1902 г.) напечатанъ "Проэктъ записки о смягченіи наказанія за воровство во всѣхъ его видах составленный въ 1822 г. Ѳ. Н. Глинкою (стр. 312-330).
       
Сноски к стр. 80
       
1) "С. О." 1820 г., 64 ч., сентябрь, 231-233 стр.; перепечатано въ сборникѣ В. В. Каллаша: "Русскіе поэты о Пушкинѣ" (М. 1899 г.), стр. 6-8.
2) "Переписка" Пушкина, академическое изданіе, т. I, стр. 32-33.
3) Ibid., стр. 64.
4) Письмо это не дошло до насъ.
5) "Переписка", т. I, стр. 65.
       
Сноски к стр. 81
       
1) Ibid., стр. 151; "потопъ" - наводненіе 7-го ноября 1824 г.
2) Эпиграмма эта была послана князю Вяземскому въ письмѣ отъ 25-го января 1825 г.: князь Вяземскій перемѣнилъ въ ней слово: "Ѳита" на: "Глаголь", и въ такомъ видѣ эпиграмма была извѣстна до недавняго времени.
3) Переписка", т. I, стр. 171.
       
Сноски к стр. 82
       
1) Замѣшанный въ декабрьскомъ движеніи, Ѳ. Н. Глинка, по преданію, только потому избѣжалъ болѣе серьезной кары, чѣмъ ссылка въ Петрозаводскъ, что за него просилъ Государя смертельно раненый 14-го декабря графъ М. А. Милорадовичъ - его патронъ.
2) Въ "прологѣ" къ этой поэмѣ, описывая природу Олонецкаго края, Глинка замѣчаетъ: "...Еще не затвердило эхо - здѣсь звонкихъ Пушкина стиховъ" (стр. 4)...
       
Сноски к стр. 83
       
1) Вѣроятно, оттискъ портрета Пушкина (гравюра съ Кипренскаго), приложеннаго къ "Сѣвернымъ Цвѣтамъ" на 1828 г.
2) "Переписка", т. II стр. 117.
3) М. Л. Гофманъ: "Отзывъ Пушкина о "Кареліи" Ѳ. Н. Глинки" ("Пушкинъ и его современники", вып. XXIII-XXIV, стр. 20); тамъ же (стр. 9-18) перепечатана и самая рецензія.
4) Валерій Брюсовъ: "Новооткрываемый Пушкинъ" - "Биржевыя Вѣдомости" 1916 г., утр. вып., Љ 15875, отъ 21-го октября.
       
Сноски к стр. 84
       
1) Н. К. Замковъ: "Къ исторіи "Литературной Газеты" бар. А. А. Дельвига" ("Русская Старина" 1916 г., май, стр. 248).
2) Рукопись въ листъ - Љ CCCXVIII: черновыя письма Ѳ. Н. Глинки къ разнымъ лицамъ.
3) П. К. Щебальскій (1810-1886), историкъ и критикъ, дѣятельный сотрудникъ "Русскаго Вѣстника" и другихъ періодическихъ изданій 1860-1880-хъ гг.; въ послѣдніе годы жизни редактировалъ "Варшавскій Дневникъ".
4) Рѣчь идетъ, конечно, о рецензіи Щебальскаго на "Письма Русскаго офицера" Ѳ. Н. Глинки, переизданныя въ 1870 году М въ теченіе всей его долгой жизни.
       
_______
       
Интересъ, проявленный Пушкинымъ къ . П. Погодинымъ (см. А. К. Жизневскій: "Ѳ. Н. Глинка", Тверь. 1890 г., 30 стр.); въ рецензіи этой, помѣщенной въ апрѣльской книгѣ "Русск. Вѣстника" 1870 г., т. 86, стр. 686-692, - Щебальскій называетъ Глинку "однимъ изъ лучшихъ людей своей эпохи" (стр. 691), а его "Письма" сравниваетъ съ "Письмами русскаго путешественника" - Н. М. Карамзина. Время появленія рецензіи даетъ возможность датировать письмо Глинки, приблизительно, маемъ - іюнемъ 1870 г.
       
Сноски к стр. 85
       
1) Курсивъ нашъ; взятое въ скобки зачеркнуто авторомъ, а сверху надписано: "Сѣвер. Цвѣты" трид. года": указаніе это - просто ошибка памяти 84-хъ-лѣтняго старика, такъ какъ въ "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" никакихъ рецензій не помѣщалось.
2) Письмо это - отъ 21-го ноября 1831 г. - впервые было опубликовано лишь въ "Литературномъ Вѣстникѣ" 1904 г., кн. I, стр. 3: хранится оно въ архивѣ Обществѣ Любителей древней письменности, вмѣстѣ съ письмами разныхъ лицъ къ Ѳ. Н. Глинкѣ (in F, Љ CCCLI); тамъ же хранится не датированная записка Пушкина: "А. Пушкинъ проситъ Ѳ. Н. Глинку удѣлить ему нѣсколько минутъ" ("Переписка", т. III, стр. 457); до августа 1830 г. Пушкинъ не видѣлся съ Глинкою со времени своей ссылки въ 1820 г., а записка эта, повидимому, не относится къ юношескимъ годамъ Пушкина: поэтому ее можно предположительно датировать: "не ранѣе августа 1830 г.".
       
Сноски к стр. 86
       
1) Въ "Литературной Газетѣ" - опечатка: "энегрическая".
2) "Пушкинъ и его севременники"", вып. XXIII-XXIV, стр. 9.
3) И. Н. Розановъ: "Русская лирика (историко-литературные очерки)", М., 1914 г., стр. 218; статья о Ѳ. Н. Глинкѣ, стр. 217-238.
       
Сноски к стр. 87
       
1) О хлопотахъ за Ѳ. Н. Глинку см. письмо къ нему Жуковскаго отъ 19-го марта [1830 г. ?]: "Литературный Вѣстникъ" 1902 г., кн. 3, стр. 260.
2) "Собраніе соч. князя П. А. Вяземскаго", IX т. (С.-Пб. 1884 г.) - "Старая записная книжка", стр. 137 - Почти не подлежитъ сомнѣнію, что къ этому времени Глинка зналъ уже имя автора рецензіи въ "Литературной Газетѣ": во 1-хъ, онъ постоянно переписывался съ своимъ давнишнимъ другомъ - О. М. Сомовымъ, который былъ фактическимъ редакторомъ "Литературной Газеты"; во 2-хъ же, незадолго до пріѣзда Пушкина и Вяземскаго, у него гостилъ Л. С. Пушкинъ, пріятель Дельвига, бывшій до того въ отпуску въ Петербургѣ и интересовавшійся дѣлами "Литературной Газеты": см. его письмо къ Жуковскому отъ 3-го мая 1830 г. - по поводу запрещенія напечатать въ "Литературной Газетѣ" эпиграмму брата на Видока - Булгарина ("Русская Старина" 1903 г., августъ, стр. 454-455).
3) "Переписка" Пушкина, т. II, стр. 290 - Еще 27-го авг. 1830 г. Ѳ. Н. Глинка писалъ П. Е. Фанъ-деръ-Флиту о посѣщеніи его Пушкинымъ, княземъ Вяземскимъ и др. и объ изъявленіи ими знаковъ "нелестной пріязни": И. А. Шляпкинъ, "Мелочи о Пушкинѣ" - "Пушкинъ и его современники", вып. XVI, стр. 105-106.
       
Сноски к стр. 88
       
1) Обращеніе это не интимно, такъ какъ Ѳ. Н. Глинка лишь весною 1831 г. женился на А. П. Голенищевой-Кутузовой (1788-1863), плохой поэтессѣ и духовной писательницѣ; см. письмо къ нему его друга - П. М. де-Роберти, отъ 8-го апр. 1831 г.: "Пушк. и его соврем.", вып. XVII-XVIII, стр. 265 - сообщеніе А. К. Горскаго.
2) Словами: "Странная вещь! Непонятная вещь!" оканчиваются строфы стихотворенія Ѳ. Н. Глинки: "Непонятная вещь", напечатаннаго въ тѣхъ же "Сѣверныхъ Цвѣтахъ" на 1831 г., стр. 17-18, и посвященнаго изображенію непостоянства человѣческихъ желаній; Пушкинъ нѣсколько разъ повторяетъ эти слова Глинки въ своемъ письмѣ.
3) "Подснѣжникъ" на 1830 г. былъ изданъ анонимно Е. В. Аладьинымъ; "Подснѣжникъ" же на 1829 г. былъ - также анонимно - изданъ барономъ Дельвигомъ, Сомовымъ, В. Н. Щастнымъ и др., - вслѣдствіе излишества матеріала для "Сѣверныхъ Цвѣтовъ" на 1829 г.
       
Сноски к стр. 89
       
1) "Переписка", т. II, стр. 344.
2) Ibid., стр. 347-348.
3) Въ "Современникѣ" Пушкина произведеній Ѳ. Н. Глинки нѣтъ; въ т. VII (1837 г.), изданномъ друзьями Пушкина, есть одно лишь стихотвореніе Ѳ. Н. Глинки: "Ангелъ" (стр. 146-147); ibid. помѣщено стихотвореніе жены Глинки: "Органъ (изъ Гердера)", стр. 142-145.
       
Сноски к стр. 90
       
1) Въ 1835 г., выйдя въ отставку, Ѳ. Н. Глинка переселился въ Москву; въ 1853 г. онъ переселился въ Петербургъ, а въ 1862 г. - обратно въ Тверь, гдѣ и скончался: А. К. Жизневскій: "Ѳ. Н. Глинка" (Тверь. 1890 г.), стр. 8-11.
2) "Библ. для Чтенія" 1837 г., т. XXI, стр. 85-91 и отдѣльно: М. 1837 г.; перепечатано изъ "Библ. для Чт." въ сборн. В. В. Каллаша: "Русскіе поэты о Пушкинѣ" (М. 1899 г.), стр. 94-101; между прочимъ, т. XXI "Библ. для Чт." имѣетъ ценз. пом. отъ 3-го марта, въ отдѣльныхъ же оттискахъ "Піитическаго воспоминанія о Пушкинѣ" - ценз. пом. отъ 11-го февр.; кромѣ того, въ оттискахъ есть дата стихотворенія: "6 февраля. Москва." - См. также: "Пушк. и его соврем.", вып. VIII, стр. 87.
3) См. стихотвореніе Глинки, вызванное посѣщеніемъ мастерской Брюллова: оно перепечатано изъ "Раута" въ книгѣ В. В. Каллаша: "Puschkiniana", Кіевъ. 1902 г., стр. 132.
4) Объ В. Н. Олинѣ см. статью И. Н. Розанова въ его книгѣ: "Русская Лирика", стр. 354-361.
       
Сноски к стр. 91
       
1) А. А. Никитинъ былъ секретаремъ "Вольнаго Общества любителей россійской словесности" въ то время, когда предсѣдательствовалъ въ немъ Ѳ. Н. Глинка; о дѣятельности Никитина въ этомъ Обществѣ см. С. Н. Браиловскій: "О. М. Сомовъ" (Варшава. 1909 г.), стр. 33-39, 41, 54, 57 и 60-61.
2) Архивъ Общества Любителей древн. письменности, in F., Љ CCCLI; ibidЈ хранятся и другія письма Никитина къ Ѳ. Н. Глинкѣ.
       
Сноски к стр. 92
       
1) "Отчетъ Императорской Публичной Библіотеки за 1895 г." (С.-Пб. 1898 г.), приложеніе, стр. 37-38.
2) Въ "Смѣси" 6-го Љ "Литературной Газеты" (отъ 26-го янв., ц. п. - 25 янв.) дѣйствительно есть краткая замѣтка о скоромъ выходѣ "Кареліи", отмѣчающая прекрасныя описанія природы въ поэмѣ и любопытныя примѣчанія о нравахъ, обычаяхъ и повѣрьяхъ кареловъ.
       
Сноски к стр. 93
       
1) Архивъ Общества Люб. древн. письм., in F, Љ CCCLII.
2) Съ Гречемъ Глинка былъ друженъ: см. письма къ нему Греча (до 1826 г. включ.) въ "Литературномъ Вѣстникѣ" 1901 г., кн. 8, стр. 310-313; ibid., въ 8 кн. 1902 г. (стр. 343-344) напечатаны 3 письма къ Ѳ. Н. Глинкѣ - Булгарина, его "корпуснаго совоспитанника".
3) Письма Воейкова къ Глинкѣ (1829-1831 г.г.) см. въ "Лит. Вѣстн." 1902 г., кн. 8, стр. 344-350.
4) Прочитавъ случайно въ "Сѣверномъ Меркуріи" этотъ разборъ, Я. К. Гротъ обратилъ (въ 1843 г.) на "Карелію" вниманіе П. А. Плетнева, не отмѣтившаго ее въ своей статьѣ: "Финляндія въ русской поэзіи": Плетневъ отвѣчалъ, что онъ забылъ о ней и что не считаетъ Глинку первокласснымъ поэтомъ ("Переписка Я. К. Грота съ П. А. Плетневымъ", подъ ред. К. Я. Грота, т. II, С.-Пб. 1896 г., стр. 152 и 158).
5) "Карманная книжка" Олина въ 1830 г. была уже не альманахомъ, а журналомъ, изданіе котораго прекратилось на 5-ой книжкѣ: однако, она не включена въ "Библіографію русской періодической печати" Н. М. Лисовскаго (Пгр. 1915 г.).
       
Сноски к стр. 94
       
1) "Галатея" 1830 г., ч. XII, Љ 9 (ц. п. 27 февр.), стр. 128-137 и Љ 10 (ц. п. 6 марта), стр. 195-205.
2) "Автобіографія" С. Е. Раича напечатана въ "Русскомъ Библіофилѣ" 1913 г., кн. VIII, стр. 5-33, съ біографическимъ очеркомъ и примѣчаніями Б. Л. Модзалевскаго.
       
Сноски к стр. 95
       
1) "Моск. Вѣстникъ" 1830 г., Љ 5 (ц. п. 11 марта), стр. 57-68.
2) "Русскій Архивъ" 1882 г., Љ 6, стр. 135 - Погодинъ и раньше цѣнилъ дарованіе Ѳ. Н. Глинки: начавъ изданіе "Московскаго Вѣстника", онъ пригласилъ Глинку постоянно сотрудничать въ журналѣ, на что Ѳ. Н. охотно и согласился; отрывки писемъ его къ Погодину за 1827-1828 г.г. напечатаны Н. П. Барсуковымъ во II-мъ т. "Жизни и трудовъ М. П. Погодина" (С.-Пб. 1889 г.), стр. 114-115 и 195-196.
3) "Дамскій Журналъ" 1830 г., ч. XXX, Љ 16 (ц. п. 2 апр.), стр. 46-47.
4) Два письма его къ Ѳ. Н. Глинкѣ (1821 и 1826 г.г.) напечатаны въ "Лит. Вѣстникѣ" 1902 г., кн. 8, стр. 350-351.
       
Сноски к стр. 96
       
1) "Сѣверные Цвѣты" на 1831 г. (ц. п. 18 дек. 1830 г.), стр. 44-45; ср. "Литературную Газету" 1830 г., Љ 6, смѣсь.
2) "Денница" на 1831 г. (ц. п. 20 генв. 1831 г.), стр. VI-VII.
       
Сноски к стр. 97
       
1) Томъ II-ой ("Отъ Карамзина до Пушкина"), С.-Пб. 1864 г., 481 - стр. 491: "Христоматія" эта заключаетъ въ себѣ рядъ - иногда и до сихъ поръ цѣнныхъ - біо-библіографическихъ очерковъ русскихъ писателей. - Въ т. I-мъ "Справочнаго словаря о русскихъ писателяхъ и ученыхъ" Г. Геннади (Берлинъ. 1876 г.) ошибочно указано въ перечнѣ произведеній Ѳ. Н. Глинки, что III-ій томъ его сочиненій (М. 1872 г.) заключаетъ въ себѣ поэмы: "Іовъ" и "Карелія": въ него входитъ лишь первая поэма.

0

12

Ф.Н. Глинка в Петрозаводской ссылке.

Начало ссылки. Петрозаводское окружение Ф. Н. Глинки. Донос П. А. Лачинова.

По прибытии в Петрозаводск Ф. Н. Глинка был определен старшим советником Олонецкого губернского правления. Это был довольно видный пост, третий по значению в губернии после губернатора и вице-губернатора. Отныне ежедневно он должен был заниматься составлением, прочтением и подписанием различных канцелярских бумаг. В одном из писем Ф. Н. Глинка жаловался: «Недавно в одно утро, для одной почты, подписал я ровно тысячу сто девять бумаг»1. Вечерами он читал журналы, во множестве доставлявшиеся друзьями из Петербурга и Москвы, или шел прогуляться «на пустынные берега Онеги». В ссылке он получал от А. Ф. Воейкова, А. А. Ивановского, В. В. Измайлова, А. А. Никитина, М. П. Погодина, С. Е. Раича и других литераторов журналы «Славянин», «Галатея», «Московский вестник», альманахи «Урания», «Альбом северных муз», «Невский альманах», «Литературный музеум», новые романы Вальтера Скотта «Роб Рой», «Пертская красавица», «Вудсток», а также только что опубликованные первые главы романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» и прочие литературные новинки. В 1829 году свой новый роман «Иван Выжигин» ему прислал Ф. В. Булгарин. В сентябре 1826 года книготорговец А. Ф. Смирдин по просьбе Ф. Н. Глинки прислал в Петрозаводск его сочинения: «Письма к другу», «Письма русского офицера», «Подарок русскому солдату», «Лука да Марья» и другие книги 2.

