Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Аврамов Иван Борисович


Аврамов Иван Борисович

Сообщений 11 страница 12 из 12

11

"БЕЗ НИХ ОНЕГИН ДОРИСОВАН..."

Аврамов не мог удержать возгласа удивления, увидев на берегу столько встречающих и впереди всех - исправника Добрышева. Такого еще не бывало. На секунду мелькнула мысль: уж не арест ли, но заметив в толпе улыбающееся лицо Лисовского, помахал приветливо рукой.

Он не знал о затянувшейся переписке туруханского исправника с Тарасовым, о беспокойстве Добрышева. Не об его персоне, разумеется: задержись еще Аврамов, или случись с ним что в дороге, - отвечать придется им уже не только перед окружным и губернским начальством, а - бери выше! Государственные преступники имели право скончаться на глазах у них, а вот исчезнуть бесследно - ни-ни! Потому и встречал Добрышев: в полном ли порядке?

Пристав Сидельников, сопровождающий Аврамова, доложил ему по форме, шепнул многозначительно: "вам сюльприз". Добрышев благосклонно махнул рукой Аврамову.

- Отдохнете, сударь, зайдите доложиться. На крыльце дома его встретила приветливо Анисья Семеновна. Из-за спины ее выглядывала ...Арина, не в силах сдержать радостной улыбки.
Через час, доложившись по форме исправнику, чем польстил ею самолюбию, Аврамов сидел в доме Сусловых. Михей встретил его спокойно, но несколько настороженно, или скорее всего смущенно.

- Садись, Иван Борисович, в ногах правды нет. - Ухмыльнулся. - Недолго, как видишь, купечествовал я в Енисейске. Лопнуло мое дело. Общипала меня енисейская купеческая братия, как рождественского гуся. Вот только что сожрать не успели - костистым показался. Словом - купец из меня не вышел. Сноровки нет. Увертливости. Как и у тебя...
- Нет, почему же, Михаил Иннокентьевич, поторговал я не так уж плохо. Как говорят, "навар" есть.

- У меня тоже по-первости был. Да не ко двору купеческой гильдии пришелся. Слухом пользуюсь: и ты им шибко не по нраву. Одно слово - поперечь горла встал. Не на их манер ты торговлишку ведешь. Вот оно как. А им через тебя - убыток. - Михей Суслов сочувственно продолжал: - Скажу тебе правду: прослышал ненароком, что енисейские купцы сговорились не продавать больше товаров ни тебе, ни господину Лисовскому. А окружной начальник господин Тарасов на их стороне. Он исправника депешами завалил. Окружной-то не от закону кормится, а от мошны купеческой. Какой резон ему тебя защищать, хучь ты и по закону торгуешь?

Аврамов подумал, что, пожалуй, теперь самое время известить обо всем, да как-то частным порядком, Щеголева. Похоже, что без его поддержки - все затормозится. Иван Борисович расстроился: ведь он шел к отцу Арины с определенной целью - свататься. Обнадежил его и ласковый взгляд Анисьи Семеновны.

Сейчас она, накрывая на стол вместе с невесткой, гремела посудой и бросала досадливые взгляды на сына. Он же, пряча в усах ухмылку, старался взглядов ее не замечать.

Чего греха таить - он мечтал о выгодном замужестве дочери. И поначалу от женихов отбоя не было. Но Арина сразу же проявила крепкий отцовский, а точней - бабушкин характер. Пригрозила, что руки на себя наложит, в Енисей кинется, если заставят ее насильно выходить замуж. Отец смирился до времени: куда спешить, если дочь-красавица и дела идут в гору? К тому же Арина очень легко устроилась домашней учительницей к енисейскому купцу Кытманову и кормила, как говорится, сама себя. Конечно, отцовская воля - закон. Отец и за косы мог притащить дочь и бросить к ногам жениха. Михей, сам человек свободолюбивый, хотя и крутой характером, так поступить не мог. Когда же из купечества ничего не вышло, и Михей Суслов обанкротился, - сватов не принимал из гордости. Отдавать любимую дочку в чужой дом из милости не позволяла натура. Уж лучше отдать за простого туруханского парня, ровню. Арина встретила известие о переезде к бабушке с великой радостью, чем обрадовала ни о чем не догадывающихся мать и отца. И только в Туруханске понял Михей, почему противилась замужеству Арина и так рвалась обратно.

И вот она, бабушка, и Иван Аврамов, "государственный преступник", человек с шатким настоящим н неизвестным будущим - сидят перед ним. Суслов вздохнул.

- Испортил ты мне дочь, Иван Борисович, - обучил девку грамоте, разных там мечтаний вдолбил в голову, вот и получилось из Арины - ни то ни се. Барские замашки усвоила, платья да разные там фигли-мигли шить, научилась. Кому она нужна такая?
- Мне! - воскликнул Аврамов. - Конечно, я понимаю, что мое положение пугает вас...
- Да, брось ты, Иван Борисович! - поморщился Михей, - ежели бы даже у тебя ноздри были рваные, а окажись ты крепким, да честным - разве я испужался бы? А с другой стороны - хотелось бы Арину покрепче устроить, штоб не маялась, как отец. Я-то опять в Дуднику подамся - одна дорога в промышленники. Сына да младшую дочь поднимать надо. А у тебя, говорю я, положение аховое. Того и гляди на моем месте окажешься: как в сказке, что читал Федор Петрович, - у разбитого корыта. Чем жену кормить будешь? И детей...

Аврамов понял искренность работящего, честного человека, пытавшегося выбиться "в люди", и рассказал о предложении Щеголева и попросил даже с письмом к нему. поехать в Красноярск, взять в кредит товары, а потом уже ездить торговать, а возможно, и осесть где приказчиком Щеголева, добавил, что тот просил подыскать ему нужных людей.

- Да чего ты тянул, Иван Борисович, с таким известием? - повеселел Михей. - Я-то, тоже в ум взять не могу - чего это красноярский купчина и с исправником и судебным заседателем дружбу завел. И к господину Лисовскому не раз заглядывал. А уж Кандин-то, Кандин, - прямо, как брат родной, тебя на весь Туруханск расхваливает. А оно вон как обернулось. - И крикнул громко. - Бабы! Чего вы там, как тараканы за печкой, шебуршите? Арника, шельма востроглазая! Садись с Иваном рядом. Начнем свадьбу по-сибирски, без растяжки...

Действительно, Щеголев вел разговор и с Лисовским, но Николай Федорович, как и Аврамов, не дал твердого согласия, а обещал лишь подумать, обговорить все с товарищем и тотчас сообщить в Красноярск.

Но неожиданно, буквально на следующий день после свадьбы, Аврамова и Лисовского вызвал к себе исправник. Это было непонятно: последнее время исправник заходил к ним сам, без официальностей. В канцелярии все разъяснилось: из Енисейска пришло строгое предписание задержать возможный отъезд государственных преступников до прибытия ревизора. Исправник заметно волновался.

