Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Мозалевский Александр Евтихиевич.


Мозалевский Александр Евтихиевич.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

АЛЕКСАНДР ЕВТИХИЕВИЧ МОЗАЛЕВСКИЙ

https://img-fotki.yandex.ru/get/9256/19735401.d3/0_7b0c6_b28721ff_XXXL.jpg

(1803 — 7.6.1851).

Прапорщик Черниговского пехотного полка.

Из дворян Курской губернии.

Отец — помещик с. Ольшанца Фатежского уезда Курской губернии (за ним 12 душ), коллежский регистратор Евтихий Иванович Мозалевский.

В службу вступил подпрапорщиком в Черниговский пехотный полк — 3.3.1821, прапорщик — 20.5.1824, младший офицер 6 мушкетёрской роты.

Участник восстания Черниговского полка.

Военным судом при Главной квартире 1 армии в Могилёве приговорён к смертной казни четвертованием, по мнению главнокомандующего 1 армией, подлежал расстрелу, по заключению Аудиторского департамента 10.7.1826 признан подлежащим смертной казни, по высочайшей конфирмации 12.7.1826 приговорён к лишению чинов и дворянства и ссылке в каторжную работу вечно.

Гражданская казнь проведена в г. Василькове при собрании команд из полков 9 пехотной дивизии.

Отправлен из Киева по этапу пешком в Сибирь — 5.9.1826, прибыл в Москву — декабрь 1826, отправлен дальше — 1.1.1827, прибыл в Казань — 22.2.1827, отправлен дальше — 24.2, прибыл в Читинский острог — 12.2.1828, отправлен в Зерентуйский рудник, куда прибыл в марте 1828.

Привлекался к суду Военно-судной комиссии при Нерчинских заводах в связи с попыткой И.И. Сухинова организовать восстание, но признан непричастным и освобождён от ответственности.

Прибыл в Петровский завод в сентябрь 1830, срок сокращён до 15 лет — 8.11.1832, и до 13 лет — 14.12.1835.

По окончании срока в 1839 подлежал обращению на поселение в с. Рождественское Канского округа Енисейской губернии, но из-за болезни оставлен в Петровском заводе, осенью 1850 переведён в с. Устьянское Енисейской губернии. Но жил в Канске, где и умер. Похоронен В.Н. Соловьёвым в Устьянском на сельском кладбище.

ВД, VIII, по указателю; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 136. Литература о А.Е. Мозалевском: 1) Будахов В. Декабрист из Ольшанца// Мол. гвардия,-1975.- 27 декабря; 2) Восстание декабристов: Материалы.-Т. 8.- Л.: Госиздат, 1925; 3) Горбачевский И.И. Записки. Письма.- М.: Изд-во АН СССР, 1963; 4) Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х гг.- Т. 2- М, 1933; 5) Кузнецов В. Исповедь// Красноярский рабочий,-2005.- 10 июня.

0

2


Приложение ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ, ДОПОЛНЯЮШИЕ СВЕДЕНИЯ «АЛФАВИТА»

МОЗАЛЕВСКИЙ Александр Евтихиев.

Прапорщик Черниговского пехотного полка.

Содействовал добровольно, с оружием в руках, к поддержанию произведенного в 1825 году возмущения командиром означенного полка Муравьевым-Апостолом. За это Мозалевский, сужденный военным судом, по высочайшему повелению был в 1826 г[оду] отправлен в Сибирь в каторжную работу и в 1840 г[оду] по освобождении из Петровского Завода должен был отправиться на поселение в Енисейскую губернию [в селение Рождественское, Канского округа. - Б. .А. Модзалевский, А. А. Сивере], но по случаю тяжелой болезни он оставался уже в качестве поселенца в означенном заводе [с отведением ему там определенного количества земли].
В 1846 г[оду] ему дозволено было отправиться в г. Верхнеудинск Иркутской губернии для получения медицинских пособий.