Приезд в Петрозаводск ссыльного поэта внес в неторопливую и размеренную жизнь города некоторое разнообразие. Его поселили в доме петрозаводского купца III гильдии С. П. Северикова 3 «под № 4», где отвели для нового жильца две комнаты. Ф. Н. Фортунатов, директор Олонецкой губернской гимназии в 1852—1864 годах, в биографическом очерке о Н. Ф. Бутеневе,написанном в 1872 году, сообщил дополнительные сведения об этом доме: «Ныне этот дом принадлежит учителю Петрозаводского приходского училища А. Н. Дёрышеву. В нем во время пребывания моего в Петрозаводске (1852—1865) нанимал себе квартиру петрозаводский вице-губернатор преемственно от М. М. Большева до Стан. Мих. Баранковича»4.

Олонецкий губернатор Тимофей Ефремович фан-дер-Флит, человек добрый и простой, тепло встретил изгнанника и ввел его в свою семью. Фан-дер-Флиты были голландского происхождения. Известно, что дед Т. Е. фан-дер-Флита уже в 1745 году жил в Архангельске с женой и двумя сыновьями и занимался торговлей. Его сын Ефрем фан-дер-Флит служил в гвардии, был адъютантом Петра III и после недолгой опалы дослужился до должности коменданта Кронштадтской таможни. Женой Ефрема стала сестра генерала А. Б. Фока. У них было семь детей, три дочери и четыре сына. Одна из дочерей, Александра, вышла замуж за капитана I ранга А. М. Корнилова и стала матерью героя обороны Севастополя вице-адмирала В. А. Корнилова. Тимофей фан-дер-Флит окончил в 1790 году Морской корпус, прослужил на флоте 13 лет и вышел в отставку в 1804 году в чине капитана II ранга. Затем он служил в Министерстве финансов, в 1816— 1818 годах был директором Онежского лесного торга, в 1818—1821 годах — вице-губернатором сначала в Архангельске, а затем (в 1821—1824 годах) в Костроме, в сентябре 1825 года был назначен губернатором Олонецкой губернии. В этой должности он прослужил с 8 декабря 1824 года по 9 сентября 1827 года. В сентябре-декабре 1825 года в Петрозаводск в гости к фан-дер-Флитам приезжала А. Е. Корнилова с 19-летним сыном Владимиром5.

Ф. Н. Глинку принимали в семье Т. Е. фан-дер-Флита очень тепло. Он был знаком с женой губернатора Татьяной Федоровной (урожденной Сухотиной) и, по-видимому, даже руководил чтением губернаторских детей Феди и Кати (будущей жены знаменитого адмирала М. П. Лазарева, первооткрывателя Антарктиды и командующего Черноморским флотом). Губернаторство Т. Е. фан-дер-Флита проходило в довольно неспокойной обстановке. При нем казначей П. Алексеев допустил растрату казенных денег, из-за чего тень пала и на репутацию губернатора. Не сложились у него отношения и с вице-губернатором А. И. Нейгардтом. Поэтому в августе 1827 году Т. Е. фан-дер-Флит с семьей выехал из Петрозаводска, а вскоре его освободили от должности олонецкого губернатора «по причине расстроенного здоровья». После отъезда семейства фан-дер-Флитов из Петрозаводска с оставшимся в городе поэтом переписывались и Т. Е. фан-дер-Флит, и его домочадцы 6.

Многие петрозаводские чиновники, особенно молодые, также стремились поближе познакомиться с Ф. Н. Глинкой. Среди ближайших друзей ссыльного поэта оказались молодые горнозаводские чиновники братья К. Ф. и Н. Ф. Бутеневы, вице-губернатор Б. И. Пестель и другие.

Братья Николай и Константин Бутеневы были сыновьями видного горного чиновника Ф. И. Бутенева. Оба родились и выросли в Петрозаводске. Старший, Н. Ф. Бутенев, родился 24 ноября 1803 года. В октябре 1812 года, когда ему еще не было и девяти лет, он был зачислен в Горный кадетский корпус в Петербурге 7. Горный корпус в то время давал не только хорошую профессиональную подготовку, но и разностороннее образование. Там преподавались поэзия, мифология, латынь, велось обучение игре на фортепиано, учащиеся выступали с театральными представлениями. В начале XIX века в Горном корпусе учились поэт Н. М. Языков, писатель-декабрист А. А. Бестужев-Марлинский, актер В. А. Каратыгин, среди учащихся было много сыновей петрозаводских горных чиновников и офицеров. Во время пребывания в корпусе Н. Ф. Бутенев «был поведения хорошего и доброй нравственности» и отличался «успехами в науках», за что в разное время награждался двумя большими серебряными медалями, эспадроном и книгами, а в июле 1823 года был произведен в унтер-офицеры. В сентябре 1824 года он окончил «с правами воспитанника I разряда» Горный корпус и был «выпущен» на Олонецкие горные заводы практикантом в чине шихтмейстера XIII класса (по «Табели о рангах» равный прапорщику). В Петрозаводске Н. Ф. Бутенев служил на разных должностях, в январе 1830 года его произвели в чин берггешворена XII класса (по «Табели о рангах» равный подпоручику). Во время отъезда Ф. Н. Глинки из Петрозаводска Н. Ф. Бутенева там не было, так как в начале февраля 1830 года его командировали в имение полковника артиллерии Фоки Сумбула в Старой Финляндии (неофициальное название Выборгской губернии) «для произведения опытов плавки чугуна из руд дровами». В дальнейшем Н. Ф. Бутенев сделал хорошую карьеру: в мае 1843 года стал начальником Олонецких горных заводов, в апреле 1854 года был произведен в генерал-майоры. Именно Н. Ф. Бутенев возглавлял Олонецкие горных заводы в годы Крымской войны. В 1858 году он вышел в отставку с чипом генерал-лейтенанта. К тому времени он владел имением под Петрозаводском в деревне Царевичи, где, впрочем, по ревизии 1851 года, было только 9 душ крепостных крестьян. Все эти годы он поддерживал знакомство с Ф. Н. Глинкой. Сохранились два письма из их переписки за 1855—1857 годы8.

Умер Н. Ф. Бутенев в 1870 году. После его смерти осталась большая коллекция мистических рукописей9. Можно предположить, что интерес к подобной литературе возник у него под плиянием общения с Ф. Н. Глинкой, мистические настроения которого усилились после разгрома движения декабристов и ссылки в Петрозаводск. Младший из братьев Бутеневых, Константин, родился 9 мая 1805 года 10. Летом 1826 года К. Ф. Бутенев окончил с малой молотой медалью и с чином берггешворена XII класса Горный институт и был отправлен на службу на Уральские заводы. Но в этом же году он был командирован в Олонецкую губернию в экспедицию А. Ф. Грамматчикова, исследовавшую Воицкий золотой рудник. По окончании экспедиции, с 13 декабря 1827 года, К. Ф. Бутенев был оставлен для прохождения службы на Олонецких заводах «по случаю расстройства семейных обстоятельств» 11. В октябре 1828 года он был назначен лесничим Олонецких заводов, а в мае 1829 года командирован в Германию, где прослушал курс лекций во Фрайбургской горной академии и осмотрел «почти все рудники и заводы Германии, Венгрии и Трансильвании», и вернулся в Петербург только в 1832 году. В октябре 1829 года он написал из Германии письмо Ф. Н. Глинке в Петрозаводск 12. В дальнейшем К. Ф. Вутенев занимался научной и преподавательской работой. Летом 1837 года он совершил длительное «геогностическое путешествие» по Олонецкой и Архангельской губерниям, по итогам которого в конце 1837 года в «Горном журнале» появился очерк «Геогностические замечания на путешествие из Петербурга в Олонецкую и Архангельскую губернии майора Бутенева 2-го» 13. В последующие годы К. Ф. Бутенев дослужился до высоких постов директора Петербургского технологического института (1852—1857) и начальника Петербургского монетного двора (1858—1863). Умер он 9 декабря 1869 года в Петербурге.

Еще об одном участнике молодежного кружка, вице-губернаторе Б. И. Пестеле, обнаружить какие-либо сведения не удалось. Известно, однако, что он был родным братом полковника П. И. Пестеля, руководителя тайного Южного общества, автора проекта переустройства России «Русская правда» и одного из пяти казненных декабристов. По имеющимся сведениям Пестели отличались гуманным отношением к своим крепостным крестьянам. Впоследствии Б. И. Пестель был владимирским губернатором 14.

Ценные сведения о жизни и окружении Ф. Н. Глинки в Петрозаводске имеются в неопубликованных автобиографических записках Н. Ф. Вутенева, написанных в 1849 году и не предназначавшихся для публикации, где на основе огромного количества неизвестных фактов подробно рассказывается о жизни семьи Бутеневых и об истории Петрозаводска в конце XVIII — первой половине XIX века 15. Н. Ф. Бутенев писал: «В этом году (г. е. в 1826. — А. П.), летом, был прислан в Петрозаводск известный писатель Ф. Н. Глинка, бывший в числе членов общества 14-го декабря, но потом отставший по разномыслию с главными деятелями, которые хотели основать республику, а он представительную монархию. Он прислан был с правом поступить в службу и потому был определен советником губернского правления.... Глинка жил подле нас, в доме Семишина (sic! — Л. Я.) и, хорошо познакомившись, узнал, что я люблю русскую литературу, часто ходил к нам по вечерам и приносил всегда новые журналы (а, кажется, все литературные журналы того времени он получал). Матушка тоже любила чтение, а потому мы проводили вечера очень приятно, читали, пили чай, беседовали, опять читали, и время, часов до 10 1\2 или до 11, проходило незаметно... Из посторонних тут бывали чаще всего Арсеньев п Дизель, в последнюю осень выпущенные из Горного корпуса, И. придурок, П. И. Кульман, изредка старший брат Кирсанова Ан. Ан., служивший губернским лесничим, иногда асессор губернского правления Н. П. Яльцов, еще реже директор училища М. И. Троицкий».

Итак, хотя петрозаводская ссылка и тяготила Ф. Н. Глинку, он нашел здесь семью фан-дер-Флитов и нескольких молодых чиновников, которые поддержали его в трудное время и стали ему друзьями на долгие годы.

После отъезда Т. Е. фан-дер-Флита из Петрозаводска олонецким губернатором в ноябре 1827 года стал Петр Андреянович Лачинов, который повел себя по отношению к Ф. Н. Глинке явно недоброжелательно. Новый губернатор начал свою деятельность В Петрозаводске как чиновник Адмиралтейства, ежегодно приезжавший сюда для наблюдения за приемкой орудий морской артиллерии. Вскоре он купил имение в окрестностях Петрозаводска и женился на сестре управляющего олонецкими заводами Р. А. Армстронга16 Елизавете. Н. Ф. Бутенев дал П. А. Лачинову такую характеристику: «...он, как и многие губернаторы, старался играть роль царька, как по наружной представительности, так и по самовластию выше всякой меры, и никакие убеждения Армстронга не могли его вразумить». Еще при Т. Е. фан-дер-Флите был назначен новый вице-губернатор. Им стал Б. И. Пестель, сын бывшего сибирского генерал-губернатора И. Б. Пестеля и родной брат декабриста П. И. Пестеля, повешенного за участие в деятельности тайных обществ в июле 1826 года.

Вскоре начались конфликты нового губернатора с местными чиновниками, в которые оказался втянут и Ф. Н. Глинка. Подробности этих событий также имеются в записках Ф. Н. Бутенева: «В это время возгорелась у Лачинова война с советниками губернского правления по поводу нелепых его распоряжений, в которых они не хотели брать на себя ответственности, и эта борьба совершенно превратилась в личную вражду, в которой Лачинов хотел уничтожить своих противников какими бы ни было средствами. Он хотел прежде всего осадить Глинку, бывшего старшего советника губернского правления, полагая, что тогда уже прочие не посмеют с ним бороться и, кроме того, рассчитывал, что это легко будет сделать, взведя на него небла говидные политические действия, что при подозрительности после 14-го декабря казалось и не трудным. Дом, в котором жил прежде Глинка, был нанят для архиерея17, и, как Пестель имел обширную казенную квартиру (в том же здании, где и губернатор)18, которую не всю занимал, то он и отдал четыре комнаты верхнего этажа Глинке. Это Лачинов и взял основани ем своим действиям. Пестеля брат живет в одной квартире с Глинкою, который прикосновен к бывшему тайному обществу, да Глинка в доме Бутенева собирает кружок молодежи и проводит там вечера — канва весьма приличная, чтобы по ней вышить весьма рельефные узоры для доноса, а на первый раз пугнуть Глинку. Был рекрутский набор, и Лачинов, выходя из присутствия, чтобы ехать домой, увидев мою лошадь у подъезда Пестеля, потому что я был тогда у Глинки, спросил выходин шего вместе с ним советника Казенной палаты А. А. Нуромского: "Чья это лошадь?" — "Это Бутенева", — отвечад тот. "Бутенева, — сказал Лачинов, — О! Я скоро уничтожу это тайное общество!" — "Что это значит?" — спросил Нуромский. "Да разве Вы не знаете, что у них тайное общество, и они собираются или у Пестеля и Глинки, а еще чаще у Бутеневых, чтобы не так было заметно", — отвечал Лачинов. "Я ничего не слыхал", — сказал Нуромский и вскоре передал это Глинке и мне, сказавши, что он и на очной ставке с Лачиновым готов подтвердить это» 19.

Вскоре состоялось довольно бурное объяснение П. А. Лачинова с Н. Ф. Бутеневым, во время которого губернатор потребовал от молодого чиновника прекратить вечерние литературные собрания и знакомство с Ф. Н. Глинкой. Н. Ф. Бутенев на это ответил: «Знакомство с Глинкою вменяю я себе в честь, он человек почтительный известный писатель, был в Петербурге в лучшем кругу, а я еще молодой человек и не лучше ли мне проводить время с ним, чем играть в карты. Притом как по воле отца, так и по собственному чувству, всего себя посвящаю матушке. Ежели я остаюсь дома для нее, если у меня собираются люди образованные, и мы читаем, беседуем, то что же тут может порицать самый неблагонамеренный человек и тот подлец, кто может не видеть тут клеветы....Не боюсь это говорить, это бесчестит не меня, а клеветника, и я прошу Вас отыскать его имя или сам я его найду, и если закон меня не удовлетворит, то я расправлюсь сам, я не позволю чернить мою честь, и если я услышу повторение того, что уже слышал, то я готов на все, я ему сделаю брюхо балахоном!»20.

Однако донос уже был подготовлен и отправлен. Вскоре для его рассмотрения был прислан из Вологды жандармский капитан Д. И. Кузьмин, который жил в Петрозаводске около месяца и пришел к выводу, что «тут нет и тени правды». И хотя П. А. Лачинову было отправлено предписание «впредь с подобными неверными доносами не входить», литературные собрания у Бутеневых были прекращены. В декабре 1828 года в одном из донесений о «поведении и образе мыслей» поднадзорного Ф. Н. Глинки Д. И. Кузьмин писал в Петербург: «Что же касается до поведения г. Глинки, то оно противу прежнего не переменилось, исключая то, что до моего сведения дошло, что он и некоторые молодые люди собираются по вечерам дли журналов и других книг, получаемых г. Глинкою, и, хотя по разведывании моем при том ничего особенного не ппроисходило, но считая, что подобное собрание в рассуждении г. Глинки предосудительно, я без всякой огласки приказал прекратить оное.21 Итак, донос П. А. Лачинова стал самым серьезным испытанием для Ф. Н. Глинки в годы ссылки, но благодаря поддержке местных молодых чиновников он сумел опровергнуть клевету.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Письмо Ф. Н. Глинки А. А. Ивановскому от 17 августа 1827 года // Глинка Ф. Н. Письма к другу. М.. 1990. С. 482.

2. РГАЛИ. ф. 141 (Ф. Н. Глинка), оп. 1, д. 396, л. 2.

3. Степан Севериков был, вероятно, одним из самых богатых и авторитетных купцов Петрозаводска. Известно, что в 1821—1823 годах он выполнял функции петрозаводского бурмистра (см.: Верхоглядов В. Н. Петрозаводск. Деятельность органов местного самоуправления и рост города. Петрозаводск, 1995. С. 4).

4. Биография Н. Ф. Бутенова, написанная другом его Ф. Н. Фортунатовым. РГАЛИ, ф. 1345, оп. 1, д. 566, л. 24, примеч.

