Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГОЛИЦЫН Михаил Фёдорович.


ГОЛИЦЫН Михаил Фёдорович.

Сообщений 21 страница 28 из 28

21

https://img-fotki.yandex.ru/get/907384/199368979.184/0_26e57b_f1f848d5_XXXL.jpg

Князь Николай Фёдорович Голицын (1789-1860), брат М.Ф. Голицына. Неизвестный художник. 1810-е гг.

0

22

https://img-fotki.yandex.ru/get/940342/199368979.184/0_26e57c_de0676ad_XXXL.jpg

Князь Александр Фёдорович Голицын, брат М.Ф. Голицына. Неизвестный художник. 1820-е гг.

0

23

https://img-fotki.yandex.ru/get/906863/199368979.184/0_26e57d_caaa68bf_XXXL.jpg

Князь Александр Фёдорович Голицын (29 июля 1796 - 12 ноября 1864, Санкт-Петербург) — действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи из рода Голицыных.

Четвёртый из пяти сыновей тайного советника, камергера, попечителя Московского университета кн. Фёдора Николаевича (1751—1827) от брака с кн. Варварой Ивановной Волконской, урожденной Шиповой (ум. 1808).

В службу вступил 10 апреля 1816 года из пажей, с чином XIV класса в коллегию Иностранных Дел. В том же году ему был пожалован орден Святого Иоанна Иерусалимского. Вскоре после этого князь Голицын был назначен в мадридскую миссию. Находясь в Испании, в январе 1818 пожалован в камер-юнкеры Высочайшего Двора, а в июле того же года удостоен ордена Св. Владимира 4-й степ, за попечение о русских морских служителях в Кадиксе и получил испанский орден Карла III.

Принужденный временно оставить службу, князь Голицын однако вскоре поступил на службу, с причеслением к Канцелярии Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича, которою он впоследствии и управлял. Князь Голицын произведен в 1826 году в коллежские ассесоры, в 1828 году в народные советники. В 1830 году он награждён орденом Святого Станислава 2 степени со звездой. В 1831 году по кончине цесаревича, князю повелено состоять при Особе Его Величества, в том же году он произведен в статские советники и награждён орденом Святого Владимира 3 степени. 4 апреля 1835 года князь произведен в действительные статские советники, а в 1838 году пожалован в статс-секретари и назначен членом комиссии прошении, в следующем году ему повелено быть статс-секретарем у принятия прошении на Высочайшее Имя приносимых.

15 марта 1845 года он произведен в тайные советники. В 1847 году князю была выдана ссуда, без процентов 15000 рублей серебра с возвратом через десять лет.

1 января 1853 года князь Голицын назначен Членом Государственного Совета с оставлением в прежнем звании и должностях, тогда же он был награждён алмазными украшениями к ордену Святого Александра Невского. 26 августа 1856 года он произведен в действительные статские советники и пожалован прибавкою к жалованию по 2000 рублей серебра в год.

В последнее время своей службы князь был также членом комитета призрения заслуженных гражданских чиновников и Мануфактурного совета и Действительным членом Совета Императорского человеколюбивого общества. За службу удостоен всех высших российских орденов: Св. Станислава 1-й степ. (1841), Св. Анны 1-й степ, с Императорской короной (1846), Белого Орла (1848), Св. Александра Невского (1851), Св. Владимира 1-й степ. (1849), Св. Апостола Андрея Первозванного (1856/1864).

Умер 12 ноября 1864 года, похоронен вместе с женой в Воскресенском девичьем монастыре в Петербурге.

Был женат с 1821 года на фрейлине Высочайшего двора графине Надежде Ивановне Кутайсовой (1796—1868), дочери обер-шталмейстера И. П. Кутайсова (любимца императора Павла I), наследнице подмосковной усадьбы Рождествено. Живя в течение нескольких лет с мужем в Польше, Надежда Ивановна была свидетельницей Варшавского восстания и последовавших за ним военных действий, о чём оставила интересные воспоминания[3]. В браке имели двух детей:
Евгений Александрович (1822—1854), капитан-лейтенант флота, учился у И Ф. Крузенштерна. Плавал на корабле «Або», совершившем кругосветное путешествие. Писатель, автор «Руководства и практической навигации и мореходной астрономии», изданного в 1854 году. Кавалер ордена Св. Анны 2 ст., шведского ордена Меча, датского ордена Данеброга, персидского ордена Льва и Солнца. Адъютант генерал-адмирала вел. князя Константина Николаевича. Трагически погиб 17 мая 1854 года — утонул на Кронштадтском рейде при испытании шлюпок. Похоронен в Сергеевой пустыни под Петербургом.
Александра Александровна (1823—1918), родилась в Москве, была фрейлиной. С 1857 года замужем за Свиты Е. И. В. генерал-майором И. Н. Толстым (1832—1904), их дочь Надежда (1860—1937) была замужем за композитором А. С. Танеевым, внучка известная фрейлина А. А. Вырубова.

0

24

https://img-fotki.yandex.ru/get/941534/199368979.184/0_26e57e_ce93fbab_XXXL.jpg

Князь Иван Фёдорович Голицын, брат М.Ф. Голицына. Неизвестный художник. 1820-е гг.

Князь Иван Фёдорович Голицын (28 февраля 1789—19 августа 1835) — русский офицер (полковник) из рода Голицыных, адъютант князя Д. И. Лобанова-Ростовского, директор секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора.

Родился 28 февраля 1789 года в аристократической семье князя Ф. Н. Голицына, куратора Московского университета, и его супруги Варвары Ивановны. Военную службу начал в 1805 году колонновожатым, а в 1807 году произведен в прапорщики в Свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части.

В следующем 1808 году произведен в подпоручики и в этом же году откомандирован в молдавскую армию князя А. А. Прозоровского. Князь Голицын принимал участие во многих сражениях в этой кампании и проявил не заурядную храбрость. 16 апреля 1809 года во время поиска за Дунаем к Мачинскому укреплению, был ранен пулей в ногу. За участие в сражении при Татарище ( 10 октября) награжден орденом святой Анны 3-й степени.

В мае следующего года участвовал в осаде и взятии Силистрии. Участвуя вместе с охотниками в штурме Рущука, бывшем в начале августа, Голицын был ранен картечью в левое плечо. В сентябре того же года, находясь уже в Москве по поручениям Каменского он был переведен в Кавалергардский полк и получил приказ немедленно явиться к полку. Но из-за болезни он не смог выполнить приказ. Во время своей болезни он был произведен в поручики, а в 1811 году назначен адъютантом командующему резервными войсками князю Лобанову-Ростовскому и потому не принимал участие в походах 1812-1814 гг.

В 1813 году за отличие произведен в ротмистры, в июне 1815 года переведен в Белорусский гусарский полк в чине подполковника, а в октябре того же года по болезни отправлен в отпуск на пирмонтские воды, где он пробыл до ноября 1817 года. 25 декабря 1822 года уволен со службы в чине полковника с мундиром и пенсионом полного жалования. В октябре 1831 года Голицын снова поступил на службу директором секретной части канцелярии московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына, с зачислением по армейской кавалерии подполковником. В 1832 году произведен в полковники.

Скончался 19 августа 1835 года в Тульской губернии. Семьи не имел, потомства не оставил.

0

25

https://img-fotki.yandex.ru/get/941534/199368979.185/0_26e57f_bed9dfad_XXXL.jpg

Сыновья князя Михаила Фёдоровича Голицына - Иван (1835-1896) и Фёдор (1836-1840). Акварель П.Ф. Соколова. 1830-е гг.

0

26

Из «Записной книги» князя А.М. Голицына

Князь-староста. Часть 1

Вступление

https://img-fotki.yandex.ru/get/1017591/199368979.184/0_26e580_fff3d8af_XXXL.jpg

Портрет князя Александра Михайловича Голицына

Был у прозванного «великим» князя Василия Васильевича Голицына, министра царевны Софьи Алексеевны, двоюродный брат – дядька Петра I князь Борис Алексеевич Голицын. Он-то, преданнейший государев слуга, имел старшего брата – комнатного стольника царя Иоанна Алексеевича князя Ивана Алексеевича, перед смертью принявшего монашеский постриг и скончавшегося в 1722 году. Этот Голицын был женат на княжне Анастасии Петровне Прозоровской и имел от нее двоих сыновей – Федора и Алексея.

Генерал-майор князь Федор Иванович (1700–1759) от первой супруги Марьи Львовны Нарышкиной, кузины Петра I, детей не имел[1]. А вот Анна Петровна Измайлова, вторая его жена, принесла ему двух дочерей и пятерых сыновей. Старший из них – генерал-поручик князь Николай Федорович (1728–1780) от брака с сестрой основателя Московского университета и Императорской Академии художеств Прасковьей Ивановной Шуваловой родил Федора Николаевича (1751–1827), тайного советника, вослед дяде своему Ивану Шувалову университетского куратора и автора любопытных записок[2]. Пятый сын князя Федора от княгини Варвары Ивановны Волконской, рожденной Шиповой, – шталмейстер, звенигородский и богородский предводитель дворянства Михаил Федорович (1800–1873), женатый на графине Луизе Трофимовне Барановой, продолжил потомство этой ветви мощного голицынского древа.

Сын князя Михаила – Александр, автор публикуемых ниже записок[3], родился в 1838 году. Был он полной противоположностью своим трем братьям – Ивану, Михаилу и Владимиру. Суету света обходил он стороной, а к придворной или военной карьере не проявлял ни малейшего интереса. О земле, о хозяйстве, о крестьянах Александр Михайлович попечительствовал вседневно, потому местом своего постоянного пребывания выбрал Петровское и никогда в том не раскаивался, ибо мог там широко развернуться.

О любимом имении он много заботился и размышлял. Из «Камер-фурьерского журнала» за 1749 год делал выписки касательно паломничества императрицы Елизаветы Петровны в Звенигород – в Саввин и в Воскресенский монастыри[4]. Ведь 12 июня по дороге туда, после села Хорошева, где изволила царица «кушание кушать», и остановки у графа Алексея Григорьевича Разумовского в Знаменском, осчастливила государыня своим присутствием вечернюю трапезу у князя Голицына в селе его Петровском.

Из записной книги прадеда Федора Ивановича перенес князь Александр в свой журнал его письмо от 15 апреля 1756 года к пятилетнему внуку Федору Николаевичу на день ангела, в коем он сообщал: «Отдаю тебе, моему другу, село Петровское, будь ты, мой друг, такой же наследник по мне, как я после кончины деда своего блаженной памяти князя Петра Ивановича Прозоровского».