[По всеподданнейшему докладу графа Орлова ходатайства Мозалевского о переводе его на поселение в селение Устьянское, Енисейской губернии, на это 24-го марта 1850 г.  последовало высочайшее соизволение.

По случаю 25-летия царствования Мозалевскому дозволено было жить в Сибири, но везде под строжайшим надзором.
Рапортом от 18-го июня 1851 г. енисейский губернатор Падалка донес, что Мозалевский умер 7-го июня 1851 г. - Б. .А. Модзалевекий, А. А. Сиверс].

ЦГAOP, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 136, л. 22-22 об., 28, 29.

0

3

http://forumfiles.ru/files/0019/93/b0/57780.jpg

Юрий Павлов

"Связной восставшего полка".

"О декабристах - горы книжек - от площади Сенатской до сторожевых острожных вышек, - как горечь канувших годов", - этими словами начинается одно из "декабристских" стихотворений известного советского поэта Алексея Маркова.

Действительно, за сто с лишним лет, с тех пор как было снято запрещение на упоминание о дне 14 декабря 1825 года и связанных с ним событий, написаны тысячи книг, исследований, монографий. Только библиографические указатели составляют три солидных тома. Но если биографиям некоторых из декабристов посвящены целые книги, то описание жизни и деятельности других умещается в несколько десятков строк.

Среди последних - герой нашего очерка Александр Евтихьевич Мозалевский, прапорщик Черниговского пехотного полка, активный участник восстания декабристов, окончивший свой жизненный путь в селе Устьянское Енисейской губернии, на территории нынешнего Красноярского края.

Подготавливая материал для очерка, пришлось столкнуться с такими фактами, когда люди, интересующиеся отечественной историей, в частности периодом пребывания декабристов в Красноярском крае, знают о А. Е. Мозалевском непростительно мало. Иногда его путают с другим декабристом - Н. О. Мозгалевским. Еще в начале века известный историк и декабристовед Б.Л. Модзалевский писал: "Имена этих двух лиц, вследствие созвучия их фамилий, постоянно смешиваются, - даже самими декабристами, а между тем судьба их, одинаково печальная, во многом различна". К сожалению, биографии их, намеченные отдельными штрихами Б. Модзалевским, долгое время не привлекали внимания декабристоведов. Теперь о жизни Николая Осиповича Мозгалевского мы знаем достаточно подробно благодаря замечательной книге "Память" недавно ушедшего от нас В. А. Чивилихина. Настоящий очерк является попыткой воссоздать биографию А. Е. Мозалевского по отдельным, дошедшим до нас, историческим фактам, воспоминаниям и документальным свидетельствам.

Александр Евтихьевич Мозалевский родился в 1803 г. в семье коллежского регистратора Е. И. Мозалевского - обнищавшего помещика села Ольшанцы Фатежского уезда Курской губернии. Пока не удалось установить дня и месяца рождения будущего декабриста, узнать, чем была заполнена его жизнь до 18 лет: где он учился, кто были его учителя. Обычно эти данные мы находим в формулярных списках следственных дел декабристов. "Дело" же Мозалевского оказалось навсегда утраченным.

В 18 лет Александра Мозалевского зачисляют прапорщиком в Черниговский пехотный полк. Не пройдет и года, как командиром батальона, где служит молодой прапорщик, станет подполковник Сергей Муравьев-Апостол - один из основателей Союза Спасения и Союза Благоденствия, видный деятель Южного общества декабристов. Общение с этим выдающимся человеком, с солдатами, ранее служившими в знаменитом своим выступлением против произвола царских крепостников Семеновском полку, заронили в душу Мозалевского добрые семена мятежного духа и свободомыслия.

20 мая 1824 года Мозалевскому присваивают очередной чин - прапорщика. Чуть больше полутора лет остается до событий декабря 1825г.- января 1826 г., всколыхнувших до основания самодержавие, которые круто повернут жизнь как Мозалевского, так и многих его товарищей. Пока также остается загадкой, почему А. Мозалевский, безоговорочно принявший сторону восставших товарищей, не был вовлечен в члены тайного общества.