5. Мошина Т. А. Олонецкий губернатор Т. Е. фаи-дср-Флит // Север. 1998. № 2. С. 140—142.

6. Письма Т. Е. фан-дер-Флита к Ф. Н. Глинке. РГАЛИ, ф. 141, оп. 1, д. 425, л. 1— 1 об. (от 5 сентября 1827 года); л. 2—2 об. (от 4 августа 1828 года); Письмо Т. Ф. фан-дер-Флит к Ф. Н. Глинке. Там же, ф. 141, оп. 1, д. 424, л. 1—2 (без даты).

7. Биографические сведения о Н. Ф. Бутеневе приведены по данным его формулярных списков за 1833 и 1856 годы (НА РК, ф. 37, оп. 1. д. 44/454, л. 54 об.— 56 об; д. 79/1101, л. 48—54).

8. Письмо Ф. Н. Глинки Н. Ф. Бутеневу (1855 г.). РГАЛИ, ф. 141, он. 1. д. 140, л. 1: Письмо Н. Ф. Бутенева Ф. Н. Глинке (1857 г.). Там же, д. 199, л. 1.

9. Бутенев Николай Федорович // РБС. Т.: Бетанкур—Бакстер. СПб., 1908. С. 520; Отчет Императорской публичной библиотеки за 1872 год. СПб., 1873. С. 9—16 (описание 20 рукописей, принадлежавших Н. Ф. Бутеневу).

10. Биографические сведения о К. Ф. Бутеневе см.: Бутенев Константин Федорович // РБС. Т.: Бетанкур—Бакстер. СПб., 1908. С. 519—520 (автор В. Г.); Алексеев П. Бутенев К. Ф.: [Некролог] // ГЖ. 1864. № 2. С. 331—340.

11. Дело о зачислении берггешворена XII класса Бутенева по службе на Олонецких заводах. НА РК, ф. 37, он. К д. 26/283. л. 1—2.

12. Письмо К. Ф. Бутенева Ф. Н. Глинке от 9 октября 1829 года. РГАЛИ, ф. 141, оп. 1,д. 198, л. 1—2.

13. ГЖ. 1837. № 12. С. 367—406.

14. Крестьянские воспоминания о П. И. и Б. И. Пестель // Родина. 1988. № 3. С. 57 (перепечатано из: Былое. 1906. № 51).

15. Бутенев Н. Ф. Записки. РГАЛИ, ф. 1337, оп. 1, л. 1—230.

16. Армстронг Роман Адамович (1791—1864) — русский горный деятель, шотландец, получил образование в Шотландии, был товарищем Вальтера Скотга по Эдинбургскому университету, с октября 1811 года служил на Александровском заводе в Петрозаводске, с 1824 года — управляющий Олонецкими горными заводами в отсутствии горного начальника А. А. Фуллона (постоянно проживавшего в Петербурге), в 1833—1843 годах — начальник Олонецких горных заводов.

17. В апреле 1828 года была учреждена Олонецкая епархия с центром в Петрозаводске, первый епископ Олонецкий Игнатий Семенов прибыл в город 3 августа и сразу поселился на квартире Ф. Н. Глинки.

18. Вторая квартира Ф. Н. Глинки находилась в доме, где сейчас расположен Государственный краеведческий музей Республики Карелия (на площади Ленина)

19. Н. Ф. Бутенев. Петрозаводск пушкинской поры / Подгот. к печ. А. М. Пашков // Север. 1999.№11.С. 141.

20. Там же. С. 142

21. Базанов В. Г. Поэт-декабрист Ф.Н. Глинка в Петрозаводске.//Карелия, литературно-художественный альманах, с. 219-220.

0

13

Владимир Карпец

И мне равны и миг, и век...
             
Служением Отечеству можно по справедливости назвать жизненный путь Федора Николаевича Глинки. Боевой офицер, прошедший путь от прапорщика до полковника, участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов от Аустерлица до Парижа, редактор "Военного журнала", помощник военного губернатора Петербурга, член Союза Спасения и Союза Благоденствия, политический ссыльный, затем чиновник тверской губернской управы, военный писатель-мемуарист, историк, ученый-краевед и географ, археолог, путешественник, организатор народных училищ и помощи бедным в Твери, естествоиспытатель и, наконец, стихотворец, проживший на земле почти целый век,-- вот "послужной список" его жизни. "Письма русского офицера" и "Очерки Бородинского сражения" наряду с "Наукой побеждать" Суворова и партизанскими дневниками Дениса Давыдова выходили в годы Великой Отечественной войны в "Библиотеке офицера", на них воспитывались после войны суворовцы и нахимовцы. А стихи его "Москва" ("Город чудный, город древний..."), "Тройка" ("Вот мчится тройка удалая..."), "Узник" ("Не слышно шума городского...") и многие другие стали песнями и романсами. Они справедливо любимы народом. И все же мы крайне мало знаем о поэте. А ведь он не только автор известных и популярных стихотворений, но и глубочайший поэт-философ, стоящий в одном ряду с Тютчевым. Он один из создателей "космической поэзии", во многом опередившей XIX век и созвучной концу века XX: в стихотворении "Две дороги" Глинка предсказал выход человека в космос и одновременно возможность самоуничтожения. Да, это поэт во многом сложный, непростой... Но деятельная любовь к родине всегда определяла и его жизнь и его писательство.
Еще в 30-е годы прошлого века один из тогдашних журналов, "Северный Меркурий", давая обзор русской словесности, писал: "Наиболее природный из русских стихотворцев есть Федор Николаевич Глинка. Доброжелательная любовь к родной стране и произведенная сю полнота души, тонкое чувство изящного, открывшее тайну поэзии в русской природе, в русских нравах, в политической жизни России, русский язык со всей его выразительностью, гибкостью и благозвучием -- вот, по нашему мнению, отличительный характер того рода стихотворений Глинки, который ставит его, в отношении к народности, на первое место между русскими стихотворцами и делает сего поэта драгоценным достоянием России".
       
Точная дата рождения Федора Николаевича Глинки до сих пор не установлена. В некрологе его, помещенном в Тверских епархиальных ведомостях в 1880 году, сказано, что он умер девяноста шести лет от роду, и, стало быть, родился в 1784 году. В словаре Толя указан год его рождения -- 1788-й; тверской друг и биограф Глинки А. К. Жизневский называет 8 июля 178G года. В формулярном же списке, хранившемся в Тверском губернском правлении и составленном в 1830 году, сказано, что полковнику Ф. Н. Глинке 40 лет, значит, родился он в 1780 году.
Родитель будущего поэта, дворянин Николай Ильич Глинка, женатый на Анне Яковлевне, урожденной Шаховской, владел небольшим имением Сутоки в Смоленской губернии. По обнародовании указа о вольности дворянства он поселился в деревне, занимался хозяйством и воспитывал сыновей -- Сергея, Федора и Григория.
В 1781 году Смоленскую губернию посетила императрица Екатерина II, которая поело встречи с местным дворянством сама записала старшего сына Глинок, Сергея Николаевича, в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. В этот же корпус через несколько лет направили и Федора Глинку, который успешно окончил его в 1803 году. Два события на всю жизнь отложились в сознании молодого человека в бытность его в кадетском корпусе и сразу же по окончании его и во многом определили его дальнейшую судьбу. Первым был, как писал сам Глинка в своих воспоминаниях, данный им обет говорить всегда только правду -- при любых условиях, любых обстоятельствах, обет, который Федор Николаевич держал до последних дней своей жизни. Вторым событием была встреча его, уже прапорщика, с генералом графом Михаилом Андреевичем Милорадовичем, учеником Суворова, одним из самых одаренных военачальников того времени. Обратив внимание на Глинку во время одного из строевых смотров, генерал вскоре взял его в личные адъютанты.
В составе Апшеронского полка Федор Глинка принимает участие в войне 1805--1807 годов с Наполеоном. Первые бои, первые встречи с "летающей повсюду смертью", "которая попирала стонами все величие мирское"... 24 октября 1805 года в битве при Браунау, находясь на передовой, Глинка чуть не погиб, а вскоре, 29 октября, участвовал в бою в составе Апшеронского полка, прорвавшего передовую оборону и "доставшего победу концом своего штыка". В штыковой бой ходил он и при Аустерлице.
Возвратись в Россию, Федор Николаевич подает в отставку по болезни и поселяется в Сутоках. Там он приводит в порядок свои военные записи, и в 1808 году в Москве выходят в свет его "Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях и Венгрии с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806 гг.". К тому же времени относятся и первые стихотворные опыты Глинки, напечатанные в 1807--1808 годах в журнале "Русский вестник". Сам же начинающий писатель, однако, чувствовал необходимость углубленного познания отечества, и в 1810--1811 годах он предпринимает путешествие по нескольким среднерусским губерниям {Значение волжского путешествия для становления личности и, следовательно, или деятельности Глинки, общественной и художественной, велико. В конце XVIII -- начало XIX века, после "Указа о вольности дворянства" 1702 года и Жалованной грамоты дворянству Екатерины II, многие молодые дворяне, проводя значительную часть времени за границей, но только терпли духовную, нравственную связь с родной землей, но даже плохо знали по-русски. К чести Федора Николаевича, о нем этого сказать нельзя. Выйдя в отставку, он отдает силы познанию споен "малой родины" -- земель вокруг Смоленска.}. Киев -- Смоленск -- истоки Днепра -- верхняя Волга -- Ржев -- Тверь -- Клин -- Москва... Вот примерно путь, проделанный отставным офицером пешком и верхом, на перекладных, в лодках, по дорогам и рекам, с остановками в селах, городах и городках. Побывавший в Европе русский офицер так напишет потом об этом: "С сердечным удовольствием видел я, что благие нравы предков, вытесненные роскошью и нововведениями из нынешних городов, не остаются вовсе бесприютными сиротами на русской земле. Скромно и уединенно процветают они в простоте сельской. Не раз повторял я про себя достопамятное изречение Монтескье -- "еще не побежден народ, хотя утративший войска, но сохранивший нравы свои".
В городе Ржеве Глинка составил жизнеописание Терентия Ивановича Волоскова. "Здешний механик, богослов и химик", как назвал его Федор Николаевич, родился в семье купца среднего достатка, имел много братьев, никогда и нигде специально не учился. "Созерцая в мире всеобщий неизменный порядок,-- писал о нем Глинка,-- которого ни бури, возмущавшие воздух, пи громы, потрясающие твердь, нимало не нарушают, он понял, что удивлявшее его некогда правильное движение нескольких стрелок в малых часах его отца есть не что иное, как самое слабое подражание в огромном строении природы". Помимо естественных забот о семье, Волосков всю жизнь занимался изобретением разных часов, в том числе астрономических, писал сочинения против раскола, отвратившее от заблуждений и суеверий многих ржевских жителей. Под старость Волосков стал заниматься астрономией. Позднее тема взаимосвязи времен -- космического, исторического и личного, человеческого -- станет одной из основных тем философской лирики последних десятилетий жизни поэта. Вернувшись из ссылки, он еще в конце тридцатых годов как бы откроет эту область своих раздумий почти дословным стихотворным воспоминанием об опыте Волоскова:
       
Есть часомор и у часов природы,
И у часов, не зримых в высоте...
       