Все, что памятью касалось звенигородской вотчины, Александр Михайлович тщательно фиксировал в своих записках. Будь то осколки сведений об умершем в конце 1750-х годов восемнадцати лет Иване Николаевиче, брате своего деда: «Он был прекрасен и добр, как ангел. После него осталось много древних икон в Петровском». Или воспоминания двоюродной бабки графини Варвары Николаевны Головиной: «Мое ранее детство проходило все время в деревне… Мы покидали город в апреле, чтобы вернуться в него в ноябре. <…> Я бы хотела иметь талант, чтобы описать это обиталище, которое является одним из наиболее прекрасных в окрестностях Москвы: этот замок в готическом стиле… Этот лес, такой прекрасный и такой обширный, который окаймлял равнину и спускался до слияния Истры с р. Москвой. Солнце садилось в углу, который образовывали эти две реки, что нам доставляло дивный вид. Я садилась одна в галерее и с жадностью пробегала глазами этот чудный пейзаж, я была так тронута и переносилась к молитве таким особым способом. Я бежала в нашу древнюю церковь и становилась на колени в небольшом помещении, где ранее молились царицы. Священник читал вполголоса слова вечерни, один певчий ему отвечал. Я была глубоко тронута и часто в слезах». Или стихи деда: «Петровское село, жилище дорогое, / Где в первой младости приятно я живал…». Или слова отца, Михаила Федоровича: «По примеру своего родителя я поддерживаю сколь возможно это столь прелестное имение, желаю, чтобы дети мои ценили равным образом такое сокровище».

Любительница балов и развлечений Софья Николаевна Голицына, рожденная Делянова, жена Владимира Михайловича, вспоминала о младшем девере флигель-адъютанте Михаиле Михайловиче как о «милейшем человеке». Старшего – гофмаршала Ивана Михайловича она вообще очень любила за «веселый нрав, разговорчивость, открытый характер». А вот замкнутого, молчаливого Александра Михайловича невестка «очень ценила как достойнейшего человека», но «почему-то долго боялась… и откровенна с ним не была», хотя и считала «добрейшим»[5].

Действительно, разница характеров и жизненных предпочтений слишком отличала его от всех остальных членов семьи. Братья, прославившиеся в молодости заядлой игрой и участием в кутежах, пусть не до дна, но изрядно опустошили семейную казну. Жены их, кроме рано умершей супруги князя Михаила танцовщицы Матильды Николаевны, не выделялись из общего круга прелестных светских дам. Софья Голицына писала: «Лето в Петровском проходило все так же однообразно: наезды Ильинских соседей (великий князь Сергей Александрович с семьей. – О.К.), Голицыных из Никольского и княгини Юсуповой из Архангельского… 26-го июня в Петровском с давних лет была и есть ярмарка, длившаяся 24 часа. 25-го вечером – полторжье, а 26-го – торжественная обедня, угощение на дворе крестьянских ребят, подарки прислуге, завтрак с причтом и приезд высочайших посетителей. Чаепитие, обзор ярмарки, великие князья с адъютантами закупали материи, тут же дарили друг другу ситцевые рубахи и платья, чашки с надписями: “Дарю в день ангела”, пряники, орехи, подсолнухи, в 6 часов все это уезжало, чтобы 5 июля вновь торговать в Ильинском, где повторялось то же самое». Подобного рода «материальности» не привлекали Александра Михайловича. Родное имение вызывало в нем совсем иные чувства: «О, Петровское, Петровское! Какой бесценный духовный клад хранишь ты в себе для нас, прямых преемников твоих созидателей.

Открывается он лишь для умеющих воспринять его и понять».

Душевные порывы Голицына устремлялись в каждодневное устроение своего нравственного мира. Воспитанный в среде секуляризованной культуры, он, Господним промыслом, сохранил в сердце страх Божий и умение полагаться прежде всего на волю Его. Причем ни при каких обстоятельствах Александр Михайлович не изменял дарованной ему подвижнической благодати. Чувствуется, что он тяготился жизнью бессовестной, без святости. Потому не случайна «великая охота» князя заниматься лесным хозяйством. В конце 1860-х – начале 1870-х годов он «с особенным увлечением предавался этому», сажал дубы, тополя, вязы, елки на горе, лиственницы, выводил из семян туи, которых в тех местах до него не было, разводил сады.

Родительское чутье распознало в Александре серьезное личностное корневище, потому отец именно ему отдал в управление родовые вотчины – Петровское и Бучалки. «Он поручил мне передавать (их) в зрелости наследникам, в котором я всегда находил отраду, и которое, надеюсь я, племянники мои с Божией помощью не спустят…», – отмечал Голицын. Когда же Михаил Федорович серьезно занемог, то благословил 24-летнего сына занять его место звенигородского предводителя дворянства, коим он и являлся с 1875 по 1887 год.

Молодому князю пришлось единственному в семье решать серьезнейшие вопросы в переломный для России 1861 год. С «великими реформами» он успешно справился благодаря смирению, терпению и любви – качествам, воспитанными в нем Православной Церковью. После обнародованного 5 марта Манифеста об освобождении крестьян 23-летний Голицын толково организовал своих людей, усмирил словом их тревоги и неблаговидные действия, возможные конфликты. И все благодаря тому, что несколькими годами ранее, предвидя раскрепощение крестьян, он тщательно знакомился с укладом деревни, ее рабочим циклом, оказывал помощь неимущим крестьянам и погорельцам. В 1858 году в Петровском Голицын открыл для детей школу. На нее и на Успенскую церковь он тратил большую часть своих личных средств. «И Бог помог. В глазах каждого я читал, как он, такой неопытный, мог справиться со всем этим. И справился, по молитвам матери, которой я больше всего обязан, если есть во мне что-то хорошее», – писал князь.

Вообще христианский долг сына и брата преобладал в личной жизни Александра Михайловича. Образ матери был для него «над всем». Во время ее тяжелой болезни, продолжавшейся полтора года, князь Голицын лично и почти бессменно за ней ухаживал. Желанию отца продолжать управление имениями следовал он беспрекословно. «И с той поры до старости я тянул лямку, бывавшую временами невыносимо тяжелой», – со смирением отмечал князь в своих «Записках». С добросовестностью исполнял он еще одну сложную, неприятную обязанность: в течение 25 лет вел дела с кредиторами братьев, пока не удалось погасить их долги ценой потери вотчин во Владимирской губернии.

Князь Александр был выбран почетным судьей в Москве и Звенигороде. Участие в работе земских учреждений перестало его интересовать после того, как он заметил упорное желание земцев насадить в школах исключительно светское образование. «С этим я боролся изо всех сил, старался я придать школам характер приходской, церковный, столь сродный нашему народу», – подчеркивал Голицын. Он приветствовал новое Положение о церковно-приходских школах и лично поддержал основание 45 учебных заведений.

Александр Михайлович остался холостяком. Софья Голицына вспоминала, как он в 1887 году, после смерти кавалерственной дамы Луизы Трофимовны, занял «ее комнаты, оставив на прежних местах в спальне кровать матери, ее туалетный стол, а в кабинете – ее письменный стол, кресло у окна». Князь сознательно ограничил свой дружеский круг: Васильчиковы, Олсуфьевы, Голохвастовы – то есть звенигородские соседи-помещики. Исторические и личностные симпатии Голицын законспектировал в «Записках» в следующей последовательности: «“Птенцы гнезда Петрова”, Екатерининские орлы, витязи 12-го года, Державин и Карамзин, Пушкин и его плеяда, Гоголь и Глинка, Хомяков и славянофилы, герои Кавказа, Лазарев, Корнилов, Нахимов и черноморцы, защитники Севастополя и ополчение 55-го года, Невельской и Муравьев, князь Черкасский, Самарин, Милютин, дворянские освободительные комитеты и редакционные комиссии, посредники 1-го призыва, Катков и Аксаков, митрополит Евгений, Иосиф Семашко, епископ Игнатий Брянчанинов, Макарий Оптинский». Заслугу дворянства перед Россией он видел в деятельности князя А.В. Суворова, А.С. Пушкина, А.С. Хомякова. Художественные произведения отличал так: «Горе от ума – Евгений Онегин – Капитанская дочка – Старосветские помещики – Семейная хроника – Дворянское гнездо – Война и мир – Детство и отрочество». А вот «Анну Каренину» зачеркнул.

Революцию Голицын не мог принять и понять. Он созидал на своей земле добрые дела. И почему другая жизнь, другие идеалы оказались вправе все, им выработанное, «разрушить до основания», князю не были понятно – по крови, по плоти, по вере.

В 1919 году в Москве Александр Михайлович скончался. В двух письмах его племянника Владимира рассказано о болезни и похоронах князя. Из них следует, что после отпевания в Москве гроб на повозке перевезли в Петровское. Там его поместили в Успенской церкви в Никольском приделе и отслужили панихиду. На следующий день, после обедни, гроб перенесли в главный придел и при большом стечении народа служили панихиду.

Вынесли через главные врата. Около церкви, когда подходило еще много народа, служили литии. Могила была приготовлена в указанном Голицыным месте – у Петропавловского придела.

Смыслом жизни князя Александра была православная вера. Не от праздника к празднику, а повседневная, тщательно, осмысленно им переживаемая, понимаемая как источник и закон всему в жизни. Церковь он понимал как симфоническую гармонию внешней и внутренней благодати. В Петровском с радостью нес он почетное послушание церковного старосты. Совершал паломничество в Киев, говел в Троице-Сергиевой лавре, окормлялся у замечательного православного просветителя архимандрита Арсения, настоятеля кремлевского Чудова монастыря. Потому «Записки» Голицына отличаются обилием интересных сведений о церковной жизни России второй половины XIX – начала XX века. Причем Александр Михайлович – не сторонний, подчас пристрастный, наблюдатель, плохо понимающий нормы православной жизни, но судящий о ней безапелляционно. Он – не излишне восторженный неофит и не беспардонный сильный мира сего, вмешивающийся в дела Церкви. Голицын являет редкий пример человека, ежедневно и смиренно ищущего спасения в лоне Православия. И если ему удавалось через вдумчивое общение со священнослужителями еще глубже осознать христианские нормы нравственности, то духовному удовлетворению его не было предела.