- Не торговали ли вы, господа, чем-либо недозволенным? - Встревоженно шаря по их лицам спрашивал перепуганный Добрышев. - А может, вели неосторожные разговоры со встречными купцами? - Добрышев не прочь был иметь дополнительный куш от любой торговли, но слово "ревизор" повергло его в панику. Исправник сообразил, что все это интриги рассерженного на декабристов купеческого гнезда. На купцов ему было наплевать. Но за их спиной стоял окружной начальник Тарасов.

Инспекционная поездка нового енисейского исправника в Туруханск разрядила обстановку. Дмитрий Иванович Францев, молодой, образованный чиновник оказался в Енисейске преисполненный благородного стремления содействовать развитию северной окраины губернии. Действуя сообразно предписаний, он начал борьбу с лихоимством местных чиновников, со злоупотреблениями торговых людей.

Характеристика Аврамова и Лисовского, которую ему дали в окружном управлении - никак не вязалась с тем, что он здесь увидел и услышал. Уездный заседатель и исправник, весьма довольные подарками, а также жены их, польщенные обходительностью и вежливостью декабристов, отзывались о них, как о людях благопристойных, воспитанных, ведущих образ жизни в полном соответствии с их положением. Особенно рассыпался в похвалах отец Иннокентий, чувствуя себя на седьмом небе от выполненных обещаний Аврамовым и Лисовским. Еще осенью он получил списки от них через урядника Кандина, вернувшегося со Щеголевым с верховьев Тунгуски, и начал ходатайствовать об открытии церковно-приходской школы для инородцев. Так что и по его отзывам "государственные преступники" стали людьми и высоконравственными и благопристойными. Отец Иннокентий не только дал согласие исправнику сослаться на эти его слова, но и присовокупил, что тотчас вышлет в Красноярск подробную характеристику, ибо "умонастроение сих людей благонамеренное и отношение к святой церкви благолепное".

Исправник Францев был доволен всем услышанным. Проникнувшись чувством глубокого уважения к Михаилу Александровичу Фонвизину, только что, в 1834 году, водворенному на жительство в Енисейск, он не хотел верить, что в этой когорте есть стяжатели и развратники.

Аврамов и Лисовский, сидя за чаем в общей кухне, встретили енисейского исправника настороженно, готовясь к новому удару, но тот с первой фразы расположил их к себе. Приветливо улыбаясь, он вежливо поклонился.
- Господа Фонвизины из Енисейска просили передать вам самый теплый привет и наилучшие пожелания.
- Вы не шутите, господин исправник? - воскликнул Лисовский. - Когда они там появились?
- Совсем недавно. И они просили вас при первой возможности пожаловать к ним в гости. Встреча затянулась до поздней ночи, и исправник ушел от декабристов в расстроенных чувствах.

"Сколько прекрасных людей гибнет втуне!" - И понял он причину енисейских сплетен и гнева окружного начальника Тарасова. Аврамов и Лисовский, начав торговать по-новому, спутали все карты енисейским купцам. Торговлей своей внушали мысль инородцам, что пушнина их стоит гораздо дороже. И как ловко поступали они, показывая при досмотре Указ о запрещении частной торговли вином и водкой! Купцы же, в сговоре с приставами казенных магазинов, давно обходят Указ. Вот и пришлось приставам да вахтерам, скрепя сердце, лишая себя солидного куша, изымать вино из-за боязни, что новые "купцы" донесут начальству.

"Как же не злобствовать и енисейским купцам и Тарасову, заинтересованному в их барыше! - усмехался невесело Дмитрии Иванович.. - Уживусь ли я в Енисейске? Экий муравейник нужно ворошить! А каково им-то, ссыльным?"

В Енисейск декабристы и Францев выехали вместе, сначала в разных илимках, подальше от лишних разговоров, а затем на одной, коротая длинную дорогу в разговорах. Ехала с ними и Арина, счастливая, что муж не захотел оставлять ее одну.

Аврамов, поглядывая на молодого исправника, говорил обстоятельно, советуя в борьбе с лихоимцами быть чрезвычайно осмотрительным.
- Учтите, Дмитрий Иванович, местные купцы наловчились обводить вахтеров вокруг пальца. Да и не обязательно обводить: достаточно подмазать. Пускай это уже в прошлом, но мне по роду службы пришлось немало повозиться с интендантским жульем. Мой непосредственный начальник, генерал Юшневский, был великий дока по этой части. Он, как никто, умел выводить на чистую воду интендантскую братию. Солдаты боготворили его: если генерал начал ревизовать полк - никакие уловки не помогут. Так вот. Вам надобно знать, что приказчики и даже сами хозяева обязаны иметь накладные на весь товар, дабы исправно платить пошлину. Уже одно сокрытие товара от пошлины по закону влечет штраф или более серьезное наказание. Внутренние таможенники, или вахтеры, опять-таки по закону обязаны следить и за качеством товара. А ведь мало того, что они инородцам сплавляют гнилую муку и продают им вино, они и вино-то готовят для них по своему рецепту. Эдакую адскую смесь - из водки, табака и вываренного чая. Да вот, Иван Дмитриевич, смотрите! Плывут две илимки. Прикажите произвести досмотр. Пусть казаки не поленятся переворошить мешки. В нижнем ряду обязательно будет гниль, а в трюмах, залитых специально водой, бочонки с этой смесью. Ну, а нас, от разговоров подальше, прикажите высадить на противоположным берег.
Как и предполагал Аврамов, насмотревшийся уже на проделки торгашей, Францев, лично возглавивший досмотр, обнаружил и товар сверх накладных и всякую заваль и муку пополам со сметками и отрубями и, конечно, "настойку".

Пришлось одного из сопровождающих казаков отправить обратно в Туруханск, чтобы опечатанный товар и вино сдать местным властям согласно описи и акту.

Образцы табачной "настойки" Францев повез в Енисейск. Взял он также меру гнилой муки и кусок прелого сукна. Все это он решил предъявить окружному начальнику и отправить в губернскую канцелярию в Красноярск. После первого крупного "улова" рассвирепевший енисейский исправник не пропустил вниз без досмотра ни одного купца. Францев понимал, что этим самым он восстановит против себя енисейское начальство, а возможно, и погубит карьеру.

Дом Фонвизиных был каменным, новой архитектуры, в стиле "сибирского ампира" - с большими окнами и витиеватой лепкой по карнизу. Но не этим он отличался от других: подобных домов у зажиточных граждан Енисейска было немало. Здесь возле дома и во дворе, окруженном не обычным для сибирских построек глухим забором, а легкой оградой кованого железа, радужно сияли цветочные клумбы. Возле одной из них, с лейкой в руках, стояла миловидная молодая женщина, в темном не по сезону платье.
- Наталья Дмитриевна! - негромко окликнул ее Лисовский, - гостей принимаете?
- Боже, Николай Федорович! - радостно откликнулась она. - Какой нечаянный сюрприз, и Аринушка с вами, - Наталья Дмитриевна пристально вглядывалась в лицо Аврамова. - Если не ошибаюсь... Иван Борисович? Простите, не признала сразу: ведь прошло семь лет... И каких...
- Машенька! - обратилась она к девочке, - окажи любезность, скажи Михаилу Александровичу, что к нам пожаловали гости.
- Супруг все пишет, делает переводы, а вот я... - Наталья Дмитриевна грустно улыбнулась, - как пьяница в вине топлю свое горе в цветах.