Не остались бесследными для Глинки и беседы с другим ржевским самоучкой, тоже купцом, Петром Ивановичем Демьяновым, который, занимаясь математикой и механикой, предсказал "летание по воздуху". "Но, овладев новой стихией, воздухом,-- говорил Глинке Демьянов,-- люди, конечно, не преминут сделать и ее вместилищем своих раздоров и кровавых битв. Тогда не уцелели бы и народы, огражденные морями!.." Не об этой ли беседе вспоминая, напишет через много десятков лет Глинка свое стихотворение "Две дороги" -- о гордом человеке, который станет "человек воздушный" и, овладев сокрытыми силами природы, будет "смеяться и чугунке душной и каменистому шоссе"? Но гордое человечество должно оставить раздоры и вражду, опомниться. Молодой писатель не проходит и мимо социальных отношений, обращая внимание на связь их с бытием в целом. При этом уже тогда он обнаруживает крайне настороженное отношение к возможности буржуазного развития. Причина воцарившейся в мире несвободы, но Глинке,-- сребролюбие. Особенно заметна в этом отношении молодая заокеанская республика. "Нет, нет, не стало уже Нового Света!" -- записывает тогда он.
Волжское путешествии стало для молодого поэта подлинным воспитанием чувств. Мысль его еще проделает за долгую жизнь множество витков и изменений, а вот сердце Федора Николаевича останется тем же. "Нужно проездиться по России",-- напишет позже Гоголь. "Русски", подлинно видевший свою страну, не будет искать счастья на чужбине, не покинет своею волею родной земли, не прельстится дальними странами".
Литературные симпатии Глинки принадлежали традициям гражданско-государственной, "высокой и витийственной" поэзии XVIII вена. И это определило его позицию в споре карамзинистов и шишковистов о языке. В 1811 году в "Русском вестнике" появляется его статья "Замечания о языке Словенском и о Русском, или светском наречии", в которой Глинка защищал "наречие славянское", называя его основой русского языка.
Свое первое стихотворение ("Глас патриота"), напечатанное в "Русском вестнике", он посвятил Ломоносову. Но державинско-ломоносовская традиция не исчерпывала творческих устремлений Глинки. Намечается и другой источник ученичества молодого поэта -- мечтательно-элегическая, "неземная" поэзия В. А. Жуковского.
Отечественная война 1812 года застала Глинку в Сутоках. Накануне, 10 мая, он записывает в дневнике: "Наполеон, разгромив большую часть Европы, стоит, как туча, и хмурится над Неманом. Он подобен бурной реке, надменной тысячью поглощенных источников; грудь русская есть плотина, удерживающая стремление,-- прорвется -- и наводнение будет неслыханно! О, друг! ужели бедствия нашествий повторятся в наши дни?.. Ужели покорение?.. Нет! Русские не выдадут земли своей! Не достанет воинов, всяк из нас будет одною рукой водить соху, а другою сражаться за Отечество!"
С приближением неприятеля, получив личный вызов от Милорадовича, надев "куртку, сделанную из синего фрака, у которой при полевых огнях фалды обгорели", присоединяется он к отступающей русской армии и становится волонтером. Вступить сразу в офицерский корпус Глинка не может -- его никто не знает, а псе документы остались в горящих Сутоках. Он присоединяется к коннице генерала Корфа и отступает вместе с ним до Дорогобужа, а там примыкает к арьергарду генерала Коновницына. Волонтер -- тот же солдат, только без формы. Он выполняет все солдатские обязанности и ходит в бой как рядовой. В неразберихе отступления никто не знает, что среди волонтеров офицер и дворянин. В этом звании он участвует и в Бородинском сражении. Глинка нашел Милорадовича только в Тарутинском лагере. Он был зачислен адъютантом генерала и после этого уже офицером -- от поручика до полковника -- участвовал во всех боевых действиях в первых рядах наступающей армии -- от Малоярославца до Парижа. В середине октября Глинка -- в числе первых офицеров, ведущих русские войска по берегам Нары, через осенние калужские леса. Почти каждый день штыковые бон. Малоярославец, Вязьма, Красный, наконец, Смоленск. А оттуда -- дорога с боями до Березины, остановка в Вильне, освобождение Германии. За заслуги перед немецким народом король Пруссии наградил Глинку особым орденом "За военные заслуги". Весть о взятии Парижа застала Глинку в Вильне, куда он был направлен особым приказом и где произошла его встреча с В. А. Жуковским. Вскоре, как и многие русские офицеры -- участники войны, он отправляется в Париж.
Ко временам европейского похода и взятия Парижа относятся проникновенные размышления писателя о сущности наполеоновских войн, буржуазной революции, о роли России в европейской истории.
Война 1812 года поистине была войной, в которой русская армия выполнила свое назначение "святого воинства" -- воюя не только за Россию, но за свободу всех народов, за духовные и нравственные ценности всего человечества. В своем "Рассуждении о необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года" Глинка писал: "Война 1812 года неоспоримо назваться может священною. В ней заключаются примеры всех гражданских и всех военных добродетелей. Итак, да будет История сей войны... лучшим похвальным словом героям, наставницею полководцев, училищем народа и царей".
В конце войны полковник Глинка был награжден золотым оружием с надписью "За храбрость". Вернувшись домой, оп посвящает свое время описанию истории минувшей войны. В 1818 году в Петербурге выходит "Подарок русскому солдату" -- сборник патриотических военных стихотворений Глинки. Большинство из них посвящено Апшеронсиому полку, в котором служил Глинка,-- это естественно. Много стихотворений о партизанах -- целый партизанский цикл. Большинство военных стихов Глинки было написано прямо на поле брани, перед боями или сразу после них, по ночам, на привалах.
Когда в 1818 году М. А. Милорадович занял пост военного губернатора Петербурга, полковник Глинка стал заведующим его канцелярией. В его формулярном списке значилось: "С ведения и по велению Государя Императора употребляем был для производства исследований по предметам, заключающим в себе важность и тайну". Отношение свое к службе Федор Николаевич всегда, всю свою жизнь стремился увязать с данным в юности обетом говорить всегда только правду. А потому он неизбежно обличал корыстолюбие, взяточничество, нечестность не только в личных беседах, но и в докладах, в том числе на "высочайшее имя", за что постоянно ощущал неприязнь начальника канцелярии гражданского генерал-губернатора Геттуна, человека ограниченного и не всегда чистоплотного в делах. Говорил Глинка правду и другим высокопоставленным чиновникам, и лишь покровительство Милорадовича спасало его от неприятностей. "Великодушным гражданином" называл Глинку А. С. Пушкин.
Занимаясь в основном службой, Глинка продолжает участвовать и в литературно-общественной деятельности. Став председателем Общества военных людей, объединившего офицеров -- участников войны, и редактором "Военного журнала", он по частям выпускает "Письма русского офицера", которые благожелательно встречают представители всех кругов тогдашнего читающего общества. Не случайно Глинка ныне -- личный друг и Карамзина, и Шишкова, и Рылеева, и Пушкина, и многих других. И несмотря на то что сам он, как мы уже знаем, принадлежал скорее к почитателям "старого слога", чем к "Арзамасу", литературные разногласия обходят его стороною. Уже после смерти Глинки в 1880 году жизнеописатель его А. К. Жизневский писал: "Великие события, коих Федору Николаевичу привелось быть очевидцем, и особенность его таланта сделали его народным писателем и истолкователем народных чувств. Вся Россия, читая его "Письма", не только видела перед собою, но и переживала вместе с их автором все важнейшие моменты Отечественной войны". То, что военная проза Глинки была по духу своему глубоко патриотичной, объясняется в конечном счете духом самой войны 1812 года -- как и освободительная борьба двести лет тому назад, эта война была отечественной, народной, всесословной. И от Глинки как раз и ждали того, что он станет военным писателем, изобразителем широких полотен народной жизни. Однако жизнь и писательская деятельность Глинки сложились иначе. Глинка попадает в бурный водоворот политических событий.
В конце десятых годов Глинка вступает в масонскую ложу "Избранного Михаила". В масонстве его, человека пытливого и с воображением, привлекала скорее умозрительная сторона: "ключ к уразумению" мироздания. Вскоре Глинка по совету сына Н. И. Новикова Михаила вступил также в Союз Спасения, а затем и Союз Благоденствия и стал председателем Общества любителей российской словесности -- своего рода "литературного филиала" этих союзов. Федор Николаевич надеялся через эти общества более деятельно и успешно осуществлять то, чем он уже занимался, будучи начальником канцелярии. Много размышляя в то время о сущности тирании и справедливого правления (эти размышления отражены в некоторых переложениях псалмов), Глинка видел причины тирании прежде всего в отступлениях власти от вечных нравственных заповедей, законов. Не конституционное ограничение власти было, по его мнению, необходимо, а широчайшее распространение во всем обществе правды, "веры и верности". Он полагал, что тайные общества со временем смогут стать открытыми органами общественной гласности, чем-то вроде старинной челобитной избы.
Особый предмет обличений Глинки, распространяемых им письменно через Союз Благоденствия, составляли чиновники, которые, прикрываясь своей политической благонадежностью, разворовывали народное достояние, продавая его иностранцам. Вот одна из записей его тех лет: "...городской голова Жуков, человек злого сердца, плохого ума, войдя в связь с иностранцами, продал им, в полном смысле сего слова, своих сограждан. Торгуя сам пенькою, он старается прежде и выгоднее всего сбыть собственный товар, и на сей-то конец останавливая все течению промышленности и торговли, делает неслыханные притеснения купечеству, из коего беднейшие страждут наиболее. Многие от притязаний его разорились, померли от печали, и, словом, нет ни одного честного купца, который не проклинал бы головы Жукова. Но он не только остается не смененным и не наказанным, но действует еще и губит людей свободно потому, что состоит в теснейших связях с Геттуном, платя ему 25 тысяч в год от думы за право красть у казны 400 тысяч ежегодно и сверх того уплачивая тоже немалую подать за право стеснять торги и промыслы и обижать купечество". Вообще основными задачами Союза Благоденствия, по мнению Глинки, должны были стать борьба за уничтожение военных поселений, за гласный суд, против злоупотреблений и небрежности уголовной палаты. Поддерживая благотворительные и обличительные мероприятия тайных обществ, он писал: "Благополучна та страна, где тюрьмы пусты, житницы полны, доктора ходят пешком, а хлебники верхами... крыльца судилищ заросли травою". Однако, не принимая идей буржуазного конституционализма, все более и более распространившихся в тайных обществах, он вскоре от их деятельности отошел, а в Северное общество вступить отказался...
О готовившемся восстании декабристов Глинка знал. Следуя правилам офицерской чести, молчал, но при встречах с друзьями, в частности с Александром Бестужевым, просил "не делать никаких насилий", полагая, что "на любви единой зиждется благо общее, а не на брани". В то же время он был убежден в обоснованности многих социальных и экономических требований, выдвигаемых декабристами, о чем нередко говорил с генерал-губернатором. Надо думать, что не без влияния Глинки Милорадович незадолго до гибели отпустил на волю всех своих крестьян.
В 1820 году в жизни Глинки произошло событие, имевшее для него роковые последствия: его посетил некий Григорий Абрамович Перетц, который, в частности, стал всячески убеждать его в необходимости использования в России ротшильдовских займов и влияния его компаний. Во всяком содействии подобным предприятиям Глинка отказал...
Через несколько дней после подавления восстания на Сенатской площади он был арестован. Основанием для ареста оказались... показания Григория Псротца о тайном обществе "Хейрут" ("Свобода"), которое они якобы создали с Глинкой. Добившись встречи с Николаем I, Глинка стремится доказать императору, что обвинение против него -- результат клеветы подспудных "доносителей" и "ловителей". В ответ император, помахав рукой над головой Глинки, произнес слова, вошедшие во все жизнеописания поэта: "Глинка, ты совершенно чист, но все-таки тебе надо окончательно очиститься".
9 июля 1826 года полковник Глинка отставлен от службы и сослан на жительство в Олонецкую губернию. Позже Федор Николаевич вспоминал, что именно там освободился он от губительных заблуждений -- очистилось сердце, исправились помыслы. В одном из стихотворений времен карельской ссылки он записал: "В твоей живительной волне переродилось все во мне".
В Петрозаводске, определенный на службу в губернское правление, Глинка, помимо исполнения непосредственных обязанностей, много занимается исследованием Олонецкой губернии, жизни карелов, природы края. Давний интерес его к географии и краеведению отразился и на поэтическом труде -- Глинка был первым переводчиком на русский язык великого карело-финского эпоса "Калевала". Кроме того, он пишет там две большие поэмы: "Дева карельских лесов" и "Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой", которые содержат разнообразные поэтические описания природы этого края. Но что самое главное -- поэма "Карелия" стала началом совершенно новой полосы и в поэтической работе, и в жизни Федора Николаевича. Обратившись к событиям более чем двухсотлетней давности, к народно-освободительной борьбе начала XVII века, к временам чудесного возрождения погибавшей во внутренней розни и от внешнего врага России, поэт, опираясь и на личный опыт путешественника и воина, и на опыт истории, ясно и определенно выразил, где и в чем корни русской силы и славы...
Вернувшись из ссылки, Федор Николаевич поселяется в Твери, где он женится на Авдотье Павловне Голенищевой-Кутузовой, тоже писательнице. Супруги часто ездят в родовое имение Голенищевых-Кутузовых село Кузнецово Бежецкого уезда. Земля эта, населенная в основном карелами, жившими там со времен Петра I, оказалась очень привлекательной для Глинки -- географа и краеведа. По поручению Географического общества он проводит исследования курганов и древних захоронений в районе Алаунских высот. Его работа "О древностях в Тверской Карелии" получает премию Географического общества. Через несколько лет Глинки переезжают в Москву и поселяются в доме на Садовой.
В 40-е годы Глинка много пишет, печатается -- прежде всего в журнале "Москвитянин", газете "Московские ведомости". Именно в это время наиболее полно раскрывается его дар поэта-философа. Многое поняв и переосмыслив, он в душе своей остается все тем же "великодушным гражданином", каким знал его Пушкин. Федор Николаевич деятельно выступает против спаивания русского народа винными откупщиками, печатает об этом "народную повесть" "Лука да Марья". В условиях преступного нерадения бюрократии об этой беде подобные выступления свидетельствуют о выдающемся гражданском мужестве поэта. К этим же временам относятся и другие яркие образцы его прозы. Поэт принимает деятельное участие в подготовке и праздновании семисотлетия древней русской столицы, его очерк становится событием литературно-общественной жизни.
"Понедельники" в доме Глипок -- заметное явление московского быта того времени. Среди знакомых и друзей Глинки -- Тютчев, с которым он переписывается, Хомяков, Лажечников, крупнейший чешский ученый Павел Йозеф Шафарик. На "понедельниках" складывается обстановка, где память о войне 1812 года становится господствующим настроением. И когда разразилась Крымская война, отставной полковник вновь становится ведущим военным поэтом. Его стихи "Ура! на трех ударим разом", "Голос Кронштадту", "Сербская песнь" и другие распространяются в боевых листках русской армии, их переводят на самые разные языки, включая китайский и японский.
В конце 50-х годов супруги Глинки вновь поселяются в Твери, которую Федор Николаевич теперь уже не покинет до самой смерти. Это время -- время раздумий писателя о своей жизни, о путях России, о мироздании. В 1860 году умирает Авдотья Павловна, с которой Федор Николаевич прожил 30 лет в любви и согласии. Детей у них не было, и нет нужды говорить, что означала эта потеря для старого уже человека. Будучи глубоко верующим, он обращается к усиленной молитве, чтению творений отцов церкви, проводит дни в уединении. Постепенно в нем оживают жизненные силы. Тверской друг Глинки А. К. Жизневский вспоминал: "Всем знавшим Федора Николаевича, который почти всегда и везде был неразлучен с женою, постоянно заботившеюся о нем и восхищавшейся им, казалось, что он, овдовев на семьдесят четвертом году своей жизни, не переживет свою жену... Но, к немалому удивлению, Федор Николаевич как бы обновился... в нем проявилась энергия и подвижность. Федор Николаевич интересовался научными и общественными вопросами, постоянно следил как за новыми открытиями в области естественных наук, так равно и за политикою, испещряя получаемые им газеты своими отметками пером". Глинку избирают гласным Тверской думы, он создает общество помощи бедным "Доброхотная копейка", ремесленное училище (ныне Калининский индустриальный техникум), руководит археологической частью вновь создаваемого Тверского музея, занимается исследованием состава воды в Волге и Тьмаке. В 1869 году выходит трехтомное собрание его сочинений.
Когда было объявлено об отмене крепостного права, Глинка написал несколько стихотворений, переполненных радостными чувствами. Однако скоро он увидел, что путь, по которому развивается пореформенная Россия, вовсе не соответствует ожиданиям. Глинка мог бы присоединиться к словам Н. А. Некрасова о том, что "Распалась цепь великая, Распалась и ударила Одним концом но барину, Другим но мужику". 12 марта 1867 года в письме к М. П. Погодину он пишет про обнищание тверских деревень. Вместе с обнищанием в деревне распространяется пьянство, в городах -- "дух Америки", от которого "все отрицается, все извращается". Реально осознавая капиталистический путь развития страны, Глинка обращает особое внимание на то, что всеобщая власть денег приводит к утрате связи людей с родной землей, ведет человечество к небывалому досело угнетению.
В творчестве Глинки этого времени не случайно усиливается тема русской державы как государства, "удерживающего" мир от пропасти. Все чаще и чаще возвращается писатель к войне 1812 года. Когда русская армия в 1877 году начала борьбу за освобождение Болгарии, Глинка пишет стихотворения "Часовня Благовещенского моста", "Уже прошло четыре века" и ряд других, в которых вспоминал древние предсказания о грядущем соединении славян и греков в великом братстве и дружестве.
С годами "великодушный гражданин", все более обеспокоенный направлением развития страны, проявляет себя как человек с ярко выраженным практическим государственным мышлением. В начале 70-х годов он составляет начертание вопросов, которые, по его мнению, надо решить в связи с отменой крепостного права. Вопросы эти таковы: необходимость выкупа крестьянами земли на льготных условиях, строгого охранения лесов и ограничения их порубки, ограничение семейных разделов с целью предотвращения обнищания крестьян, оставления ими насиженных земель и ухода в города, закрытие кабаков и распространение в народе идеи трезвости, законное урегулирование отношений между землевладельцами и рабочими. Но главное -- считал Глинка -- сплочение, духовное единство народа. И не злоба, а только любовь -- путь к исцелению. В письме к П. А. Вяземскому он писал: "В Европе и у нас... распространилось мнение, что общество больно, лежит уже на смертном одре и должно добить его долбнёю... Другие задумали лечить рапы насмешкою. Но что такое насмешка? -- Игла, намазанная желчью: она колет, раздражает, а отнюдь не целит! Уксусом не утолить ран, для них нужен елей мудрости. Древние пророки... не играли в гумор, не смеялись, а плакали. В голосе обличителя, как в прекрасной задушевной музыке, должна дрожать слеза. Эта слеза падает на сердце и возрождает человека" (фонд Глинки в ЦГАЛИ).
Эти слова были, по сути, завещанием Федора Николаевича Глинки, обращенным не в последнюю очередь к отечественной словесности. В них итог вековой жизни.
Глинка скончался в феврале 1880 года в Твери. Похоронили его на кладбище Желтикова монастыря, рядом с могилой Авдотьи Павловны. Как герою Отечественной войны, награжденному золотым оружием, ему были отданы воинские почести: над могилой полковника Глинки был произведен ружейный салют.

    * * *
       
Как писал крупный советский исследователь творчества Федора Глинки В. Г. Базанов, Глинка всю жизнь пытался создать поэзию "большого государственного содержания". Поэт стремится к воплощению цельного мировоззрения, которое в наибольшей степени способствовало бы деятельной роли России как великой мировой державы во всех областях жизни -- морально-нравственной, политической, военной. Этим определяется и своеобразие его стихотворного и прозаического труда, и литературный стиль. Именно поэтому с самого начала он примыкает к сторонникам "старого слога", связанного с именами Ломоносова и Державина и имеющего древнеславянские корни. Не случайны и жанры, в которых пишет молодой Глинка,-- оды, переложения псалмов. Но, пожалуй, наиболее яркую страницу поэзии молодого Глинки составляют военно-патриотические стихи, вошедшие в сборник "Подарок русскому солдату". Такие стихотворения, посвященные героям двенадцатого года, как "Партизан Давыдов", "Партизан Сеславин", "Смерть Фигнера", составили целую эпоху, заложили основу всей дальнейшей историко-патриотической лирики. Сам же поэт остался верен этим стихам до конца своих дней, ибо гражданский пафос, служение отечеству, любовь к России и ее народу отчетливо просматриваются и в поэзии последних лет. Но уже и в ранних стихотворениях заметно стремление поэта к проникновению в суть мировых потрясений, к взгляду на мир в "его минуты роковые":
       
Горит, горит царей столица...--
       
пишет поэт о московском пожаре. И на этом же фоне появляется образ Дениса Давыдова как сына разбушевавшейся стихии:
       
Его постель земля, а лес дремучий -- дом...
       
В этом уже угадывается будущий поэт-философ.
В творчестве Глинки этого периода легко просматривается поэтический стиль русского классицизма (Ломоносов, Державин). Но в конце десятых годов Глинка-поэт уже не вполне чужд в карамзинскому направлению с его мечтательной, элегической настроенностью, тоже имеющей философскую окраску. Постепенно, в особенности во время и после карельской ссылки, поэт все более освобождается от условностей обоих направлений, как бы соединяя их в себе, и вырабатывает свой собственный стиль, соответствующий основным темам, точнее, думам своего философско-поэтического творчества. Поэтика Глинки сближается с поэтикой Шевырева, Тютчева, Вяземского, отчасти Хомякова. Тема взаимоотношения двух потоков времени -- космического и исторического -- пожалуй, и есть основная тема Федора Глинки. С одной стороны --
       
В выси миры летят стремглав к мирам...
       
С другой -- потерявший "вещее сердце" человек
       
Все копит да мерит,
Жадный и скупой,
Ничему не верит
Самодур слепой!
Он рукою машет.
Слыша о судьбах,
И поет в пляшет
На своих гробах...
       