Поистине, «его пример – другим наука». Молитвами чистых православных душ сейчас восстанавливаются храмы по всей Руси. В том числе – и церковь Успения Пресвятой Богородицы в селе Петровском князя Александра Голицына, построенная в 1688 году участием князя П.И. Прозоровского на месте древнего деревянного храма и уничтоженная ровно через 250 лет.

Из «Записной книги» князя Александра Михайловича Голицына[6]

Мая 22-го, 1838 года в Москве на Покровке[7] я появился на свет в то самое время, как говорили мне, когда стали благовестить к обедне. Это Троицын день…

Дядья помнили этот замок (старый барский дом в Петровском. – О.К.). Он стоял на том же месте, где и теперь, только поближе к краю горы. Когда при мне углубляли клумбы перед домом, находили белый камень и кирпич; он был неудобен для жилья и в самом начале XIX века разорен, а в 1807 году уже жили в теперешнем. Флигеля старше дома.

И церковь стоит там же, лишь несколько измененная в наружном виде, и один пролом в стене, где, по преданию, стаивали царевны и княгиня Анастасия Петровна. Существует поныне церковь строения князя Петра Ивановича Прозоровского, освящение совершал патриарх Иоаким[8] в 1688 г., мая 17-го дня, и царь Иван Алексеевич был с царицею (Прасковьей Федоровной, рожденной Салтыковой. – О.К.) и царевною Софьей, и архимандриты Чудовский, Ново-Спасский, Богоявленский, Саввинский и Воскресенский[9]. После освящения патриарх поехал в свое село Дмитровское, куда царь посылал жаловать его столом из вотчины князя Прозоровского, села Петровского.

Прежняя деревянная церковь стояла против поповской слободы приблизительно там, где ныне часовня.

И нам привелось в 1888 году, мая 17-го, праздновать двухсотлетие храма. Службу провел Петровский священник в сослужении со Знаменским и Дмитровским. И было молебствие и крестный ход вокруг храма с литией перед каждой дверью, и несена была икона Тихвинской Божией Матери, по преданию, царское приношение, равно также и родовая наша икона Спаса Эммануила, по преданию, дар царя Алексея Михайловича князю Прозоровскому. И была вся древняя утварь и облачение.

Говорят, что Федор Иванович Голицын предлагал Василию Васильевичу Головину за Влахернскую икону Божией Матери почти все свое имение, состоявшее из 4000 душ. Икона эта находится во Влахернском монастыре при селе Деденеве-Новоспасском – вотчины Головиных Дмитровского уезда[10].

1812 года, августа 24-го, дед с младшими детьми уехал из Петровского в свое село Мыт Владимирской губернии и прожил там всю зиму… Памятью врагов остались только сабельные удары на портрете князя Прозоровского по руке да карта окрестности Москвы <…>

Священник Александр Иванович Зарин сберег все церковные драгоценности, убрав их на хоры. В то время хоры были заложены кирпичом и обращены в кладовую, вход был с лестницы, ведущей на колокольню; священник снял дверь, заложил и этот вход кирпичом, убрав туда все, что мог, и так все сохранилось.

Отец его перешел в Петровское из Ивановского монастыря в 1782 году[11]. В 1810 году передал место сыну, но остался жить у него, у него и умер в очень преклонных летах, кажется, в 1834 году. На покое занимался составлением латино-русского словаря и был свой человек в доме у деда и у дяди. Бюст его стоит в столовой.

Александр Иванович родился в Петровском и после отца священствовал с 10-го по 58-й год. Рано овдовев и лишившись зрения, должен был отказаться от должности, но остался жить в Петровском на иждивении отца в особо для него сооруженной пристройке к тогдашней конторе. Низкого роста, плотный, волосы серебряные, каких я не видел ни у кого, имел приятный голос, произносил (слова) как-то особенно мягко и Евангелие читал по-старинному, нараспев. Жизни строгой, аскетической, он кроме церковной службы и треб никуда не выходил; впоследствии ездил по обязанностям благочинного. Он скончался в начале 1868 года, 83 лет, похоронен рядом с отцом и женою на старом Петровском кладбище.

Он говорил мне, что дедушка во время обедни всегда приходил в алтарь слушать Евангелие: тогда не было диакона. Рассказывал мне о 12-м годе или, как он выражался, о времени «нашествия варваров». Многие из крестьян наших скрывались со своим добром в глубине Страникуши. Офицеры жили во флигеле, где нынче управляющий, и довольно безобразничали. При отступлении с врагами расправлялись жестоко <…>

Дядья читывали в церкви Апостол, мне приходилось читать Шестопсалмие.

При посещении наследника (цесаревича Александра Николаевича. – О.К.) в 1837 году, как только увидели экипаж, начался звон в церкви, и в то же время раздался кухонный колокольчик, положенный за полчаса до обеда. Священник с крестом ожидал у святых ворот. Было дождливо и очень грязно. Наследник не вышел из коляски, а, стоя в ней, приложился к кресту, поднесенному ему священником, поднявшимся на подножку коляски.

В Москве помню всенощные на дому под праздники и древнего иерея Семена Ивановича, восторженного, за литургией при освящении даров всегда в слезах. Елки на святках, прогулки в Кремлевском саду и катание в возке, когда, между прочим, посылали нас в Леонтьевский переулок узнавать о здоровье умиравшего графа Петра Александровича Толстого…[12]

Рядом с матерью встает в памяти маленькая, худощавая старушка, с живыми черными глазами, черными волосами без седины – это наша няня Мавра Фадеевна. Крепостная князей Щербатовых, родилась в деревне Воскресенки на границе Коломенского и Серпуховского уезда. Помнила бегство из Москвы в 12-м году, жила в Петербурге в английском семействе Уокер, ездила с ними в Голландию. Поступила к нам в 1836 году, нянчила всех нас, кроме старшего брата, и, недолго поболев, скончалась в доме на Покровке в 1866 году, октября 23-го, прожив у нас 30 лет с лишком. Погребена на Пятницком кладбище, близ церкви, с левой стороны. Богомольная, преданная нам всей душою. Я многим ей обязан и горько о ней жалел. Накануне того дня, как ей заболеть, вечером перед чаем, пришла она наверх к матушке, как нередко делала, и я тут был, и мы втроем побеседовали совсем как родные.

Июня 8-го 1844 года выехали в чужие края и пробыли там почти четыре года… Я отмечу только самое главное, что осталось в памяти… Во Франкфурте Жуковский навещал матушку и, уходя, говорил, что его ожидает приятель Гоголь… Великая княгиня Ольга Николаевна, только что вышедшая замуж за наследного принца Вюртембергского, поразила красотою. В Париже первая исповедь у отца Иосифа Васильева в отеле «Лувр» на углу улицы Мира и бульвара… Февральская революция 48 года, вселившая во мне навсегда отвращение ко всяким переворотам и беспорядкам.

У отца по всем имениям были больнички и фельдшера. В Бучалках был Воейков, старого склада человек, всегда в белом галстуке и темном сюртуке. Такой же тип в Петровском – «земский» Монахов… А Ефремовский фельдшер Шерскин вскоре после воли пошел в Оптину пустынь и постригся.

Давыд Васильев, староста еще по выбору князя Ивана Федоровича, после освобождения оставшийся таковым при экономии. Это один из тех, а их было немало, на кого воля не имела никакого действия: все одно, что ее нет. Кроткий, богомольный, говорят, на первой и Страстной неделе Великого поста питался только просфорою; восторженно читал кафизмы на клиросе. Он жил долго, святой человек, под конец помогал мне в церкви так же, как теперь его внук конторщик Сорокин.

Матвей-хлебник с дочерью Екатериной, доселе здравствующий… Худощавый, юркий, проворный, великий любитель духовного чтения, рассуждавший со священником о богословских вопросах.

Первый кучер Иван Рыбаулин – тучный, с окладистой седой бородой. В церкви стоял все время, поднявши глаза к небу, и что-то шептал.

Брата Михаила кормилица Матрена Знаменская. Выражение покорности и кротости в лице, красивом. Захворав, она однажды вечером просит своих домашних спрятать[13] (т.е. обмыть. – О.К.) ее, одеть и положить под образа. Возвращается из Москвы муж навеселе, бранится, что беспорядок, что хочет ужинать, она упрашивает его успокоиться, ночью отходит. Два дня спустя – крестный холерный ход. Ее несут в церковь, после службы отпевают и с иконами, хоругвями и звонами несут вслед за ходом кругом села и, дошед до кладбища, опускают в землю.

И все эти дворовые и из крестьян служащие были глубоко преданы и господам и самой экономии или державе, как говорилось. Берегли господское добро, как свое, не за грех считали пользоваться им умеренно, взирая на него отчасти как на свое, и самих себя и свое полагали господским.