Друзья уже знали о семейной трагедии Фонвизиных: Наталья Дмитриевна, следуя за мужем на каторгу, вынуждена была оставить дома двух малолетных детей. Такова была воля монарха. А дети, рожденные в ссылке, умирали один за другим. Невольно бедная женщина да и Михаил Александрович привязались к дочери исправника Францева, Маше, оказывая на нее самое благотворное влияние.

Много лет спустя Мария Дмитриевна Францева напишет о Фонвизине: "Радушная внимательность и сердечная признательность за малейшую услугу были отличительными чертами его характера".

- Друзья мои! - высокий, полный, с несколько одутловатым лицом хронического сердечника, Михаил Александрович Фонвизин показался на крыльце и широко распахнул руки. Приветливо поздоровался с Ариной, поздравил молодых, подмигнул заговорщицки Лисовскому и взял жену ласково под руку. - Танюша, уж ты распорядись сегодня с обедом сама, а вот уж вечером я расстараюсь! Пока готовишь на стол, мы покурим у меня в кабинете.

Рассадив гостей, предложив взять трубки с длинными чубуками, Фонвизин сказал:
- Вы, кажется, успели познакомиться с Шаховским? Федор Петрович был мне близко знаком. Пожалуй, был даже товарищем. Это был человек прекрасной и чистой души.
- Был?!
- Да, был... - Фонвизин страдальчески поморщился. - Федор Петрович скончался в 1829 году к Спас-Ефимовском монастыре к Суздале, тридцати трех лет от роду. Он первый - после казненных... Моя жена также близко знала Федора Петровича и его жену. Узнали мы об этом всего неделю назад. Потому Натали и в трауре.
- Что же произошло?

- Подробности смерти мне неизвестны. Сейчас в Енисейске, проездом, находится новый губернатор. Один из его чиновников сообщил только то, что я вам сказал. Мое мнение: с ним сделали в монастыре то, что не успели здесь сделать с Бобрищевым-Пушкиным - свести с ума. Ходят слухи, что последнее время у него, кроме стычек с Тарасовым, были серьезные столкновения с настоятелем Спасского монастыря - архимандритом Ксенофонтом. Только, господа, прошу - ни слова при Наталье Дмитриевне! Жестокие испытания сделали ее чрезвычайно набожной, и она веру в господа смешивает с верой в этого православного иезуита Ксенофонта. А он сделал немало, чтобы довести до душевного расстройства и Федора Петровича, обвинив его чуть ли не в ереси...

Когда друзья рассаживались за столом, Лисовский, услышав, как Фонвизин назвал жену Таней, шепнул Аврамову:

- Ты лучше меня знаешь Пушкина: даже знакомился с ним. Михаил Александрович всерьез верит, что Наталья Дмитриевна послужила прообразом пушкинской Татьяны?
- Друг мой, - тихо ответил тот, - я могу предполагать, что и друзья - соседки Пушкина - Анна и Евпраксия Вульф, знакомые ему с детства, могли стать ее прообразом. Но мне хочется верить, что "сквозь магический кристалл" он разглядел именно эту удивительную женщину.
- О чем вы шепчетесь, господа? - Наталья Дмитриевна шутливо погрозила пальцем.
- Извините, дорогая хозяйка! - Аврамов встал. - У нас зашел с Николаем Федоровичем интересный разговор, и я попрошу разрешения прочесть последние строфы из "Онегина".

Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован,
А та, с которой образован Татьяны милой идеал,
О много, много рок отнял!

Губы Натальи Дмитриевны предательски дрогнули. В комнате повисло тягостное молчание.
- Прошу вас, Наталья Дмитриевна, простите великодушно за бестактность! - смутился Аврамов, вспомнив, что Фонвизины всего лишь год назад похоронили родившуюся в Сибири малютку-дочь.

- Не надо, Иван Борисович, - я понимаю, что вы не хотели причинить мне боль. А рок... Он у многих отнял еще большее. И я счастлива тем, что не принадлежу к той низкой "троице" (Только три жены декабристов отказались от мужей. Дав им благословление на новое замужество, Николай I попрал и церковные каноны и российские законы, по которым двоемужие каралось отлучением от церкви и вечной каторгой. (Прим. авт.))
Фонвизин ласково погладил руку жены.

- Если бы не моя Танюша, не знаю - выжил бы я... Она избавила меня не только от одиночества. Вы только подумайте! - Михаил Александрович в волнении встал. - Она, когда я бывал болен, одевала мужской костюм, спускалась в сырое подземелье и выполняла мой каторжный "урок".

- Вот так всегда, - Наталья Дмитриевна, успокоившись, улыбнулась. - Мне все твердят: Татьяна, Татьяна... Да что мог найти во мне гений России? - Она зарделась, лукаво взглянула на мужа. - Ну разве, что сходство в девичьей влюбленности в одного московского донжуана? Это все друг Александра Сергеевича и мой друг Иван Пущин что-то рассказал Пушкину... И только... Канва, сюжет, интрижка...

Да, действительно, декабрист Иван Иванович Пущин рассказал Пушкину романтическую историю Наташи. Она влюбилась в московского щеголя Рунсброка, который отверг ее девичьи признания. Исследователь семейной переписки Фонвизиных А. Шенрок установил и такую деталь: встретив на балу уже замужнюю Наталью Дмитриевну, Рунсброк влюбился в нее.

Но не "канва" привлекала Пушкина. Он, по всей вероятности, много хорошего слыхал о Наталье Дмитриевне не только от Пущина, тайно влюбленного в нее, но и от других своих друзей. Есть сведения, что первоначально великий поэт назвал героиню своего романа Наташей.

Все без исключения собратья по каторге и ссылке преклонялись перед Фонвизиной, умной, обаятельной женщиной. Декабрист Лорер писал: "В ее голубых глазах светилось столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог смотреть ей прямо в глаза".

Образ Натальи Дмитриевны пленил и Льва Толстого, и, готовя материалы к роману "Декабристы", он хотел сделать главной героиней Наталью Апыхтину (девичья фамилия Фонвизиной - Апухтина). Познакомившись с письмами Натальи Дмитриевны, он назвал их "прелестным выражением духовной жизни замечательной русской женщины". И никто из исследователей не нашел нескромным искреннее, откровенное письмо Фонвизиной И. И. Пущину: "Ваш приятель, Александр Сергеевич, как поэт, прекрасно и верно схватил мой характер, пылкий, мечтательный и сосредоточенный в себе, и чудесно описал первое его проявление при вступлении в жизнь сознательную. Потом гадательно коснулся другой эпохи моей жизни и верно охватил главную тогдашнюю черту моего характера". Ну, а Михаил Александрович? Можно сделать такое вольное предположение, что и Фонвизин мог быть прототипом Гремина. Безумно храбрый, прямой и неподкупный, участник Аустерлица, герой Отечественной войны, генерал-майор. Разве этому "бойцу с седою головой" не пристало быть мужем Татьяны?

