Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Аврамов Иван Борисович


Аврамов Иван Борисович

Сообщений 1 страница 10 из 13

1

ИВАН БОРИСОВИЧ АВРАМОВ


https://img-fotki.yandex.ru/get/198786/199368979.4f/0_1fb556_358aedff_XXXL.jpg

Иван Борисович Аврамов.
Акварель Н.А. Бестужева.
Читинский острог. 1828 г.

(1802 - 17.9.1840), поручик квартирмейстерской части.

Из дворян Тульской губернии.
Отец — отставной поручик Борис Иванович Аврамов (за ним в Венёвском уезде Тульской губернии с. Охотниково: по «Сенатским извещениям» — 80 душ, по донесению местных властей в 1826 — 99 душ, заложенных в Тульском приказе общественного призрения (в 1821 отец подарил И.Б. Аврамову из этого села 10 душ мужского пола и 11 женского), Рязанской губернии Зарайского уезда д. Авечкино — 69 душ и Михайловского уезда — 17 душ), в 1826 жил в Москве; мать — Елизавета Андреевна Кислинская.
Воспитывался сначала дома, имея иностранных наставников, затем в пансионе при Тульском Александровском дворянском училище и в Московском учебном заведении для колонновожатых, куда поступил 6.2.1818. По экзамену произведён в прапорщики квартирмейстерской части — 10.3.1819, назначен во 2 армию и командирован для топографической съёмки Подольской губернии, за труды по съёмке награждён орденом Анны 4 ст. — 10.7.1822, подпоручик — 2.4.1822, поручик — 29.3.1825, в 1825 по окончании съёмки прикомандирован к Гл. квартире 2 армии.

Член Южного общества.

Приказ об аресте — 5.1.1826, арестован во 2 армии — 14.1, доставлен из Тульчина в Петербург на гл. гауптвахту — 22.1, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («посадить по усмотрению и содержать строго») в №24 Кронверкской куртины.

Осуждён по VII разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу на 2 года, срок сокращён до 1 года — 22.8.1826.
Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь — 15.2.1827 (приметы: рост 2 аршина 7 вершков, «лицо белое продолговатое, глаза голубые, нос широковат, волосы на голове и бровях светлорусые, и на груди выше правой титьки небольшая бородавка»), доставлен в Читинский острог — 15.4.1827.
По окончании срока в апреле 1828 обращён на поселение в г. Туруханск Енисейской губернии.
По ходатайству, поданному вместе с Н.Ф. Лисовским 24.10.1831, им было высочайше разрешено заниматься торговлей в Туруханском крае и ездить для покупки хлеба и других припасов в Енисейск.
Умер в д. Осиново Анцыферовой волости, следуя из Туруханска в Енисейск на судне с рыбой и разными товарами (могила не сохранилась).

Братья (в 1826):
Андрей, подпоручик Курского пехотного полка; Илья, отставной (27.1.1825) поручик того же полка; Николай, унтер-офицер Рязанского пехотного полка;
сёстры: девицы Пелагея, Надежда и Прасковья жили с отцом;
дети, родившиеся в Сибири от гражданского брака с местной казачкой: Сергей, Татьяна и Александр (в 1841 им соответственно 9, 4 и 1 год).
ВД, XVIII, 19-32; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д.61, ч. 9.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

Аврамов Иван Борисов

Поручик Квартирмейстерской части.
После запирательств, не допущая до очной ставки, сознался в принадлежности к Южному обществу и знании цели введения представительного правления. При самом вступлении он дал слово исполнить все, что общество признает нyжным к достижению сей цели. Ему известно было, что в случае крайности предподагалось покуситься на жизнь покойного государя и всей императорской фамилии, но oн не считал сего прямым положением общества. Действий его в пользу оного никаких не было. Наконец, когда в Тульчине производился розыск об обществе, то он ездил к Заикину, с коим, рассуждая об угрожавшей опасности, советовался, что делать с бумагами Пестеля: сжечь или сохранить?
По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ссылке в каторжную работу на 2 года. Высочайшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе один год, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

https://img-fotki.yandex.ru/get/9818/19735401.fa/0_95558_724e12df_XXXL.jpg

Иван Аврамов решил самым серьезным образом изучить жизнь таежного народа, мнение о котором сложилось у него самое противоречивое. Минуло едва полсотни лет, как неутомимый немец Георги дал обстоятельнейшее "Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей". Он дал высокую оценку тунгусам, отметив их необыкновенную честность, бескорыстие, веселость нрава, гордость, чувство достоинства. И мореплаватель Харитон Лаптев писал: "Мужеством и человечеством, и смыслом тунгусы всех кочующих и в юртах живущих превосходят".
 
"Неужели за одно поколение мог перемениться целый народ?" - не раз задавал себе вопрос ссыльный. Не раз за прошедшие четыре года он видел сцены дикого пьянства и разврата, видел, как тунгусы отдают русским своих дочерей, как мужчины идут в рабское услужение за кусок хлеба, за стакан водки по праздничным дням. И при всем этом нравились Аврамову их душевная открытость, доверчивость и детская беззаботность. Погоревав, поплакав громогласно над пропитой пушниной, выпросив припасов в кредит, не думая ни о процентах, ни о завтрашнем дне, с песнями разъезжаются они по тайге на своих быстроногих оленях. И как бы ни было тяжело, какой бы ни была неудачливой зима, на следующий год рассчитывались сполна, благодаря "доброго русского друга".

Только поздней поймет и запишет Аврамов, как русские купцы, чиновные люди, приказчики казенных магазинов - "вахтеры", используя святой закон тунгусов - честность, подло обманывают их, доводят до разорения, а порой и голодной смерти. И поймет он, откуда и как появились отвратительные в своем бесстыдстве, бездушные к родичам и одновременно раболепствующие перед должностными лицами родовые старшины их - князцы.
Тунгусские семьи, которые встречал на пути декабрист, только в редких случаях общались с русскими, а поэтому во многом сохранили свой природный характер. И чем дальше он ехал, тем все меньше и меньше замечалось "влияние русских, во многом, пагубное", как с горечью отмечал Иван Борисович.

Неожиданным открытием был для него тунгусский закон, запрещающий мужчинам до тридцати лет употреблять спиртное, а женщинам вообще - запрещено пить вино. Да и выпивают они по особым праздникам, на свадьбах. И на курение есть запрет. Все это именуется "одёкит", или более известное нам - "табу". . Старшие пили водку только в особых торжествах. "Пьянство - принесенный порок, выгодный купцам, ибо тунгус, отдав вещь, считает, что на то была его, личная, добрая воля. Тунгус жалеет только о дурном поступке, совершенном со злым умыслом. В опрометчивости своей никогда не раскаивается, а только говорит с философским спокойствием: "Спасибо, что учил". Так он говорит волне, опрокинувшей его лодку, зверю, поранившему ею", - отмечал наблюдательный этнограф.
. При долгом отсутствии мужа,-жена иногда живет с его младшими братьями. Не крадучись, а "на законных основаниях".
Ни разу в дальних стойбищах он не встретил и тени угодничества, заискивания, страха перед прибывшим начальством в лице туруханского урядника со стороны тунгусов.

Но чем вызван подобный обычай? Дело, оказывается, в том, что в случае смерти старшего брата - средний обязан взять его жену с детьми и содержать их всю жизнь. При смерти среднего, - жен братьев, со всем выводком, - берет младший.

У тунгусов нет вдов и сирот! Но каково единственному кормильцу, опекуну, воспитателю платить ясак за всех умерших братьев? Ведь по царским,  варварским, диким законам - туземцы выплачивают подати за всех умерших до очередной переписи, которой нет уже двадцать с лишним лет!

У тунгусов нет ни домов презрения, ни богаделен: калек и стариков до самой смерти кормит весь род. И не подачки дает, а почетный кусок и добротную одежду, - лучшую, какая есть. Взаимопомощь для тунгусов - святая святых.

"Там, в Туруханске, они не то что боятся и раболепствуют, они встречаются с совершенно незнакомыми законами и обычаями, и поступают осторожно, не способные их нарушить, - записывал Аврамов. - И эту врожденную деликатность извратили, переиначили по-своему чиновники, сами рабы и лицемеры по духу и воспитанию!"

Обстановка и своеобразные обычаи заставляли вести себя сообразно им, чтобы не нанести обиду радушным хозяевам, всеми силами старающимся сделать гостям приятное. А гостеприимство тунгусов доводило Аврамова до растерянности, что порой вызывало веселый смех урядника. Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Аврамов, желая их отблагодарить, преподносил подарок, что немедленно вызывало с их стороны подарок ответный. Не желая быть в долгу, он дарил еще что-нибудь, и счастливый хозяин оказывал ему почтение новым подарком. И так могло продолжаться до бесконечности.

Вот кто-то из его современников, какой-то анонимный автор из Енисейска говорит, что главный порок тунгусов - их природная лень! И еще он утверждает: "Раболепствие - их основная, врожденная черта".

"Да этот автор и сам раб, и трус, коли побоялся назвать свое имя! Ведь есть замечательные записки Харитона Лаптева, Георги, Крашенинникова и совсем еще свежие - доктора Кибера, участника экспедиции Врангеля. Они подчеркивают: "Тунгусы горды без чванства, услужливы без раболепства..."

Ему до слез было стыдно, когда тунгусы впрягались и тянули, тянули илимку, преодолевая бешеные струи. Не мог он равнодушно смотреть на этот каторжный труд и сам одевал на грудь лямку. А когда он валился от усталости, женщины разжигали костер, а мужчины начинали промысел рыбы, шли на охоту.. После всего этого начинались веселые игры.

"И это "леность тела и вялость души"? - не переставал изумляться Аврамов.

Аврамов: "Если между нами даже пропасть - мы ляжем первыми, пусть безымянными бревнышками в вечный мост, который соединит всех нас".

Особенно заинтересовала Аврамова процедура суда. Оказалось, что члены суда - не постоянные лица. Они избирались на каждом суглане поднятием рук, иначе - открытым голосованием. Если истец или ответчик не обладали красноречием, или боялись, что волнение не позволит стройно изложить суть дела, - они выставляли за себя "говорящего", то есть "адвоката". Суд был, как отметил Аврамов. абсолютно беспристрастным: в ходе дела менялся состав членов суда, если разбираемые являлись соплеменниками судей. Только "адвокат" мог быть членом семьи.
Дела решались неспешно, обстоятельно, с перерывами на чаепитие, до которого тунгусы были большие охотники.
Многое, что узнавал Аврамов о Енисейском крае он переправлял бывшему губернатору Степанову.
Между тем уволенный с поста губернатора, "без права занимать административные должности", Александр Петрович Степанов, бесконтрольный владыка богатейшего и огромного края, остался, но существу, без средств к жизни. Десятилетнее "господство" не пополнило кошелек бескорыстного губернатора, не дало ни чинов, ни орденов. Вернулся Александр Петрович в родовое имение, в село Троицкое Калужской губернии, которое, оказывается, и не принадлежало ему: мать завещала имение внукам, а его имение продала, уверенная, что сын сумеет сколотить состояние в баснословно богатой Сибири.
Но Степанов, к удивлению знакомых соседей-помещиков, состояния не приобрел, а начал тихую, более чем скромную жизнь, не сетуя, однако, на свою судьбу.
Сей факт сегодня звучит фантастически!
"Странный губернатор" стал "странным помещиком": не искал общества, не ездил по гостям и не принимал их. Все его мысли были там, в Сибири: он писал серьезный научный труд об Енисейской губернии, вкладывая в него не только наблюдения, статистические данные, но и свои размышления о будущности края. А в минуты, когда приходило творческое настроение, продолжал работу над давно начатым романом, возлагая на него большие надежды.

С тонкой наблюдательностью он описывал жизнь общества своей молодости, рассказывал о философских и литературных спорах, что велись в его время в московских и петербургских салонах. Особенно едко он высмеивал быт захолустной помещичьей среды, бичевал пороки чиновничества: лихоимство, угодничество, убожество их интересов. Не случайно тот же Дружинин писал: "Степанов по своей беспредельной честности не мог говорить хладнокровно о злоупотреблениях со стороны лиц, глядевших на обязанности службы не его глазами". К концу 1834 года был закончен труд "Енисейская губерния". Чтобы скорей узнать значение своей научной работы, а вместе с тем доказать и значение своей десятилетней деятельности в Сибири и, наконец! - реабилитировать себя - он преподнес труд императору Николаю I.

Теперь, когда и общество узнало о работе Степанова, отмахнуться так просто от него было уже нельзя. Последовало "Высочайшее одобрение", награда по чину и более того, император распорядился выдать Степанову 10 тысяч рублей на возмещение издательских расходов и причислить опального губернатора к министерству внутренних дел с сохранением содержания и Николай I за эту книгу подарил Степанову бриллиантовый перстень!  Труд получил Демидовскую премию (2500 рублей) по разделу «Статистика».
В 1835 г в Енисейске Аврамова ждал неожиданный и радостный сюрприз: Францев вручил ему двухтомник историка-статистического и этнографического труда "Енисейская губерния". Долгожданная работа Александра Петровича Степанова наконец-то вышла в свет в 1835 !

И с большой радостью Иван Борисович увидел, как широко он использовал их материал, даже закавычив его во многих местах. Степанов не мог назвать источники сведений, но все равно - их труд не пропал даром.