И что за богатыри были в то время в народе…

Вступление, публикация и комментарии Ольги Ковалик

[1] Венчался прапорщик гвардии князь Федор Иванович с Марьей Нарышкиной 22 августа 1725 г., в пятом часу пополудни в Петербурге, в Троицкой церкви, в присутствии императрицы Екатерины I. Через два года Марья Львовна умерла в возрасте 24 лет.
[2] См: Русский архив. 1874. Кн. 1. № 5.
[3] Рукопись А.М. Голицына открывается словами: «Петровское. 1900 г.». Последние заметки относятся к 1909 г. На обороте первой страницы князь поместил молитву: «Боже, милостив буди мне грешному». Переплет «Записной книги» из желтой кожи. Архив И.И. Голицына.
[4] Саввин монастырь – Саввино-Сторожевский мужской монастырь (Звенигородский уезд Московской губернии). Основан ок. 1398 г. преподобным Саввой Звенигородским. Пользовался особым покровительством царской фамилии Романовых, особенно Алексея Михайловича и Федора Алексеевича. Закрыт в 1919 г., позднее преобразован в историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. Возобновлен с 1995 г. Воскресенский монастырь – Воскресенский Ново-Иерусалимский мужской монастырь (Звенигородский уезд Московской губернии). Основан в 1656 г. патриархом Никоном как подмосковное подобие святых мест Палестины, в первую очередь Иерусалима и его окрестностей. В XVIII–XIX вв. – один из наиболее почитаемых монастырей Подмосковья. Закрыт в 1919 г., с 1920 г. – историко-архитектурный музей. Возобновлен в 1995 г., сосуществуя параллельно с музеем.
[5] Голицына С.Н. Воспоминания. Рукопись. Архив И.И. Голицына. Последующие цитаты из «Воспоминаний» Софьи Голицыной приводятся по данному источнику.
[6] Избранные места из «Записной книги» князя А.М. Голицына публикуются в соответствии с нормами и требованиями современного русского языка.
[7] Знаменитый дом на Покровке, сохранившийся до наших дней (№ 38), был родовым гнездом князей Голицыных. Около 1780 г. строился по указанию И.И. Шувалова, который позднее подарил его своему племяннику князю Ф.Н. Голицыну. В 1812 г. не горел. Находился в приходе церкви Воскресения в Барашах на Покровке, где настоятелем был один из самых авторитетных священников Москвы протоиерей Стефан Протопопов.
[8] Иоаким (в миру Иван Петрович Савелов; 1621–1690) – девятый, и предпоследний в досинодальный период, Патриарх Московский и всея Руси (26 июля 1674 – 17 марта 1690).
[9] Перечислены архимандриты крупнейших монастырей – духовных центров России. Чудов монастырь – Алексеевский Архангело-Михаиловский мужской монастырь, подле Малого дворца в Кремле. Основан в 1365 г. святителем Алексием Московским, который и был погребен в нем в 1378 г. На протяжении многих лет Чудов монастырь играл видную роль в русской истории. Взорван в 1929 г. Ново-Спасский – мужской ставропигиальный монастырь во имя Всемилостивого Спаса; основан благоверным князем Даниилом Московским в XIII в. у Серпуховской заставы, позднее перенесен на Крутицкий холм (потому и стал зваться Спасом на Новом или Новоспасским). Родовая усыпальница бояр Романовых, предков царственного дома. Зарыт в 1818 г. одним из первых в Москве, на его территории был размещен исправительно-трудовой лагерь, храмы превращены в бараки и склады. С 1968 г. в монастыре размещались мастерские объединения «Союзреставрация». В 1990 г. возвращен Церкви. Богоявленский – необщежительный мужской монастырь, располагался в Москве на Никольской улице. Основан в 1296 г. благоверным князем Даниилом Московским. Одним из игуменов здесь был Стефан, брат преподобного Сергия Радонежского. В обители принял постриг и подвизался святитель Алексий Московский. В нижнем храме монастыря в честь Казанской иконы Божией Матери находилась особо чтимая икона Ее, а в склепе почивало тело черниговского боярина Феодора, отца святителя Алексия. Закрыт в 1929 г., частично разрушен. В 1991 г. Церкви возвращен уцелевший главный храм монастыря – в честь Богоявления.
[10] Речь идет об одном из пяти списков, самом знаменитом, с чудотворной Влахернской иконы Божией Матери, писанной в технике воскомастики. Икона эта находилась в Константинополе и почиталась как хранительница город. Когда Константинополь был захвачен турками, икону перенесли на Афон. В 1653 г. чудотворный образ был привезен в Москву в дар царю Алексею Михайловичу, хранился в Успенском соборе Московского Кремля. Список с образа, фамильная святыня рода Головиных, был сделан (также в технике воскомастики) в 1705 г. Список попал Головиным через тетку царя Алексея Михайловича Марию Троекурову, бывшую замужем за Алексеем Головиным. Образ имел богато украшенный оклад: один только венчик его оценивался в пять тысяч рублей золотом, а драгоценные серьги, украшавшие образ, некогда принадлежали сестре царя Алексея Михайловича – царевне Татьяне Михайловне. Влахернский монастырь – Спасо-Влахернский женский монастырь при селе Новоспасском, Деденеве тож, Дмитровского уезда Московской губернии. Основан в 1861 г. из учрежденной в 1852 г. А.Г. Головиной (1782–1856) женской общины. К 1917 г. Спасо-Влахернская обитель была одной из самых благоустроенных во всей Центральной России. Закрыта большевиками в середине 1930-х гг. Возобновлена в 2001 г. Анна Гавриловна Головина, рожденная княжна Гагарина, была женой П.В. Головина, правнука Василия Васильевича Головина (1696–1781).
[11] По-видимому, о. Иоанн Зарин был священником в Иоанно-Предтеченском женском монастыре в Москве, в Белом городе. Основанный в начале XV в., монастырь был весьма почитаем царями и царицами, получал и богатые дары, и поддержку со стороны государей. Монастырь был и родовой обителью многих славных московских семейств – князей Лобановых, Хованских, Волконских, Голицыных и многих других. Закрыт большевиками в 1918 г. В 1992 г. возвращен Русской Православной Церкви, возобновлен в 2000 г.
[12] Толстой Петр Александрович (1761–1844), граф – генерал от инфантерии, дипломат, сенатор, член Государственного совета. Человек необычайной отваги и выдающихся дипломатических способностей. Был женат на княжне М.А. Голицыной.

0

27

Князь-староста. Часть 2

В 1854 году началась война, а затем томительное, но и славное Севастопольское стояние, стояние за правое дело против бесстыдного и бессмысленного (по признанию теперь самих англичан) нападения трех народов, именующих себя христианами, в союзе и дружбой с четвертым, исконным врагом Христа, и с пятым – угрожающим и тоже христианским[1]. И сколько подвига, самоотвержения, единодушия в любви к России и царю. И Корнилов, и Нахимов, и черноморцы, и пластуны, и граф Михаил Виельгорский[2]. А молодцы Кавказа, где малоазиатская турецкая армия, высадка Мухамет-паши и Шамиль не могли ничего сделать, и Карс сдался с гарнизоном. А все дворянство, идущее в ополчение…

В начале февраля я сидел в дворянском собрании (в Москве. – О.К.) на лавке за колоннами и смотрел, как за звенигородским столом устраивали ополчение и выбирали офицеров. Отец был звенигородским предводителем дворянства с 48-го года. 22 года спустя, в 1877 году, мне в этом же звании пришлось набирать ополчение в Звенигороде.

Немного дней после того пришло известие о кончине государя (Николая I). Павел Дмитриевич Голохвастов[3] сказывал мне, что в то время они с братом учились в Пажеском корпусе в классе перед последним, камер-пажеским. Приходит один из учителей и начинает говорить: наконец умер тиран, давно душивший Россию, – и далее в этом роде. Мальчики переглянулись, вмиг поняли друг друга, двое потихоньку пошли в соседний класс к старшим, привели двоих, послушали профессора, все продолжавшего укоризненную речь о покойном царе. Вдруг все встали, обступили профессора, столкнули с места, всей гурьбой вытолкнули из двери, спустили по лестнице шибче, чем он желал, накинули на него шубу и шапку, выпихнули с крыльца и проводили через двор на Садовую.

В 1858 году я выпросил у отца позволение собрать в Петровском всех детей, до той поры обучавшихся кто у священника, кто у дьякона, кто у дьячка или на селе кое у кого – и вообще всех по доброй воле желающих учиться, и составить школу. Заведовать ею и обучать взялся поступивший вместо ослепшего Александра Ивановича священник Георгий Сретенский с двумя взрослыми дочерьми. Разрешение было дано, и отвели для этого одно отделение в три окна в людском флигеле, что у белых столбов при въезде в село, ныне занимаемое училищем. В начале сентября в назначенный день собрались все, и, к удивлению моему, детей оказалось не так много и большей частью из дворовых. Потребности в то время в учебе не было, и, кажется, напрасно упрекают старую Россию в недостатке школ. В Ильинском школа устроилась раньше нашего, но там собирали детей насильно, по приказу. С той поры без перерыва живет Петровская школа и оказывается одной из старейших в уезде.

Настоятелем Ново-Иерусалимского монастыря был архимандрит Леонид Кавелин[4] из калужских дворян, человек умный, образованный, горячий патриот и православный сверх и сверх. Он состоял при миссии в старом Иерусалиме. С удовольствием, бывало, проводил у него вечера в беседе.

В 1843 году в Крыму граф М.С. Воронцов показывал князю А.Н. Голицыну план Суворова завоевания Константинополя[5].

«Дорогая родина, как люди страдают, когда тебя любят», – писал Захар Чернышев И.И. Шувалову[6].

Государя Николая Павловича я увидел в первый раз в конце апреля 1848 года в Летнем саду в Петербурге. Он был верхом на вороной лошади, в сюртуке, вероятно, конно-гвардейского полка, с эполетами и в каске. Подъезжал к решетке вдоль Царицына луга смотреть на учение войск… Мы шли – три брата – с нашим гувернером А.И. Шалле. На наш поклон он отдал честь.

Мать поведала мне, что, когда она с отцом еще жили в Петербурге (кажется, до 1842 года), навещавший ее тогда государь как-то раз поднял меня на руки, а я держал в руке корку черного хлеба, порядочно обгрызенную, и этой коркой стал тереть ему эполету.

Когда меня выбрали в церковные старосты в Петровском и задумали мы весь храм сделать теплым (а до этого отапливался только один Никольский придел), захотелось мне подать прошение о том самому митрополиту Филарету. Он жил в ту пору в скиту[7]. Поехал туда. Подал прошение через келейника, назвав себя, надеялся, что позовут. Приносят прошение обратно с надписью о разрешении. Тогда я сказал, что желал бы получить благословение владыки, будучи вновь избран в старосты. Пошел доложить. Просят. Принял меня очень ласково, в простой ряске, без панагии, в черной скуфейке с нашивным крестом. Посадил на лавочке около себя, благодарил за заботу о церкви, давал советы, указания. И отрадно было мне сидеть перед ним в этой тесной, деревянной келье, вглядываться в это умное лицо, в эти острые глаза, слушать его тихую, благодатную речь.

После того я бывал у него на Троицком подворье, раз по поручению отца по делу, за обедней при его служении, то же в Чудовом монастыре, видел его в крестном ходу в память 12-го года, видел его у нас в доме на Покровке; когда он приезжал с визитом к дяде Александру Федоровичу[8].

Во всю жизнь не встречал людей, по силе ума равных ему и Хомякову[9].

«Возвращаю В.с. (Вашему сиятельству) доверенные мне бумаги. Рассуждения о выкупе и самовыкупе крестьян, по моему мнению, в высшей степени достойны внимания; и любовь к отечеству побуждает благодарить рассуждающего и желать, чтобы вняли голосу правды и предусмотрительности. Февраль 28-го 1849 г.» Из письма митрополита Филарета к князю Сергею Михайловичу Голицыну[10].

После освящения какого-то храма на обеде у церковного старосты митрополиту Филарету наливают в рюмку вина; кто-то из купцов (не раскольник ли?) наливает себе в стакан воды: «Это лучше, владыко». – «Нет, Бог дал вино только для человека, а воду для человека и скота».