"Его фигура была колоссальна и величественна, - писал о Фонвизине декабрист Разен, - в нем было что-то рыцарское, но под суровой и угрюмой внешностью скрывалась внутренняя доброта".

Жизнь Натальи Дмитриевны и Михаила Александровича была полна прекрасных и трагических мгновений. Не напрасно ими интересовались, восхищались и Толстой, и Некрасов.

Великий поэт-демократ "с дрожью в пальцах" прикасался к письмам декабристов. И мы сегодня не перестаем поражаться: как смогли, где нашли душевные силы, нравственное мужество жены декабристов, чтобы ни единым словом не выказать свою боль? И не только переносить свои тяготы, но и помогать всем ссыльным? Некрасов не успел, не смог из-за цензурных рогаток закончить поэму "Русские женщины", где собирался раскрыть образ и Натальи Фонвизиной. Но эти строки в авторском примечании относятся и к ней.

Быть может мы, рассказ свои продолжая,
Когда-нибудь коснемся и других,
Которые, отчизну покидая,
Шли умирать в пустынях снеговых.
Пленительные образы! Едва ли
В истории какой-нибудь страны
Вы что-нибудь прекраснее встречали.
Их имена забыться не должны.

Фонвизину минуло 47 лет. Раны, Петропавловская крепость, каторга и ссылка расшатали могучий организм Михаила Александровича, но не отразились на его несгибаемом духе. Он по-прежнему много работал, и его несколько скептический ум, спокойная трезвость не только бывшего воина, но и политика, которым восхищались все, знавшие Фонвизина, нисколько не ослабли. Мысли свои он выражал с прямотой, свойственной натуре цельной и глубоко убежденной в своей правоте.

- А скажите, Михаил Александрович, - вдруг отбросив робость, невольно охватившую его при знакомстве с "воином и мужем", спросил Аврамов, - вы не жалеете о содеянном?
Фонвизин глянул на него из-под насупленные бровей.
- Если бы я не знал вас по читинской каторге, я мог бы и обидеться... О содеянном... Мы немало говорили об этом. Быть может, мы и поспешили, но все- таки это опыт, пример. Беда, что не было у нас ясной программы...
- Как, Михаил Александрович?! А "Русская правда" Пестеля?

- Это прекрасная утопия, друг мой! - Фонвизин поднял руку. - Подождите, выслушайте до конца мысль горькую, но по разумению моему - правильную. Наша беда, наша трагедия - это двойственность нашей задачи. Вспомните, кто делал Великую буржуазную революцию во Франции? Буржуа! Буржуа против дворянства... А мы руками дворян и только дворян намеревались проделать революцию буржуазную, создать республику на месте монархии.

Друзья слушали Фонвизина с большим вниманием. Мысли, которые он излагал, поражали своей новизной, хотя их убийственная логика вызывала у Аврамова какой-то неясный внутренний протест. Умозаключения Фонвизина безжалостно обнажали суть дворянского движения. И вместе с тем Аврамов чувствовал, что Фонвизиным руководит не скептицизм, не чувство раскаяния, что проскальзывали у импульсивного Лисовского, а глубокие аналитические размышления. Постепенно он понял, что Михаил Александрович не просто анализирует, не только размышляет о свершившемся, он свои мысли как бы примеряет, проецирует на будущее.

Аврамов сидел, не шевелясь, забыв даже подносить чубук трубки к губам. Если Лисовского чуть- чуть коробили жесткие выводы Фонвизина, то крепкая натура Аврамова воспринимала его слова, как удары кремня, высекающие искры. Именно такого разговора, обнажающего не только ошибки, но и без малейшей тени самомнения определяющего им место в истории, и не хватало до сих пор узникам Туруханска. То, чем закончил Фонвизин, было для друзей совершенно неожиданным.
- Вы не слыхали о Конституции Панина - Фонвизина? Фонвизина - это моего дяди, Дениса Ивановича. Не знаете? А вот Павел Пестель ее знал. И знал досконально. И не извлек надлежащего урока из нее. Конституция эта - тайная, она предназначалась сначала для Екатерины, а затем для Павла. Панин и Фонвизин ознакомили наследника с Конституцией, и тот так жаждал трона, что тотчас подписал ее, согласясь безоговорочно на ограничения самодержавия. Как видите, "Конституция" Никиты Муравьева и "Русская правда" Пестеля родились не на голом месте. Поначалу с Конституцией Панина - Фонвизина согласилась Екатерина II. К концу августа 1762 года, казалось, - как рассказывал мне отец, - осуществится реформа. Но ее отвергли, сначала сама Екатерина, затем и Павел I. И почему вы думаете? Ограничение власти самодержавия означало ограничение власти и дворян. Следовательно, конституционная монархия, как скажем в Англии, - для нас в России была бы уже шагом вперед. А Постель хотел сразу республику. Вот почему я отстаивал тогда и придерживаюсь убеждения поныне: революционные преобразования должны происходить постепенно, после тщательной подготовки.
- И все же, - возразил Аврамов, - деспотии, произвола честные люди России не могли больше терпеть! Мы дали пример. С нами жестоко расправились. Но пока мы живы - мы должны здесь, в Сибири, содействовать развитию самосознания народа.
- Но как? - Лисовский горько улыбнулся.
- Да хотя бы личным примером!
- Не очень-то большая утеха быть апостолом.

- Зачем так категорично, друзья мои? - поднялся Фонвизин. - Не надо быть апостолом - достаточно в любых условиях оставаться просто человеком. Уже одно это действует благотворно. На следующий день рано поутру в дом Фонвизиных пришел Францев.
- Есть приятная новость, - с порога объявил он. - Господин окружной начальник Тарасов изволили приказать: "Немедля расселить государственных преступников по разным домам, а будя изъявят несогласие - водворить силою в съезжую". Но услыхав такое указание, господин губернатор Копылов, к счастью оказавшийся в соседнем кабинете, вышел и сказал, поморщившись: "Полноте, господин Тарасов! Господам, Высочайшим Указанием, разрешен разъезд с целью торговли, и я не вижу в краткой встрече ничего предосудительного. Употребите служебное рвение на другое".

Господин губернатор весьма недоволен деятельностью окружного начальника. Ну, и главное, он просил вас, господа, всех троих, пожаловать к нему. Прошу отметить: просил, а не приказал, - закончил Францев.

В Енисейске Аврамов и Лисовский задержались. Исправник Францев сумел в выгодном свете представить благонамеренное желание "государственных преступников" направить свою энергию на необходимую краю частную торговлю. Невольную помощь оказал и находившийся в Енисейске губернатор. Не обладая качествами Степанова, он все же понял, в чем был секрет его авторитета, и играл в либерала.