Поздней многие авторы поступят подобным образом, чтобы как-то поведать потомкам о культурном, научном подвижничестве декабристов.  Но туруханские изгнанники так и не узнают об этом, они только ясно поймут, что надо твердо верить: их "скорбный труд не пропадет", тем более, что Степанов, книгу которого они с трепетом перелистывают, пишет более чем прозрачно. Говоря о малом количестве школ в Енисейской губернии, он подчеркивает, что "...в губернию  поступает такое количество грамотных людей, что никакие училища постольку доставлять не в состоянии. Сии грамотники повсеместно обучают молодых крестьян и детей..."

0

4

О нём материалы:
Записки Н.В. Басаргина. Под ред. и с вступит. статьей П. Е. Щеголева. Изд. „Огни". Птр., 1917. стр. 3,. 10, 120, 214.
Бобрищев-Пушкин 1-й. „Признания", в изд.: „Мемуары декабристов*, стр. 280. 282, 282, 302.
В.К. Кюхельбекер, „Дневник-, в „Рус. Стар". 1891, т. 72, стр.67.
Записки декабриста. А Е. Розен. стр. 106. 111, 146, 161, 173, 279. 
И Д. Якушкин, стр. 165.
Воспоминания М. Д. Францевой в „Ист. Вестн." 1888, N 5. стр. 384 и др.
Сибирские огни . №6. Ноябрь-декабрь 1925 г. Жизнь декабристов в Туруханске (по новым данным).
Следственное дело Аврамова И.Б.

О нём письма :
М.К. Юшневская - И. И. Пущину  6 октября 1840 года.
Николай Лисовский - Андрею Аврамову (брату декабриста). Енисейск, 1840 год, ноябрь.
Николай Лисовский П.С. Бобрищеву-Пушкину в сентябре 1841 года.
Бобрищев-Пушкин П.С. Пущину И.И. c оказией. Тобольск.
Бобрищев-Пушкин П.С. Пущину И.И. Тобольск, сентября 22 дня 1841 года.
Бобрищев-Пушкин П.С. Пущину И.И.  4 октября 1841 года. 
Бобрищев-Пушкин П.С. Пущину И.И. 28 мая 1842 года.

П.М. Головачёв. «Аврамов И.Б." в изд.: «Декабристы. 86 портретов», стр. 5.
Д. Лазарев, Политич. ссыльные в Туруханском крае, в «Ист. Вестн. « 1896. № 1  стр. 337—9.
Декабристы на Енисейской земле.
М. Гершензон. Декабрист Кривцов и его братья.

О Туруханске времен декабристов хорошо написал Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854—1933) — русский революционер, врач, писатель и публицист в своем произведении «Окаянный город». «Сибирская жизнь», 20 сентября 1898 года. Томск.

О декабристах на каторге:
С.В. Максимов. Сибирь и каторга. Ч. 3. Спб. 1891 г.  Глава VI, Глава VII.

0

5

Из показаний Пестеля по вопросам об отдельных членах Общества:

- Когда, где и кем именно был принят в тайное общество квартирмейской части поручик Аврамов, в коих сношениях с кем из членов находился и какое принимал участие в действиях общества?
- Поручик Аврамов находился в сношениях с членами общества Тульчинской управы и, сколько, мне известно, не принимал никакого особенного участия в действиях общества, то есть никого сам, кажется, в общество не принял, а только был член, разделяющий образ мыслей и желающий конституционного правления. Имел и я с ним разговоры об обществе, но не более двух или трех раз и то разговор общий без упоминания о каких-либо подробностях. Принят он в общество в 1823 году поручиком Крюковым 2.


*****

Свое участие в Южном Обществе Аврамов нисколько не скрывал и на вопрос жены адъютанта фельдмаршала гр. Витгенштейна – Анны Константиновны Горленко (племянницы жены фельдмаршала): »Как вы туда попали?» отвечал: «Мудреного нет, в мире все может случиться».

*****

Аврамов в своих показаниях Следственной Комиссии говорил:

“Когда я находился на съемке в Подольской губернии, то имел случай… заметить бедность, в которой находится большая часть крестьян. Это меня поразило и возбудило во мне любопытство узнать, каким образом они могли быть доведены до такого состояния ”.


*****

Из донесения полковника Маслова (октябрь 1829 года из Туруханска):

«Аврамов (бывший поручик квартирмейской части), водворенный в Туруханске, переносит судьбу свою с покорностью, коротких сношений с жителями не имеет, переписывается с родными и получил от них всего 150 р., часы и несколько одежды. Он имеет хорошие познания и, прибыв в Туруханск, гордился своею ученостью, но суровый климат и безнадежность подавили его надменность.
Лисовский (бывший поручик Пензенского пехотного полка), там поселенный, человек слабый, болезненный, ума ограниченного и без малейшего воспитания. Он чрезвычайно молчалив и как бы удивляется сам своему преступлению.
Они оба ведут себя скромно, занимаются чтением и усердно исполняют обязанности веры.
Кривцов, переведенный в Минусинск, быв с ними в Туруханске, оказывал им пособие, по отправлении же его, они лишены всех способов содержания себя…

0

6

Письмо Николая Лисовского - Андрею Аврамову (брату декабриста):

Душевно сожалею, что письмо моё должно чувствительно вас огорчить; как мне ни горько и как ни прискорбно, но должен объявить вам, что я оплакиваю невознаградимую потерю: любимый вами друг и брат ваш Иван Борисович приказал долго жить. Не смею утешать в этой потере, но сам плачу вместе с вами: вы потеряли брата, я схоронил с ним то, что несколько привязывало меня к жизни.

Мы были вместе на низу для промысла рыбы. 15 августа он должен был отправиться для сбыта нашего промысла в Енисейске, а мне нужно было остаться дома. Не предчувствуя, что в последний раз видимся, мы обняли друг друга и расстались.

Отошедши с лишком 500 вёрст, он занемог. Началом его болезни был веред (фурункул. - Н. К.) на правой стороне носа, отчего сделалась опухоль (это было 14 сентября), и затянуло совсем правый глаз, после этого он начал чувствовать озноб. 15-го числа к вечеру опухоль распространилась на другую половину лица, он не мог уже видеть и левым глазом.

В этом положении он оставался до вечера. 16-го числа мог ещё ходить, но жаловался на сильную боль в левом боку. Ночью ему сделалось хуже, около полуночи потерял употребление языка, владение членами и пробыл в таком положении несколько часов. 17 сентября на станции Осиновской (вёрст 300 ниже Енисейска) умер, оставя мне столько горя и хлопот. Потому что начальство, приняв всё, что было на судне, за собственность его одного, описало и взяло под сохранение.

Я теперь только узнал, как неосторожно мы поступили, что не составили акта, по которому бы имущество одного должно принадлежать другому. Но вы знаете, Андрей Борисович, что в продолжение 13-летней жизни нашей в Туруханске... всё, что мы имели, принадлежало как одному, так и другому.

Поэтому надеюсь на великодушие и доброту вашего сердца. Ради памяти любимого вами брата не лишайте семейства моего последнего куска хлеба, откажитесь от крох, добытых нами кровавым потом, и пришлите доверенность на выдачу мне всего конфискованного имущества. Всё, что у нас теперь находится, принадлежит людям, которые нам верили, - и даже недостанет, если ваша доверенность и бог не помогут новым рыбным оборотом поправить дела.

Теперь я должен открыть вам некоторые обстоятельства, касающиеся до прежней жизни покойного нашего друга. По излишней скромности своей он скрывал от вас, что имеет детей, а, между прочим, он оставил на моё попечение двух человек, а третьего через несколько времени ожидаю. Женщина эта 12 лет была подругой его жизни, мальчик и девочка - оба мои крестники.

Если бы я имел хоть малое состояние, то поверьте, что вы никогда бы этого не узнали; но я обременён семейством, состоящим из девяти человек с женой и детьми Ивана Борисовича. Итак, позвольте надеяться, Андрей Борисович, что вы не откажете помочь мне в моём горе и не замедлите выслать просимую мною доверенность.

С глубочайшим почтением и совершенною преданностью имею честь быть, милостивый государь, вашим покорным слугой.
Николай Лисовский.

Енисейск, 1840 год, ноябрь.

0

7

До нас дошло письмо дочери енисейского исправника Марии Дмитриевны Францевой, опубликованное в "Историческом вестнике" за 1888 год.
В ее памяти остались встречи с Иваном Борисовичем. Влияние отца и Натальи Дмитриевны Фонвизиной сделали ее женщиной внимательной и душевной. Сквозь строки письма чувствуются едва сдерживаемые слезы:
«Моему отцу, как служащему в Енисейске исправником, приходилось делать большие разъезды по делам службы. Одна из самых замечательных поездок его была в Туруханск и далее на север.

... Нелегко ему было в Туруханске, на краю света, вдали от семьи, бороться со злом и чувствовать другом себя одну лишь враждебную силу.

... Господь послал ему утешение и отраду в лице встретившегося там одного тоже поселенного из декабристов, Ивана Борисовича Аврамова, который как человек хороший, добрый и образованный был для отца в этой глуши настоящим, как он выражался, сокровищем и опорой. Не легче было, конечно, и Аврамову, почти заживо погребенному в дикой, суровой стране, далеко от всего родного, близкого, цивилизованного.

"Аврамов был характера очень доброго, веселого, общительного, старался всем делать добро, помогал кому словом, а кому и делом, заступался часто за невиновных и отстаивал их. Его очень любили и когда он умер, то оплакивали, как родного отца, особенно бедные".
И еще она приводит слова отца: "Аврамов был для меня сокровищем и опорой".

0

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/198998/199368979.4f/0_1fb559_b5759f4e_XXL.jpg

Иван Борисович Аврамов.
Акварель Н.А. Бестужева.
Читинский острог. 1828 г.

+1

9


Жорес Трошев.

"Словом и примером"
(Отрывок)

МОНАРШАЯ МИЛОСТЬ

Минуло для туруханских изгнанников два томительных года без Сергея Кривцова. Его письма из Минусинска, откуда он писал о жизни колонии ссыльных, уже не радовали, а еще сильней угнетали: "Сибирская Италия" - Минусинск - была для них так же недоступна, как Италия настоящая.

И вот еще удар: в феврале 1831 года пришло известие, что снят и находится в жестокой опале губернатор Степанов, их единственная надежда. Друзья мечтали: пусть не Минусинск, а хотя бы Енисейск, где, считали они, все еще живут Шаховской и Бобрищев-Пушкин. Но теперь и эта маленькая мечта стала призраком. Что же произошло?

Несмотря на грозные тучи над головой, губернатор Степанов продолжал вести свою независимую линию и оказывать посильную помощь декабристам. Иркутский губернатор Горлов уже был отдан под суд за "недопустимое послабление". Это был уже гром. Но Александр Петрович не желал прислушиваться к нему. Не подействовало на него и предостережение Бенкендорфа, что "Государь считает неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания их в журналах, ибо сие ставит их в сношения, несвойственные их положению".

Степанов добился-таки выхода журнала "Енисейский альманах", о котором поговаривали, что в нем анонимно напечатаны статьи и стихи ссыльных декабристов!
А ведь он знал в какое время живет! Уничтожены, задавлены лучшие умы и таланты. Рылеев повешен. Грибоедов убит. Кюхельбекер в каземате. Полежаев рядовым послан на Кавказ. Чаадаев объявлен сумасшедшим. Гордость России - Пушкин - под личной "опекой" царя. Можно без конца продолжать этот список.

Николай I собственноручно на проекте создания Общества "Беседы об Енисейском крае" начертал резолюцию "...на оное не согласен!" Одно это должно бы охладить рвение Степанова, но он, как свидетельствуют доносы прибывшего по распоряжению Бенкендорфа жандармского полковника Маслова, "не внемлет голосу рассудка и здравого смысла".

Казалось бы, беспристрастная проверка деятельности губернатора должна была показать царю, как много сил, - и небезуспешно! - вложил он в развитие подчиненной ему территории. Не раз "хлебозапасные магазины" спасали от голода туземное население на Севере. "Казенные дома призрения" спасли не один десяток сиротских душ и одиноких, больных стариков. Появились школы в губернии, библиотека в Красноярске. Казалось бы - замечательно! Но именно это в глазах Николая I оказалось не заслугой, а грехом, тем более, что при библиотеке создалось, вопреки его предупреждению, общество "Литературные беседы", что уже было непростительным вольнодумством. Ко всему тому появился возмутительный листок "Минусинский раскрыватель". В январе 1831 года губернатор Степанов был снят с должности без права заниматься административной деятельностью.

Тянулись и тянулись для туруханских ссыльных томительные, однообразные дни. И все же чтение, занятия в домашней школе как-то отвлекали от мрачных мыслей, давали пищу истосковавшемуся по деятельной жизни уму. Товарищи по ссылке строили планы по организации настоящей школы в Туруханске и школы специально для инородцев. Уже было два ученика тунгуса. И вот еще один удар. Нет, это нельзя было назвать ударом судьбы, это были продуманные удары Николая I, поставившего целью уничтожить ненавистных ему декабристов. Нет ничего страшней бездеятельности. А если с этим еще и убить самое надежду в возможность какой-либо деятельности, если внушить мысли, что и имя твое будет забыто во веки веков - это смерть. Сначала нравственная, а затем и физическая.

Не успели друзья оправиться от известия о смещении Степанова, как к ним явился исправник Вахрушев.
За эти годы у него не было повода к чему-либо придраться, да он и не искал ссоры: состоятельный Кривцов, постоянно получавший переводы в 500, в 1000 рублей, внушал невольное почтение. Правда, он скоро понял, что Аврамов и Лисовский просто бедняки. Но эти связи! Письмо и переводы от княгини Волконской, дружеские письма от людей высшего света, а после отъезда Кривцова, письма и материальная поддержка от его матери - все это заставляло думать и о своем будущем.