Молитва митрополита Филарета, написанная для императрицы Марии Александровны по ее просьбе:

«Господи! Не знаю, что мне просить у Тебя. Ты Один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, чем я умею любить себя самого. Отче, даждь младенцу Твоему, что он и просить не умеет. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения. Только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверзаю. Ты зришь нужды мои, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей – порази или исцели меня, низложи или подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волей и непостижимыми для меня судьбами Твоими. Приношу себя в жертву Тебе, предаюсь Тебе. Нет у меня желания, кроме желания исполнять волю Твою святую. Научи меня молиться. Сам во мне молись, Боже Милосердный. Аминь».

Филарет был в высшей степени изящен в своей простоте и как бы весь одухотворен. Его очень хорошо изобразил Ф. Тютчев в одном письме, быв на праздновании 50-летнего юбилея митрополита. Кончина его была, как известно, ноября 19-го, 1867 года в день воскресный. В пятницу 24-го числа, часов в 11 вечера, когда матушка пошла ко сну, я поехал в Кремль поклониться усопшему владыке. Тело выставлено было в Чудовом монастыре, думал: на 6-й день в такой поздний час будет просторней. С главного входа я не мог войти, и меня провели под ворота со двора, и я проник в храм, наполненный народом[11].

В первую мою бытность в Киеве в 1888 году митрополит Платон[12], живший тогда в лавре, принял меня чрезвычайно любезно и распорядился, чтобы мне было показано все. Повели меня между прочим в склеп великой лаврской церкви, и тут увидал я тело Павла (Коноскевича), митрополита Тобольского, умершего в 1768 году, – совершенно нетленное, в открытом гробу, и даже лицо не накрыто. Оно лежит так с 1827 года. Сравнивал, как видел в подвале Митавского дворца набальзамированные тела Бирона и его жены, помазанные, крашенные, заметно было, еще недавно.

Накануне отъезда своего, вечером, сидел я у митрополита Платона, пили чай, докладывают архиепископа Кишиневского Сергия и г. Саблера[13]. Тогда я стал прощаться, объясняя, что уезжаю на другой день. Оставив гостей и провожая меня, говорит: «Подождите, я на вас руки возложу, чтоб вы были счастливы», – и ушел во внутренние покои. Оттуда вынес свой портрет с надписью (хранящийся в Петровском), положил мне на голову обе руки, я поклонился, он прошептал молитву благословения и со мной простился. Очень расположен был ко мне.

Это было зимою в 1856 на 57 год, я… сильно тосковал после Севастополя и Парижского мира[14], не мог преодолеть грусти, не находил опоры, не удовлетворяло меня ничего, жилось как-то бесцельно и бессмысленно. Захожу раз за какой-то книгой к Готье. Сам хозяин, старик, предлагает мне две тоненькие брошюры – несколько слов одного православного христианина, предисловие подписано «Игнатус»: не знал о них ничего[15]. Чтение этих книг было для меня откровением. Тут же вскоре прочел я в случайно доставшейся мне книге «Русской беседы» последнюю неоконченную статью И.В. Киреевского[16] и послесловие к ней Хомякова – и ожил. Сразу как-то возвратилась уверенность, просветлело сознание, стали ясны и суть и цель. Я сразу почувствовал под собою твердую почву, с которой, по милости Божией, никогда уже не сходил, невзирая на все свои падения и грехи. Точно открыли предо мной занавес, и я увидел то, чего искал, и это было что-то такое, что неведомо для меня давно таилось в глубине души, но что я не сознавал…

Матушка как-то рассказала навестившей ее княгине Черкасской о моем восхищении брошюрами, та передала Хомякову, и вдруг получаю «от автора» третью брошюру, хранящуюся в Петровском. Поехал к нему благодарить и увидел этого замечательного человека, имевшего такое решительное на меня действие. Это великий наш учитель самопознания…

Когда Ф.М. Дмитриев[17] защищал свою диссертацию о судебных учреждениях в древней России, случилось так, что перед началом заседания стояли Хомяков, И.С. Аксаков и я. Хомяков говорил, что получил на днях письмо из Италии от лица, совершенно ему неизвестного, но читавшего его брошюры. Называет ему (Хомякову) какую-то книжку, написанную католиком, и настоятельно просит его написать разбор и опровержение. Не правда ли, говорит, любопытно?..

Раз на вечере у Свербеевых[18] Хомяков сидел рядом с графом Муравьевым-Амурским[19], расспрашивал его, внимательно слушал его не краткие рассказы и молчал. Это бывало редко и напомнило мне слово И.В. Киреевского об одном портрете Хомякова, где он изображен задумчивым: «Это Хомяков выдерживает молчание»…

Князь П.В. Долгоруков (родослов)[20] сказал про Хомякова: «Он вездесущ и всем не замечателен, кроме нелюбви к мылу». Небрежен был в туалете. А.Н. Раевский[21], скептик, говорил: «Это человек столь умный, что не знаю, есть ли в Европе второй с такой силой ума». Однако я слышал, как он однажды признавался, что ничего не смыслит в садоводстве и что когда он у себя в деревне ходит с садовником по теплице, то старается пускать ему пыль в глаза, чтобы скрыть свое незнание.

Весною, после Пасхи, в 1860 году в Москве приносят мне записку от Хомякова, ждут ответа. Пишет, что к нему являлся некто Шервиц, открывший ему свое желание вступить в Православную Церковь вследствие чтения его брошюр, и ссылается на меня. Я сказал, что сейчас приеду сам, так как писать было долго. Вспомнил, что года два жил у нас при брате Владимире для немецкого языка юноша Шервиц. Он однажды увидел у меня на столе брошюры Хомякова и взял их читать. После того мы с ним много спорили, он, как лютеранин, нападал, я как умел защищал.

Тут же и я получил письмо от этого Шервица, зовущего меня присутствовать в такой-то церкви, где-то за Яузой, при переходе его в Православие, потому что будто я тому содействовал. Однако не мог я быть там, должен был ехать в Петровское, так как уже начал входить в дела. Я не мог ему отвечать, потому что он не давал своего адреса.

Поехал я к Хомякову. «Зовет он меня в церковь быть свидетелем или вроде отца крестного, – повторяет Хомяков, что было в записке. – Но в наше время так много плутни, что я хотел знать правду от вас». Я ему рассказал все подробно. Он выслушал внимательно и сказал: «Что ж, я поеду». Был он или нет, не знаю, потому что я его больше не видел. И не чуялось мне тогда, что я в последний раз вижу этого удивительного человека.

Помню, как в 20-х числах сентября того же года в Петровском перед обедом кто-то привез из города (газету), и я увидел объявление о его кончине. Как я был этим ошеломлен, как был весь день сам не свой и в первый раз почувствовал, какой глубокий след он во мне оставил.

Помню в начале октября погребение в Даниловом монастыре. День будний, пасмурный, холодный, временами падал мокрый снег. Большой черный гроб среди церкви и немногие, очень немногие вокруг. Я насчитал тогда, кажется, одиннадцать или двенадцать человек кроме семейных. Были, помню, Юрий Самарин с сестрой – графиней Соллогуб, князь Черкасский, Погодин, Веневитинов с женой, Кошелев с женой, Бартенев, еще человека два–три[22].

Как сейчас вижу в конце панихиды Юрия Самарина на коленях, руки опущены, плачет как ребенок, и чудно было видеть этого сильного человека в таком беспомощном виде… А вечером, уезжая в Петербург, встречаю его в вагоне… Он был как убитый. «Точно полсущества моего отпало», – говорил он.

В последние годы жизни Самарин казался мне грустным и как бы разочарованным точно не того он ожидал. Не сожалел ли он о сделанных в крестьянском деле уступках? «Подростков нет», – говорил он, и грядущее представлялось ему нерадостным.

От Черкасского слышал я не раз выражение «как-нибудь кончить земное существование» или в том же роде. Бывал я у него в 1859–1860-е годы, во время Редакционной комиссии, когда он жил с княгинею во флигеле Михайловского дворца. Однажды обедал у них с Самариным и больше никого. Они говорили откровенно, не стесняясь, и тогда, как и всегда, не по душе мне было насмешливое отношение к делу, самоуверенность Черкасского и сарказм Самарина насчет дворянства. Сарказма я никогда не любил…

Любя и уважая этих двух людей, коих приязнью я пользовался, не решался я спросить их поздней: довольны ли они проведенными реформами, и они не касались этого со мной. Мне чуялось, что это у них нежная струнка, особенно у Самарина…

Петр Васильчиков[23] сказал мне, что в прошлом году Черкасский ему признался: можно было помедлить (с реформами), и что Черкасский был несколько смущен и озадачен тем демократическим движением, которое ими было вызвано в 61-м году.

Князь Александр Илларионович Васильчиков[24] рассказывал мне однажды следующее. Летом 1847 г. отец его, князь Илларион Васильевич, председатель Государственного совета, лежал больной в своем доме на Литейной. Болезнь была предсмертная и продолжительная. Государь Николай Павлович нередко его навещал и все говорил об освобождении крестьян: «Я должен это сделать, ты знаешь, какой у меня сын». И, зная его решительный характер, Васильчиков его удерживал: «Не спешите, государь, это дело такое трудное и опасное, что надо очень и очень подумать, прежде чем начать». Государь настаивал на необходимости дать землю крестьянам при освобождении.

А вот что я слышал от родственников, близких к царскому двору. Граф Алексей Федорович Орлов[25] входит к государю и застает у него наследника Александра Николаевича, тогда еще молодого, с краской на лице: у них, по-видимому, шел с отцом горячий разговор. Он обращается к Орлову: «Вы кстати пришли, граф, докажите моему отцу, что, если он отнимет землю у помещиков, чтоб отдать крестьянам, он будет первый вор в своем государстве». А государь говорил, что он знает свой народ: пустить крестьян без земли – они разбредутся, и помещикам хуже будет: некому работать.

Н. А. Милютин[26] был убежден, что Александр Николаевич так твердо принялся за освобождение крестьян по завещанию отца, сказанному на смертном одре.

И.С. Аксаков говорил, что крепостное состояние была историческая необходимость, а его супруга, Анна Федоровна, рожденная Тютчева[27], сказала мне: «С того дня, как начали говорить об освобождении, поэзия кончилась».