Узнав о поражении выступления гвардейских полков в Петербурге и предстоящих арестах на юге, 26 декабря 1825 г. офицеры-члены Южного общества - во главе с Сергеем Муравьевым-Апостолом подняли восстание Черниговского полка.

А. Мозалевский находился по болезни в полковом штабе в городе Василькове, когда 30 декабря восставший полк вошел в город.

К восстанию декабристов Мозалевского привлекли члены бывшего Общества соединенных славян, составившие костяк руководства восставших, - М. Щепилло, А. Кузьмнн, И. Сухинов, В. Соловьев. Они прислали к нему Д. Грохольского, разжалованного за дерзость из штабс-капитанов в рядовые, с просьбой присоединиться к восставшим. "Почему я и пришел к ним, - пояснит потом Мозалевский". И в дальнейшем ходе восстания славяне все время поддерживают с ним связь и сообщают ему о всех важнейших решениях.

Когда все роты восставшего полка собрались на площади Василькова, Муравьев-Апостол приказал Сухинову и Мозалевскому идти на квартиру командира полка Гебеля и принести знамена и полковой ящик с деньгами.

Здесь проявились высокие моральные и нравственные качества Мозалевского. Когда он увидел, что разъяренные солдаты пытаются мародерствовать в квартире ненавистного им крепостника-полковника, Мозалевский решительно, с угрозой применения оружия, присек эти безобразия.

Возвратясь со знаменами, Мозалевский получил от Муравьева-Апостола приказ во что бы то ни стало отыскать скрывавшегося полкового адъютанта Павлова, отобрать у него полковой архив, печать и немедленно арестовать. Однако найти адъютанта не удалось. Он спрятался в постели между перинами у жены городничего. Эта неудача дорого обошлась: адъютант тайно выбрался из города и предупредил о восстании Черниговского полка киевское начальство...

Узнав от фельдфебеля Шутова, что командир 9-й дивизии генерал Трухановский должен прибыть в Васильково для подавления мятежа, С. Муравьв-Апостол приказал Мозалевскому арестовать его и привести тотчас к нему. Заступив в ночь на 31 декабря в караул на Богуславскую заставу, Мозалевский вместо Трухановского встретил там жандармского поручика. Когда его пытались арестовать, жандарм схватился за пистолеты. Но смелые действия Мозалевского пресекли его сопротивление. Вскоре Мозалевским был арестован и отвезен на главную гауптвахту второй прибывший жандармский офицер.

А между тем полк готовился к походу, чтобы выступить на Киев, расположенный в 38 верстах от Василькова, и попытаться привлечь на свою сторону другие воинские части. В 10 часов утра 31 декабря Мозалевский был срочно вызван к Муравьеву-Апостолу. "Едва Мозалевскнй успел войти в комнату (Горбачевский И. Записки. Письма), как С. Муравьев взял его за руку, повел в кабинет и запер за собой дверь. Потом сказал ему, что он должен ехать в Киев с письмами к тамошним членам тайного общества: "Вы должны спешить в город; постарайтесь как можно скорее кончить порученное вам дело и немедленно возвратиться ко мне. Будьте осторожны, старайтесь всеми средствами скрыть ваш приезд как от киевских жителей, так и от тамошнего местного начальства".

Мозалевский должен был вручить три письма, одно - майору Курского полка Крупенникову, распространить в народе несколько списков "Политического катехизиса" (воззвания восставших к солдатам).

С большими трудностями добравшись до предместий Киева, Мозалевский оставил здесь сопровождавших его унтер-офицера Николаева и солдат. Он вручил им по экземпляру "Катехизиса", приказал разойтись в разные стороны, чтобы раздавать списки встречным людям или оставить их в наиболее людных местах. Сам же Мозалевский в полночь 31 декабря прибыл в Киев. В городе было тихо, казалось, еще никто не знал о бурных событиях, происходивших совсем неподалеку.