И как-то незаметно для себя проникся он уважением к Аврамову и Лисовскому. И ему было как-то неловко сообщать им неприятную новость. Он торопливо развернул бумагу.
- От его превосходительства генерал-губернатора! "Из переписки государственных преступников, на поселении находящихся, усмотрел, что некоторые из них обучают крестьянских детей российской грамоте. Находя это занятие государственных преступников противным прямому смыслу существующих указаний и желая отвратить вредное влияние таковых учителей на умы учеников... - Исправаик с сочувствием посмотрел на побледневших друзей и продолжал не так рьяно - ...предписал обратить на это особое внимание и положить предел этому злу..."
- Надеюсь ясно? - Исправник насупил брови. - "Немедленно сделать распоряжение, чтобы государственные преступники ни под каким видом не занимались с сего времени обучением детей".
- Что я и сделал! Прошу и вам сделать вывод, дабы не вовлечь себя в неминуемую ответственность.

Вахрушев потоптался на месте, спрятав бумагу в папку, взялся за ручку двери и сказал неожиданно мягко:
- Вам, господа, надо бы быть аккуратней в письмах. Да и школа ваша... Словом, сделайте для себя вывод... Долго молчали друзья после ухода исправника.
- Вредное влияние на умы учеников, - усмехнулся Аврамов.
- А ведь власть предержащая не так уж и глупа как тебе казалось, Иван, - в самом деле, какие темы для занятий разрабатывали мы?

Да, темы были оригинальны. Ну, например, что, казалось бы, предосудительного в том, что они ознакомили учеников с наказом царя Бориса Годунова воеводам, идущим в Мангазейскую землю, на Енисей!

"...Царское величество их пожаловали, велели их во всем беречь, чтобы им насильства и убытку не было, а ясаков с них имать и вновь прибавлять не велел... А с бедных людей, кому ясаков платить не мочно, по сыску ясаков имать не велел, чтоб им мангазейским и енисейским и всяким людям ни в чем нужды не было..."
Царев указ никто не отменял, поди, придерись, а ведь смысл-то какой, когда эта "самоядь" гола и нища сегодня!

Понятно, что у Годунова был свой, дальний прицел, своя политика, связанная с массовым движением народа в Сибирь. Не в том суть. Важно под внешним "благопристойным" примером из царских указов XVII века показать сегодняшний контраст.

Авранов давно внимательно присматривался к жизни тунгусов, ходил в их ближайшие стойбища, пусть, официально, - не далее четырнадцати километров, разрешенных ссыльным декабристам, но все равно он успел кое-что увидеть и понять.

Да, в "Русской правде" Пестеля правильно ставился вопрос о "вторичном присоединенной Сибири" как равноправной части всей России. Но какое же может быть равноправие, если инородцы сознательно удерживаются на самой низшей ступени развития? На этот вопрос не дает ответа ни "Всеобщая история" Миллера, ни "История государства Российского" Карамзина. Объявление равноправия - формальность. Надо сначала поднять этот богом забытый народ на несколько ступеней вверх по лестнице цивилизации. Как это сделать? Декабрист Аврамов был сыном своего века и выход видел в подвижничестве. "Подъем окраин - условие развития страны", - говорил Пестель. - Но можно ли этого достичь при существующем строе? - А если не при существующем, то при каком тогда?..

Аврамов и Лисовский столкнулись с енисейскими остяками, котами, тунгусами. "Устав об управлении инородцев Сибири" казался им важнейшим программным документом. Разработанный Степановым и Батеньковым, он не был утвержден императором Николаем, но этот документ, в первой редакции, им дали друзья в Красноярске. А в нем были действительно, по тому времени, важные положения. Потому и был он отвергнут. Но он был у них на руках, как и официальный. И они уже начинали знакомить с ним своих первых учеников.

И в самом деле - разве не важнейшими положениями были: перевод кочевых народов к оседлости, с приравниванием их в правах с русским народом? Ослабление опеки со стороны царских чиновников, создание родовых управ, выборность старшин родов, гласность судов и самостоятельность решений внутриродовых дел?

Вспомнился рассказ Кузнецова-Красноярского о губернаторе Степанове, который открыто заявил хакасским старшинам:
- Чем свободнее люди действуют, тем удобнее могут приобретать для себя и выгоды, и спокойствие.

- А не кажется ли тебе, Иван Борисович, что Устав, особливо в нашем изложении, очень уж схож с "Русской правдой" Пестеля?
- Добавь, что соавторами были Батеньков, Степанов и Мартос...
- Ну, Мартос тотчас, в двадцать шестом году, опубликовал довольно благонамеренное "Письмо о Восточной Сибири".
- Осторожность, друг мой, тактическая осторожность...
- Вот об этом я и хочу сказать. Не приведи бог нагрянут с обыском. И "Устав" и даже Указы царские - улики основательные и против нас и против друзей. Или сжечь их немедленно, или схоронить, чтоб ни одна собака не вынюхала...

Потянулись страшные в своем мертвящем однообразии дни. Дни без надежды, без просвета. Дни в жестокой нужде. Родные Аврамова выслали один раз 150 рублей, предупредив, что больше оказывать помощь не в силах. Раз-другой приходили деньги Лисовскому, да посылки со всякой мелочью.

И если бы не нежные, дружеские письма добрых гениев всех декабристов Волконской и Нарышкиной, да еще и денежная помощь от них, неизвестно, как прожили бы они зиму 1832 года.

Особенно тяжело перенес последнюю зиму Иван Аврамов. Уехала в Енисейск Арина вместе с родителями. Отец кое-что заработал в Дуднике и решил начать свое "дело". Анисья Семеновна ехать наотрез отказалась: она знала непрактичный характер своего сына. Любил он гульнуть, да не в том беда - кто из промышленных людей, рыбаков не гулял, вернувшись домой! Не было у ее сына Михи сквалыжной струнки, а душа была нараспашку. Отдаст или одолжит товарищам, выручит из беды, а потом мается. А потребовать долг - ни-ни! И приятно это было сердцу матери, да накладно: седина в голове, а все планы, да мечтания, а хозяйства своего нет. Другие, вон, выбились в люди. Только не лежало сердце Анисьи к тем людям: не на дрожжах поднялось хозяйство - на притеснении инородцев да приезжих бесхозных крестьян.

Вот и не решилась Анисья Семеновна бросать обжитый дом да лучший в Туруханске огород - спасибо поселенцам! - на нивесть бог знает что в Енисей- ске. А если не выйдет ничего у сына - куда податься?

Арину родители затребовали с собой. Этому способствовали и Аврамов, и Лисовский. Девочка, да какая там девочка - невеста уже! - стала настоящей красавицей. Красота ее была не броская, не яркая - только вглядевшись, можно было увидать волнующую глубь ее глаз, подметить особую одухотворенность чистого русского лица. Все эти годы Арина была исправной ученицей и сделала большие успехи. Родители ахнули, когда дочка их бегло начала читать книгу и даже произнесла несколько фраз по-французски. Аврамов вдруг сказал:
- Вашей дочери надобно учиться дальше.
- Да помилуй бог, к чему бабе грамота? - рассмеялся отец. - Бабе сноровка нужна в работе, да детей здоровых рожать - вот на что умение нужно! - Глянул на вспыхнувшее лицо дочки, поскреб бородушку, этого, лишнего я сболтнул при девке, извиняйте уж... А за учение - спасибо. Заведу дело - она мне заместо прикашшика будет. Ей-богу!
- А все же вы бы дали Арине возможность еще подучиться, - настаивал Аврамов. - Ей ведь не столько учеба сейчас нужна, как документ об образовании. В Енисейске есть школа. Договоритесь с начальством - она легко сдаст экзамены, получит аттестат. Она могла бы стать гувернанткой... ну, домашней учительницей в состоятельной семье. Это хорошее место. Да и партию она может составить вполне приличную.
- А ты, господин Аврамов, кажись дело говоришь, - задумался Михей Суслов. - Ежели у меня дело выгорит, где жениха искать? Среди таких же промышленников, как я? А купеческие дочки, это верно - все грамотные. Так что, милая, собирайся.
Арина вдруг закусила губу и стремглав выбежала на улицу.
- Чего это она? - недоуменно пробормотал Михей.
- Другой стала ваша дочка, - улыбнулся Аврамов. - Она уже не такая, как туруханские невесты. У нее теперь новый идеал.

Не понял, не знал Иван Аврамов, что новый идеал Арины был он сам. И теперь в одиночестве он вспомнил минувшие три года. Арина выросла как-то незаметно, а они с Лисовским все еще шутили с ней, как с девочкой. Да, кажется, и она сама не замечала, как уже подошла к тому возрасту, когда парни заглядываются, выбирая невесту. Арина принимала участие в сельских играх, но парни побаивались ее острого языка.

Теперь Аврамов вспомнил, как охотно ходила она с ним на охоту, рыбную ловлю, как доверчиво в холодную пору прижималась к нему. Вспомнил, как расставаясь, поцеловала Лисовского, а его обняла, шепнув с укоризной сквозь слезы: - За что вы прогнали меня? Только теперь он понял, как не хватает ему Арины.

И когда уже казалось, что все кончено, что впереди "забвение и тлен" - пришло неожиданное известие. "Государственным преступникам" Николаю Лисовскому и Ивану Аврамову разрешено "заняться частной торговлей" и для исполнения "опои разъезжать по Туруханскому краю". Ну, конечно, "при неукоснительном наблюдении со стороны властей и в сопровождении должностного лица".

Бог с ним, "должностным лицом"! Главное - расширились стенки смертельной клетки, главное - можно бывать в Енисейске, где живут друзья-декабристы, где можно достать новые книги, узнать новости.

Чем была вызвана эта "монаршая милость" - неизвестно. Может быть, письма жен декабристов к влиятельным людям в Петербург, что само по себе являлось протестом и становилось достоянием общества, может быть, заметки норвежского ученого Ганстена, опубликованные в европейских газетах, но так или иначе, а что-то, наконец, сдвинулось в их жестокой судьбе.

Известие это принес новый исправник, выпивоха, служака нахальный и ловкий. В этот раз он не ввалился в грязных сапогах, а обтерев их у порога, с непонятной почтительностью постучал к ним в комнату. Друзья напряженно смотрели на исправника, смущенно кашляющего в кулак. В его поведении было что-то необычное. Подошел и заседатель Добрышев, который мгновенно смекнул: "Раз пришло послаблением - кто знает, - не придет ли еще какое? И коли разрешено им вести торговлю, да еще разъезжать по краю - стало быть, они становятся купцами. А раз так - можно и поубавить официальность". Хитрая бестия, он понимал: при добрых взаимоотношениях можно иметь теперь от них какую-нибудь выгоду. К тому же он принес письма и денежные переводы от матери Сергея Кривцова и Марии Волконской. Письмо от княгини заставило тревожно сжаться сердца друзей: красавица Саша, совсем сию юная Александра Муравьева, обаятельнсйшая и храбрая женщина, презревшая опасность ареста и доставившая на каторгу "Послание в Сибирь" Пушкина, при смерти. Я она стала первой, открывшей скорбный счет. Это ей посвятил свои строки Некрасов.

Пленительный образ отважной жены,
Презревшей угрюмую силу.
И в снежных просторах холодной страны
Сокрывшейся рано в могилу...

Аврамов и Лисовский уже знали: в ответ на прорвавшиеся в печать всего несколько статей и стихов декабристов (причем под псевдонимом!) уже последовало строжайшее распоряжение Бенкендорфа о запрете всякой, даже анонимной публикации "государственных преступников".

Но сейчас, когда перед ними открывалась возможность заняться торговлей, а это значит более или менее свободные разъезды, друзья поняли: это возможность в первую очередь серьезно заняться этнографической работой и изучением неизведанного Туруханского края.
Они не думали сейчас: удастся ли опубликовать свои заметки, но искренне и справедливо верили, что труд их принесет пользу Сибири, Родине.
Они менее всего думали о посмертной славе... С величайшей радостью они отправляли все свои наблюдения, записи губернатору Степанову, зная, что он работает над книгой об Енисейской губернии.

"Где сейчас Александр Петрович?" - думали они, не решаясь задавать этот вопрос в письмах. Все помыслы и стремления его и губернской канцелярии, направленные на развитие Сибири, - все перечеркнул император Николай. Но здесь они переоценили властолюбивую, но все же не всевластную фигуру "самодержца Веся Руси". Непреодолимый ход истории, пусть медленно, но неотвратимо вовлекающий Сибирь в общероссийскую экономическую орбиту, все-таки заставил царский кабинет вернуться к первому проекту опального губернатора Степанова о разрешении свободной торговли. Государственные "казенные магазины" с громоздким, дорогостоящим чиновничьим аппаратов" уже давно не оправдывали себя. Цепы на государственные товары и хлеб были непомерно высоки, вконец разоряли обнищавших от тяжких поборов и налогов инородцев.
В 1831 году был принят "Указ о свободе торговли в Сибири".

Разрешение торговать и разъезжать для этой цели в пределах Туруханского уезда было получено 4 февраля 1832 года, а уже через два дня Николай Лисовский выехал в Енисейск. Отправиться вдвоем не хватило средств.