П.И. Бартенев передавал, будто, когда по приказанию государя чиновник от графа Панина[28], Топильский, привез митрополиту Филарету проект Манифеста об освобождении крестьян для исправления, митрополит просил его остаться у него на подворье и ни с кем не видеться. Через сутки или двое он приглашает его к себе, вручает исправленный проект и отдельное письмо на имя государя и отпускает обратно в Петербург. Граф Панин отвез и то и другое во дворец. Государь вскрыл прежде (письмо) и, прочитав с досадой, смял в руке и бросил в корзину.

[1] Голицын имеет в виду англичан, французов, итальянцев, турок и австрийцев.
[2] Виельгорский-Матюшкин Михаил Михайлович (1822–1855) – граф, статский советник, действительный член общества Красного Креста. Во время Крымской войны – председатель комиссии по наблюдению за провиантской и госпитальной частью в Севастополе, куда прибыл в мае 1855 г. Умер от тифа в Севастополе 22 ноября 1855 г. Л.Н. Толстой отозвался о его смерти как о смерти «великого человека».
[3] Голохвастов Павел Дмитриевич (1839–1892) – историк, публицист, философ, жил в родовом имении Покровском, близ Воскресенска. Был инициатором идеи созыва Земского собора, отвергнутой Александром III. «Благоприятель» Голицына, о котором он писал: «Павел… добрый и с необыкновенно тонким чутьем касательно всего русского, народного, он многое в истории России угадывал и объяснял просто чутьем».
[4] Леонид (в миру – Лев Александрович Кавелин, 1822–1891) – архимандрит, видный библиограф, археограф-славист, историк, автор духовных стихов. Учился в Московском кадетском корпусе, затем 12 лет прослужил в лейб-гвардейском полку. С 1852 г. – послушник Оптиной пустыни, духовное чадо преподобного Макария Оптинского. В 1857 г. принял монашеский постриг. Служил в Русской духовной миссии в Иерусалиме (в 1863–1865 гг. – ее начальник). С 1869 г. – наместник Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря. С 1877 г. – наместник Троице-Сергиевой лавры.
[5] Воронцов Михаил Семенович (1782–1856) – светлейший князь, генерал-фельдмаршал. В 1823–1844 гг. – новороссийский и бессарабский генерал-губернатор; в 1844–1854 гг. – наместник Кавказа с неограниченными полномочиями. Человек храбрый и распорядительный, много способствовавший процветанию вверенного ему края. Огромная фамильная библиотека Воронцовых, подаренная впоследствии Одесскому университету, ныне предмет зависти лучших библиотек мира, также как самый большой частный архив по европейской и отечественной истории XVIII–XIХ вв. Летняя резиденция Воронцова в Крыму – знаменитый дворец в Алупке.
Голицын Александр Николаевич (1773–1844) – князь, государственный деятель. С 1803 г. – обер-прокурор Святейшего Синода, с 1813 г. – председатель Российского библейского общества, в 1817–1824 гг. – министр народного просвещения и духовных дел. Член Государственного совета. Друг Александра I. Был президентом Библейского общества, впервые издавшего Библию на русском языке, а также многих других учреждений общественного характера. Библиофил и коллекционер, собрал богатейшую коллекцию книг на иностранных языках, посвященных истории России. С 1843 г. жил в Крыму, похоронен в Балаклавском Георгиевском монастыре близ Севастополя.
[6] Чернышев Захар Григорьевич (1722–1784) – граф, генерал-фельдмаршал, известный полководец. В Семилетнюю войну в 1760 г. его армия взяла Берлин. С 1772 г. – генерал-губернатор Белоруссии, с 1782 г. – главнокомандующий (губернатор) Москвы.
Шувалов Иван Иванович (1727–1797) – русский государственный деятель, генерал-адъютант. Меценат, основатель Московского университета и Петербургской академии художеств. После воцарения Екатерины II оказался в опале. С 1763 по 1777 гг. жил за границей (официально числился в отпуске «по болезни»).
[7] Филарет (в миру – Василий Михайлович Дроздов, 1782–1867) – святитель (прославлен в 1994 г.), митрополит Московский (с 1821 г.). Пользовался общепризнанным авторитетом в русском обществе.
Скит – имеется в виду Гефсиманский скит Троице-Сергиевой лавры, основанный Московским митрополитом Филаретом в 1844 г. Разрушен большевиками. Ныне восстановлен.
[8] Голицын Александр Федорович (1796–1866) – действительный тайный советник, член Государственного совета, камергер, статс-секретарь, управляющий Комиссией прошений.
[9] Хомяков Алексей Степанович (1804–1860) – писатель, философ, публицист, славянофил. Всегда был, по замечанию А.И. Кошелева, «строгим и глубоко верующим православным христианином». А.И. Герцен вспоминал о своем родственнике Хомякове: «Ум сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь».
[10] Голицын Сергей Михайлович (1774–1859) – действительный тайный советник, член Государственного совета.
[11] После смерти митрополита Филарета известный философ Н.П. Гиляров-Платонов писал, что покойный был «историческое явление необыкновенное». Ему вторил И.С. Аксаков: «Убыло силы и славы, убыло последнее народное имя. Назвать более некого; нет другого равнозначительного и даже менее значительного, но всенародного имени». Протоиерей А. Ключарев на сороковой день смерти владыки, вспоминая всенародное прощание с ним, говорил: «Если бы все, чему мы были очевидными свидетелями, случилось в давние времена, и мы прочитали рассказ об этом в летописях Церкви, мы назвали бы счастливыми современников мужа, последние дни жизни и кончина которого озарились такою необычайною духовною славой».
[12] Платон (в миру – Николай Иванович Городецкий, 1803–1891) – митрополит Киевский и Галицкий (с февраля 1882 г.), член Святейшего Синода и священноархимандрит Киево-Печерской Успенской лавры. Много потрудился для укрепления Православия в епархиях, им возглавляемых (в 1850–1867 гг. – Рижской; в 1867–1877 гг. – Донской и Новочеркасской; в 1877–1882 гг. – Херсонской и Одесской).
[13] Сергий (в миру – Николай Яковлевич Ляпидевский, 1820–1898) – ректор Московской духовной академии (с 1851 г.), архиепископ в Казани, Кишиневе и Херсоне, митрополит Московский и Коломенский (1893–1898), духовный писатель. Им переведены на русский язык значительные отделы из творений преподобного Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника, блаженного Феодорита и другие. Принимал участие и в переводе Священного Писания.
Саблер Владимир Карлович (1847–1929) – русский юрист. Был юрисконсультом Святейшего Синода и управляющим его канцелярией; товарищем обер-прокурора Святейшего Синода (до 1905 г.), в 1911–1915 гг. – обер-прокурором Святейшего Синода. Член Государственного совета. После революции неоднократно арестовывался, в 1926 г. был осужден и отправлен в ссылку в Тверь, где, обреченный на медленную смерть, он голодал, ютясь в церковной сторожке.
[14] Голицын имеет в виду окончание Крымской (Восточной) войны и унизительный для России Парижский мирный договор, подписанный в 1856 г.
[15] Речь идет о двух брошюрах Хомякова, посвященных обстоятельному разбору отношения Православия к Католичеству и Протестантству. Опубликованы на французском языке за границей в 1853 и 1855 гг. Третья брошюра вышла в 1858 г.
[16] Киреевский Иван Васильевич (1806–1856) – философ и критик, оказавший большое влияние на русскую религиозно-философскую мысль второй половины XIX–XX вв. (Вл. Соловьев, П. Флоренский, Н. Бердяев, С. Булгаков и др.). Голицын пишет о последнем большом сочинении Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для философии». Работа осталась незаконченной, первая часть ее посмертно опубликована в «Русской беседе» (1856. Кн. 2).
[17] Дмитриев Федор Михайлович (1829–1894) – профессор кафедры иностранного государственного права юридического факультета Московского университета, блестящий лектор, автор ряда юридических трудов. В 1882–1886 гг. – попечитель Петербургского учебного округа. Сенатор.
[18] Имеется в виду известный в Москве салон Дмитрия Николаевича Свербеева (1799–1874) – дипломата и автора интересных «Записок» (М., 1899. Т. 1–2).
[19] Муравьев Николай Николаевич (1809–1881) – граф, генерал-губернатор Восточной Сибири, получил в 1858 г. прозвание Амурский за присоединение к России Приамурья.
[20] Долгоруков Петр Владимирович (1816–1868) – князь, историк, публицист, автор «Российского родословного сборника», «Российской родословной книги» (в 4-х частях), «Исторического словаря русской аристократии» и др.
[21] Раевский Александр Николаевич (1795–1868) – старший сын генерала Н.Н. Раевского, человек с «холодным и самолюбивым сердцем». Имел большое влияние на Пушкина. Владимир Голицын, брат князя Александра, вспоминал о Раевском: «Высокого роста старик, очень смуглый, несколько цыганского типа, с золотыми очками на носу, он был очень веселым собеседником, любил поговорить на самые разнообразные темы».
[22] Самарин Юрий Федорович (1819–1876) – «московский интеллектуал», славянофил, активный деятель по крестьянской реформе 1861 г.
Соллогуб Мария Федоровна (1821–1888) – сестра Ю.Ф. Самарина.
Черкасский Владимир Александрович (1824–1878) – князь, славянофил, видный государственный и общественный деятель, один из главных участников подготовки крестьянской реформы 1861 г. в России и в 1864 г. в Польше.
Погодин Михаил Петрович (1800–1875) – историк, прозаик, драматург, публицист, издатель. Академик Императорской Академии наук по отделению русского языка, автор известных «Исторических афоризмов» (М., 1836).
Веневитинов – видимо, Алексей Владимирович (1806–1872) – брат поэта Дмитрия Веневитинова.
Кошелев Александр Иванович (1806–1883) – публицист, общественный деятель, славянофил, видный деятель по крестьянскому вопросу, мемуарист, был женат на Ольге Федоровне, рожденной Петрово-Соловово.
[23] Васильчиков Петр Алексеевич (1829–1899) – чиновник Петербургского губернского правления, камергер.
[24] Васильчиков Александр Илларионович (1818–1881) – князь, сын генерал-адъютанта, председателя Государственного совета и Комитета министров князя Иллариона Васильевича Васильчикова (1776–1847) от второго брака с Т.В. Пашковой. Видный земский деятель. Автор ряда публицистических работ, посвященных крестьянскому вопросу.
[25] Орлов Алексей Федорович (1786–1861) – граф (1825), князь (1856), командующий Императорской главной квартирой, председатель Государственного совета и Комитетов министров, Сибирского и Кавказского, председатель Негласного и Главного комитетов по крестьянскому делу, шеф жандармов и главный начальник III Отделения собственной е.и.в. канцелярии.
[26] Милютин Николай Алексеевич (1818–1872) – сенатор, видный государственный деятель, товарищ министра внутренних дел, один из главных деятелей крестьянской реформы в России и в Польше, «честный кузнец-гражданин», как писал о нем Некрасов.
[27] Аксакова Анна Федоровна (1829–1889) – дочь Ф.И. Тютчева, фрейлина императрицы Марии Александровны, жена И.С. Аксакова (1823–1886), известного публициста-славянофила, издателя ряда газет.
[28] Бартенев Петр Иванович (1829–1912) – археограф, библиограф, историк, публикатор и автор ряда важнейших исторических трудов, актуальных по сегодняшний день. Являлся издателем и составителем (1863–1912) первого российского исторического журнала «Русский архив».
Панин Виктор Никитич (1801–1874) – граф, министр юстиции, главный начальник II Отделения собственной е.и.в. канцелярии, председатель редакционных комиссий, вырабатывавших Положение о крестьянах, член Комитета по крестьянскому делу, член Государственного совета.