Известно, что Мозалевскому удалось вручить два письма, оставшиеся без ответа, на которые надеялся Муравьев-Апостол. Кто были эти адресаты, так и не удалось установить, кроме того, что один из них был генералом. Третье письмо осталось у Мозалевского.

Как выяснилось потом на следствии, никакого майора Крупенникова, которому написал письмо Муравьев-Апостол по рекомендации поручика Кузьмина, в Курском полку, не существовало. Служил там поручик с такой же фамилией, но Мозалевскому увидеть его не удалось.

События, между тем, стремительно развивались. В Киев пришло известие, что в город движется во всеоружии "взбунтовавшийся" Черниговский полк.

"Всюду били тревогу. Шел второй час ночи. Испуганные выбегали яз домов, торопились или бежали, не зная куда и зачем. Темнота, вопли жителей, крики солдат, барабанный бой и звук оружия увеличивали ужас всей ночи" - писал в своих "записках" И. Горбачевский.

В сложившейся обстановке Мозалевский решает срочно покинуть город, чтобы предупредить Муравьева-Апостола. Но толпы народа, марширующие солдаты то и дело преграждали путь его повозке.

Очевидно, несмотря на совет Муравьева-Апостола "переодеться в партикулярное платье", Мозалевский так и остался в форме офицера Черниговского полка. Поэтому, наткнувшись на первый же взвод жандармов, был арестован и отправлен на главную гауптвахту 4-го корпуса.

На первом же допросе у командира корпуса генерала Щербатова Мозалевский убедился, что отрицать свое участие в восстании бесполезно. Рядом находились майор Черниговского полка Трухин, задержанный, а потом отпущенный мятежниками, два жандармских офицера, которых арестовал Мозалевский на заставе, и объявившийся полковой адъютант Павлов. Все они с изрядной долей пристрастия показывали на Мозалевского...

Не дождавшись известий от своего связного, С. Муравьев-Апостол не решился продолжать движение на Киев. Пришлось менять маршрут и не однажды.

В нашу задачу не входит давать подробное описание хода восстания. На эту тему написано достаточно много. Напомним только, что 3 января 1826 г. в деревне Ковалевка полк был встречен верными правительству конными и артиллерийскими войсками и рассеян кавалерией и картечью.

Погиб поручик Михаил Щепилло, ранены Сергей Муравьев-Апостол, поручик Анастасий Кузьмин. Последний застрелился на ночлеге в корчме, находясь под арестом. Видя поражение восстания, покончил с собой юный Ипполит Муравьев-Апостол - брат командира восставших.

После разгрома восстания, его руководители - С. Муравьев-Апостол, М. Бестужев-Рюмин - под усиленным конвоем были доставлены в Петербург, заключены в Петропавловскую крепость, а впоследствии казнены вместе с Пестелем, Рылеевым и Каховским.

2 января 1826 г. схваченный в Киеве А. Мозалевский был препровожден в главную квартиру (штаб) 1-й армии в Могилеве. Затем туда доставили В. Соловьева, А. Быстрицкого, взятых с оружием в руках, а позднее и И. Сухинова, сумевшего совершить побег, добраться до Кишинева, где он снова был арестован.

Полгода тянулось следствие, и все это время А. Мозалевский и его товарищи содержались поодиночке в тесных кельях иезуитского монастыря, закованными в ручные и ножные кандалы.

По сентенции военного суда черниговцы "за бунт и измену" подлежали "по силе законов и приговора суда смертной казни - четвертованием". В таком виде доклад военного суда был передан на утверждение Аудиторского департамента, по представлению которого на конфирмацию императора четвертование было заменено расстрелом.

12 июля 1826 г. Николай I собственноручно наложил на докладе военного суда резолюцию, ставшую окончательным приговором Сухиyову, Мозалевскому, Соловьеву и Быстрицкому: "... по лишению (их) чинов и дворянства и переломлении шпаги над головой перед полком поставить в Васильково при собрании команд из полков 9-й дивизии под виселицу и потом отправить в каторжные работы вечно". 23 июля 1826 г. в городе Остроге в присутствии вновь сформированного Черниговского полка Соловьеву, Быстрицкому, Сухинову и Мозалевскому поочередно зачитали сентенцию с высочайшей резолюцией. Когда Сухинов услышал последние слова приговора, то воскликнул:

- И в Сибири есть солнце!