Декабристов принял он довольно любезно и даже пригласил сесть в присутствии Тарасова. Окружной начальник оробел: ему доставляло особое наслаждение смотреть на стоящего перед ним бывшего генерал-майора Фонвизина. Правда, откровенное презрение на его лице доводило чиновника до исступления. Если бы знал он, как ненавидел, боялся и все же продвигал Фонвизина по службе "почивший в базе" император Александр I, как предлагал под "честное слово" отпустить его Николай I. Фонвзин не дал императору-палачу обещания быть верноподданным и отказался совершить побег за границу, задуманный его бывшими солдатами, которые несли караул в Петропавловской крепости.

Ничего не понимал Тарасов сейчас, слушая Фонвизина, разговаривающего с губернатором без тени подобострастия.

Приезд губернатора и встреча с ним также неожиданно сыграли решающую роль в личной судьбе Николая Федоровича Лисовского. Помог счастливой развязке и приехавший в Енисейск Щеголев. Купец Кытманов, отец Лизы, девушки тихой, мечтательной, с первого взгляда влюбившейся в Лисовского, дал понять ему: будет у тебя свое дело - будет у тебя и дочка моя. То, что жених значится в "государственных преступниках", не смущало его: Сибирь привыкла принимать людей разного сорта, и по сути была большей частью заселена людьми подневольными. Он уж было назначил свадьбу, да прослышав о гневе Тарасова, притормозил. Знал его крутой нрав. Боялся, что загонит ссыльного "куда Макар телят не гонял". Не уразуметь было ему, что "государственные преступники" не по зубам окружному: пакость сделать может, а судьбой распорядиться - не дано. Решил подождать и дождался. По городу пронесся слух: губернатор дал нагоняй окружному за грубое к ссыльным отношение. А тут подвернулся Щеголев и намекнул: положение Лисовского прочное и в бедняках ходить никак не будет.

Свадьбу сыграли решительно, тут же, в Енисейске. Щеголев вызвался быть на свадьбе посаженным отцом и приготовил молодым богатый подарок. Купечество покряхтело и смирилось. Ссориться со Щеголевым было накладно. Свадьба оказалась пышной: купцы в подарках старались друг перед другом и перед Щеголевым.

Не успели ссыльные декабристы возвратиться из Енисейска на места своего поселения, как прибыло известие: "Государственному преступнику Михаилу Фонвизину Высочайшим утверждением определен местом жительства Красноярск".

С радостью за изменение в его судьбе - все-таки Красноярск губернский город - друзья проводили Михаила Александровича..

Господин губернатор весьма недоволен деятельностью окружного начальника. Ну, и главное, он просил вас, господа, всех троих, пожаловать к нему. Прошу отметить: просил, а не приказал, - закончил Францев.

В Енисейске Аврамов и Лисовский задержались. Исправник Францев сумел в выгодном свете представить благонамеренное желание

0

12

ПРАВО НА ПАМЯТЬ

С разрешения губернатора Аврамов на следующую весну снарядил илимки на Нижнюю Тунгуску. Теперь не только для своей торговли, но и для Щеголева. Лисовский как обычно выехал в низовья Енисея.

После того, как ссыльные декабристы были демонстративно обласканы губернатором Копыловым, окружной начальник Тарасов остерегался открыто притеснять их.

Может быть, господин губернатор имеет какие- то "высочайшие" указания? Но главным было но это. Главное - взятка. Однако енисейские купцы не оставляли его в покое: особенно им досаждал Аврамов в принадлежащей доселе только им одним таежной вотчине. Услужливый чиновник канцелярии напомнил Тарасову, что в последнем рапорте туруханский исправник умолчал о местонахождении "государственного преступника Аврамова". Окружной начальник задумался.

В феврале 1837 года Добрышев получает запрос из Енисейска. Но что ответить, если Аврамов находился за тысячу верст от Туруханска, на притоке Тунгуски реке Кочечуме и никакой связи с Турыжским зимовьем до весны не будет? А отвечать надо.

Туруханский заседатель проявил чудеса "оперативности". 4 марта он получает якобы от усть-турыжского пристава рапорт, о чем и сообщает 28 марта с очередной почтой в Енисейск.

"Оный преступник Аврамов, со временем его нахождения в Усть-Турыжском урочище, в дурных и законопротивных поступках замечен не был".

Тарасов успокоился: рапорт получен, форма соблюдена. Однако купцы, узнав, что неугомонный ссыльный опять зимует в верховьях Тунгуски, не на шутку всполошились: они резонно рассудили, что туруханское начальство и пристав Сидельников, до сих пор сидевшие на их "хлебах", имеют к новоявленному купцу свой интерес. Поняли, правда, с большим запозданием: Щеголев уже распространил свое влияние не только на низовья Енисея, но и на Нижнюю Тунгуску. И немалую роль в этом сыграл Аврамов - резонно рассудили они.

В губернскую канцелярию поступил донос о постоянных и длительных отлучках государственного преступника Аврамова. Доносом заинтересовалось и жандармское управление.

И вот из столицы губернатору Копылову за подписью Бенкендорфа пришло письмо. Шеф жандармов и начальник "личной, его Императорского Величества канцелярии" прозрачно намекал:
"Его Величество признает весьма неудобным отпуск людей сего рода в столь отдаленные места".

Как будто бы сам Туруханск, лежащий на границе Полярного круга, не был столь отдаленным местом!
Так с усмешкой и сказал Щеголев встревоженному губернатору, посоветовав написать обстоятельную записку на "Высочайшее имя", объясняющую, что по сибирским масштабам тысяча верст имеет меньшее значение, чем в Европейской России - сотня.

Предприимчивый, умный купец почувствовал, что правительство все более склоняется к развитию частной торговли, и очень ловко ввернул: Аврамов и Лисовский, как доверенные лица купца первой гильдии, способствуют изучению возможности расширения рынка. Не более. Настоящая же торговля будет сосредоточена в руках только именитого купечества.

Щеголев не хотел упускать начатого дела и выехал в Еннсейск, испросив разрешения на вызов туда Аврамова или Лисовского, якобы для отчета окружной канцелярии о проделанных и предполагаемых поездках. Губернатор не возражал.

В этот раз в Енисейск выехал Аврамов. Лисовский только что вернулся с очень трудной путины и чувствовал себя крайне усталым. Аврамов замечал, что не только усталость физическая гнетет товарища: Лисовского мало-помалу начало одолевать безразличие, даже апатия. Было много печальных и трагических известий. Так весной 1837 года друзья узнали враз и о смерти многих товарищей и о гибели Пушкина. В таком гнетущем состоянии и уехал Лисовский в низовья Енисея, но откладывать поездку было нельзя: свои небольшие товары, а главное Щеголева должны быть доставлены в срок.

Вернулся он на первый взгляд успокоенным. Несколько успокоился после поездки на Тунгуску и Аврамов. Тогда они вновь разговорились на старую тему.