Лисовский настаивал, чтобы ехал Аврамов, но Иван Борисович видел состояние своего друга: глубокая меланхолия, тоска, сменяющиеся отчаянно-развеселой компанией "промышленных" людей, свидетельствовали: недалек более глубокий душевный надлом, нравственные силы его на пределе. Лисовскому просто необходим был глоток живительной атмосферы.

- Ты лучше меня все сделаешь в Енисейске: купишь дощаники, приобретешь необходимые товары, - уговаривал друга Аврамов. - В тебе больше хватки, бойкости, Николай. Поезжай-ка, брат, ты. А я тем временем объеду стойбища верст за сто-полтораста, разузнаю, какой товар более в ходу и тотчас отпишу тебе. К тому же я решил всерьез заняться изучением быта тунгусов. Зимняя поездка перед дальней дорогой мне будет полезна. Так что - поезжай.

Николай Лисовский уехал преисполненный радужных надежд, несколько огорченный своей, как он сказал "эгоистической радостью" и, конечно, безмерно счастливый, что хоть ненадолго вырвется из опостылевшего Турухапска.
Перед самым отъездом Лисовский, глянув в потускневшее лицо Аврамова, вдруг схватил его за руку.
- Я ведь все понимаю, Иван, дорогой! - заговорил он. - Это тебе надо ехать, а я, дурак, обрадовался. Ты же любишь Арину. Я не слепой.

- И что из того? - воскликнул Аврамов. - Да- же если бы она и отвечала мне взаимностью, я не позволил бы себе сломать ее жизнь. Мы не пара. Ты подумай о пашей с тобой судьбе. Сегодня кроха милости, а завтра могут и ее отобрать и загнать нас, черт знает еще куда... А Арише надобно устраивать свою судьбу. И довольно об этом, езжай!

Иван Аврамов решил самым серьезным образом изучить жизнь таежного народа, мнение о котором сложилось у него самое противоречивое. Минуло едва полсотни лет, как неутомимый немец Георги дал обстоятельнейшее "Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей". Он дал высокую оценку тунгусам, отметив их необыкновенную честность, бескорыстие, веселость нрава, гордость, чувство достоинства. И мореплаватель Харитон Лаптев писал: "Мужеством и человечеством, и смыслом тунгусы всех кочующих и в юртах живущих превосходят".

"Неужели за одно поколение мог перемениться целый народ?" - не раз задавал себе вопрос ссыльный. Не раз за прошедшие четыре года он видел сцены дикого пьянства и разврата, видел, как тунгусы отдают русским своих дочерей, как мужчины идут в рабское услужение за кусок хлеба, за стакан водки по праздничным дням. И при всем этом нравились Аврамову их душевная открытость, доверчивость и детская беззаботность. Погоревав, поплакав громогласно над пропитой пушниной, выпросив припасов в кредит, не думая ни о процентах, ни о завтрашнем дне, с песнями разъезжаются они по тайге на своих быстроногих оленях. И как бы ни было тяжело, какой бы ни была неудачливой зима, на следующий год рассчитывались сполна, благодаря "доброго русского друга".

Только поздней поймет и запишет Аврамов, как русские купцы, чиновные люди, приказчики казенных магазинов - "вахтеры", используя святой закон тунгусов - честность, подло обманывают их, доводят до разорения, а порой и голодной смерти. И поймет он, откуда и как появились отвратительные в своем бесстыдстве, бездушные к родичам и одновременно раболепствующие перед должностными лицами родовые старшины их - князцы.

Перед первой дальней поездкой по стойбищам пришлось обратиться Аврамову к одному из них, чтобы договориться насчет оленей и проводника. Князца, чванливого и опухшего от пьянства, привел урядник Кандин, с которым судьба свяжет декабриста на много лет. Едва зайдя в дом, князец сбросил оленью шубу-парку, чтобы покрасоваться в мундире суворовских гренадеров, зеленом, с ярко- красными обшлагами, отворотами, желтыми галунами, "золотыми" пуговицами, а главное - кортиком с печатью на рукоятке. Кортик ввела еще императрица Екатерина, как знак власти и особых заслуг по сбору ясака. Князей уже был немало наслышан о Петербурге и поинтересовался, как живет русский белый царь и каким другом приходится ему Аврамов: первым, вторым, третьим? Урядник буркнул:

- Чего разболтался, князь? Это государственный преступник: на самого государя-императора руку поднял! - Кандин даже перекрестился. - Прости, господи! За что несет кару.

- Руку поднял? - Князец понял слова в прямом смысле и попятился к дверям. - На самого царя руку поднял? - Повторил он, глядя на Аврамова со священным ужасом. На слова урядника, что он отбывает наказание, князец не обратил внимание: он и сам ругань слышал, и пощечины получал, и в "амманатской" избе (своеобразная тюрьма, где находились под стражей задолжники от племен, неисправно плативших ясак. (Прим, авт.).) сидел. - Этот русский, верно, посильней и урядника, и исправника, коли царя не побоялся бить? С таким дружбу терять нельзя. А помирится с царем, обо мне вспомнит! - смекнул по-своему ловкий, изворотливый тунгус и заюлил:

- Говори, чего надо? Сколько олешек надо? Сколько молодых баб в аргиш возьмешь? Все дам! Проводника самого лучшего дам.

Аврамов выехал на северо-восток, к озеру Агата в сопровождении урядника Кандина. Проводник у них был замечательный, веселый, сообразительный тунгус Тапича, которому до смерти надоело быть в услужении злобного и жадного князька. Был он не просто рад, а счастлив: новый русский хозяин, узнав, что родичи Тапичи возле озера Агата и что он не видел родичей с детства, отданный в "воспитанники" князю, приказал торить тропу туда, к родным его чумам. За такое доброе дело готов был Тапича служить доброму русскому хозяину хоть всю жизнь.

Шли дни, все дальше, дальше в глубь неведомой земли мчали путников неутомимые олени. И с каждым новым десятком верст, уносящих Аврамова на восток от Туруханска, словно переворачивалась страница истории, уводя в глубь веков.

Тунгусские семьи, которые встречал на пути декабрист, только в редких случаях общались с русскими, а поэтому во многом сохранили свой природный характер. И чем дальше он ехал, тем все меньше и меньше замечалось "влияние русских, во многом, пагубное", как с горечью отмечал Иван Борисович.

Неожиданным открытием был для него тунгусский закон, запрещающий мужчинам до тридцати лет употреблять спиртное. Старшие пили водку только в особых торжествах. "Пьянство - принесенный порок, выгодный купцам, ибо тунгус, отдав вещь, считает, что на то была его, личная, добрая воля. Тунгус жалеет только о дурном поступке, совершенном со злым умыслом. В опрометчивости своей никогда не раскаивается, а только говорит с философским спокойствием: "Спасибо, что учил". Так он говорит волне, опрокинувшей его лодку, зверю, поранившему ею", - отмечал наблюдательный этнограф.

Ни разу в дальних стойбищах он не встретил и тени угодничества, заискивания, страха перед прибывшим начальством в лице туруханского урядника со стороны тунгусов.

"Там, в Туруханске, они не то что боятся и раболепствуют, они встречаются с совершенно незнакомыми законами и обычаями, и поступают осторожно, не способные их нарушить, - записывал Аврамов. - И эту врожденную деликатность извратили, переиначили по-своему чиновники, сами рабы и лицемеры по духу и воспитанию!"

Удивительно, что и урядник Каплиц, здесь, в дальней поездке, совершенно преобразился: был прост, приветлив, не покрикивал по обычной привычке, был терпелив и спокоен. Нет, не боязнь осложнений среди чужих людей, в дальних стойбищах и затерянных в лесной пустыне чумов руководила им:

Каплиц превосходно знал, что такое честь для тунгуса! Обстановка и своеобразные обычаи заставляли вести себя сообразно им, чтобы не нанести обиду радушным хозяевам, всеми силами старающимся сделать гостям приятное. А гостеприимство тунгусов доводило Аврамова до растерянности, что порой вызывало веселый смех урядника. Прощаясь с гостеприимными хозяевами, Аврамов, желая их отблагодарить, преподносил подарок, что немедленно вызывало с их стороны подарок ответный. Не желая быть в долгу, он дарил еще что-нибудь, и счастливый хозяин оказывал ему почтение новым подарком. И так могло продолжаться до бесконечности.

- Ты, господин -авранов, - смеялся Каплиц, - в одном чуме все припасенные подарки раздашь. Я-то хорошо знаю тунгуса. Он хоча и дикой, нехристь, а душой добр и гостя без своего подарка не отпустит. Подарки он любит - страсть! Не потому, что жаден там, или вещица в хозяйстве нужна, нет! Приятен ему подарок гостя: стало быть гость доволен, уважение ему подарком выказывает. Это не плата за постой: ты хоть месяц-два в гостях будь - никакого расчета не бывает.

Сказывают: у первых русских поселенцев такой же обычай был. Кто у кого перенял, не знаю. Значит так: ты дал подарок, какой хошь, - хучь ленту в косу. Тунгус тебе - отдарок. Тоже любой. Это уж как ты ему показался. А отказываться, господин Аврамов, ни-ни! Обида кровная. Ты это учти.

Вижу, не для торговли поехал, рисуешь все, сказки пишешь, выгоду не ищешь. Но отдарки изволь принимать: не то обида и на меня падет. А я, видит бог, зла тунгусам, обиды, а тем паче лпхоимства... - Кандин посмотрел на улыбнувшегося Аврамова и вспылил: - Знаю, всех нас, царевых слуг, ненавидишь! Да только и ты знай: не все, кто мундир носит, - по одной мерке шиты. Кое-кто и "березовой каши" отведал. Говорю ведь: не обижал я тунгуса!

Нет, не все в этом далеком северном краю было так ясно, как казалось вначале Ивану Аврамову. Открывались с иной стороны и "служивые" и тунгусы, такие одинаковые и такие разные, - здесь и там - возле купеческих лабазов, кабаков в Туруханске и в своей стихии - тайге.

"Чтобы окончательно понять этот удивительный народ, нужно ехать туда, где он еще как-то сохранил свою природную естественность", - окончательно решил Аврамов.

...Все выше и выше поднималось полуденное северное солнце, и нежаркие лучи его, переламываясь в кристалликах снега, вспыхивали ослепительной радугой, обжигали глаза. Тунгусу Тапиче снеговое сияние и то причиняло неприятность, а русские уже начинали испытывать муки полярной слепоты.

Наконец Тапича решился и вытащил из поясного мешочка "снеговые" очки. Он боялся раньше показать их, знал: за подобную штуку многие сородичи его жестоко поплатились. Эти "очки" - удивительное изобретение жителей Севера, были не что иное, как два расхлестанных серебряных рубля с пропиленными щелочками и связанные ремешками. Они прекрасно защищали глаза от яркого солнца и не куржавели, как кожаные. Но лик всесильного царя бесцеремонно перечеркивался. И главная крамола была в том, что линия прорези падала точно на шею самодержцу...

Урядник Каплиц повертел их, насупился, глянув грозно на оробевшего Тапичу, но все-таки примерил.

- А славную штуку удумали чертовы туземцы! - восхищенно крякнул он. - Примерь-ка, Иван Борисовича - протянул урядник очки Аврамову.

За долгую поездку Кандин проникся уважением к бескорыстному, неунывающему, добросердечному "государственному преступнику". Отношения между ними стали если не дружескими, то самыми простыми. Обиняком, "с пятого на десятое", так, между прочим, он выспрашивал у Аврамова правду о "беспорядках 14 декабря", о которых имел официальные сведения. То, что были жестоко наказаны тысячи нижних чинов, его особенно не поразило: "Приказали солдату командиры, вот и пошел под царскую картечь. Солдату одна доля - подчиняться приказу! Но вот чего надо было людям богатым, князьям, да графам, офицерам да генералам?" - Этого Каплиц уразуметь не мог. Аврамов сказал без обиняков:
- Хотели лучшей доли солдатам и народу простому.

В Туруханск они вернулись в июне. Картина вздыбившегося, неукротимого богатыря Енисея, играючи вышвыривающего на высокий берег многопудовые зеленые льдины вместе с огромными каменными валунами, всегда наполняла душу Аврамова радостным восторгом.

Заседатель Добрышев попенял на долгую отлучку, но Кандин сослался на бездорожье, на нездоровье подопечного ссыльного, похвалил его примерное поведение и, чего никак не ожидал Аврамов, от его же имени сделал тому изрядное подношение, чем окончательно склонил на сторону декабриста этого чиновника. Впрочем, подношение Кандину ничего не стоило: почти все "отдарки" гостеприимных тунгусов "купец" оставил ему.

Аврамов, узнав, что Кандин не возражает и против летней поездки с ним, сумел склонить к тому и заседателя Добрышева, и теперь уверенный, что опытный в походах урядник, как нельзя лучше подготовит все снаряжение, торопился привести в порядок свои записки - результат зимнего путешествия.

Туруханский писарь, не раз оказывавший услугу Шаховскому, а особенно щедрому Сергею Кривцову, согласился теперь доставить конверт Аврамова с рисунками и записями лично в руки господина Турчанинова, председателя губернского управления. Через красноярских друзей Аврамов и Лисовский познакомились заочно с этим интересным, умным и осторожным человеком, вдумчивым естествоиспытателем, и вели с ним переписку.

Следом за льдом приплыл в Туруханск и Николай Лисовский, жизнерадостный, окрепший, словно сбросивший с плеч несколько тяжелых лет.
- Ты прекрасно выглядишь, Никеля, - обнял его Аврамов.