Чем ближе к концу земной жизни, тем сильнее чувствует поэт неразрешимые рассудком противоречия, грозящие гибелью всему живому. Всю жизнь Глинка внимательно следил за состоянием естественных наук, развитием техники. Бурное развитие их в будущем предвидел он еще в молодости. Но уже в "Письмах русского офицера" он прямо указывал, что при условии погони за голой прибылью успехи техники и науки чреваты гибелью природы и самого человека. Но есть причина, считал он, я еще более глубокая -- разлад между умом и сердцем: первое входит в сердце и выходит из него; второе -- всеми нитями связано с умом. Это приводит к тому, что поэт называет "двойной жизнью":
       
Как стебель скошенной травы.
Без рук, без ног, без головы,
Лежу я часто, распростертый,
В каком-то дивной забытье,
И онемело все во мне.
Но мне легко: ка -- земель вокруг Смоленска.}. Киев -- Смоленск -- истоки Днепра -- верхняя Волга -- Ржев -- Тверь -- Клин -- Москва... Вот примерно путь, проделанный отставным офицером пешком и верхом, на перекладных, в лодках, по дор? Но гордое человечество должно оставить раздоры и вражду, опомниться. Молодой писатель не проходит и мимо социальных отношений, обращая внимание на связь их с бытием в целом. При этом уже тогда он обнаруживает крайне настороженное отношение к возможности буржуазного развития. Причина воцарившейся в мире несвободы, но Глинке,-- сребролюбие. Особенно заметна в этом отношении молодая заокеанская республика. огам и рекам, с остановками в селах, городах и городках. Побывавший в Европе русский офицер так напишет потом об этом: ловителейк будто стертый
С лица земли, я, полумертвый.
Двойною жизнию живу...
...Я, из железной клетки время
Исторгшись, высоко востек,
И мне равны: и миг и век!
Чудна Вселенная громада!
Безбрежна бездна бытия --
И вот -- как точка, как монада
В безбрежность уплываю я...
       
Но уход "в безбрежность", в неживую, безликую безбрежность -- все же не выход. Выходом может быть только обращение -- через сердце -- лицом к лицу... Каков же путь к этому? Глинка считает -- в подчинении ума сердцу.
       
Если хочешь жать легко
И быть к небу близко,
Держа сердце высоко,
А голову низко.
       
Это не означает принижение ума, но, напротив, обретение им нового качества -- возвышение его до сердца, внутренний труд души.
Именно тогда раскрывается мир, который выше и исторического, и космического времени, мир, соединяющий их, мир, "где тайной вечности объятья уже раскрылися врагам". Об этой светлой, световой основе мира говорит поэт:
       
И жизнь мировая потоком
Блестящим бежит в кипит:
Потока ж в поддонье глубоком
Бессмертия тайна лежит.
       
В стихах 60--70-х годов поэт все чаще призывает занятых своекорыстием и расчетом современников опомниться: "Не пора ли? Не пора ли?" Ведь то, что поэту раскрывается "бессмертия тайна", приводит к тому, что он не может замыкаться в себе. Глинка, особенно в поздних своих стихах, не проповедует никакой мистической замкнутости -- напротив, с чистой душой, открытым сердцем он идет к людям -- отсюда и его военная поэзия, и стихотворения о Москве. Отсюда и внутренняя цельность его поэзии. О творчестве Ф. Н. Глинки и других поэтов, близких ему по духу, советский литературовед В. В. Кожинов писал так: "...можно сказать, что поэты тютчевской школы стремились создать "философскую лирику" или шире -- "поэзию мысли"... Если рассмотреть проблему "поэзии мысли" во всем ее объеме и глубине,-- писал он далее,-- становится ясно, что это одновременно и содержательная, и формальная проблема, что обе стороны дела органически слиты, и речь должна идти о специфической художественной цельности".
"Художественная цельность" поэзии Федора Глинки включает мощный государственно-исторический пласт. Патриотическая поэзия Глинки развивалась непрерывно -- от стихов о войне 1812 года, через поэму "Карелия", цикл стихов о Москве, написанных в 40-е годы, к патриотической лирике времен Крымской войны и, наконец, к произведениям 60--70-х годов. Уже начиная с 30-х годов "отечестволюбивая" тема перерастает в тему исторической судьбы России и сама по себе становится философской.
В стихотворении "1812 год. Отрывок из рассказа" Глинка говорит о нравственном смысле войны с Наполеоном. Через все стихотворение проходит противопоставление горящей, разграбленной Москвы и прощенного, сохраненного русскими Парижа.
Главная тема "Карелии" -- тема нравственного единства народа как источника мощи государства. Там же возникает очень важная для зрелого Глинки мысль о Москве как сердце русской государственности. Полтора десятилетия спустя поэт создает свой "московский цикл":
       
И да зовут, о град святой.
Тебя и ваша в чужие
Короной Царства золотой.
       
Внимание к вопросам государственной важности и мельчайшим деталям быта -- "в поварне суетливый нож" -- характерно для поэзии позднего периода. Собственно, такая совместимость самых разных планов бытия -- особенность поэтики Глинки после "Карелии". Названное Тютчевым состояние "все во мне и я во всем" у Глинки обретает совершенно определенное воплощение в стихах. Ему действительно "равны и миг и век". И точно так же исторические события, коих поэт свидетель и участник, имеют выход в вечность и продолжение в ней; политические стихи Глинки и его философская лирика как бы перетекают друг в друга. Таковы все стихи о Крымской войне, о судьбах Константинополя. Особенно выделяется в этом отношении стихотворение "Береза, березонька, береза моя...", в котором главной темой становится сохранение духовных ценностей человечества.
Говоря о поэзии Глинки в целом, надо иметь в виду еще и следующее. Стихи его удивительно целомудренны, сдержанны, в них почти нет описания собственных чувств, интимных переживаний. Есть личность, но нет узко понятой индивидуальности. Встреча человека и огромного мира, космоса, целого мироздания -- вот что главное в творчестве Федора Глинки. Отказ от своеволия, самопревозношения -- вот причина этого. В одном из черновых своих стихотворений он пишет о том, что вышел прочь "из ладьи узкой и шаткой", и добавляет: "Волею звали ладью". Может, именно поэтому в поэзии зрелого Федора Глинки почти нет того, что называется "любовной лирикой". Более того, у него вообще почти нет стихов о себе самом.
С тем, что многие писания Глинки находятся как бы на "пределе поэзии", связаны и очевидные недостатки его стихов, ибо подходят к "пределу поэзии", за которым -- невыразимое словами, туда, где поэтическое слово уже, собственно, затемняет действительность,-- к области духовно-нравственной жизни; поэт иногда теряет сдержанность, утрачивает целомудрие -- он переходит этот предел. Это более всего касается так называемых "опытов священной поэзии", к которым прежде всего относятся переложения псалмов и поэма "Таинственная капля". Вторгаясь в иную область, поэзия оказывается разрушительной стихией, в том числе в отношении себя самой. "Трость колеблемую не преломи и льна курящегося не возмути",-- сказано в древности как раз о подобных "вторжениях". "Опыты священной поэзии" и в художественном отношении значительно слабее других стихов Глинки -- они часто превращаются в риторику.
К "опытам священной поэзии" примыкает и "Иов". "Свободное подражание священной книге Иова", как назвал свою поэму Глинка,-- это была попытка в рамках традиционной образности нарисовать целостную картину мира так, как он ее себе представлял. Одновременно обращение к древнему образу Иова многострадального объяснялось -- об этом писал и сам поэт -- особенностями его жизни: над "Иовом" он работал в основном в ссылке, а замысел поэмы возник во время заключения в Петропавловской крепости. Напряженные духовные усилия возвыситься над частным страданием, вера в конечную осмысленность бытия -- главные мысли поэмы Глинки, связываемые им с традиционными образами. Одновременно в поэме содержится художественно осмысленная картина уровней вселенной, широкие натурфилософские полотна, размышления о сущности животного мира, за столетие как бы предвосхищающие поэмы Николая Заболоцкого. К числу очевидных недостатков "Иова" относится затянутость, некоторая монотонность, перегруженность поэмы трудным для прочтения словарем.
Этими же недостатками страдает и поэма "Таинственная капля". Она написана на сюжет средневекового апокрифического (то есть не включенного в церковный канон) сказания. Многие ее страницы, заставляющие вспомнить крупнейшее произведение отечественной живописи ("Явление Христа народу" А. Иванова),-- бесспорно, принадлежат высокой поэзия. Однако и в то же время в целом она растянута, проникнута отвлеченно-мистическими настроениями, которые, очевидно, поэт так и не смог преодолеть.
Проза Федора Глинки чрезвычайно многообразна. Это и дневники, и путевые заметки, и широко распространенный в начале XIX столетия жанр путешествия, и "народная повесть". В конце жизни Глинка пишет много очерков, печатает их в газетах и журналах. Черновые записи поэта представляют собой тетради, где стихотворный текст перемежается с прозаическим. Глинка записывал все с ним происходящее вплоть до снов и мгновенных состояний души. Все это вместе образует очень трудное для воспроизведения и напечатания явление, условно называемое "прозой поэта". Действительно, у Федора Глинки нет "беллетристики" в собственном смысле слова, это именно п_р_о_з_а   п_о_э_т_а. Прозой поэта она остается даже там, где Глинка предстает перед нами как археолог, историк или краевед. И всегда эта проза -- россыпи набросков, зарисовок русской и чужеземной жизни, "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет"...
В "Очерках Бородинского сражения" есть очень яркие строки, через которые мы можем понять природу прозы Федора Глинки, да и его поэзии тоже. "Поставьте себя на одной из высот, не входя в Бородино, где-нибудь на Большой Смоленской дороге, лицом к Москве, и посмотрите, что делается за Бородином, за Колочею, за этими ручьями с именами и без имени, за этими оврагами, крутизнами и ямницами. Примечаете ли вы, что поле Бородинское, теперь поле достопамятное,-- силится рассказать вам какую-то легенду заветную, давнее предание? О каком-то великом событии сохранило оно память в именах урочищ своих. Войня, Колоча, Огник, Стонец не ясно ли говорят вам, что и прежде здесь люди воевали, колотились, палили и стонали?" За видимостью, за внешним ходом событий писатель стремится выявить и многослойность мира, и невидимые нити, связующие времена и пространства, нити, за которыми стоит все та же "бессмертия тайна", строящая жизнь в ее глубине. События разных эпох перекликаются, "рифмуются" -- это Глинка прекрасно видел именно потому, что был поэтом,-- и выходят в вечность. "-..Все как океан,-- писал Ф. М. Достоевский,-- все течет в соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается". Проза Глинки являет это единство воочию. За событиями, скажем, 1812 года, писатель видит космические потрясения, следствия человеческих беззаконий. Историческая проза в этом смысле -- продолжение философской лирики. И ход художественной мысли автора тот же: описание события -- его смысл -- выход в вечность -- одухотворенный возврат к людям -- служение отечеству как нравственный долг. Вот как, например, описывает Глипка сам 1812 год: "Начало его наполнено было мрачными предвестиями, томительными ожиданиями. Гневные тучи сгущались па Западе. Вслед за пламенною кометою многие дивные знамения на небе являлись. Люди ожидали будущего как страшного суда. Глубокая тишина и тайна господствовали на земле. Но сия обманчивая тишина была предвестником страшной бури. Взволнованные народы, как волны океана, и все силы, все оружие Европы обратилось на Россию. Бог предал ее на раны, но защитил от погибели. Россия отступила до Оки и с упругостию, свойственной силе и огромности, раздвинулась до Немана. Области ее сделались пространным гробом неисчислимым врагам. Русский, спаситель земли своей, пожал лавры на снегах ее и развернул знамена свои на чуждых пределах". "Высокий штиль", "старый слог" Федора Глинки в этой прозе -- единственно возможный способ воплощения нераздельности мира, в коем природа, история и государственность нерасчленимы. Выдающийся русский советский философ профессор А. Ф. Лосев в своей недавно вышедшей книге "Проблема символа и реалистическое искусство" справедливо писал о тождественности "полноценного реализма" и "полноценного символизма". Это в полной мере относится ко всему лучшему, что написано Федором Глинкой -- и в стихах и в прозе. Эпиграфом ко всем его сочинениям можно было бы поставить слова из сборника "Семисотлетие Москвы", вышедшего в 1847 году, в котором принял участие и Глинка: "Много в прошедшем поучительного для будущей судьбы нашей. Сложите вместе все происшедшее в человечестве; из сего сложения, как из сочетания букв и слогов,-- образуется слово, которое скажет вам поучение о действиях благого и попечительного промысла; разверните свиток минувших лет собственной жизни вашей, и на нем вы увидите начертание той же тайны, которая совершается и в нас и нас ведет к спасению..." Федора Глинки в этой прозе -- единственно возможный способ воплощения нераздельности мира, в коем природа, история и государственность нерасчленимы. Выдающийся русский советский философ профессор А. Ф. Лосев в своей недавно вышедшей книге