0

28

Князь-староста. Часть 3

В Курске указали мне, между прочим, на некоего г. Вержбицкого, советника губернского правления, как на любителя старины и издателя нескольких трудов по местной археологии. Застал его в правлении, очень любезен, говорил развязно, подарил мне две любопытные памятные книжки губернии. Вдруг спрашивает: «Что слышали о нашем событии?».

За несколько месяцев до того был известный взрыв в храме Знаменского монастыря, где находится чтимая икона Божией Матери, по данному обычаю ежегодно несомая крестным ходом из города в Коренную пустынь[1].

Слышал, будто взрыв устроили монахи, предварительно вынесши икону, и затем принесли обратно, чтоб казалось чудо.

«Ну да, все та же сказка, – говорит Вержбицкий. – Нам, курянам, это просто смешно – такая глупость. А газеты разнесли ее по всей России. И господин следователь пожаловал с этой же предвзятой мыслью, пошел по ложному пути и упустил время. Арестовал несколько монахов, послал их в Петербург, разумеется, ничего не открыл и должен был их отпустить. Ведь надо знать этих монахов: это все, исключая архимандрита, мужики прямо с сохи, ничего не читающие, кроме церковных книг, они и не знают, что есть на свете такая вещь, как динамит. Говорили также, что это было с целью грабежа. Но в церкви грабить нечего, вы видели, ничего богатого нет, а ризница помещается далеко.

Когда это случилось, после всенощной, тотчас пошли туда вице-губернатор (губернатор был в отсутствии), прокурор, полицмейстер, жандармский полковник, следователь. Пошел с ними и я, и, даю вам честное слово, все мы видели икону на месте, покрытую таким же густым слоем копоти, как и все кругом. Я уверен, что тут подкладка политическая, это то же, что 1-е марта[2], тогда хотели показать – вот он, ваш помазанник. Здесь – вот она, ваша чудотворная икона».

Я видел уже все в порядке, за исключением чугунных перил. Икона, небольших размеров, стоит на левой стороне довольно высоко; подходят к ней с обеих сторон по двум или трем ступеням, при них спереди массивные чугунные перила. При мне они были еще совсем исковерканы.

Год или более спустя читаю правительственное сообщение, что виновники курского взрыва оказались какие-то молодые люди, кажется мещане, где-то учившиеся. Это прошло незамеченным; либеральные газеты промолчали, и их ложные известия или клеветы остались. Вот так пишется история.

Одесский старожил М.А. Бухтеев, человек отменный, православный и русский в душе, говорил мне однажды в Одессе: «Знаете ли вы, кто “русит” Одессу? Вы думаете пресса, университет? Ничуть, эти пошляки профессоришки умеют только либеральничать, больше ничего. Русит Одессу русская няня».

Жена его, Бухтеева, содержала там женское учебное заведение, быть может, единственное в России для подготовления девушек к торговому делу. Половина учениц были еврейки. У нее жила русская няня, и (она) случайно поместила знакомую этой няни по ее просьбе в еврейский дом к детям. С той поры стали осаждать ее просьбами: найти няню и вообще русскую женщину, прислугу. И немало она их пристроила. Одна из них сказала Бухтеевой так: «Признаться вам, барыня, я грешу. Когда уснет мальчишка, я его перекрещу, хоть он и еврейчик, а все же ангельская душа». И питомцы этих нянюшек выходили русские люди.

От достоверного человека слышал следующее. Когда привезли в Петербург тело императора Александра I, графиня Моден[3], дочь одного из высших чинов двора, была молоденькой фрейлиной и жила во дворце. Она узнала, что ночью принесут гроб в такую-то залу, и царская семья соберется посмотреть на покойного государя. Она забралась наверх и из окна, выходящего с верхнего этажа в эту залу, видела, как открыли гроб и вся царская семья, тогда малочисленная, осматривала покойника.

Эта графиня Моден, вышедшая замуж за князя Шаховского, была приятельницей моей матушки.

Припоминаю, что после Каракозовского покушения[4] в Мариинском театре давали «Жизнь за царя». При появлении государя (Александра II) потребовали гимн. Я сидел возле конногвардейца Львова, потомка автора гимна[5], и мы с ним считали, что гимн повторили восемь раз (мне кажется, даже не двенадцать ли?).

Один ярославский крестьянин, человек умный, начитанный, говорил мне о французской революции и предсказывал, что будет нечто подобное в России. «Почему так думаешь?» – спрашиваю. «От того, что вера в упадке, слабеет вера». – «Давно ли замечаешь это?» – «С самой воли стала падать. Отец мой, бывало, заставлял по три псалма прочесть каждое утро и каждый вечер. Нынче в “земских” школах и Псалтыри-то нет. Народ тверже был».

О чем молил Бога многие годы, что долго и долго жаждал и тщетно искал я, совсем одинокий в людской толпе, к чему стремился, что пламенно призывал, то встретил в глубине Чудова монастыря, в мирной келье отца архимандрита Арсения[6]. И думалось: отчего так поздно? – Божия воля. Обильно, широкой волной лилась благодать Твоя, Господи, на меня, грешнейшего из грешных, и столь ощутительно и явно было делание Твое через этого человека во мне, что не верить этому не могу. «… у вас же и волосы на голове все сочтены»! (Мф. 10: 30). И благодарю всею силою души и не знаю, как благодарить. По слову митрополита Филарета, сказанному 20 сентября 1836 года: «Чашу спасения приму».

Что за жемчужина этот отец Арсений! Весь – любовь, доброта непобедимая, и сам не ведает своей цены. Простолюдины его понимают и льнут к нему, а из ученых немногие сумеют оценить. Много отрадных, сладостных часов провел я у него и сейчас провожу вечернею порой в тихой, всего меня охватывающей беседе; и всегда уходил от него успокоенный, как-то духовно насыщенный, с утоленной жаждой. И, говея, хорошо было жить у него, при его кельях – как бы в затворе.

«Молитвою и слезами умоли Бога показать тебе человека, руководителя бесстрашного и святого» (святой апостол Иоанн Богослов).

Святой Василий Великий говорит, что, если кто усердно поищет доброго учителя, непременно найдет. Так было со мною.

Когда умер лаврский духовник Макарий, я был в затруднении. Дважды исповедовался у Варнавы[7] в скиту, отзвука не нашел.

Бывая нередко по делам Петровской церкви у преосвященного Трифона[8], просил его однажды указать мне духовника в Москве. Надвигалась старость, и я предвидел, что, может быть, трудно станет мне часто ездить в лавру. Он сказал, что вопрос мой ставит его в затруднение, перебрал несколько имен и не остановился ни на ком. Так и ушел я ни с чем. Бывал на исповеди у двух иереев прихода, где жили, но…

В другой раз застаю у преосвященного Трифона молодого монаха, по кресту архимандрита. Они кончили разговор. По уходе его спрашиваю:

– Кто это?

– Это недавно назначенный в Чудов монастырь наместник Арсений, – и с ударением добавил. – Подвижник.

– Вот познакомиться бы с ним, – сказал я.

В следующий воскресный день служил он, отец Арсений, и служение его мне полюбилось. Но по своему глупому характеру, воображая всегда, что я в тягость, ненужный, не решился (подойти к нему), ушел.

Весною преосвященный Трифон говорит мне: «20-го мая я служу в Чудове, приходите, а после службы пожалуйте в митрополичьи покои на чашку чая».

После обедни за чаем беседовали. Вижу, накрыт стол. По немощи своей оставаться не мог и думал потихоньку уйти, но наместник настиг меня в смежной комнате и, крепко взяв за руки, убеждал откушать. Я решительно отказался, но искренность и задушевность, с какою он удерживал, побудили меня просить позволения его посетить. «Всегда после вечерни», – сказал отец Арсений.

Дня два или три спустя иду. Вечерня еще шла, видел, как он с певчими выходил на середину церкви. По окончании подходит монах, ведет меня в кельи, говорит, что наместник сейчас будет. Приходит, уселись, и тут он мне не понравился, и разговор не клеился, и он все отворачивался, не смотрел в глаза. Я собрался уйти, но тогда вот что случилось. Он меня провожал, а я в другой комнате, в той самой, где после так часто живал, остановился принять благословение, и, скажу без преувеличения, он меня благословил так, как отец благословил бы нежно любимого сына. Никогда ни от кого я подобного себе не видел, и это до того меня поразило и тронуло, что я тут же попросился бывать у него еще раз. «Всегда после вечерни», – последовал ответ.

И бывал, и беседовал, но об этом после.

В конце июля, по совету врача, собрался я на Кавказские воды. Хотелось проститься с ним и вместе отслужить молебен себе на путь. Я пришел к концу вечерни. Отец Арсений подошел и позвал к себе в кельи; я извинился, что приду после молебна. Он пошел со мною к мощам (святителя Алексия), стал на место, надел епитрахиль, принес икону святителя, возложил на раку и сам служил молебен. И так хорошо читал Евангелие над моей головой и молитву и благословил иконой. Я был тронут не менее, чем при благословении в первое посещение.

Возвратившись из пути, ходил к обедне в Чудов, и он стал звать меня в алтарь, и я заметил, что призываюсь один и больше никто; и назначено мне место в южных дверях, и доселе всегда стою там, никем не видимый, и благоденствую в одиночестве.