- В Енисейске, представь себе, Иван, чудное общество! Губернатор Степанов, ничего не скажешь, умел окружить себя интересными людьми. Многие ставленники его все еще там и искренне сожалеют о добрейшем Александре Петровиче. Но вот тебе главная и радостная весть: Бобрищев вырвался из монастырского каземата и находится в Красноярске, в больнице, в прекрасных условиях: отдельная палата окном в сад.

Повидался я с Ариной. Служит гувернанткой у купца Кытманова по-прежнему. Настоящая невеста и, как положено, вокруг нее рой кавалеров. Кое-кто пытался свататься к Арине, но пока - афронт... Помолчали. И Лисовский переменил разговор.

- Я хочу, Иван, попытаться осуществить новый проект. Огороды наши - пускай их! Бросать не будем, но и отдавать им все время - не дело. Я купил невод, сеть, еще кое-какие снасти, нашел в Енисейске несколько опытных рыбаков, они плывут следом. Если найдем и здесь людей - создадим артель. Как находишь?

- Чудесно! Но извини, друг мой, планы мои простираются на Нижнюю Тунгуску, в глубь страны. Имею намерение ближе ознакомиться с народом, коорый заинтересовал меня чрезвычайно. За короткую поездку я имел возможность убедиться, что тунгусы - талантливый, свободолюбивый народ, обладающий тонким художественным вкусом.

- Полноте, Иван! Я отказываюсь тебя понимать. Разве мало мы насмотрелись за четыре года на "художества" этого народа? Каждое лето наблюдаем мы, как собираются инородцы на ярмарку, и что же видим? Попрошаек и пьяниц! Где, в чем увидел ты талант у этого дикого народа? Даже их новая знать - князцы - те же дикари, только в камзолах, одетых на голое, грязное тело.

- Не торопись с выводами, Николай! Сегодня ты познакомишься с одним из этого "дикого" народа. Это мой новый друг, тунгус Тапича. За зиму он довольно сносно научился говорить по-русски. Для меня он не только толмач: он толкователь обычаев и законов, которые мы за четыре года так и не удосужились понять. Я буду его учить, насколько хватит моих знаний. У меня появилась даже мечта: сделать Тапичу учителем, толкователем лучших наших, российских законов...
- Да ты, - засмеялся Лисовский, - за мое отсутствие, как Робинзон, обзавелся Пятницей. Поздравляю!
- Подожди, Николай. И не шути так необдуманно. Я уважаю Робинзона за ум, за смекалку, мужество, но я не принимаю его мораль. Для него Пятница остается слугой, дикарем, вкусившим цивилизацию благодаря ему, но остающимся на низшей ступени. Это мораль работорговцев. То, что ты видел здесь, в Туруханске, это еще не народ. Точней - совсем не народ! Это несчастные обломки человеческих жизней, как нищие на ступеньках наших православных храмов. Приходило ли тебе на ум когда-нибудь равнять тех нищих с русским народом?

Поездка к племенам, кочующим вдали от Туруханска, к людям, раз в год, а то и реже, встречающимися со сборщиками ясака и изредка с русскими купцами, многое изменила в моих взглядах на туземцев. Я много, очень много успел увидеть, Николай! Вот ты говоришь - пьяницы. А ведь пить они стали недавно, да и сегодня пьют далеко не все. Как мне пояснили старики, во многих племенах или родах - я еще не разобрался в их структуре - мужчинам до тридцати-сорока лет, а женщинам вообще - запрещено пить вино. Да и выпивают они по особым праздникам, на свадьбах. И на курение есть запрет. Все это именуется "одёкит", или более известное нам - "табу".

Но вот тебе другая противоположность, показавшаяся мне безнравственностью. При долгом отсутствии мужа, - жена иногда живет с его младшими братьями. Не крадучись, а "на законных основаниях". Не прячась "от света", как наши "высоконравственные" дамы.
Вот видишь, ты морщишься. Нашей дворянской, офицерской щепетильности, безусловно, претит прелюбодеяние. - Аврамов фыркнул. Не выдержал и Лисовский.
Но чем вызван подобный обычай? Дело, оказывается, в том, что в случае смерти старшего брата - средний обязан взять его жену с детьми и содержать их всю жизнь. При смерти среднего, - жен братьев, со всем выводком, - берет младший.
У тунгусов нет вдов и сирот! Но представь, каково единственному кормильцу, опекуну, воспитателю платить ясак за всех умерших братьев? Ведь по нашим варварским, диким законам - туземцы выплачивают подати за всех умерших до очередной переписи, которой нет уже двадцать с лишним лет!

- Ты рассказываешь страшные вещи, Иван. Пожалуй, наше общество более дикое, чем первобытное, а правители - сознательные убийцы!

- Я пришел к такому же убеждению, Николай! И скажу больше: несчастные тунгусы давно погибли бы, если бы не гуманнейший, "дикий", "первобытный" закон нимата. "Нимат", собственно, - "я отдаю", "даю", "помогаю". У тунгусов нет ни домов презрения, ни богаделен: калек и стариков до самой смерти кормит весь род. И не подачки дает, а почетный кусок и добротную одежду, - лучшую, какая есть. Взаимопомощь для тунгусов - святая святых.

Я считаю святым долгом своим - словом и примером, как призывал нас Михаил Лунин, показать тунгусам, что слова "русский" и "враг" - понятия разные, показать, что истинные сыны России видят в них друзей и братьев.

Пока Лисовский сколачивал, и небезуспешно, артель, Аврамов занялся, как он посмеивался над собой, "миссионерской деятельностью".

Тапичу не пришлось долго уговаривать: за доброго Ивана, за "храброго сонинга" он готов был жизнь отдать, а не то, что принять христианство. Вырядившийся в старый, но еще целый сюртук Аврамова, он ловко использовал обстановку: для того, чтобы послушать историю о его большом друге, тунгусы охотно оказывали ему помощь в хозяйственных делах.

- Слушай, крепостник! - заметил Лисовский, - этот твой весельчак-бакан своей болтовней подведет тебя под монастырь. - Николай Федорович постоянно подзуживал Аврамова, наградив его кличкой "крепостник", ехидно поясняя, что поскольку он приобрел бакана-раба, то теперь он, вопреки монаршему указу "о лишении всех прав и состояний", - снова помещик, имеющий пока на обзаведение одну крепостную душу.

Шутки шутками, но декабристы серьезно отнеслись к обращению тунгусов в христианство. Во-первых, новокрещенцы на три года освобождаются от ясака. Во-вторых, христианство - это письменность. Декабристам не разрешили открыть мирскую школу. Но правительство и Синод дали распоряжение об открытии приходских школ при церквах. Поэтому крещеные инородцы смогут посещать их. В-третьих, если Тапича даст пример своим сородичам, то это зачтется ссыльным...

Туруханский священник отец Иннокентий, тот самый, что обвинял Шаховского в ереси, узнав, что Лисовский и Аврамов, "государственные преступники", и они, а никто иной, привели к кресту православному несколько тунгусских семей, оторопел от неожиданности. Близился срок отчета перед Иркутской епархией о миссионерской деятельности и вдруг такое приятное событие. К нему зашел Иван Аврамов.

- Имеем ли мы право вести с язычниками духовные беседы и склонять их к православной вере, дабы вы, отец Иннокентий, по следам нашим провели церковный обряд?

Благочинный всплеснул пухлыми руками, засуетился, любезно пригласил сесть, кликнул попадью, чтоб долила в графинчик наливки и подала на стол "что бог подаст". Аврамов, запрятав усмешку, обстоятельно пояснил, куда они собираются держать путь.

Отец Иннокентий дрогнул: "Несколько тыщь верст объездят эти люди и доставят списки тунгусских семей, благорасположенных к христианству! Он же впишет их в церковную книгу, пополнив число прихожан. А потом крещение! Главное - край-то какой охватят!"

- Всенепременнейше отпишу в епархию, любезный сын мой, Иван Борисович, о вашем рвении, благолепном поведении...

Оставив в восторженном состоянии священника, предвкушающего благодарность губернского епархиального управления (а может быть и Синода!), Аврамов, заручившись его поддержкой, направился в уездную канцелярию, к исправнику. От него требовалось нечто большее - "Письменный вид" - разрешение на поездку. Неплохие отношения позволили пригласить исправника к себе в гости.

Вернувшись домой, Аврамов передал Лисовскому разговор со священником. Особенно хохотали они над тем, как на ехидный вопрос благочинного, а "не думают ли они открывать народную школу?" - Аврамов ответил: "После глубоких размышлений мы пришли к выводу, что Государство Российское начиналось с Киевской Руси, а просвещение ее не с мирских школ, а с духовных. И что у истоков их стояли святые отцы, монахи Кирилл и Мефодий".

Слова эти так понравились священнику, что он твердо обещал упомянуть эту мысль в прошении открыть церковно-приходскую школу в Туруханске.

Вечером после обильной закуски, в ожидании дозревающего пирога с нельмой, исправник потребовал перо и бумагу. Хмель еще не разлился по всему телу, рука вывела твердо: "Письменный вид". Глянул на декабристов, хитро усмехнулся и вывел: "Государственный преступник Иван Аврамов... - посмотрел на него искоса. - Не серчай, Иван Борисович, бумага официальная и писана должна быть по установленному артикулу. - И продолжал: "...отлучается по реке Тунгуске для промыслов зверя и торговых оборотов, по сему пристава тамошних казенных магазинов и старшины инородческих управ имеют чинить ему свободный и беспрепятственный пропуск, а в том месте, где он будет иметь пребывание в продолжении зимы, не делать ему никакого стеснения и промыслах и торговых делах".

Такой же "Письменный вид" выдал он и Лисовскому - "до устья Енисея-реки, без выхода в Северный "Окиян-море".

Открывалась новая страница сибирской жизни декабристов Николая Лисовского и Ивана Аврамова.

0

10

УТРАЧЕННЫЕ СТРАНИЦЫ

По настоянию артельщиков, с которыми чуть ли не с первых дней начались нелады, Лисовский решил плыть сразу же до самого Енисейского залива. Ему хотелось присмотреться, записать песни и предания племени эвенков, носящего русское имя Яши Вологжанина. Откуда этот народ, обитающий в долине реки Хатанги и почему назвал себя так необычно? Кто он, этот Яша? С Волги или Вологды? Если бы народ именовался просто именем Якова, можно было бы подумать, что кто-то из давних воевод по обычаю называть своим именем холопов - дал его этому эвенкийскому роду. А то ведь так ласково, Яша... Артельщики ворчали.
- Подрядил для работы, для заработка, стало быть, неча баловством заниматься.

Главное, конечно, их расстраивали не эти остановки, а непривычная для них торговля с инородцами. Вызвались ехать на промысел рыбы самые бедные, кто не имел возможности даже втроем-вчетвером купить невод, но и они, на последние деньги, приобрели кое-какого товара, чтобы с выгодой обменять на пушнину у туземцев. А какая выгода, если этот "тронутый" барин все перевернул и дает свои товары чуть ли не даром?

А "даром" - это значило получить одну шкурку песца за простой нож и две - за топор. И аршин ситца - тоже одна шкурка. Это были "официальные" узаконенные цены на берегах реки. А дальше, в глубине Таймыра и в заливе, как утверждали артельщики, инородцы охотно набивают медный котел белоснежной пушниной. "Чем больше котел, тем более пушнины!"

Наконец порешили: Лисовский закончит торговлю по пути к устью, а артельщики начнут ее в низовье. И еще понять не могли туруханские артельщики, почему начавший торговое дело Лисовский не привез из Енисейска самый ходовой товар - спирт? Николай Федорович пытался объяснить, что это противно его убеждению, но слыша в ответ смешки, махнул рукой: бесполезно воспитанным на обмане и выросшим в нищете людям говорить о высокой справедливости.

Расположившись в заброшенном русском зимовье с мрачным названием Кресты, предоставив артельщикам заниматься привычной для них путиной, Лисовский занялся осмотром окрестностей. Внимание его привлек большой деревянный крест, одиноко стоявший на яру. Бедняки такие кресты не ставят. Это оказался не могильный, а памятный крест с надписью "Оный крест ставил мангазейский человек Иван Толстоухов. Лета 7195" (дата "от сотворения мира". Первым эту запись занес в бортовой журнал "Оби-Почтальона" Федор Машин. (Прим, авт.).

- Давненько, Иван Толстоухов, бывал здесь... Верно и зимовье ставил в том же 1687 году... Куда шел ты, мангазейский человек? - громко крикнул он, вспугивая суетливых крячек. Облинявшие гуси на рядом лежащих озерцах откликнулись тревожным гоготанием.
"А не тот ли это Иван Толстоухов, что поставил зимовье, как сказывали люди, и до сих пор стоящее у устья реки Пясины, что впадает в Карское море в трехстах километрах к востоку от Енисея? - вспомнил он. - Как могли осмелиться выйти в океан русские люди полтораста лет назад? А может быть, они ходили морем дальше, до Аляски, где бывали Чижов и Торсом? (Будущие декабристы. (Прим, авт.)).