0

14

В.Г. Белинский

Год: 1841

Москве благотворительной Ф. Глинки
   
Странное дело, как иногда малые причины рождают  великие  следствия,  а великие причины иногда не производят никаких следствий! Иная книга и  велика (то есть форматом и числом страниц), а сказать о ней нечего; иная всего  две странички,  как   вот   это   стихотворение   г.   Ф.   Глинки   к   "Москве благотворительной", а о нем, кажется, сколько ни говори, все не наговоришься вдоволь. И страннее всего, что  по  поводу  этого  стихотворения  решительно нечего сказать  о  поэзии,  потому  что  оно,  то  есть  это  стихотворение, относится не столько к области поэзии, сколько  к  другой,  более  почтенной сфере жизни, именно  к  "нравственности":  вот  почему  о  пем,  то  есть  о стихотворении г. Ф. Глинки, можно написать хоть целую книгу.
Г-н Глинка почетное лицо в  нашей  литературе,  -  то,  что  называется известностию, славою,  авторитетом.  К  этому  особенно  способствовало  его долговременное и усердное служение музам. Начиная с двадцатых годов текущего столетия, вы не найдете ни одного журнала, ни одного альманаха, в котором бы не встретилось имя г. Глинки. Много сочинений, в стихах и прозе,  разбросано г. Глинкою по всем  без  исключения  периодическим  изданиям.  Те  и  другие совершенно равного достоинства: проза всегда гладка, стихи часто  гладки,  а иногда в них даже мелькали искорки  чувства  и  поэзии.  Но  особенность  их заключается в том, что общий их недостаток  составляет  вместе  и  их  общее достоинство: все они монотонны, все на один лад, все поют  (у  г.  Глинки  и проза поет, как стихи) на один голос о _чем-то, где-то, когда-то,  куда-то, но это, повторяем, и  составляет  их  высокое  достоинство,  ибо  достоянное убеждение в одних и тех же (и притом высоких) истинах, хотя и  высказываемых всегда одними и теми же словами и фразами, - такое постоянное убеждение,  не изменяющееся, не движущееся ни вперед, ни назад, всегда почтенно.  Итак,  г. Глинка  стяжал  себе  двойную  славу,  сперва  как  поэт,  потом  как   поэт нравственный. Но первая слава продолжалась  недолго:  со  времени  появления Пушкина тайна версификации была разгадана, и поэтов на Руси явилось столько, что Ф. Н. Глинка совершенно потерялся в их густой толпе. Однако ж  он  резко выдвигался вперед из этой многочисленной дружины тем, что неизменно пел одно и то же, пел одними и теми же словами. Наконец и это  начало  надоедать;  на стихи Ф. Н. Глинки начали появляться нападки, и вот уже  давно  для  русских журналов и альманахов имя Ф. Н. Глинки получило цену мимо его стихов. В этом отношении к Ф. Н. Глинке можно применить слова пушкинского "Современника"  о
г. Грече: "Г-н Греч давно уже сделался  почетным  и  необходимым  редактором всякого предпринимаемого периодического издания: так обыкновенно  почтенного пожилого  человека   приглашают   в   посаженые   отцы   на   все   свадьбы" ("Современник", 1836, т. I, стр. 195) {1}. Этим бы, кажется, и суждено  было продолжиться и кончиться мирному литературному поприщу  Ф.  Н.  Глинки:  его стихов никто бы не читал, но все бы печатали: он воспевал бы себе, в  особых брошюрках, благотворительные обеды и другие торжественные случаи, и  вообще, с честию для себя и пользою для поэзии,  никого  не  обижая,  ни  в  ком  не возбуждая зависти, продолжал бы, вместе с другим почтенным  ветераном  нашей литературы, князем Шаликовым,  быть  присяжным,  неизменным  поэтом  "Москвы благотворительной и хлебосольной", - как вдруг, к удивлению всего  читающего мира, ему  вздумалось  изменить  своему  призванию  и  пуститься  -  страшно сказать! - в полемику...  Верный  официальности,  он  тиснул  в  официальной газете нечто вроде буллы, гремящей анафемою против каких-то журналов,  будто бы открыто, без маски проповедующих безнравственность. Мы сначала  подумали, что почтенный певец  "Москвы  благотворительной"  намекает  на  какие-нибудь иностранные журналы, не почитая даже возможным  предполагать  существование подобных изданий на святой  Руси;  "Отечественные  записки"  так,  вскользь, упомянули о странной и неуместной  выходке  благонамеренного  поэта  "Москвы хлебосольной", кстати посмеявшись  над  тем,  что  пекоторые  моралисты,  не понимающие  поэзии,  называют  нравственностию  в  поэзии.  Известно,  какую сильную, благородную и приличную выходку  навлекли  на  себя  "Отечественные записки" со стороны единственного теперь московского журнала {2}. В этой  же книжке "Отечественных записок" читатели найдут и скромный  ответ  на  удалую выходку москвича {3}. Итак, об  этом  нечего  больше  говорить  -  до  новойвыходки того же журнала; но мы почитаем здесь кстати сказать  не  много,  но определительно о том, как понимают "Отечественные записки" нравственность  и ее  отношения  к  поэзии,  чтоб  однажды   навсегда   отстранить   от   себя благонамеренные возражения и жалобы "нравственных" журналов {4}.
По  нашему  мнению,  сказать  о   ком-нибудь,   что   он   не   уважает нравственности, - все равно, что назвать его дурным человеком. Без глубокого нравственного чувства человек не может иметь ни любви, ни чести,  -  ничего, чем человек есть человек.  Если  безнравственность  человека  происходит  от пустоты и ничтожности его натуры, - он только презренен  и  жалок;  если  же безнравственность соединяется в нем с умом и силою воли, -  он  презренен  и ненавистен, он ядовитое чудовище, он лютый зверь, страшнее всех зверей,  ибо зол по натуре, развратен сознательно и  богат  средствами  делать  все  зло, какое  хочет.  В  философском  отношении  сфера   нравственности   -   сфера абсолютная, следовательно, родственная поэзии, ибо все абсолютное однородно, односущно, истекает из одного общего начала, которое есть - бог. Но  тем  не менее обе эти сферы совершенно особны, и смешивать одну с другою  в  понятии
отнюдь не должно. Что такое благо, как не истина в действии, не истина воли? - и однако ж наш ум отличает друг от друга истину и благо, как  два  понятия родственные, но в то же время и совершенно особные. - Цель знания истина,  и потому знание облагороживает человека; но великий ученый совсем не одно и то же, что добродетельный человек в практическом значении этого слова: оба  они родственны друг другу, оба служители одного бога; но великий ученый,  будучи великим ученым, может все-таки не совершить ни одного подвига добродетели во всю  жизнь  свою,  незапятнанную  ни  одним  дурным  поступком;  а   великий подвигоположник добродетели может не уметь определить сознательною мыслию ни одного своего подвига. Разум без чувства есть ложь, так же как и  неразумное чувство  есть  только  чувственность;   следовательно,   разум   и   чувство родственны, односущны; но тождественны ли они? не суть ли это два совершенно особные понятия? В таком точно отношении находится нравственность к поэзии и поэзия к нравственности:  они  родственны,  но  не  тождественны.  Лучшим  и яснейшим  доказательством  сказанному  может  служить  то,  что  не   всякий нравственный человек - непременно и поэт. Поэзия, в высшем  значении  своем, не только не может быть безнравственною, но не может не  быть  нравственною; всякое художественное произведение непременно нравственно,  хотя  бы  оно  и вовсе не имело в виду  нравственности,  -  тогда  как  мнимо художественное произведение, даже и направленное к нравственной цели, уже не нравственно  в высшем значении этого слова, хотя и не безнравственно {5}. Истина везде и во всем одна и та же; но в проявлении своем она различна и особна.  В  мышлении истина сама себе цель; но искусство достигает  истины,  только  будучи  самосебе целию и не делая своею целию истины, от которой оно само  заимствует  и силу, и величие, и святость свою; так же точно, как в действиях благой  воли только благо само себе цель, а не красота и не истина (в значении мышления),
хотя оно в то же время и прекрасно и истинно.  Нельзя  поверить  добродетели человека, который только говорит о добродетели;  нельзя  поверить  глубокому знанию ученого, который только ведет себя порядочно; нельзя поверить таланту поэта, который только  рассуждает  в  стихах.  Поэзия  есть  воспроизведение действительности: подобно действительности, она говорит фактами,  явлениями, образами. Посмотрите на  бесконечный  океан,  на  глубокий  шатер  неба,  на опоясанные облаками горы: на них  не  написано  ни  одной  буквы  о  величии божием, ни одного предписания о поклонении ему, - а между  тем  как  громко, как внятно и торжественно говорят они душе человеческой о величии господа  и каким благоговением, какою любовию  исполняют  к  нему  сердце!..  Такова  и поэзия: она ничего  не  доказывает,  но  все  показывает;  орудие  ее  -  не силлогизм, а образ; действие ее  на  человека  чисто  непосредственное,  как действие самой природы. Поэзии не нужно восхвалять  добродетель,  -  надобно показать ее святой образ,  и  люди  полюбят  добродетель;  поэзии  не  нужно порицать порок, - надобно только показать его,  и  сердца  людей  наполнятся ненавистию к пороку. Правда, поэт имеет право и поучать; но в таком  случае, во-первых,  он  выходит  из  сферы  безусловной  поэзии  на  межевую  черту, отделяющую сферу поэзии от сферы религиозного чувства;  а  во-вторых,  он  и поучает средствами самой же поэзии - мыслию более отрешенною от  безусловной
художественности, но все-таки образною и всегда огненною. Притом же, поучая, поэт, так сказать, только  временно  выходит  из  своей  сферы;  оставив  ее совершенно, он может приобрести   себе не меньшее  достоинство  провозвестника высоких  истин,  но  поэтом  уже  перестает  быть.  И  потому   нет   ничего несправедливее и нелепее, как  требовать  от  него  поучения,  когда  он  не расположен поучать, или заставлять его всю жизнь петь одно и то же.
Но всегда ли под "нравственностию" люди разумеют то, что в  самом  деле есть "нравственность"? и не облекают ли они часто в это громкое слово  своих личных и ложных понятий? Где критериум для истинной  нравственности?..  Чтоб решить этот вопрос, надо написать больше, нежели сколько дозволяют нам время и место, - яснее и  удовлетворительнее,  нежели  сколько  мы  можем  сделать теперь. И потому скажем только,  что  необходимый  признак,  обусловливающий собою нравственность литературного (о художественном мы уже  не  говорим  по причине,  выше  изложенной)  произведения,  есть  непременно   -   пламенное одушевление,  сообщающееся  душе  читателя,  глубокое  и  сильное   чувство, проявляющееся в живой образности, в огненном слове, в оригинальной и  всегда новой мысли даже при старом предмете сочинения.  Скажите  же,  после  этого, могу ли я назвать нравственным произведение апатическое, мертвое, бездарное, набитое общими мыслями, взятыми напрокат из любой азбуки?  Человек  до  поту бьется, чтоб уверить меня, что должно любить ближнего, никому не завидовать, помогать бедным и пр.; я не сомневаюсь, я верю, что все это - святые истины; но в то же время я зеваю, я чувствую скуку, а  не  любовь  к  ближнему,  ибо проклинаю ближайшего ко  мне  из  вс.ех  их,  то  есть  сочинителя.  Правила истинны, а книга дурна, - и я никогда не  назову  ее  нравственною.  Неужели грех смеяться над такою нравственностью? А "Отечественные записки"  смеялись и всегда будут смеяться только над такою нравственностию. - Но что сказать о тех произведениях, в которых пошлая, узенькая мораль общежития  выдается  за чистейшие основания нравственности?.. Например, иной не  шутя  уверяет,  что должно быть почтительным ко всем и  каждому,  то  есть  и  к  честному  и  к негодяю, потому что не знаешь, от кого можешь получить пользу. Вы смеетесь, читатели, а ведь это так, к несчастию: не в одних нравственных книгах такого рода, но и в действительности, как часто отец называет безнравственною  дочь свою за то, что она не хочет выйти замуж за старого,  богатого  сластолюбца; сына - за то, что тот совестится  уверять  в  своем  почтении  другое  лицо, которое он имеет право считать подлецом! как часто, говорю я, _нравственные_ старики восклицают к безнравственной молодежи, которая, например,  не  хочет брать взяток и казнокрадствовать:

Вот то-то все вы гордецы!
Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы, на старших глядя:
Мы, например, или покойник дядя {6} -

и  прочее...  Хороша  нравственность! А сколько есть людей, которые от всего сердца  убеждены,  что  это чистейшая нравственность?.. Неужели же не должно нападать  на такую нравственность со всею энергиею благородного негодования, со всею желчью сарказма, со всею полнотою презрения?..
Что, наконец, сказать о той нравственности, которая есть только  маска, прикрывающая спекуляцию?.. Но  довольно...  или,  говоря  словами  Милонова, известного сатирика доброго старого времени:

Но, муза, замолчим, покорствовать умея,
До первого глупца иль первого злодея!.. {7}

ПРИМЕЧАНИЯ:

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ:

В тексте примечаний приняты следующие сокращения:
Анненков - П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М.,  Гослитиздат, 1960.
Белинский, АН СССР - В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. I-XIII.  М.,
Изд-во АН СССР, 1953-1959.
ГБЛ - Государственная библиотека им. В. И. Ленина. Герцен - А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М.,  Изд-во  АН  СССР,
1954-1966.
ГИМ - Государственный исторический музей.
ГПБ  -  Государственная   Публичная   библиотека   СССР   им.   М.   Е.
Салтыкова-Щедрина.
ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР.
КСсБ - В. Г. Белинский. Сочинения, ч. I-XII. М., Изд-во К. Солдатенкова и Н. Щепкина, 1859-1862 (составление и редактирование  издания  осуществлено Н. X. Кетчером).
КСсБ, Список I, II... - Приложенный к каждой из  первых  десяти  частей список   рецензий   Белинского,   не   вошедших   в   данное   издание   "по незначительности своей".
ЛН - "Литературное наследство". М., Изд-во АН СССР.
Панаев - И. И.  Панаев.  Литературные  воспоминания.  М.,  Гослитиздат,
1950.
ПР - позднейшая редакция III и IV статей о народной поэзии.
ПссБ - В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., под ред. С. А. Венгерова  (т.
I-XI) и В. С. Спиридонова (т. XII-XIII), 1900-1948.
Пушкин - А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти томах. М.-Л., Изд-во АН
СССР, 1962-1965.
ЦГИА - Центральный Государственный исторический архив.

Москве  благотворительной.  Ф.  Глинки...  (с.  424-428).   Впервые   - "Отечественные записки", 1841, т. XVII,  Ќ  7,  отд.  VI  "Библиографическая хроника", с. 3-7 (ц. р. 30 июня; вып. в свет 2 июля). Без подписи. Авторство - ЛН, т. 55, с. 315-321.
Данная рецензия имеет сложную предысторию. Листок Ф. Н. Глинки  "Москве благотворительной" вышел в свет весной 1840 г. и получил положительный отзыв сотрудника "Отечественных записок" М. Н. Каткова (1840, т. X, Ќ 5, отд. VI). С 1841 г. начал выходить журнал "Москвитянин",  с  первого  номера  занявший сугубо охранительную позицию;  появление  нового  издания  было  восторженно встречено Ф. Глинкой ("Московские ведомости",  1841,  Ќ  16),  объявившим  о своей полной солидарности с  программной  статьей  С.  П.  Шевырева  "Взгляд русского   на   современное   образование   Европы"   (1841),   в    которой предсказывалась   близкая   гибель   Запада,   погрязшего   в   безверии   и безнравственности (пародийный пересказ ее положений см.:  "Педант"  -  наст. т., с. 387-388). Не удивительно, что Ф. Глинка  стал  одним  из  сотрудников "Москвитянина". Через некоторое время в "Отечественных записках"  (1841,  т.
XV, Ќ 4, отд.  VI)  была  опубликована  рецензия  на  книжку  А.  А.  Орлова "Малолеток", в которой иронически упоминался ""нравственный поэт" наш, Ф. Н. Глинка", хвалящий журнал, "в котором он сам участвует" (с. 40). Эта рецензия была анонимной, и Шевырев решил, что ее автором являлся Белинский  (об  этом подлинный автор рецензии, А. А. Галахов, сообщал в письме к А. А. Краевскому от 10 июля 1841 г. - ЛН, т. 56,  с.  158).  В  "Москвитянине"  (1841,  Ќ  6) появилось обращение "К "Отечественным запискам", в котором Шевырев вступился за "оклеветанного" поэта и, - метя непосредственно в Белинского, - обрушился на "журнального борзописца, не понимающего ни философии, ни эстетики..." (с. 509). Под конец Шевырев заявил,  что  в "Отечественных  записках"  начинают "праздновать шабаш поэзии и нравственности" (с. 510).
Данная рецензия и заметка "Шестая книжка "Москвитянина" и Ф. Н. Глинка" (см.: Белинский, АН СССР, т. V, с. 223-228) составляют ответ  Белинского  на выступление Шевырева.  События,  происшедшие  в  первой  половине  1841  г., прояснили позицию Ф. Глинки, листок которого критик избрал поводом для своей реплики.

1. Цитата из статьи Н. В. Гоголя "О  движении  журнальной  литературы  в 1834 и 1835 году".
2. Имеется в виду журнал "Москвитянин".
3. См.: Белинский, АН СССР, т. V, с. 223-228.
4. Имеются в виду журналы "Маяк" и "Москвитянин".
5.  Точка  зрения  критика  на  соотношение  "поэзия  -  нравственность" противопоставлена   суждению   Шевырева,   содержащемуся   в   заметке    "К "Отечественным запискам": "Высочайшая поэзия сама в себе нравственна - и все безнравственное по цели тем уже само себя исключает  из  мира  поэтического. Этими немногими словами  обозначаются  отношения  поэзии  и  нравственности" ("Москвитянин", 1841, Ќ 6, с. 510).
6. Неточная цитата из "Горя от ума" (д. II, явл. 2).
7.  Критик  цитирует  -  с  некоторыми  неточностями  -   заключительное двустишие из сатиры М. В. Милонова "К моему рассудку" (1812).

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/510121/199368979.185/0_26e596_7a430528_XXXL.jpg

Извещение генерала М.А. Милорадовича Ф.Н. Глинке о награждении его Орденом баденской чести 3-й степени. РГАЛИ.

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/479032/199368979.185/0_26e58e_6d8fb17b_XXXL.jpg

Извещение управляющего Военным министерством А.И. Горчакова Ф.Н. Глинке о награждении его орденами Св. Владимира 4-ой степени за сражение под Вязьмой и Св. Анны 2 класса за  арриергардные дела  1813 г. РГАЛИ.

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/939861/199368979.185/0_26e581_2a44c961_XXXL.jpg

В.М. Пасецкий. "Декабристы-естествоиспытатели".


Федор Николаевич Глинка (1786-1880)

Федор Николаевич Глинка, один из видных деятелей движения декабристов, родился 8 июня 1786 г. в селе Сутоки, расположенном в 7 верстах от уездного города Духовщина Смоленской губернии. Его отец, капитан в отставке Николай Ильич Глинка, принадлежавший к старинному дворянскому роду, служил под командованием генерал-фельдмаршала графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского. В Катульской битве Николай Ильич проявил исключительную смелость и храбрость, чем на много лет расположил к себе русского полководца. Мать Глинки, Анна Яковлевна, происходила из рода Каховских.

Детство будущего декабриста прошло на смоленской земле, о которой он впоследствии неоднократно с любовью вспоминал в своих "путешествиях", письмах, стихах:

Как светел там янтарь луны,
Как воздух палевым окрашен!
И нижутся кругом стены
Зубцы и ряд старинных башен,
Как там и вечером тепло!
Как в тех долинах ароматно,
Легко там жить, дышать приятно,
В душе, как на небе, светло;
Все говор, отзывы и пенье:
Вот вечер сладостный, весенний
Страны, где жил я, как дитя,
Среди семейной, кроткой ласки,
Где так меня пленяли сказки...
Но буря жизни, ухватя,
Мой челн в безбрежное умчала...1

1 (Глинка. Избранное. Петрозаводск: Каргосиздат, 1949. С. 94.)

Учился Глинка в Первом кадетском корпусе. Успешнее всего у него шла математика, хотя он и был к ней совершенно равнодушен. Его страстно влекла литература, и особенно поэзия. До составления "правильных" стихов Глинка, по его словам, "доходил самоучкой". В 1802 г. по окончании корпуса он получил чип подпоручика и был определен в Апшеронский пехотный полк адъютантом М. А. Милорадовича, под личным начальством которого участвовал "во всех сражениях знаменитой в военной истории кампании 1805 и 1806 годов". В трудном, почти без отдыха, походе Глинка вел записки, которые впоследствии составили две части его знаменитых "Писем русского офицера".

"Письма" Глинки - это не только зарисовки военных действий, что уже видно из полного заглавия произведения: "Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях, Пруссии и Франции с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806 годах, также Отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 год, с присовокуплением замечаний, мыслей и рассуждений во время поездки в некоторые отечественные губернии. Писаны Федором Глинкою". Книга состоит из восьми частей. Первая из них содержит описание похода русских войск в 1805 г. Повествование ведется в форме писем к другу с дополнениями и замечаниями к ним.