Да, бывал я у него, беседовал вечерами за чаем и наводил беседу на любимую свою думу – о причащении и о более частом причащении. И встретил полное созвучие. Позднее это объяснилось: его сочинение в академии было о причащении. И было мне отрадно, и покидал я всякий раз его мирный, довольный, спокойный. Однажды, уходя после такой беседы, как всегда, «с лучезарной думой», пришло мне вдруг на мысль, будто кто-то шепнул: «Ты просил себе духовника “молитвой и слезами” – вот он». – «Как? да он мне в сыновья годится». – «Нужды нет, это – он». И все крепла во мне эта мысль.

Наступил Рождественский пост. Раз, сидя у него вечером, открываю ему свое желание говеть. Конечно, одобрил и говорит:

– Вам бы поговеть у нас в монастыре.

– А кто же будет меня исповедовать? – спрашиваю.

– Это мы найдем, – отвечает с какой-то усмешкой. – В ваши года надо иметь кого-нибудь в Москве, нельзя все к Троице.

Ответ этот, и особенно его усмешку, я понял так, что он думает о себе. Какого же было мое изумление, когда на мою прямую просьбу принять меня к исповеди, он ответил:

– Этого я не могу без совета со своими старцами.

– Скоро ли вы их увидите?

– Я им напишу, а вы по-прежнему поговейте у Троицы.

Я повиновался, поехал, говел, приобщался в день Введения. Вернувшись, помню, за всенощной, в алтаре, спрашиваю:

– Есть ли ответ?

– Да, не советуют мне.

Велико было мое смущение. Он заметил и говорит:

– Не смущайтесь, может быть, я вас исповедую.

Через несколько времени снова видимся, и он говорит мне:

– Я спрашивал преосвященного Трифона, и он благословил меня быть вашим духовником. Архиерейское благословение решает все.

За три дня до сочельника по приглашению отца Арсения переехал к нему в кельи, говел. Исповедал он меня и приобщил 23-го декабря; и с той поры постоянно говею в Чудове, живя в его кельях, и познал, какое великое счастье, когда Бог дает человека, коему можно открываться и доверяться вполне. Как бы уходишь своею душой к нему в душу. Благодарности моей Господу Спасителю словами не сказать.

В Петровском, августа 16-го, 1907 года, в большой столовой был отслужен благодарственный молебен за столетнее благополучное жительство во вновь отстроенном в 1807 году доме; приносили из церкви Тихвинской Божией Матери икону и от меня икону Спаса Эммануила.

Августа 30-го, 1908 года, после обедни, петровские крестьяне всем миром поднесли мне икону святого Александра Невского в ознаменование 50-летия Петровской приходской школы. Я принимал и благодарил их на крыльце большого дома, день был теплый.

Бог дал исполниться давнему моему желанию мая 31-го, 1909 года.

В 1853 году в Петровском главном храме возобновлялся иконостас в прежнем виде и престол. Хранившиеся под ним еще с самого освящения патриархом Иоакимом мощи отвезены были священником А.И. Зориным митрополиту Филарету в Чудов монастырь и вновь не положены, потому что не было архиерейского освящения, и вмещавший их деревянный ящик, доныне целый, пустовал. Отец со всей семьей жил в то лето в Бучалках.

Мы приняли намерение приделанный в ту пору и для служения неудобный приступок кругом престола отнять, опустить его прямо на пол и взамен давшей трещину напрестольной доски положить новую, кипарисную.

Получив разрешение митрополита Владимира[9], после литургии Духова дня, 18-го мая, престол был разоблачен, антиминс перенесен в Петровский придел и на другой день преступлено к работам, приведенным к концу в пятницу, 29-го числа. Это повело к новому освящению церкви.

В субботу, 30-го, в начале 11-го утра, прибыл епископ Дмитровский Трифон и наместник Чудова монастыря архимандрит Арсений, духовный мой отец и ближайший по душе человек, оба вместе в одной коляске прямо из Москвы по шоссе, их свита – позднее по железной дороге. В 6 часов началась всенощная: церковь темная, лишь в приделах огонь, и только посредине перед четырьмя аналоями горели свечи; на аналоях иконы – Спас Эммануил, наша родовая Тихвинская, моление князя Ивана Семеновича Прозоровского, Успение Божией Матери и святых апостолов Петра и Павла. Преосвященный стоял от арки сейчас направо, у западной стены. Архимандрит – налево. Оба в мантиях, клобуках. Служил наш приходской Михаил Кудрин. Два хора певчих, на правом клиросе Петровские, на левом – Знаменские.

На литию (полиелей) выходили все крестным ходом в сад, стали против главного входа, затем против южного крыльца, далее против большого алтаря и против северного входа. Вечер пасмурный, без дождя, тихий и очень теплый. Народу много.

На величание владыка надел омофор и митру; на архимандрите тоже митра и наша жемчужная риза. Евангелие воскресное.

На утро воскресения было жарко, кругом тучи, слышна гроза, у нас ни капли дождя.

После водосвятия, в начале 10-го часа, начали чин освящения. В служении были: преосвященный (облачение белое, свое, как и у прочих), наместник (риза наша, жемчужная), наш приходский Кудрин, тут же возведенный в сан протоиерея, Знаменский Михаил Соколов и молодой Владимир Кудрин; протодиакон Благовещенского собора Юстов, диаконы Ильинский и наш, два иподиакона из Богоявленского монастыря; те же певчие. Утварь князя Прозоровского, вновь отзолоченная. Я стоял в алтаре.

Новая напрестольная доска наложена наместником и нашим священником. В серебряный ковчежец вложены и залиты воскомастикой мощи святого Алексия митрополита, Виленских мучеников и иных: кажется, семь частиц. Обносили их кругом церкви крестным ходом. Преосвященный нес на голове, поддержанный наместником и нашим, я шел за наместником, народу множество… Как только владыка в алтаре зажег свечу из кадила, вся церковь осветилась огнями. На литургии, после малого входа, когда преосвященный вошел в алтарь, наместник, дав мне приложиться к остывшему уже ковчежцу, поставил его в ящик под престол, а один из иподиаконов задвинул задвижку. Я ушел из алтаря на свое место.

Так совершилось освящение двухвекового родного храма, по обычаю начальной Церкви на останках святых и мучеников. Господи, услышь молитвы праведников, бывших при сем, и не вмени моих прегрешений и да утвердится и продлится связь Его с нашим семейством.

Слава и благодарение Богу за все.

Аминь.

О грехах своих, а они велики, не пишу; о злом и худом бывает, кажется, лучше помолчать.

Скоро отойду ко Господу. Полна душа моя благодарности Ему за все, дарованное мне, недостойному и грешнейшему из грешных.

Уповаю, Он по бесконечному милосердию Своему простит мне множество тяжких прегрешений. Прошу всех, кого обидел или огорчил, простить меня и молиться о душе моей; сам ни на кого ничего не имею. <…>

Живите в согласии и миролюбии, держитесь крепко православной веры, пребывайте верны самодержавному царю, и Бог мира и любви не покинет вас.

Прощай, земля Россия, да живут сыны твои в радости, да блюдется мир в церквах, да прекратятся гонения нечестивых, да соделаются праведными нечестивые и грешники да принесут покаяние.

Публикация и комментарии Ольги Ковалик

[1] Знаменский монастырь – Курский Знаменский мужской монастырь возник в 1615 г. по обету жителей Курска, оборонявшего город от поляков, в честь своей спасительницы – Курской-Коренной иконы «Знамение» Пресвятой Богородицы. Эта икона, чудесным образом явившаяся у корня дерева на берегу р. Тускары недалеко от истребленного татарами Курска в 1295 г., была главной святыней монастыря. На месте ее явления во время царствования Феодора Иоанновича был построен монастырь – Коренная Рождество-Богородичная пустынь. Здесь чудотворная икона находилась до Лжедмитрия I, который забрал ее в Москву. В 1618 г. святыню возвратили в Курск, во вновь сооруженную Знаменскую обитель. Летом и осенью из Знаменского монастыря к пустыни совершались известные на всю Россию крестные ходы. Знаменский монастырь был закрыт в 1924 г., главный собор монастыря перестроен и превращен в кинотеатр. Монастырь возвращен Церкви и возобновлен в 1992 г. Коренная Рождество-Богородичная пустынь была взорвана большевиками. Возобновление ее началось в 1989 г. Ныне чудотворная икона, после революции вывезенная из России, – главная святыня Русской Зарубежной Церкви.
[2] 1 марта 1881 г. был злодейски убит Александр II.
[3] Реймон-Моден София Гавриловна (1804–1884) – графиня, в замужестве княгиня Шаховская.
[4] Каракозов Дмитрий Владимирович (1840–1866) – террорист, 4 апреля 1866 г. стрелявший в Александра II у ворот Летнего сада.
[5] Львов Алексей Федорович (1798–1870) – генерал-майор, гофмейстер, композитор, дирижер, музыкальный писатель. Автор музыки гимна Российской империи «Боже, царя храни» (1833).
[6] Арсений (в миру – Арсений Иванович Жадановский, 1874–1937) – архимандрит, наместник Чудова монастыря (1904–1917), епископ Серпуховской, викарий Московской епархии, духовный писатель, издатель богословского журнала «Голос Церкви» и религиозно-просветительских брошюр для народа «Лепта обители святителя Алексия». Много способствовал духовному просвещению русского народа. После большевистского переворота несколько раз подвергался арестам и ссылкам. 26 сентября 1937 г. приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнении на следующий день в Бутово.
[7] Варнава (в миру – Василий Ильич Меркулов, 1831–1906) – преподобный (прославлен в 1995 г. как местночтимый святой). Старец Гефсиманского скита, чтимый в народе за прозорливость.
[8] Трифон (в миру – князь Борис Петрович Туркестанов, 1861–1934) – епископ Дмитровский (1901–1916), викарий Московской епархии, архиепископ (с 1923 г.), митрополит (с 1931 г.).
[9] Владимир (в миру – Василий Никифорович Богоявленский, 1848–1918) – священномученик (прославлен в 1992 г.), с 1898 г. – митрополит Московский и Коломенский; с 1912 г. – митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский и первенствующий член Святейшего Синода; с 1915 г. – митрополит Киевский и Галицкий. 25 января 1918 г. зверски убит в Киеве большевиками.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » ГОЛИЦЫН Михаил Фёдорович.