Аврамов, не обращая внимания на ироническую усмешку Лисовского, начал высказывать свои соображения. Его интересовала далекая история тунгусов, истоки их культуры. Как далеко простираются их племена на восток? Он знал, что историей народов Сибири занимаются и Чижов, и Лунин, и Бестужев, и Муравьев. Узнал от енисейских друзей, что недавно переведенный из крепостного заточения в ссылку, в Акшу, Кюхельбекер не только занимается историей, этнографией и местными языками, но и наперекор всему обучает детей бурят и тунгусов.

Но Лисовский в этот раз слушал рассеянно. Даже, пожалуй, не слушал. Наконец он заговорил:
- Убит Пушкин. Умерла Александра Муравьева, нет Шаховского, Шахирева, Заикина, Иванова, Фур- маца, Андриевича. Мы еще живы, но уже мертвецы. Кто к нам проложит тропу? Кто? Да, прекрасно говорил Кюхля в двадцать первом: "Насилие, принуждение никогда не искоренят из человеческих душ то, что ход времени в них развил". Это ему обошлось ссылкой на Кавказ. А теперь, после каземата - Акша. Кому нужен его гений, если даже Пушкина не пожалели! Кому нужна твоя человеческая душа, твои поиски, твои заметки, твои знания? Мы вычеркнуты из списка живых... О нас уже современники забыли, а ты говоришь о потомках, мечтаешь о будущем. Кому нужны наши жалкие рассуждения о будущности Туруханского края?

В Енисейске Аврамова ждал неожиданный и радостный сюрприз: Францев вручил ему двухтомник историка-статистического и этнографического труда "Енисейская губерния". Долгожданная работа Александра Петровича Степанова наконец-то вышла в свет!

И с большой радостью Иван Борисович увидел, как широко он использовал их материал, даже закавычив его во многих местах. Степанов не мог назвать источники сведений, но все равно - их труд не пропал даром.

Поздней многие авторы поступят подобным образом, чтобы как-то поведать потомкам о культурном, научном подвижничестве декабристов. В "климатологический атлас Вильда" вошли данные за девять лет по Красноярску, которые сделал декабрист Митьков. Миддендорф назовет деревню Назимово научной станцией, сообщив нам еще об одном подвиге якубовича. Даже епископ Нил использовал в своей работе о буддизме и ламаизме, с согласия Михаила Бестужева, его этнографический труд "Гусиное озеро". Но туруханские изгнанники так и не узнают об этом, они только ясно поймут, что надо твердо верить: их "скорбный труд не пропадет", тем более, что Степанов, книгу которого они с трепетом перелистывают, пишет более чем прозрачно.

Говоря о малом количестве школ в Енисейской губернии, он подчеркивает, что "...в нее (губернию - Ж. Т.) поступает такое количество грамотных людей, что никакие училища постольку доставлять не в состоянии. Сии грамотники повсеместно обучают молодых крестьян и детей..."

Именно с этого абзаца продолжили друзья тот нелегкий разговор, что возник как нечаянный исход долгих, тяжких дум.

Лицо Лисовского удивительно преобразилось, когда он взял в руки увесистый том. Аврамов начал:

- Николай Федорович! Я по глазам вижу, как тебе хочется внимательно ознакомиться с этим любопытным трудом. Мы уже полистали его с Францевым. Я уверен, что даже один этот труд не даст исчезнуть бесследно имени Степанова. И есть еще одна новость. Ее также поведал Францев. Сын Степанова, Николай, с которым мы довольно близко познакомились в Красноярске, от бытовых карикатур перешел к политическим, стал редактором журнала "Будильник" и пошел так далеко, что привлек внимание Бенкендорфа. Францев, не зная подробностей, сказал вскользь о каком-то шумном деле, связанном с фамилией Герцена. В этом деле, или движении, замешаны Степанов и Соколовский. Лисовский протянул руку.

- Извини, друг мой, за минутную слабость. Когда долю находишься один и когда не с кем поделиться сомнениями, невольно все мысли обращены внутрь себя и создается мнение, что ты и только ты одни на белом свете со своими горестями, заботами, сомнениями... А Степанов наш - молодец! "Сии грамотники..." Ишь ты, Эзоп! - И улыбнулся лукаво. - Значит, и мы относимся к ним?

- Да! - вспомнил Аврамов, - он, оказывается, не только поэт, историк, но и романист! Францев сказывал мне, что в Красноярске зачитываются романом "Постоялый двор", считая по каким-то признакам Степанова его автором. Издан он, как это практикуется часто, анонимно. В подзаголовке сказано лишь: "Записки покойного Горянова".

"Записки покойного Горяпова". Автором романа был не "друг Горянова, И. П. Малов", как было напечатано на титуле, а Александр Петрович Степанов, во многом использовавший в произведении автобиографический материал и скончавшийся в 1837 году, два года спустя после выхода романа. Так что, когда узники Туруханска узнали о романе, он стал действительно "записками покойного".

По словам писателя А. В. Дружинина, давнего почитателя Степанова и справедливого сурового критика, роман "Постоялый двор" имел успех и разошелся чрезвычайно быстро.

Уволенный с поста губернатора, "без права занимать административные должности", Александр Петрович Степанов, бесконтрольный владыка богатейшего и огромного края, остался, но существу, без средств к жизни. Десятилетнее "господство" не пополнило кошелек бескорыстного губернатора, не дало ни чинов, ни орденов. Вернулся Александр Петрович в родовое имение, в село Троицкое Калужской губернии, которое, оказывается, и не принадлежало ему: мать завещала имение внукам, а его имение продала, уверенная, что сын сумеет сколотить состояние в баснословно богатой Сибири.

Но Степанов, к удивлению знакомых соседей-помещиков, состояния не приобрел, а начал тихую, более чем скромную жизнь, не сетуя, однако, на свою судьбу. "Странный губернатор" стал "странным помещиком": не искал общества, не ездил по гостям и не принимал их. Все его мысли были там, в Сибири: он писал серьезный научный труд об Енисейской губернии, вкладывая в него не только наблюдения, статистические данные, но и свои размышления о будущности края. А в минуты, когда приходило творческое настроение, продолжал работу над давно начатым романом, возлагая на него большие надежды.

С тонкой наблюдательностью он описывал жизнь общества своей молодости, рассказывал о философских и литературных спорах, что велись в его время в московских и петербургских салонах. Особенно едко он высмеивал быт захолустной помещичьей среды, бичевал пороки чиновничества: лихоимство, угодничество, убожество их интересов. Не случайно тот же Дружинин писал: "Степанов по своей беспредельной честности не мог говорить хладнокровно о злоупотреблениях со стороны лиц, глядевших на обязанности службы не его глазами".

К концу 1834 года был закончен труд "Енисейская губерния". Чтобы скорей узнать значение своей научной работы, а вместе с тем доказать и значение своей десятилетней деятельности в Сибири и, наконец! - реабилитировать себя - он преподнес труд императору Николаю I.

Теперь, когда и общество узнало о работе Степанова, отмахнуться так просто от него было уже нельзя. Последовало "Высочайшее одобрение", награда по чину и более того, император распорядился выдать Степанову 10 тысяч рублей на возмещение издательских расходов и причислить опального губернатора к министерству внутренних дел с сохранением содержания!