...Эх, снарядить бы шлюп, да махнуть в Америку, бежать из этой постылой земли", - мелькнула мысль. И тотчас он вспомнил о трагедии Зерентуя...
28 февраля 1828 года на Зерентуйский рудник вместе с партией уголовников были присланы декабристы-черниговцы Сухинов, Соловьев, Мозгалевский. Еще в дороге Сухинов задумал побег и договорился, втайне от товарищей, поднять восстание совместно с ссыльными солдатами Семеновского полка, захватить Нерчинск, с артиллерией взять Читу, освободить декабристов и уйти в Китай. Видно модная, широко известная книжка воспоминаний искателя приключений Беневского, изложенная Коцебу, была известна Сухинову, и он тоже решил испытать судьбу.
Заговор был раскрыт, Сухинова и соучастников приговорили к расстрелу. Правда, Сухинов не дождался казни: ночью, в канун ее, отвязал ремень, поддерживающий кандалы, и повесился.

Лисовский вздохнул, отгоняя нелепую мысль и грустные воспоминания. Постепенно мысли вернулись к надписи на кресте.
"Кто он, Толстоухов, и сколько их было, русских смельчаков, исследовавших Север? А впрочем, какая разница - сотня или две! Что они, среди незнакомых племен? Изумительный подвиг первых русских землепроходцев! Какими средствами осуществлен он? Карамзин в своей "Истории" все подчиняет царской воле. Так ли это? Кортес, Писсаро и другие испанские завоеватели по велению короля огнем и мечом врубались в пределы государств инков и ацтеков. Закованные в латы конники, с пушками, мушкетами, крестом и мечом, с именем христовым, уничтожали миллионы безоружных индейцев. Сначала вооруженные каравеллы, затем стопушечные бриги неслись к берегам Америки... А здесь? Нет, ничего не могли сделать отряды стрельцов и лихие казацкие сотни. Нет, не официальная, боярская, "желто-сафьяновая Русь", с малиновым звоном "сорока сороков" шла сюда. Сюда вначале пришла Русь вольная, набатная, сама не склонившая головы и не требующая поклонов. Иначе откуда род Яши Вологжанина, откуда уважение аборигенов к этому вот толстоуховскому кресту? Ведь крест - дрова для язычников", - записывал в тетрадь Лисовский.

Закончив путину, направив артельщиков вверх по реке, Лисовский решил поехать до Дудники, станка в несколько домиков. Он договорился с туземцами и поехал по берегу на оленях.

И все больше и больше убеждался Лисовский в правоте Ивана Аврамова.
"Что значит инородцы, туземцы? Каждый народ имеет свое имя, свой язык и историю свою. Как просто-инородцы Таймыр заселяли карасинские самоеды, самоеды-юраки и самоеды племени тавги (современные названия: эцы, ненцы и нганасаны).
Те, кто проживают в Толстом Носу, называют себя нганасаны. А есть еще - саха. И никому неизвестное племя долгая!".
Пересев в Дуднике на карбас, Лисовский начал приводить свои записи в порядок. Назойливая и ускользающая так долго мысль вдруг облеклась в четкую форму. Радостное волнение охватило его.

"Великие путешественники, открывшие новые земли и народы. Честь и хвала вам во веки веков! А разве мы не стоим у порога великой, еще неоткрытой страны? Разве народы, неизвестные ученому миру, не глядят на нас с этих берегов? И они не за тридевять земель, а вот, рядом! Они ждут и просят: "Поймите нас!" - И если мы поведаем миру об этих народах, о прошлой их судьбе, разве не вспомнят о нас когда-нибудь добрым словом? Или они сами не вспомнят о нас?"

Аврамов направился в путь, едва схлынул весенний паводок на Тунгуске. Не паводок, а сокрушающий все на своем пути водяной вал. В дни паводка Тунгуска заливает не только "бечевик", но и среднюю террасу-узкую тропу в прибрежных скалах, по которой могли бы пройти лошади и лямщики - по-российски бурлаки, тянувшие илимки вверх по реке.

Поскольку в "Высочайшем повелении" не был оговорен срок, на который могут отлучаться "государственные преступники" по делам торговли, то Аврамову удалось выговорить отлучку на целый год. Тапича, как "прилежный новокрещенец", уже не только по просьбе Аврамова, а по настоянию самого священника, ехал с напутствием наставлять инородцев-язычников на путь "истинной веры". Урядник Кандин должен был сопроводить новоиспеченного купца до Туринского станка, передать его с рук на руки тамошнему приставу и вернуться обратно. С ним туруханский исправник послал приставу туринского "казенного магазина" Седельникову подробную инструкцию. "Так как по неимению зимою по сей реке проезда Аврамов должен будет прожить там до весны, наблюдать, чтобы всякие сношения с находившимися там казаками и промышленниками основаны были на правилах, законами поставленных, дабы в особенности не было со стороны его никаких перед сим простонародьем суждений пашет Российского Правительства".

Сделал исправник ссыльному и "устное внушение", как отметил он в рапорте высшему начальству.
Но Аврамов и без того был достаточно опытен, чтобы не вступать с незнакомыми людьми в "суждения пашет..." Его в данном путешествии больше интересовали неведомые люди неведомой страны, на порог которой он только что вступил. Аврамов знал, что он не первый русский, вступающий в контакт с тунгусами.

Вот кто-то из его современников, какой-то анонимный автор из Енисейска говорит, что главный порок тунгусов - их природная лень! И еще он утверждает: "Раболепствие - их основная, врожденная черта".

"Да этот автор и сам раб, и трус, коли побоялся назвать свое имя! Ведь есть замечательные записки Харитона Лаптева, Георги, Крашенинникова и совсем еще свежие - доктора Кибера, участника экспедиции Врангеля. Они подчеркивают: "Тунгусы горды без чванства, услужливы без раболепства..."

Вскоре ему представилась возможность убедиться еще в одной любопытной особенности тунгусского характера. Один из нанятых им тунгусов поссорился с повстречавшимся охотником.

И повод для ссоры, по мнению Аврамова, был пустячный: "Чья собака лучше".-как пояснил Тапича, - но закончилась она так же, как часто бывало в офицерской среде...
- Драться будут. На луках, - объяснил возбужденный Тапича. Примирить разгоряченных, взаимно оскорбленных охотников-соперников было невозможно. Да и не знал Аврамов: имеет ли он на это право?

Место поединка выбирали тщательно, отмеряли расстояние, отбрасывали камни и валежины, готовя бойцовские места.
Противники переоделись в празднично расшитые костюмы, о которых говорил как-то Степанов, что "они напоминают испанские камзолы". Исполненные - достоинства, сохраняя полнейшую невозмутимость на бронзовых лицах, тунгусы разошлись, наложили стрелы на тетиву. По решению старейшего в группе противники должны были обменяться одним выстрелом: "Ссора не очень большая"-пояснили Аврамову.
Тонко прозвенела тугая тетива, свистнули ярко оперенные боевые стрелы, один ловко присел, сделав неуловимое быстрое движение, ударил луком по летящей стреле, послав ее вверх, а затем изящным жестом подхватил ее.

Крики одобрения с обеих сторон разнеслись по лесу. "Поймать на тетиву" - верх мастерства, и за это поймавшему дается право послать ее в неудачливого противника. Но незнакомец, улыбаясь, переломил ее о колено и бросил через левое плечо. Он отказывался от неравного боя, от мести!
Поединок завершился по благородному обычаю: противники разменялись собаками - предметен спора и, ссоры.

С усмешкой спрашивал себя бывший офицер: "Кто сказал, что честь - привилегия дворянина?" Ему до слез было стыдно, когда тунгусы впрягались и тянули, тянули илимку, преодолевая бешеные струи. Не мог он равнодушно смотреть на этот каторжный труд и сам одевал на грудь лямку. А когда он валился от усталости, женщины разжигали костер, а мужчины начинали промысел рыбы, шли на охоту.. После всего этого начинались веселые игры.

"И это "леность тела и вялость души"? - не переставал изумляться Аврамов. А его друг Тапича? С ловкостью соболя он лез на скалы, чтобы найти красивый камень, сверкающие кристаллы хрусталя и аметиста. С каждым шагом Тунгуска раскрывала перед Аврамовым свои богатства. Сердце сжималось от восторга и боли.

"Все втуне, все не тронуто. Кто пробудит эти края? Неужели и здесь будут новые Акатуй, Кара, Нерчинск, Петровские заводы? Значит, за счет новых партий несчастных каторжников?"

А богатства, как из рога изобилия, сыпались под ноги Аврамову. Тунгусы показали ему места, где они пьют целебную воду, мажутся "жирной грязью", долбят черный камень, из которого делают краску, показали огромные пласты "горючего камня". Нет, не напрасно Иван Аврамов проходил курс читинской "каторжной академии". Он понимал: перед ним графит, каменный уголь, минеральные источники, выходы тяжелой нефти, кварц - целый минералогический склад. И он без устали собирал образцы. Он верил: кому-то они укажут дорогу.

Кандин недоумевал: "То торговлишку ведет убыточную, то песни да сказки записывает, а теперь вот, как дитя малое, камушки собирает. Или тронулся умом от тоски и мущинского неустройства, в детство впал? Кто их поймет, этих людей, - урядник вздыхал. - Жил бы спокойно, не смутьяничал - сейчас бы, наверно, к большому чину подошел. А теперь то и осталось, что песенки да камушки. Да вот и Тапичу, новокрешенца, в сумление вводит своими разговорами. Остеречь бы, да с виду ничего противузаконного не говорит. Сам слышу. А все одно - неладно".

Аврамов понимал состояние своего "опекуна". Понимал и характер урядника: добрый по натуре, но как молью траченное солдатское сукно, обветшавшее, ослабевшее, потерявшее цену, так и он ослабел от бесчисленных параграфов, артикулов, а еще ранее - зуботычин.

Иван Борисович успокаивал его. - Вы, господин Кандин, не волнуйтесь понапрасну. Тапича - новокрещенец, и отец Иннокентий настоятельно рекомендовал мне приобщить его еще более к святой вере, дабы мог он самостоятельно вести беседы с язычниками. А к "камушкам" вы тоже не относитесь насмешливо: это не забава, а наиважнейшее государственное дело! - И подогревал: - А ежели, господин урядник, мы найдем серебро, или того пуще - золото? Заявка на прииск чья будет? Мне, кроме вольной торговли, ничем иным заниматься не положено - стало быть заявка ваша! Да и о других полезных ископаемых вы тоже пометочки делайте. Хотите, я вам карту нарисую? Уверяю вас - придет время и она вам пригодится!

Кандин кряхтел. Сердце окатывала волна сладостной теплоты: "А ведь дело говорит этот непутевый человек. Дело! А ежели и в самом деле - золото? Тогда и службу постылую побоку. Срок-то кончается..." (Каплиц, по совету Авраыова "застолбил" официально ио- гинское месторождение графита, а сын его продал золотопромышленнику М. К. Сидорову. (Прим, авт.)).

Но золота и серебра не находилось, так, пустяки, а что касается торговли - одна смехота: никакого "навара".
"Навар", конечно, был и, по мнению Аврамова, немалый. Вначале он попробовал начать торговлю не со своего спроса, а с предложения. Выкладывал товар и предлагал давать за него столько пушнины, сколько кочевники считают достойным. Норма обмена ошеломила его: тунгусы, привыкшие и усвоившие норму обмена, выкладывали пушнину, во много раз превышающую по цене стоимость товара. Каплиц посмеивался.

- Дарить будешь, господин Аврамов? Тунгус, он цену знает! Вот, к примеру, оставь товар в лабазе и поезжай дальше. Инородец выберет, что надо и сполна расплатится. Не по твоим ценам, а как приучен. А ты порядок ломать хочешь.

И все же Аврамов решил, к великому неудовольствию Кандина, "поломать порядок". Он добросовестно подсчитал все накладные расходы, учтя стоимость перевозки и свои расходы, и определил цену. Новшество Аврамова обернулось курьезом: у него перестали брать товар. Сначала разбирали охотно, а узнав о цене, дергали руками яркий ситец и сукно, мяли в пальцах, закладывали настороженно табак за щеку, пробовали на ладони, до крови, остроту иголок, нюхали подозрительно муку и... все возвращали обратно.

- Омман... Не латна-а-то так - эчэвун тыллэ, - непонятно, - вздыхали простодушные бескорыстные туземцы. Они, действительно, были приучены к грабительской цене, и новая, по существу тоже немалая, смущала ум.
- Кто добрый товар дешево ценит? Цена меньше - товар хуже! Зачем барахло везет?
Выручил сообразительный Тапича, растолковал сородичам, что и они в годы богатой охоты, да еще когда нет купцов, шьют себе песцовые одеяла: пушнина мало стоит. Так и у нового русского купца много товара - не везти же обратно?
Торговля мало-помалу наладилась, но повлекла за собой сначала серьезные, а затем и трагические последствия...

На месте впадения в Тунгуску большой северной реки Кочечум, что значит Извилистая, - стояли казенный хлебозапасный магазин с амбарами и два небольших, крепко рубленных пустующих домика. Когда-то здесь был не только хлебозапасный, но и казенный магазин, привлекающий кочевников.

Ассортимент государственных товаров, определенный раз и навсегда каким-то замшелым чиновником, был не только дороже частного, но самое главное - давно не отвечал интересам и потребностям туземцев. Повышать цены было, как говорят, дальше некуда, и казенная торговля оказалась не статьей дохода, а обузой и без того изрядно отощавшей казне. Гораздо легче и ощутимей был сбор налога или, как звали его на Севере по старинке - ясака. Формы ради хлебозапасные магазины оставались, правда, иной год без хлеба. И здесь государственная монополия вынуждена была стыдливо потесниться перед молодым, ловким, гибким и нахальным сибирским купечеством.