"Служа в полку адъютантом,- писал Глинка,- я старался воспользоваться некоторыми свободными минутами, которые мог похищать от моей должности, и в сии-то минуты часто на голом поле или в черных мазурских избах писал к тебе, любезный друг". Собственно, под другом подразумевается реальное лицо - родной брат писателя, издатель "Русского вестника" Сергей Николаевич Глинка: "Итак, прими мой труд, ты, сын и друг России".

Открывается первая книга описанием перехода русских полков через русско-польскую границу. "Солдаты были бодры, но на лицах их изображалась горесть. Ты знаешь, любезный друг, привязанность русских к своему Отечеству и потому можешь судить, с каким чувством переступали они за пределы своей империи. Во всех полках пели песни, но они были протяжны и заунывны. Казалось, что в них изливалась сердечная грусть героев: это последняя дань отеческой стране"1. Затем писатель добавляет: "Хранить дружество с соседями, помогать ближним и защищать утесненных издавна было священным обычаем россиян".

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера: В 8 ч. М., 1815. Ч. 1, С. 5.)

Далее Глинка подробно описывал города Польши, селения и замки, в которых поляки укрывались от нашествия турок. В местечке Злочеве он застал хозяйку лавки за чтением "Естественной истории" известного французского естествоиспытателя Ж. Бюффона, что вызвало немалое удивление автора. Глинка отмечает особенности природы Гермапии и Австрии, обращает внимание на достопримечательности мест, через которые проходила русская армия под командованием Михаила Илларионовича Кутузова. "Здесь крестьяне вольны"1,- читаем в "Письмах".

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера: В 8 ч. М., 1815. Ч. 1, С. 54.)

Через Австрию приходилось идти почти без остановок, лишь в городе Кремсе была сделана дневка. Глинка воспользовался этим, чтобы посетить монастырь Готвег, где хранились древние рукописи и богатое собрание старых мастеров европейской живописи. В аббатстве Мельк он также посетил библиотеку и познакомился с коллекцией картин, где были прекрасные творения бессмертного Рафаэля.

Длинные трудные переходы русской армии продолжались не только днем, но нередко и ночью. Глинка участвовал в боях с французами, при этом часто оказывался на краю гибели. "Смерть близенько пролетела мимо меня"1,- признавался Глинка 24 октября 1805 г. А спустя неделю он писал, что был окружен тысячью различных смертей, видел беспрестанно льющуюся кровь, слышал свист пуль - и остался жив. "Все чувства возмущаются при воззрении на побиенных. О! Сколь ничтожен в сию минуту кажется род человеков!"2- восклицал Глинка.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера: В 8 ч. М., 1815. Ч. 1, С. 57.)

2 (Глинка Ф. Письма русского офицера: В 8 ч. М., 1815. Ч. 1, С. 93.)

Опуская подробности описания сражений между французскими и русскими войсками, обратим внимание на сравнение Глинкой наполеоновских войн, от которых страдали народы Европы, с переселениями народов в глубокой древности: "Но тогда гнев Природы, потоп, мор и глад тревожили обитателей земных, а ныне рассвирепевшие народы вооруженною рукою, так сказать, сталкивают друг друга с лица земли и плавают в крови собратий своих!"1. Ненависть к войне, отношение к миру как величайшему благу человечества  станут впоследствии лейтмотивом произведений декабристов.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера: В 8 ч. М., 1815. Ч. 1, С. 110.)

Далее Глинка рассказывал о венгерской земле с ее окутанными прозрачными облаками живописными Карпатами. Реку Ваг автор сравнивал с пламенным потоком войны. Много места отведено характеристике гор, склоны которых покрыты густыми лесами, изобилуют реками и водопадами, представляющими величественное зрелище: "О, природа!- восхищался Глинка.- Сколь прекрасна ты в диких одеяниях своих. С чем сравнить истинные красоты твои? Смертные только искажают их"1.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера : В 8 ч. М., 1815. 4.1. С. 145.)

Глинка встретился с ученым, который открыл в Карпатах топаз и другие ценные минералы: "Если бы у вас в России, говорил профессор, ученые люди сделали изыскания в огромных цепях гор, возвышающихся в различных частях государства, то, конечно, открыли бы бесчисленное множество драгоценных сокровищ, которые ныне, таясь в недрах земли, попираемые ногами россиян, не были им известны. Он весьма хвалил ученые замечания о России известного Далласа. Потом, при прощании, вместе с несколькими мелкими окаменелостями дал мне на память два камушка, похожие на кремень, но светлые и прозрачные, как янтарь. Он... уверял, что их нигде более нельзя найти, как в горах венгерских и в России в горах сибирских"1.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера : В 8 ч. М., 1815. 4.1. С. 152.)

Затем Глинка побывал в пещере в Актельке с ее хрустальными стенами, сталактитами, сталагмитами и многими другими подземными чудесами. Глинка заключал главу следующими словами: "Добрый народ! Вольная земля, прелестная Венгрия! Я должен проститься с тобою, и, может быть, навсегда, но воспоминание о тебе останется неизгладимо в памяти и сердце моем... О, страна благодатная! Позволь в последний раз с чувством сердечной горести сказать тебе: прости!"1.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера : В 8 ч. М., 1815. 4.1. С. 170-171.)

Перевалив через Карпаты, воины очутились в царстве зимы: расстилавшиеся поля были занесены снегом, а реки скованы льдом. Глинка потрясен ужасной бедностью крестьян Галиции. Избы их топятся по-черному. В них же находится скот. Хозяева лачуг ходят в лохмотьях, что происходит от их рабского состояния, в котором держат их австрийцы, считая, что они "не созрели до того, чтобы наслаждаться независимостью"1. Сравнивая жизнь вольных землепашцев других стран с настоящим прозябанием галицийцев, Глинка подчеркивал, что в их закоптелых хатах не найдешь ничего, кроме нищеты.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера : В 8 ч. М., 1815. 4.1. С. 181.)

Наконец войска возвратились в Россию. Глинка записал следующее: "Шесть месяцев, скитаясь по свету, видел я разные народы и разные земли и в эти шесть месяцев приобрел более опытности, нежели сколько мог бы приобрести в шесть лет, сидя дома"1. За это время он прошел пешком около 6 тыс. верст. "Ночлеги на сырой земле, к которой примерзала одежда, недостаток в пище и переменная погода глубокой осени" нанесли вред его здоровью. Вскоре по возвращении в Россию он вышел в отставку.

1 (Глинка Ф. Письма русского офицера : В 8 ч. М., 1815. 4.1. С. 213.)

В 1810-1811 гг. Глинка путешествовал по Смоленской, Тверской, Московской, Киевской губерниям. В Москве Глинка долго бродил по ее улицам, любовался прекрасной архитектурой особняков и дворцов, не подозревая о том, что через два года ему придется защищать древнюю столицу от нашествия французов. Как-то решил подняться на колокольню Ивана Великого. И с этой высоты ему пришли в голову следующие мысли: "Там, внизу, есть графы и князья, богачи и вельможи: разве знатность, богатство и блеск их титулов не поражают вас?- Нимало. Всходите чаще на Ивана Великого, то есть приучите дух ваш возвыситься превыше предрассудков и великолепия, и тогда гордость и страсти всегда будут оставаться у ног ваших... Вы будете тогда превыше раболепства, а большая часть великих, потому что они велики, покажутся вам лилипутами"1.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 2. С. 61-64)

Пробыв довольно долго в Москве, Глинка отправился домой через Клин, Тверь, Ржев. Эта часть его путешествия проникнута раздумьями над многими еще не разгаданными тайнами природы, когда по прихоти стихии валились леса, разверзались горы, исчезали целые города. Много размышлял Глинка о человеке. Целые главы его "Писем" посвящены доброте и таланту. И тут он особенно подробно останавливался на судьбе М, В, Ломоносова. "Кто мог бы подумать,- писал он,- увидя сына простого рыбака, сидящего на диких скалах Белого моря, что он будет некогда знаменитым сыном России, великим мужем, славным Ломоносовым!"1 Много страниц отведено талантливым самоучкам, выходцам из гущи народной, которые стремились идти по стопам гениального русского ученого.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 2. С. 89)

По дороге из Ржева в Киев открылась картина ужасной засухи. "Никто не помнит,- писал Глинка,- такого жаркого лета. Пожарам нет числа, каждую ночь с которой-нибудь стороны рдеет небо. В одном месте горят слободы; в другом - пылают стога и скирды сена... Там на краю горизонта сгорают леса и пламя льется рекою. Во многих местах горят поля и земля на аршин глубиной выгорает"1.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 2. С. 178)

1 сентября 1811 г. Глинка стал свидетелем появления необыкновенной кометы, которую посчитали предвестницей страшной войны (она между тем действительно приближалась к границам России). 10 мая 1812 г. Глинка отметил в своих записках, что в разгар весны света его сердце отказывается участвовать в общей радости и его грудь сжимает и пугает предчувствие несчастья. Он прекратил занятия наукой и литературой. "В самом деле,- продолжал он,- мы живем в чудесном веке: природа и люди испытывают превратности необычайные. Теперь в "Ведомостях" только и пишут о страшных наводнениях, о трясении земли в разных странах, о дивных явлениях в небе. Мы читаем в Степенных книгах, что перед великим нашествием татар на Россию солнце и луна изменяли вид свой и небо чудесными знамениями, как бы предуведомляя землю о грядущем горе..."1 Естественно, тогда Глинка не мог и предположить, что позже, уже в наше время" ученые буквально по крохам соберут и проанализируют все материалы об экстремальных явлениях за целое тысячелетие и установят, что в начале XIII в., перед самым монголо-татарским нашествием, Русь пережила 17 голодных лет, во время которых вымерла большая часть населения русских городов.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 8)

Но возвратимся к "Письмам русского офицера". С четвертой по восьмую часть они посвящены описанию боевых действий во время Отечественной войны 1812 г. и взятию Парижа. Очень сильное впечатление производит картина гибели Смоленска. Сражение началось 4 августа. Бросившийся на штурм древнего города неприятель был остановлен горсточкой защитников, к которым вскоре присоединились регулярные войска. На следующий день сражение возобновилось с рассветом и продолжалось до полуночи. Оно велось и в предместье, и на стенах древней крепости. "Русские,- писал Глинка,- не уступали ни шагу места; дрались как львы. Французы... в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра. Наконец, утомленный противоборством наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью... Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на домы, башни, магазейны, церкви. И домы, церкви и башни обнялись пламенем - и все, что может гореть, запылало!..

Толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными"1.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 34-36)

Когда утром 6 августа русские войска оставляли Смоленск, город представлял собой груду пепла. Его окрестности Глинка сравнивал с окрестностями Везувия после извержения. Он приводил множество примеров мужества, геройства, человеколюбия, проявляемых русским человеком. Он был восхищен тем, что высшие офицеры неустрашимо бросаются в ад военной бури и терпят наряду с простым солдатом жажду, голод и холод. "Вот что значит любовь к Отечеству. Потомки не уступают предкам. О, чувство благородное, чувство священное! Обладай вечно сердцами россиян".

Глинка в те дни и ночи часто наблюдал за главнокомандующим русской армией М. Б. Барклаем-де-Толли. Его поразительное спокойствие, твердость духа, четкость плана и ясность цели - вот черты, которые были многим непостижимы. "Когда Колумб,- отмечал Глинка,- посредством глубоких соображений первый предузнал о существовании нового мира и поплыл к нему через незримые пространства вод, то спутники его, видя новые звезды, незнакомое небо и неизвестные моря, предались было малодушному отчаянию и громко возроптали. Но великий духом, не колеблясь ни грозным волнением стихий, ни бурею страстей человеческих, видел ясно пред собою отдаленную цель свою и вел к ней вверенный ему провидением корабль"1. Именно с Колумбом сравнивал Глинка Барклая-де-Толли, который, по его словам, провел от Немана до Вязьмы наши войска с таким искусством и осторожностью, что не позволил неприятелю отрезать ни одного русского отряда, не потеряв "почти ни одного орудия, ни одного обоза".

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 44)

Глинка в середине августа записал, что война уже давно обрела народный характер и теперь проявляется в новом небывалом движении. Тысячи крестьян, вооружившись самодельным оружием, в которое они превратили серпы и косы, уходят в леса и нападают на отдельные отряды "злодеев". "Даже женщины сражаются!"

В те дни, когда между офицерами только и было разговоров о необходимости дать сражение, донеслась весть о прибытии в армию светлейшего князя Михаила Илларионовича Кутузова. "Народ встречает его повсюду с неизъяснимым восторгом. Все жители городов выходят навстречу, отпрягают лошадей, везут на себе карету... Весь народ называет его спасителем"1.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 50)

Глинка увидел Кутузова в селении Царево-Займище. Он сидел на скамейке у крестьянской избы, окруженный свитой генералов. Потом поехал осматривать войска. Увидев, что солдаты чистят одежду, Кутузов сказал, что приехал только узнать: "Здоровы ли вы, дети мои?" И добавил, что солдату в походе надобно думать не о щегольстве, а о победе.

Дальше Глинка писал о мужестве воинов-ветеранов. Страдавшие от старых и новых ран, они участвовали в сражениях наравне с молодыми. "Вот что значит война отечественная",- заключал Глинка.

В Тарутине Глинка встретился с Милорадовичем. Генерал предложил Глинке служить у него, и с 1 октября 1812 г. Глинка уже находился в авангарде кутузовских войск, о боях которых гремела слава по всей России.

Во второй половине ноября русские войска были за Березиной, а в середине декабря захватили Вильну. Здесь Глинка сделал следующую запись: "Такими исполинскими шагами шло войско наше к победам и славе!.. Но сколько неслыханных, невообразимых трудов перенесло войско! Сколько вытерпел друг твой"1. В Вильне Глинка дважды навещал заболевшего В. А. Жуковского. "Отечественная война,- отмечал Глинка,- переродила людей. Благородный порыв сердца, любящего Отечество, вместе с другими увлек и его из круга тихомирных занятий, от прелестных бесед с музами в шумные поля брани. Как грустно видеть страдание того, кто был таким прелестным певцом в стане русских и кто дарил нас такими прекрасными балладами! Мой друг! сия война ознаменована какою-то священною важностью и всеобщим стремлением к одной цели. Поселяне превращали серп и косу в оружие оборонительное; отцы вырывались из объятий семейств, писатели из объятий независимости и муз, чтобы стать грудью за родной предел. Последние, подобно трубадурам рыцарских времен или барду Оссидну, пели и под шумом военных бурь"2.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 151)

2 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 4. С. 154)

В "Письмах русского офицера" содержится описание множества городов и сел, через которые проходил авангард русских войск. Особенно тепло и сердечно встречали русских солдат в Саксонии. "Все русское,- отмечал Глинка,- входит здесь в употребление. На многих домах надписи немецкие написаны русскими словами, а на иных и совсем по-русски. Неоспоримо, что слава народа придает цену и блеск языку его. Слава сия утверждается победоносным оружием. Теперь уже всякой саксонец имеет ручной Российской словарь, и скоро, может быть,- как сладко мечтать о сем!- богатый язык великого Отечества нашего загремит на берегах Эльбы - и там, где победа украшает лаврами знамена народа русского, станут читать русских писателей; станут дивиться Ломоносову, восхищаться Державиным, учиться у Шишкова, пленяться Дмитриевым, любоваться Карамзиным!"1

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 5. С. 61-62)

Идя по дорогам Европы, Глинка все чаще задумывался о необходимости издать труд по истории Отечественной войны 1812 г. "Скоро,- писал он,- может быть, умолкнут громы брани... Пожженные области начнут возникать из пепла, и раны страждущего человечества уврачуются благодатным целением мира. Война сия пройдет мимо, как гневная туча, метавшая молнии на мирные села. Скоро исчезнет ужас, но вслед за ним пробудится любопытство. Люди захотят узпать все подробности сей единственной брани народов"1.

1 (Глинка Ф. Н. Письма к другу. С. 317)

Глинка видел долг русских ученых в необходимости дать представление о времени, "когда тряслись престолы и трепетали цари", когда внезапный гром наполеоновского нашествия пробудил дух народа, показавшего во всем величии пламенную душу и своими подвигами освободившего порабощенную Европу.

Глинка много раз подчеркивал, что будет счастлив, если читатель и историк найдет в его "Письмах" "верное описание нравов и обычаев народов"1. И действительно, его этнографические наблюдения очень точны, объективны и проникнуты чувством желания видеть народы Европы в состоянии мира и процветания.

1 (Глинка Ф., Письма русского офицера. М., 1815. Ч. 8. С. 258)

За боевые отличия и заслуги Глинка был награжден орденами Св. Владимира 4-й степени с бантом и Св. Анны 2-й степени, золотой шпагой за храбрость, русским и баденским военными орденами, а также получил от прусского короля драгоценный перстень.

В 1815-1816 гг. вышли его "Письма русского офицера". Прочитав их, Жуковский послал Глинке своего "Певца в стане русских воинов" с надписью: "Ксенофонту Бородина". "Письма,- писал современник Глинки и исследователь его литературной деятельности Н. В. Путята,- по появлении своем имели блистательный успех, они с жадностью читались во всех слоях общества, во всех концах России. Красноречивое повествование о свежих еще сильно волновавших событиях, живые, яркие картины, смело нарисованные в минуту впечатлений, восторженная любовь ко всему родному, отечественному и к военной славе - все в них пленяло современников.