С выходом в свет романа "Постоялый двор" наступила долгожданная пора и литературной известности. Степанов написал еще один роман, "Тайна", но он оказался слабее "Постоялого двора", о котором современники говорили: это творение должно жить в русской литературе.

Александр Петрович был тепло принят в литературных кругах Петербурга, вступил в число постоянных сотрудников "Библиотеки для чтения". С большим волнением узнал он о том, что Александр Сергеевич Пушкин, через мать декабристов Екатерину Федоровну Муравьеву, отправил его роман в Сибирь со своим автографом. Это для Степанова было самой высокой наградой.

И хотя в романе "Постоялый двор" нет и намека на симпатии к декабристам, он ценен тем, что в нем очень точно описано умонастроение русского общества периода, предшествующего восстанию. Большего Степанов в жесточайшую эпоху жандармской цензуры сказать не мог. Но и этого было достаточна для общества и, в особенности, для ссыльных декабристов. Именно это и имел, видимо, в виду Пушкин, отправляя его роман в Сибирь. В письме В. Ф. Одоевскому весной 1836 года великий поэт упомянул о намерении поместить в журнале "Современник" разбор "Постоялого двора" под названием "О некоторых романах".

Степанов намеревался всецело посвятить себя литературе, но последовал указ о назначении его саратовским губернатором. И хотя Александру Петровичу было уже за пятьдесят и не давали покоя больная печень и старые раны, он взялся за дело с прежней энергией и рвением. Однако вскоре он понял: Саратов, с укоренившимися местническими традициями, круговой порукой помещиков-крепостников, накрепко вцепившимися в свои доходные места чиновниками, - это не Красноярск и не сибирское управление, где он мог подбирать людей нужных, честных, сообразно своим убеждениям. Поняв, что здесь, в Саратове, он легко, на самых мелких интригах, не умея и не желая плести их, сломает себе шею, Степанов подал в отставку. Вернулся он в Петербург больной, усталый, окончательно разочарованный в административной деятельности в гнусную эпоху деспотии и низкого приспособленчества. Умер Степанов в марте 1837 года. Значение Степанова-литератора ясно выразил Александр Сергеевич Пушкин, послав декабристам его роман и храня второй экземпляр в своей библиотеке. Декабристы и их жены сохранили благодарную память о губернаторе, не убоявшемся в годы жесточайшего разгула николаевской реакции выражать им свое уважение и продолжая до последних дней на посту высокого государственного чиновника оказывать им всемерную поддержку.

Мы уже знаем, что губернатор Степанов, подозревая за собой - и не без оснований! - слежку просил жену декабриста Юшневского Марию Казимировну "заставить свое признательное благородное сердце" не упоминать о нем в переписке. Однако его осторожность - отнюдь не трусливость! Вот еще одно свидетельство современников.

Едущая к жениху в Сибирь Полина Гебль (Анненкова) встретилась с губернатором Степановым. И где? На одной из станций около Красноярска! Александр Петрович не упускал случая засвидетельствовать свое неизменное уважение к людям отверженным.
"Он с большим участием отнесся ко мне, - пишет в своих мемуарах Полина Анненкова, - и просил поклониться всем осужденным, особенно барону Штейнгелю и братьям Николаю и Михаилу Бестужевым".

Много лет спустя возвратившийся из ссылки декабрист Штейнгель пришел на квартиру к сыну Степанова - Петру Александровичу.
"Он навестил меня, чтобы во мне благодарить моего отца", - вспоминал П. А. Степанов.

Обо всем этом не довелось узнать узникам енисейского Севера. Их жизнь текла без внешних изменений, определенная "Высочайшим утверждением". Но не в силах самодержец всея Руси был сделать только одно: направить мысли декабристов в верноподданическое русло.

Аврамов снова идет на Тунгуску "для препровождения собственного судна с разными товарами, сроком на месяц под присмотром тамошнего пристава Кандина".

И снова знакомый, но все еще во многом загадочный путь по могучей реке, среди загадочною народа.

И снова Аврамов задержался сверх положенного. Сопровождающий его Кандин не находил, да и не желал искать повода, чтобы торопить его. Они были первыми по весне купцами на Тунгуске. Туземцы уже хорошо знали Аврамова, спешили выйти к реке, встречали как дорогого гостя, зная, что у него добротные, необходимые для хозяйства товары, подарки женщинам, сладости ребятишкам, приветливое слово и хороший табак старикам. Почему же не рассказать сказку, предание, не посидеть спокойно, пока этот непонятный русский купец, который, как молва ходит, "на самого белого царя руку поднял", будет на бумаге делать их изображения и писать значки! Сначала они боялись этих записей и этой непонятной торговли. Боялись, что на следующую весну заберет всех девушек и женщин за долги. Пугали же этим другие русские купцы, ругали веселого Ивана дурными словами. Одно плохо - "огненной воды" не возит. А подумать, чего хорошего в ней: день- другой погулял с русским другом и долги целый год.

Пристав Кандин не понимал такой торговли: все лето мучается, а барышей - кот наплакал! Но Аврамов показывал уряднику прейскурант на товары: меха, кожи, мясо, рыбу, кость. "Все законно". Но он не был в накладе. Тунгусы после торговли несли ответные подарки Аврамову, а тот не брал себе, отдавал ему.

Так и странствовали они, взаимно довольные друг другом. Правда, несколько раз пытался Кандин урезонить Аврамова.
- Не дразни других купцов. Раззор им через тебя. Щеголеву пакость сделать - руки коротки. А вот тебе... Смотри! - Каплиц словно накаркал.

Пока Аврамов путешествовал, заполняя все более тетради данными о неизведанных местах и малоизвестном народе, снова понеслись из Енисейска в Туруханск и обратно грозные предписания и ловкие отписки.

Окружной начальник Тарасов писал из Енисейска:
"Ныне здешние купцы частным образом известили меня, что вы дозволили Аврамову отправиться для торговли на р. Тунгуску, куда он уже и уехал. Таковой поступок ваш представляет верх дерзости, и после того, как вы осмелились уже нарушить Высочайшее повеление, чего же может ожидать от вас местное начальство?

Я строго предписываю вам тотчас по получению сего отправить нарочного на Тунгуску и возвратить в Туруханск государственного преступника Аврамова". Взяточник Добрышев раскусил собрата, хотя и выше рангом. Потягивая наливочку, посмеивался с уездным заседателем.
- Господа купцы хотят избавиться от конкурентов. Путают они все их расчеты и барыши.

Добрышев умалчивал еще об одном интересе: он каждый год ждет, что Аврамов сообщит о находках золота. Он знает, что тот ничего не скрывает, показывает ему даже карту, отмечает находки. Но Добрышеву не нужны ни уголь, ни графит. Не нужны ему и железо и какой-то там кварц. Ему золото подавай!