Но по раз заведенному порядку, утвержденному Высочайшим указом, хлебозапасные магазины продолжали существовать. А при них, как и положено "для порядку и догляду", как повелел еще первый царь из дома Романовых, Михаил, находились два- три казака и во главе их пристав, лицо "приставленное" следить за правильностью сбора налога, "за порядком среди кочевых орд и для оказания помощи бедствующему народу в беспромысловый год".

В действительности же роль пристава ограничивалась хранением "мягкой рухляди" - пушнины, собранной с царевых данников родовыми старшинами. Они по преимуществу и являлись к приставу, в надежде получить обещанную царем блестящую медаль "за верность и послушание", что должно было возвысить их среди прочих князцов. Князцами, с легкой руки Бориса Годунова, они именовались вот уже два века и гордились этим титулом, что так называются самые богатые и влиятельные люди в непонятной для них Руси.

Поскольку правительство молчаливо согласилось со всевозрастающим проникновением частных предпринимателей на Север, на приставов возлагалась обязанность "следить за правильностью торговли н недопущением продажи вина".

Пытаясь запретить торговлю вином инородцам, правительство руководствовалось, разумеется, не чувствами нравственности и гуманности: даже выгодная государству монопольная торговля вином на Севере оказывалась невыгодной. Это понял уже царь Алексей Михайлович и запретил продажу вина и винокурение под страхом смертной казни.

Сивушный яд действовал на организм северянина, как на организм ребенка. И самое главное - надолго лишал таежного следопыта привычной неутомимости. Охотник, отравленный непривычным и неумеренным винопитием, безнадежно терял твердость руки, зоркость глаза и великий дар природы - чутье следопыта.
Пусть указ Алексея Михайловича был продиктован всего лишь корыстным расчетом: не терять поставщиков драгоценной пушнины, все-таки он был ценен.

Пристав Сидельников, ознакомившись с бумагой туруханского исправника, был в явной растерянности. Мало того, что под его опеку поступило непонятное лицо, что само по себе несло непредвиденные Заботы, смущало главным образом то, что урядник Кандин, явно недолюбливающий его, ехидно улыбаясь, заявил, что досмотр не надобен, ибо вина для продажи нет, за что он отвечает головой. Теперь пристав лихорадочно соображал, как выйти из щекотливого положения: буквально накануне сверху спустился красноярский купец Щеголев с изрядным запасом вина. Сколько же набрал он зелья, если хватило на две тысячи верст торговли, на распродажу здесь, да еще на путь до устья? Вслушиваясь в пьяные голоса туземцев, что собрались на суглан, Сидельников смущался духом. "Перво-наперво энтот "апостол Авраам", - чистюля хренова! Чего на душе у него, коли частит Указ, как молодой пономарь? "Государственный преступник". Ишь ты! А приказано оказывать помощь, пригреть значит. Как это изволите понимать, господин исправник? И как быть с господином Щеголевым? Не простой купчишка, а как сказывал, первой гильдии. Вино-то у него есть. Мне самому немалый запасец оставил. Вот и поступи теперь по закону!

Алексей Михайлович Щеголев, потомственный сибиряк, предки которого начали торговлю чуть ли не с основания Красноярска, купец оборотистый, решительный, повел дело с истинно сибирским размахом. Побывав несколько раз в низовьях Енисея и на Туруханской ярмарке, проведал о Нижней Тунгуске, о тамошних жителях, узнал об истоках реки и, решив накрепко оседлать ее, решился для начала, не доверяя никому да и конкурентов опасаясь, пройти ее всю самолично. Сначала побывал в Усть-Куте и Киренске - старинном островном городе на Лене, проехал на лошадях по Чечуйскому волоку на Тунгуску и понял: нет пока никого, кто бы осмелился основать постоянные лавки по всему течению великого притока Енисея! Снуют людишки случайные, сорвут куш, а потом маются: и завлекательное дело, да боязно забираться в края "куда Макар телят не гонял".

Все прикинул Щеголев, дорогу высмотрел, амбары поставил, вроде для местной торговли, а на самом деле перевалочные пункты, и махнул в Иркутск в резиденцию генерал-губернатора с рекомендательным письмом енисейского губернатора Ковалева. Он торопился получить привилегию на право постоянной торговли по всей Нижней Тунгуске. Привилегию он получил с условием "доставлять хлеб для казенных хлебозапасных магазинов".
Потому и решился сам, лично, пройти долгий и тяжелый путь. Пройденные две тысячи верст подтвердили: не напрасно затеял он такую крупную игру. Дел тут было не на один год и даже не на один десяток лет.

Узнав от растроенного Сидельникова о прибытии государственного преступника Аврамова, коему разрешена по Высочайшему утверждению частная торговля, Щеголев хмыкнул насмешливо, но с визитом отправился тотчас. Он не раз бывал в доме купца Мясникова, знал Шаховского, да и познакомился однажды с целой "компанией государственных преступников". Фамилия Аврамова что-то напоминала ему.

Едва он глянул на Ивана Борисовича, как тотчас признал его.
- Здравствуйте, господин Аврамов, - дружелюбно поздоровался он и пояснил, - мы знакомились в Красноярске в доме купца Мясникова. - И достав из дорожной сумки пару бутылок вина, щелкнул ногтем. - Слыхал от пристава Сидельникова, что вы не возите с собой это зелье. Но, может быть, ради старого знакомства и такой нечаянной встречи?
- Отчего же, Алексей Михайлович, - улыбнулся Аврамов. - Для своих нужд имею небольшой запас. Что же касается торговли...
- Об этом мы еще успеем поговорить, Иван Борисович! И надеюсь, мы поймем друг друга, хотя догадываюсь, что взгляды на коммерцию у нас несколько расходятся.
- Да какая там коммерция! - "купец" махнул рукой. - Вся моя коммерция - окупить дорогу сегодняшнюю и, возможно, следующую. Я, если угодно, не купец, а бытописатель. Это моя главная цель. И если бы я не был стеснен в средствах... - При желании вы можете, Иван Борисович, сколотить приличное состояние. - Щеголев, закусывая, все так же оценивающе поглядывал на Аврамова. Поинтересовался, как бы между прочим: - До событий... вы, Иван Борисович, где изволили служить?
- Был поручиком, квартирмейстером, - в какой-то степени был вашим коллегой, господин Щеголев, или верней врагом: квартирмейстер - это и интендант, а большей частью - ревизор.
- О-о! - поспешил Щеголев. - Тогда у меня будет к вам серьезный разговор. Вы не возражаете? Предупреждаю заранее: я буду с вами предельно откровенен. Мое убеждение: именно так нужно вести деловой разговор.

Он подробно рассказал о своих грандиозных планах, конечно, несколько завуалировав конечную цель: единоличную монополию на всем Севере. Это понял Аврамов, но промолчал и спросил:
- Но как вы, Алексей Михайлович, представляете себе мирное сожительство с казенной торговлей? Щеголев пренебрежительно махнул рукой.
- Казенная торговля дышит на ладан. Вначале она имела повсеместное распространение и даже господство по всей Сибири. Что же из этого вышло? Остался Север. Но и он не по плечу казне. Да-с! Развитие Сибири - в свободной торговле, в частном капитале. Только он может вдохнуть жизнь в этот могучий и больной организм. Сибирь, как Илья Муромец, - сиднем сидит. Мы и только мы та сила, что поднимет богатыря на подвиги. Вы не верите? - И не дождавшись ответа, продолжал с горячностью, не обращая внимания на растерянного Кандина. - Пожалуй, только мы, сибирские предприниматели, по- настоящему поняли вас, господа... декабристы... (уже в 1828 году в следствии по делу революционного кружка братьев Критских в Московском университете фигурировали показания: "...декабристы открыли нам глаза". (Прим. авт.) ).
- Как вы сказали? - переспросил Аврамов.
- Так вас, господа "государственные преступники", - с необидной иронией подчеркнул Щеголев, - прозвало русское общество. Вы выступили, как противники крепостного права и сословного дворянства. Боярская дума, столбовое дворянство было тормозом на пути обновления России, и царь Петр Великий создал новый аппарат. А что дают сегодня дворяне-крепостники? И если в Сибири насадить помещиков, ввести рабство, вы понимаете, что получится? Это для Сибири - смерть! Казенная торговля - чирей на шее Сибири. И мы выдавим этот чирей! - Щеголев усмехнулся, глянув на вконец растерянного Кандина. - Что, господин урядник, мы ведем противузаконные "разговоры нащет"... что запрещено бумагой, которую дал тебе исправник? - И он захохотал. - Не дрейфь, служивый! И запомни на всякий случай: у меня в гостях бывает господин енисейский губернатор Ковалев! Так-то, служивый... Ну, а то, что я "казенку" ругаю, посуди сам. У вас в Туруханске пуд "казенного хлеба" сколько стоит? То-то: четыре с полтиной. А в верховьях Тунгуски - семь целковых! А частный хлеб в Красноярске пуд - один целковый. А в Минусинске - полтинник. Чего глаза вылупил? А если я тебе буду продавать пуд за два рубля - надо же и мне доход, - так на кой лад тебе казенный магазин? Вот ты, небось, не знаешь, а знаешь, так помалкиваешь: четверть века назад от голода вымер почти весь Турыжский род. Он здесь обитал, где мы сейчас стоим. В десятом году в этом самом магазине оказалось на зиму всего сорок пудов хлеба! Соображаешь? Мой отец предлагал пригнать целую баржу, так господин Аракчеев чуть его в солдаты не забрил! А отец-то, инородцев жалеючи, предлагал свой хлеб.

- Но почему же тогда вы, Алексей Михайлович, не жалеете тунгусов и торгуете водкой? - не сдержался Аврамов. Щеголев откликнулся без обиды.
- Наивный вы человек, Иван Борисович! Нравитесь вы мне своей честностью, неподкупностью, да разве эдак-то, душа нараспашку - можно вести дело? - Спросил неожиданно: - Вас, наверное, боялись армейские казначеи и интенданты? - И ответил сам. - Еще как боялись! Да вам-то с этого никакого проку. Они, поди, и сейчас благоденствуют, а вам - Сибирь. - Смутился слегка. - Не обижайся, Иван Борисович, дорогой! Я ведь по-человечески завидую тебе. Но принцип купеческий - иной. Да и у вас, военных, ведь также? Что, Кутузов объяснял Бонапарту, зачем он Москву оставляет? Или вот, господин Карамзин пишет, что Святослав объявлял врагам: "Иду на Вы!" Враки это! В жизни ловкость нужна. И неожиданность. Ведь вся жизнь борьба. С болезнью, с мальчишками-сверстниками, мужиками-соперниками, чиновниками-взяточниками, судьями-крючкотворами, купцами-конкурентами. Да чего там! - Он махнул рукой. - Вот вы сказали - водкой торгую. А ведь к водке, вопреки запрету, инородцев приучила казна. Да ты не пяль на меня глаза, служивый! - прикрикнул он на Кандина. - Я дело говорю. И то, что знаю. Я с бывшим губернатором, Иваном Борисовичем Пестелем, знаком был. К делу отцовскому приучаться стал тогда. Пестель попытался было урезонить казнокрадов, вахтера" магазинов, что из-под полы водкой торговали, да и осекся. Не по зубам. Укатил в Питер, чтоб глаза не смотрели. Там отсиживался. И ведь не воровал сам, а только воров пошевелил слегка, а за ним растрату, аж двести, тысяч записали. А с чем уехал наш добряк Степанов, Александр Петрович? То-то! Так вот! Вино... Через пару дней суглан. И увидишь, как будут клянчить у тебя вино. Я-то побродил по Северу. Не дашь - не поверят, что нет, насмерть обидятся. Потому как все: и купцы, и чиновники, священники даже - давно так делают. А ты один, Иван Борисович, хочешь чистеньким быть. А будешь добрым, а не хитрым и отвернутся от тебя. Как же зиму-то с ними проживешь? Так что уделю я тебе немного. Для твоего же блага. Не продавай, черт с тобой, раздай, разверни узлы, поймут, что нет - даже спасибо скажут... Я же торгую, потому как иначе чистый разор, афронт, значит, труба! Сожрут меня конкуренты. А я ведь о большом деле мечтаю и без большого оборотного капитала - нельзя. Опять же навешали на меня доставку хлеба. За что, скажите на милость? Им - мертвому припарки делать, а мне - плати! Ну ладно, я пекусь и о своем капитале. Но разве только в нем одном дело? Вы, дворяне, офицеры, генералы, князья да бароны о будущности Государства Российского думали, а мы, чалдоны, значит только о своей мошне заботимся? - Щеголев засопел от обиды. - А ежели я, например, о Сибири богатой мечтаю? О деревнях добрых по берегам рек да по новым трактам? Об улицах мощеных в городах сибирских. Или мне в этом заказано?
- Я верю вам, Алексей Михайлович. Даже вспомнил, что тогда у Мясникова это вы так горячо говорили о будущности Сибири. Ваша цель благородна, но средства...
- Ах, вы о чистых ручках печетесь! - Щеголев зло прищурился. - Вас, скажем, сотня офицеров пострадала. А сколько было убито солдат, да забито потом? Вы не думали о жертвах, начиная свое дело? Как же прикажете делать мне? Быть добреньким и пойти по миру с сумой, отдать мечту другим? А они будут лучше?

Аврамов смущенно улыбнулся. - Это очень сложный вопрос. И пожалуй я вам не судья. Да и кто может подсказать какое-то магическое средство? Мы на читинской каторге часто и подолгу говорили, спорили о будущности Сибири. Все сошлись на одном: без окраин, без их расцвета - не быть России могучей.