Я помню, с каким восторгом наше, тогда молодое поколение повторяло печальные строки письма от 29 августа 1812 г.:

"Застонала земля и пробудила спавших па ней воинов. Дрогнули поля, но сердца покойны были. Так началось беспримерное Бородинское сражение""1.

1 (Путята Н. В. Несколько слов о литературной деятельности Ф. Н. Глинки // Беседы Общества любителей российской словесности. СПб., 1867. Т. 1. С. 121)

По возвращении в Петербург Глинка был переведен в Измайловский полк. В 1817 г. начальник Гвардейского штаба генерал-адъютант Сипягин предложил ему издавать "Военный журнал", который сразу же завоевал большую популярность. При Гвардейском штабе Глинка создал библиотеку. Став активным членом Общества военных людей, он выступил с "Рассуждением о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг".

В январе 1816 г. в Петербурге было основано Вольное общество любителей российской словесности. По мнению его создателей, оно должно было управляться "прочными законами, основанными на здравом разуме и нравственности"1. Глинка, как активный член Союза спасения, вскоре установил связи с обществом и передал в его библиотеку "Письма русского офицера" и "Письма к другу". 5 декабря 1816 г. он был единогласно принят в члены общества и вскоре развил кипучую деятельность по привлечению в его состав людей, имеющих дарования в области науки и словесности. Решено было издавать журнал "Соревнователь просвещения и благотворения", а уже в марте 1817 г. стал обсуждаться вопрос об издании многотомной "Российской энциклопедии", биографического словаря "Жизнеописание многих великих людей Отечества" и нового иконологического словаря. Общество предполагало отправлять экспедиции для изучения памятников древней письменности и народного творчества. "Великие деяния, рассеянные в летописях отечественных,- писал Глинка,- блестят, как богатейшие восточные перлы или бразильские алмазы на дне глубоких морей или в ущелий гор. Состоит только собрать и сблизить их, чтобы составить для России ожерелье славы, которому подобное едва ли имели Греция и Рим"2.

1 (Базанов В. Г. Ученая республика. М.; Л.: Наука,1964. С. 87)

2 (Глинка Ф. Н. Письма к другу. С. 326)

Но прежде чем перейти к рассмотрению деятельности Глинки как президента Ученой республики (так через некоторое время декабристы будут называть Вольное общество любителей российской словесности), необходимо подробнее остановиться на речи, которую он произнес в созданном им Обществе военных людей.

Здесь, как известно, он выступил с "Рассуждением о необходимости деятельной ЖИЗНИ, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища". Впоследствии оно было опубликовано отдельной книгой, которая дает наглядное представление о взглядах декабриста на науку и просвещение. Глинка горячо говорил о пользе занятий и резко обрушивался на тех, кто ссылался на праотцов, которые были менее учены, но более счастливы. Жизнь человека - "существа разумного,- писал он,- есть непрерывная деятельность... Жизнь и деятельность тесно соединены между собой, как пламя и свет"1. Образцом для него была жизнь A. В. Суворова, который не прекращал чтения и занятий науками "в ставке, окруженной шумом военных бурь". Тем же, кто ссылался на малочисленность книг у наших предков, более живших на коне и в поле и якобы мало читавших, Глинка отвечал, что у древних россиян несколько веков назад книг действительно было меньше, но зато речи и поучения не были у них редкостью. И дальше: "Науки гораздо старее книг и даже, быть может, самых письмен... Начала наук почти современны способности мыслить, способности едва ль не современной первым минутам существования человека, ибо все в нем есть навык и наука"2. (Спустя несколько десятилетий эта мысль будет повторена B. И. Вернадским.) Именно от наших предков, по мысли Глинки, мы наследуем "их познания, открытия и опытность... дела ума и рук человеческих всегда переживают своих делателей..."3.

1 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 3-4.)

2 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 8-9.)

3 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 15.)

Исключительно большое внимание в "Рассуждении" Глинка уделил нравственному воспитанию человека: "Добродетель можно назвать наукою быть человеком... А как нет в мире звания выше и благороднее звания человека, то и добродетель, ведущая к сему высокому сану, должна быть первейшею из наук"1.

1 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 29.)

Глинка придавал особое значение изучению истории. Эта наука, по его словам, не только просвещает разум и удовлетворяет любознательность, но и "возвышает, облагораживает душу". Не следует ограничиваться историей народов, человеку столь же важно познать "другую, не менее любопытную историю наук". "Вообще,- подчеркивал Глинка,- судьба наук имеет большое сходство с судьбою народов". И далее: "Все человечество имело свое младенчество, свое постепенное усовершенствование... Оно воспитывалось, училось и учится и должно еще учиться, если хочет быть счастливым, ибо при свете только наук и добродетели исчезает мрак предрассудков и пороков"1.

1 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 30.)

Глинка призывал:

Беспрестанно вперед, вперед стремись,
Хочешь видеть все мира явления -
Расширяй над ними ум свой и обними их.
Хочешь постигнуть существо вещей -
Проницай глубину и исследуешь!1

1 (Глинка Ф. Н. Рассуждение о необходимости деятельной жизни, ученых упражнений и чтения книг, также о пользе и настоящем положении учрежденного для военных читателей при Гвардейском штабе книгохранилища, СПб., 1817. С. 47.)

Уже в первые месяцы существования Ученой республики члены общества подготовили несколько естественнонаучных работ: Е. Ковалевский - "Поездка к Уральским горам", А. Боровков - "Поездка на Илецкую защиту", И. Боровков - "Путешествие к водопаду Кивач", Г. Хвостов - "Путешествие к реке Паше". По инициативе Глинки при обществе были созданы библиотека и минералогический кабинет. В состав общества были включены виднейшие деятели русской культуры: И. А. Крылов, Н. И. Гнедич и вскоре А. С. Пушкин. На протяжении 10 лет деятельным членом общества был академик П. И. Кеппен, состоял там и отец великого русского ученого Д. И. Менделеева, И. П. Менделеев. Судя по публикациям в "Соревнователе просвещения и благотворения", в 1818 г. на заседаниях общества рассматривались труды о "Странствовании Гумбольдта по степям и пустыням Нового Света", "О Волге", "О важнейших изданиях записок Герберштейна". Интерес представляет и публикация речи Д. В. Сахарова об успехах просвещения, в которой он дал высокую оценку открытиям русских землепроходцев и мореходов: "Россияне могут также похвалиться своими открытиями. Судьба, кажется, им предоставила совершить то, чего ни один народ сделать был не в состоянии. Они обозрели те страны, где природа поставляет непреодолимые преграды покушениям, но и природа уступила их твердости и предприимчивости. Они открыли всю северную часть и берега Северо-Восточной Азии, также берега Северо-Западной Америки, куда не досягал ни один из европейских путешественников"1.

1 (Соревнователь просвещения и благотворения. 1819. № 12. С. 16-17.)

В делах Ученой республики сохранилась запись о русском ученом С. П. Власове: "Сей ревностнейший член общества, сей отечественный гений наш сделался жертвою отличной любви своей к химии и благородного стремления к славе. Богатый знаниями и усердием к своему предмету - предмету всех его мыслей и намерений, он жил и умер в великой бедности, оставив несчастной вдове и четырем сиротам в наследство одно токмо имя свое и добрую о себе славу"1.

1 (Базанов В. Ученая республика. С. 113.)

В 1819 г. в общество были приняты А. А. Дельвиг, П. А. Плетнев и В. К. Кюхельбекер. При этом в протоколе отмечалось, что представленные Кюхельбекером "ученые произведения достойны особенного уважения"1. Глинка с большой симпатией отнесся к Кюхельбекеру. "Я,- писал Глинка Кюхельбекеру,- всегда люблю беседовать, хотя заочно на бумаге, с умными и добрыми людьми. Но тем более для меня приятна беседа с молодым человеком, у которого изощрение ума не преступило чувствий и сердца, у которого душа нова и светла, ибо не страдала еще в губительном пламени страстей и не томилась в глубоком мраке предрассудков, которым покоряется несчастное человечество. Этот молодой человек - Вы. Берегите доброту сердца, непорочность нравов, свежесть мечтаний и самую даже прелесть неопытности"2.

1 (Базанов В. Ученая республика. С. 113.)

2 (Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина. М., 1901. Ч. 8. С. 247.)

По инициативе Глинки в "Соревнователе" систематически печатались ученые известия из стран Европы, Азии, Америки. В 1819 г. во втором номере журнала были опубликованы "Материалы для истории просвещения в России", в восьмом номере - статья Попова "Древнейшие пределы морей внутренних".

В 1820 г. Вольное общество любителей российской словесности получило второе название - Ученая республика, а ее председатель стал именоваться президентом. По мнению советского литературоведа В. Г. Базанова, предложение учредить Ученую республику исходило от Глинки. Он же был единственным ее президентом. Будучи помощником петербургского генерал-губернатора Милорадовича, Глинка смог смягчить меру наказания Пушкину. Прочтя две первые песни "Руслана и Людмилы", Глинка обратился к молодому поэту:

О Пушкин, Пушкин! кто тебя
Учил пленять в стихах чудесных?

Выразив свое восхищение бессмертным творением Пушкина, декабрист заканчивал стихотворение пророческими строфами:

Судьбы и времени седого
Не бойся, молодой певец!
Следы исчезнут поколений,
Но жив талант, бессмертен гений!..1

1 (Глинка Ф. Н. Избранное. С. 65)

Пушкин отвечал Глинке стихотворением, из которого приведем лишь две строфы:

...Голос твой мне был отрадой,
Великодушный гражданин...

А в сопроводительном к стихам письме к брату Льву он просил: "Покажи их Глинке, обними его за меня и скажи, что он... почтеннейший человек здешнего мира"1.

1 (Глинка Ф. Н. Избранное. С. 67)

Ученая республика, которая, судя по "Схеме развития декабристских и связанных с ними организаций", состояла из 82 действительных членов, 24 членов-сотрудников, 39 членов-корреспондентов и 96 почетных членов, являлась наиболее мощной филиальной организацией тайных обществ, по крайней мере со времени возникновения Союза благоденствия, основателями которого были Глинка, М. И. Муравьев-Апостол, Ф. П. Толстой.

Вольное общество объединяло почти весь цвет русской науки и культуры. Среди республиканцев значится большое число декабристов, которые являлись не только видными политическими деятелями, но и учеными: А. А. и Н. А. Бестужевы, Ф. Н. Глинка, П. И. Колошин, А. О. Корнилович, К. Ф. Рылеев, В. Д. Сухоруков, К. П. Торсон, Н. И. Тургенев, В. И. Штейнгель. Республика крепла и мужала. Поэтому в своей речи 7 ноября 1821 г. Глинка мог с полным основанием сказать: "Мы ласкаем себя прекрасною надеждою, что настоящая связь наша, основанная на единстве воли и цели, достигнет со временем до степени приязни и самой дружбы, столь сладостной для благородных душ"1. Совершенно справедливо заключение Базанова, что лучшим показателем этой "благородной дружбы, основанной на единстве воли и цели, являются ученые упражнения, выступления соревнователей с чтением своих статей, путешествий"2.

1 (Цит. по: Базанов В. Ученая республика. С. 239.)

2 (Цит. по: Базанов В. Ученая республика. С. 239.)

Судя по далеко не полностью сохранившимся журналам Ученой республики, на ее заседаниях за 1820-1824 гг. было прочитано и обсуждено более 200 естественнонаучных и историко-географических работ, большая часть которых принадлежала декабристам.

Как отмечал Базанов, в Ученой республике существовал культ М. В. Ломоносова. "Великий Ломоносов! - сказал 9 января 1821 г. библиотекарь общества И. К. Аничков,- Ты никогда не будешь позабыт твоим Отечеством. Воспоминание о тебе будет переходить из рода в род, доколе Россия станет называться Россиею и язык русский будет славою ее народа"1.

1 (Соревнователь просвещения и благотворения, 1821. Ч. 17, С. 289.)

Судя по реестру дел цензурного комитета Вольного общества любителей российской словесности за 1821 г., 17, 24 января и 7 февраля на его заседаниях были прочитаны отрывки из "Путешествия в Ревель" А. А. Бестужева. Труд декабриста получил единодушное одобрение всех членов Ученой республики. 7 марта и 23 мая Н. А. Бестужев читал отрывки из "Записок о Голландии". Благодаря реестру удалось также установить, что 7 ноября 1821 г. Н. А. Бестужев читал сочинение о "Бронзаровании меди", которое не значится ни в одном списке его трудов.

Естественнонаучные статьи, которые не рассматривались на заседаниях Ученой республики, публиковались в "Соревнователе просвещения и благотворения" ("О быстроте солнечных лучей", 1821, № 1). Интересно, что каждый выпуск журнала за 1822 г. открывался разделом "Наука", в котором печатались главным образом отрывки из путешествий, этнографические заметки, сочинения по исторической географии.

С разгромом движения декабристов прекратила свою деятельность и Ученая республика. На ее заседаниях было заслушано множество научных, прозаических и поэтических произведений. В том числе: в 1820 г.-252, в 1821 г.-286, в 1822 г.-170, в 11823 г.- 64, в 1824 г.- 134.

Итак, за 5 лет работы было рассмотрено 906 "ученых упражнений". Сведения за 1816, 1817, 1818, 1819 и ?825 гг. отсутствуют. Вместе с тем, судя по публикациям в "Соревнователе просвещения и благотворения", в эти годы общество жило полнокровной научной и литературной жизнью. Вероятно, общее число работ, прочитанных на заседаниях Ученой республики за всю 10-летнюю историю ее существования, составляет более полутора тысяч.

Ученая республика сыграла важную роль в развитии не только русской литературы, но и науки. И главная заслуга в этом великом деле принадлежит ее президенту Федору Николаевичу Глинке, который хотя и не был на Сенатской площади, но не избежал наказания. 30 декабря 1825 г. Глинку доставили в Зимний дворец, но после допроса отпустили. Напрасно он, однако, думал, что избежал кары. И марта 1826 г., когда Глинка зашел в кондитерскую лавку, чтобы выпить чашку чаю, к нему подошли жандармы. Теперь его заточили в Петропавловскую крепость, где он просидел до середины 1826 г. Как отмечал Базанов, Глинка сохранял необычайную осторожность в своих показаниях, стремясь не усугублять вину своих товарищей по тайному обществу: "В лице Глинки декабристы имели отличного организатора литературносущественного движения, опытного руководители филиалов тайного общества. Одновременно Глинка являлся зачинателем декабристской прозы и поэзии. "Письма русского офицера" и "Письма к другу" свидетельствуют, что Глинка вполне сознательно вступил в тайное общество и что декабризм для него не был случайным увлечением..."1

1 (Базанов В. Г. Поэтическое наследие Федвра Глинки: 10-30-е годы // Глинка Ф. Н. Избранное. С. 426.)

0

18

Письмо Ф. Н. Глинки от 27 авг. 1830 г. к П. Е. Фан-дер-Флиту

Год: 1830
   
[Глинка Ф. Н.] Письмо Ф. Н. Глинки от 27 авг. 1830 г. к П. Е. Фан-дер-Флиту  / [Публ. И. А. Шляпкина] // Пушкин и его современники: Материалы и исследования / Комис. для изд. соч. Пушкина при Отд-нии рус. яз. и словесности Имп. акад. наук. - Спб., 1913. - Вып. 16. - С. 105-106.
             
Письмо Ѳ. Н. Глинки, отъ 27 августа 1830 г., къ П. Е. Фанъ-деръ-Флиту1).
       
"Въ Твери... заѣзжаютъ и очень часто прежніе мои знакомые и друзья. У меня уже были и видѣлись со мною Генералъ Данилевскій, Генералъ Сакенъ, прославившіеся оба въ послѣднюю кампанію, литтераторы: Александръ Пушкинъ, князь Вяземскій и другіе. Всѣ, навѣщая меня, изъявляютъ знакъ нелестной пріязни".
       
Сноски
       
1) Подлинное письмо было въ рукахъ слушательницы С.-Пб. В. Ж. К. г-жи Мушниковой, разрѣшившей мнѣ сдѣлать изъ него эту выписку. Вѣроятно, посѣщеніе Пушкинымъ Глинки было проѣздомъ съ княземъ Вяземскимъ черезъ Тверь 12-13 августа 1830 г. (Н. О. Лернеръ, Труды и дни Пушкина, С.-Пб. 1910, стр. 217).

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/400060/199368979.185/0_26e58f_aa0c2cab_XXXL.jpg

0

20

https://img-fotki.yandex.ru/get/510121/199368979.185/0_26e594_dd18242a_XXXL.jpg

Ф.Н. Глинка.   "Полковнику лихих гусаров" (автограф). РГАЛИ.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГЛИНКА Фёдор Николаевич.