Но отвечать все-таки нужно: Тарасов крут. Наконец был придуман совместными усилиями казуистический ответ.
"На два предписания Вашего Высокородия. Основываясь на Высочайшем повелении, объясненном в предписании Вашем 12 мая № 34, что Государю Императору благоугодно было дабы находящиеся здесь на поселении государственные преступники, подобно прежним, во время отпусков, не были удалены от установленного за ними надзора и срочных о том донесениях, я не посчитал временную отлучку его, Аврамова, противным Высочайшей воле и потому дозволил отправиться для торговли под присмотром благонадежного казачьего урядника Каплица".

Неизвестно, чем закончилась бы эта переписка двух ведомственных лихоимцев, но в Туруханске весной 1839 года появился неожиданно председатель Енисейского губернского управления Турчанинов.

К счастью Добрышева да, вероятно, и Тарасова, его нисколько не интересовала их тяжба. Более того, он даже не высказал и тени неудовольствия, что государственные преступники постоянно ездят, а напротив, кажется, даже был доволен этим. Доклад, что они сейчас дома, его обрадовал более всего. Из этого Добрышев сделал для себя вывод: высокое начальство не осуждает его действий. В Туруханск привело Турчанинова важное и довольно любопытное письмо от Императорской Академии наук за подписью всемирно известного ученого Карла Бара. В письме было 36 весьма сложных вопросов.

Турчанинов был не только государственным чиновником, но н вдумчивым, наблюдательным естествоиспытателем, человеком, принадлежащим к плеяде людей, некогда окружавших Александра Петровича Степанова. Он хорошо знал крупнейших знатоков Сибири Батенькова и Штейнгеля - нынешних "государственных преступников". И когда получил письмо, где Бэр просил, чтобы сведения о Севере дал кто-либо из Туруханска, ему стало ясно, что туруханские изгнанники каким-то образом имеют связь с ученым миром. Поэтому Турчанинов, не скрывая, что вопрос об их авторстве слишком "деликатен в нынешнем положении", попросил ссыльных дать подробнейшие сведения о енисейском севере, ибо после столетнего перерыва намечается экспедиция на Таймыр, где по совершенно свежим сведениям обитает народ под именем "долгане". Друзья переглянулись: кроме Лисовского, никто за последнее время не мог сообщить о неизвестном науке племени долган. Значит сообщение Николая Федоровича каким-то образом попало в Академию.

Турчанинов зачитал письмо, где прямо указывалось, что сведения просят прислать "...не из Красноярского губернского архива, а собрать их по крайней мере в Туруханске, который, - Турчанинов одобрительно улыбнулся, - вероятно более других имеет сношение с соседней пустыней".

- Академик Бэр, - продолжал он, - просит послать в Хатангу надежного местного жителя, который должен собрать сведения о странах, лежащих еще дальше к северу. Сведения его интересуют самые обширные. Первое - это условие для работы экспедиции: могут ли северные жители обеспечить ее транспортом и провиантом. Следует выяснить время вскрытия льда на реках и озерах, дать сведения о растительном и животном мире, о залежах каменного угля и других полезных ископаемых. Такую работу могут выполнить только решительные н образованные люди. Академик Бэр надеется, что такие люди найдутся в Туруханске, - закончил Турчанинов и, прощаясь, пожал им руки.

В 1841 году в "Отечественных записках" появилась статья Карла Бэра "Новейшие сведения о самой северной части Сибири, между реками Хатангой и Пясиной". В ней, естественно, сообщалось, что сведения получены от Турчанинова. Но даже эту маленькую радость от сопричастности к науке не успел испытать Аврамов.

Осенью 1840 года Аврамов отвез в Енисейск необходимые записки и схемы. Так было условлено: в последнее время окружной начальник ставил рогатки, а доставка записок была официальным поводом для поездки. Турчанинов знал о серьезных трениях, не трениях, а вражде! - между енисейским купечеством и туруханскими поселенцами. Он полагал, что не они, а Щеголев стал им поперек горла, но бороться с крупнейшим купцом им было не под силу. Он даже советовал Щеголеву как-то уладить дело, может быть, даже принять именитых енисейских купцов в пай. Но Турчанинов ошибался: именно Аврамов и Лисовский путали им все карты. Енисейские купцы могли бы найти общий язык и находили с любым щеголевским приказчиком, но только не с поселенцами! Деньги и запугивание - здесь были бессильны.

Единственное, что мог сделать на этот раз Турчанинов, идя навстречу декабристам, - это назначить им встречу в Енисейске. Об этом он и уведомил Тарасова, заранее предупредив, что ссыльные поселенцы выполняют особое поручение губернского правления.

Эта работа была выполнена блестяще. Турчанинов буквально был поражен ее обстоятельностью и объемом. Кроме того, что он смог оплатить расходы, предусмотренные и ассигнованные Академией, он обещал сообщить Карлу Бэру о ее действительных корреспондентах.

Но не знал он, что видит Ивана Борисовича Аврамова в последний раз. 15 сентября в Осиновском пороге на Енисее произошла трагедия. Илимка, на которой плыл Аврамов, налетела на камень. Не успел декабрист опомниться, как все, кто был в ней, попрыгали в лодку и поплыли к берегу. Аврамов оказался один. Кричать о помощи было напрасно: бегство илимщиков было не случайным. Кое-как, на наспех связанных досках, он все-таки выбрался из холодных вод Енисея. Негде было ни обсушиться, ни обогреться. Только через сутки жители Осиновского станка нашли его бесчувственного, задыхающегося от жесточайшего воспаления легких. 18 сентября 1840 года декабриста Аврамова не стало. Похоронили Ивана Борисовича тут же на берегу, неподалеку от места трагедии. Или преднамеренного убийства.

До нас дошло письмо дочери енисейского исправника Марии Дмитриевны Францевой, опубликованное в "Историческом вестнике" за 1888 год.

В ее памяти остались встречи с Иваном Борисовичем. Влияние отца и Натальи Дмитриевны Фонвизиной сделали ее женщиной внимательной и душевной. Сквозь строки письма чувствуются едва сдерживаемые слезы:

"Аврамов был характера очень доброго, веселого, общительного, старался всем делать добро, помогал кому словом, а кому и делом, заступался часто за невиновных и отстаивал их. Его очень любили и когда он умер, то оплакивали, как родного отца, особенно бедные". И еще она приводит слова отца: "Аврамов был для меня сокровищем и опорой".

Давая оценку экспедиции Миддендорфа, Карл Бэр говорил: "Одна собственно ученая добыча, которой мы обязаны чрезвычайной деятельности, осмотрительности и обширным основательным познанием путешественника, сопровождаемого столь малым числом спутников, так значительна, что по убеждению Академии наук ни одна из всех практических экспедиций... не принесла столько пользы науке, как Миддендорфова".

Это справедливо. И все же удивительно: как за такой, сравнительно небольшой срок его экспедиция могла собрать исключительно обширнейший материал почти по всем областям науки по Енисею, Нижней Тунгуске, Таймыру? Историческая справедливость требует сказать, что ему была оказана самая активная помощь со стороны ссыльных декабристов. Тем более, что он сам намекает на это: "Сведения получены от туруханских жителей", "Сведения получены в Назимово" и т. д. разбор

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Аврамов Иван Борисович