Казне принадлежат огромные площади богатейшей земли. И они пустуют. Все это: и приписные к заводам крестьяне, и насильственное переселение людей, этих "казенных" рабочих на новые земли, людей, забывших хлебопашество, казенную торговлю, все это должно быть упразднено. Да, для Сибири нужны свободная торговля и свободное заселение. - Аврамов помолчал, собираясь с мыслями, подыскивая более мягкое определение. - Вот о чем я сейчас впервые задумался, Алексей Михайлович. Да, мы, обсуждая будущность Сибири, говорили о свободной торговле, о свободном предпринимательстве. Но вот вы, например, стали монопольным хозяином на Севере. Чтобы привлечь к себе население, вы сейчас пойдете даже на какие-то временные жертвы, на непредвиденные расходы. Допустим, вы раздавите конкурентов-стяжателей, для коих главное - сегодняшняя прибыль, мошна, а не какое-то там будущее Сибири. Но вы и подобные вам, став полновластными хозяевами в торговле, не станете ли вы новым "буржуазным" феодалом? Меня пугает пример Америки: на смену завоевателям хлынули купцы, предприимчивые, деловые, энергичные люди. И что же? Началась работорговля. Молодое, только что родившееся государство разделилось на два враждебных лагеря: Север и Юг. Не случится ли то же самое? Россия - Сибирь? Щеголев потряс головой.
- Вы опоздали, Иван Борисович! Там негры-рабы возделывают хлопковые, кофейные, рисовые поля, здесь - инородцы-рабы добывают пушнину. Там - рабы в руках частников, как и у нас крепостные в руках помещиков. А вот инородцы - в руках казны. Если мы, свободные предприниматели, находим крепостничество тормозом и злом, зачем же нам свои, сибирские рабы? Нам нужен рынок! Нам нужен поставщик и покупатель. Вот почему мы будем лечись об их будущности. Нам не нужна безлюдная пустыня. Переселенцы, сколько бы их ни было, не заменят аборигенов Сибири.
- Вы почти убедили меня в своих самых лучших намерениях, - сказал Аврамов. - Но вот еще вопрос. А что дают индейцам Аляски, эскимосам Канады и Гренладии американские, английские, шведские купцы?
- Добавьте еще нашу Русско-Американскую компанию на Аляске и я отвечу вам: ничего! Вас удивил такой неожиданный поворот? Поймите меня, если бы на Аляске, да чего Аляске, здесь, в Сибири! - было бы побольше Шолоховых, Барановых, Резановых, Степановых...
- Я понял вас, - Аврамов согласно кивнул головой, - добавьте еще, что Кондратий Рылеев был служащим Русско-Американской компании, а Павел Пестель верил и мечтал о "вторичном присоединении Сибири к России". Не по "цареву указу", а как сильной и равноправной автономии.
- Ну вот! - хлопнул себя по колену Щеголев, - хотя последнее для меня новость и новость приятная и многозначительная - главное то, что вы сами себя подвели к положительному ответу на мое предложение.
- Ваше предложение?
- Довольно, Иван Борисович, прекраснодушных разговоров! Канада, Гренландия... Мы с вами в самом сердце Сибири. И когда я поставлю лавки или фактории на аглицкий манер, половина, да что половина - девяносто процентов приказчиков будут жулики! Я не доброхот. Я - негоциант. А возможно и будущий промышленник: есть у меня прииски на примере. Прибыль - двигатель всякого дела. Но я не хочу, чтобы за моей спиной наживались бессовестно другие. За мой счет, да еще поганя мое дело. Вот вы упомянули о Рылееве. Царствие ему небесное. Но почему бы вам, господин Аврамов, не стать моим доверенным лицом? Старшим приказчиком. Управляющим. Главным ревизором. Дело не в названии. Уж вы-то, уверен я, - не заворуетесь. И служить будете этому самому "вторичному присоединению". А торговец из вас, простите, не получится. Вылетите в трубу. Это как пить дать. Но это не самое страшное. Местные купцы вам такую пакость устроят - не приведи господи! Для меня вы не страшны, торгуйте, как хотите. У меня широкое дело задумано: на большую путину, а не на один клев. А вот те, кому вы даже нынешнюю "рыбалку" испортите - припомнят вам.
- Все это верно, но предложение ваше, Алексей Михайлович, неожиданное...
- Да чего вы теряете? Пока я разверну дело - пройдет года два-три. Тогда и начнется для вас главная работа. Вам хочется обучать аборигенов? Будете учить! Запрещено? А вы - в глубинке! Мне нужны будут приказчики из тунгусов. Оседлость? Рыболовецкие артели. Заготовка леса. Вверху много спелого. Кстати, вверху немало оседлых тунгусов. - Щеголев, видя колебания Аврамова, шел напролом, бил наверняка. - Вы говорите о своих заметках. Ну разные там ископаемые, реки, леса, люди, карты... Если желаете - я куплю ваши записки. Присылайте. Или давайте так, на будущий год вашу поездку, если вы намерены ехать, обеспечу я. Поезжайте как мой приказчик. Без вина, - рассмеялся он. - Одно условие: "Товары купца первой гильдии господина Щеголева". Пусть привыкают к моему- имени! Цены назначу божеские. Сами говорили: "Щеголев готов на временные жертвы".
- Но какая же вам выгода от такой торговли?
- Дорогой Иван Борисович! Ты, действительно, наивен, как младенец. - Поясняю. Когда я посылаю приказчика в тайгу, в низовья Енисея, если я рассчитываю на постоянную торговлю, я должен чуть- чуть занизить цены. Почему? Да приказчик, шельмец, все равно их завысит. Ему доход-то надо? А имя мое опорочено. А ведь я не мотыль-однодневка, а первая гильдия! Уразумел? А ты, господин Аврамов, воровать не будешь, и мне ловчить не надо. Ну, по рукам, Иван Борисович?

...Кандин уплыл вниз, в Туруханск, вместе со Щеголевым, и Аврамов мог быть уверен, что урядник не без влияния напористого, умного купца доложит о нем в самом лучшем виде. Отношения с приставом Сидельниковым также сложились благоприятные: тот понял, что "государственный преступник" менее кого-либо может быть фискалом. Сыграла роль и солидная взятка: Щеголев не поскупился и оставил ему добрый бочонок водки.

Щеголев проявлял несвойственную ему щепетильность с глубоким расчетом: он всерьез рассчитывал на сотрудничество с Аврамовым. Он понимал: лучшего доверенного лица здесь, в диком отдалении, ему не найти. Пусть ему придется на какое-то время поступиться крупным барышом - однако все окупится сторицей, когда неподкупный его ревизор поприжмет хвост приказчикам. Монопольная торговля требовала и внешней хотя бы порядочности. Эту порядочность и обеспечит ему ссыльный декабрист Аврамов.

Родовое собрание аборигенов - суглан началось неделю спустя после отъезда Щеголева. Сидельников нервничал: самое время бы угостить князца и старшин, заполучить от раздобревших тунгусов "почесть", иначе - дополнительный, в его мошну, ясак белкой, песцом, а может быть, и парой-другой соболишек. Неспокойно чувствовал себя и Аврамов. К нему уже подходили инородцы, интересовались робко: "Нет ли огненной воды?", но он отмалчивался, хмурясь. Щеголев, несмотря на решительное сопротивление Ивана Борисовича, оставил-таки ему водки. Он понимал справедливость циничных доводов купца: "Разве мы первыми начали? Что ты, кроме обиды сейчас принесешь тунгусам? Озлятся инородцы и все, до охотничьей снасти отдадут за водку другому купчишке. Он тебе еще спасибо скажет, всласть отсмеявшись. Да самое дрянное то, что в долг, в кабалу инородцы влезут. А коли должник - это уже не мой, не твой покупатель. Тут уж закон на стороне кредитора. Да это ты не хуже меня знаешь, господин интендант!"

Наконец Аврамов решился. Видя вспыхнувшее радостью лицо пристава, предложил пригласить старейшин в гости, да остальных немного угостить. Сидольников чуть не обнял "государственного преступника"...

Суглан поразил Аврамова удивительным порядком и строгим соблюдением своеобразного ритуала.
Иван Борисович не раз присутствовал на крестьянских сходках, где спор порой доходил до драки. Здесь же ничего подобного не было. Споры решались со спокойным достоинством. Решение совета старейшин было окончательным.
Князек сидел важно рядом с приставом. Сидельников, оказывается, вполне сносно говорил на их родном языке, а уж понимал речь досконально - это Аврамов заметил еще во время угощения, хотя пристав явно хитрил: переспрашивал, коверкал слова.

Тапича еще не мог быть толмачом и поэтому переводил пристав. Получалась довольно забавная картина: "государственный преступник" сидел среди "почтенных людей" - представителей родовой власти и в глазах инородцев представлял вместе с приставом власть "белого царя".

Особенно заинтересовала Аврамова процедура суда. Оказалось, что члены суда - не постоянные лица. Они избирались на каждом суглане поднятием рук, иначе - открытым голосованием. Если истец или ответчик не обладали красноречием, или боялись, что волнение не позволит стройно изложить суть дела, - они выставляли за себя "говорящего", то есть "адвоката". Суд был, как отметил Аврамов. абсолютно беспристрастным: в ходе дела менялся состав членов суда, если разбираемые являлись соплеменниками судей. Только "адвокат" мог быть членом семьи.

Дела решались неспешно, обстоятельно, с перерывами на чаепитие, до которого тунгусы были большие охотники.
Именно чай заставил Аврамова пристальней взглянуть на самобытную, но и в чем-то явно заимствованную культуру северян. Чай на Русь пришел из Китая и Индии. Простолюдины и поныне употребляли на Руси и в Сибири на заварку различные травы, смородинник, шиповник, брусничник. К чаю тунгусы привыкли явно до прихода русских. Об этом говорила и тонкая фарфоровая посуда и старинный фарфоровый бисер, которым они искусно украшали свою одежду. Русский же бисер был стеклянным. Но, конечно, в первую очередь Аврамова интересовало социальное устройство тунгусского общества, в котором, несмотря на архаизм, вековую закостенелость было много интересного, имеющего право на жизнь.

Существующее "Уложение об инородцах" передало всю полноту власти главе рода, который был и князцом и старостой-шуленгой. Но еще не умерли древние традиции, еще не прижился новый порядок. и хотя восседал важно шуленга с бронзовой бляхой на груди и с кортиком, на рукоятке которого было выбито имя рода, а следовательно, его, князя, дела вершил совет старейшин.

Аврамов застал еще то, что должно было быть узаконено "Уставом об управлении инородцами", то, о чем писал Постель в "Русской правде", но что вытравлялось уже самодержавием.
Это были остатки того, что мечтали возродить Степанов и декабристы, это были остатки самоуправления, при котором глава рода обладал исполнительной властью, а выборный совет - законодательной.

Наступила зима. Аврамов, распродав свои товары, с разрешения пристава ушел в тайгу. Он решил обучиться искусству охоты. И когда он с охотниками возвращался домой и валился в полузабытье на шкуры, не в силах даже выпить кружку чая, он думал: "А ведь у них вся жизнь - так!" Бывали дни, когда охотники добывали одного-двух сохатых - целую гору мяса! И Аврамов днями лежал с тунгусами у жаркого огня, курил, пил чай, спал. Он брал тетрадь и писал: "Какое заблуждение и незаслуженное оскорбление назвать изнуренного работой и нуждой тунгуса, когда он лежит, наливаясь силой для исполнения пожизненного каторжного "урока", имя которому - охотничий промысел, - ленивым!"

Охота увлекала Аврамова. Она обладала своеобразной прелестью, наполняла сознанием своего могущества, но это только тогда, когда ты можешь сам решить: идти или нет. Но для тунгуса не было такого выбора. Для него не идти, значит обречь себя и семью на голодную смерть. Аврамов сознательно, из последних сил шел на ежедневный промысел, чтобы до конца испить горькую чашу таежного человека. Только так можно было понять его жизнь, его психологию. Глядя, как с первобытным страхом смотрит тунгус на обряд шаманского камлания, можно было сделать поспешный вывод о его робости. Но Аврамов видел, как тот же тунгус один выходил с пальмой (вид пики: тяжелый нож на полутораметровом древке. (Прим, авт.) ) на медведя и побеждал его! Сколько интересных фактов дала ему новая зима, проведенная среди таежных людей!

А между тем в Туруханск уже летели запросы с требованием сообщить о местонахождении "государственного преступника" Ивана Аврамова. Уездный заседатель и исправник сообщают, что он находится в Усть-Турыжском "казенном магазине" под постоянным присмотром тамошнего пристава Сидельникова.

Но окружной начальник Тарасов запрашивает с удивительной настойчивостью.
"Как ведет себя государственный преступник? Где находится сейчас и чем занят?"

И туруханский заседатель отвечает с полной серьезностью:
"Оный преступник Аврамов со временем сего нахождения при Усть-Турыжском урочище в дурных и законопротивных поступках мною замечен не был". И все-таки факт длительного отсутствия дошел до Енисейского губернатора Копылова, только что сменившего Ковалева, бывшего в приятельских отношениях с купцом Щеголевым. Завертелось колесо бюрократической машины. Но обо всем этом до поры до времени не знал Иван Борисович, как не знал и о нечаянной радости, ожидавшей его в Туруханске.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Аврамов Иван Борисович