Тут же на площади Сухинова, Соловьева и Мозалевского вновь заковали в кандалы, предварительно снятые перед сентенцией, и отправили в Житомир, чтобы через месяц уже в Василькове пройти позорный обряд политической казни, придуманной Николаем I.

23 августа, на другой день после прибытия декабристов в Васильков, их вывели на площадь, на которой уже выстроились Тамбовский пехотный полк и сводный батальон из всех рот 9-й дивизии.

На площади стояла огромная виселица. Киевские, полтавские, черниговские помещики съехались в Васильков со своими семьями, чтобы поглазеть, как будут вешать бунтовщиков.

При вторичном прочтении приговора каждого из декабристов палач обвел вокруг виселицы и оставил на некоторое время под ней. По окончании церемонии все трое были доставлены в городскую тюрьму, а затем переправлены в Киев.

5 сентября 1826 г. к Сухинову, Мозалевскому и Соловьеву вновь присоединили Быстринкого и с партией уголовников-арестантов отправили пешком, закованными в ручные и ножные кандалы по этапу в Москву.

"Не станем описывать трудностей сей дороги, никакое перо не может изобразить оных, и, может быть, самое пламенное и самое мрачное воображение не в состоянии представить себе страданий, испытанных нашими изгнанниками, - пишет И. Горбачевский. - Без одежды, без денег, оставленные на произвол судьбы, преданные самовластию каждого командира инвалидной команды, они испытывали все физические и нравственные мучения. Днем они подвергались всем переменам осенней погоды и не имели средств защитить себя от холода и дождя; ночью - смрадная и тесная тюрьма вместо отдыха была для них новым истязанием".

Не мудрено, что прибыли в Москву, в совершенно разбитом состоянии. Всех пришлось сразу поместить в тюремный госпиталь. Особенно плох был Быстрицкий.

Но это стало только началом их длинного, невероятно долгого и тяжелейшего пути. Декабристы еще не совсем поправились, как их снова заковали в кандалы. 1 января 1827 г., оставив в тюрьме мечущегося в горячке Быстрицкого, Сухинов, Мозалевский и Соловьев пешком отправились с партией уголовников в Сибирь.

Начав путь из Москвы в лютые морозы, преодолев непролазную грязь российских дорог в долгую весеннюю распутицу, в разгар летней жары добрались декабристы ... до Тобольска.

В архивах сохранились донесения сенатора князя Е. А. Куракина, которые он посылал в III жандармское отделение, будучи в это время с ревизией в сибирских городах. Вот что сообщал сенатор 4 июня 1827 г.:

"...Получив донесение о прибытии в Тобольск двадцатой партии арестантов, в числе которых находились трое государственных преступников - бывшие офицеры Черниговского полка, - и отправился секретно в тюрьму... Для этого была приготовлена отдельная комната и приняты все меры предосторожности для того, чтобы арестанты, которые должны были быть вводимы туда ко мне, не будучи об этом предупреждены, не имели возможности, выходя оттуда, сообщать друг другу о результатах встречи со мной... Они все трое очень горевали по тому поводу, что с более виновными было поступлено сравнительно менее строго; их вывезли на почтовых и приготовили к каторжным работам на срок, тогда как они шли пешком в цепях в течение девяти месяцев, будучи смешанными с убийцами и разбойниками... и имея в перспективе таким же образом еще 4300 верст, а также, что они осуждены на пожизненные каторжные работы... Все трое в общем удручены своим положением. Последнее очень естественно, так как положение это ужасно."

Далее, давая краткую характеристику каждому из трех черниговцев, сенатор доносит:

"...Мозалевский, бывший прапорщик, совсем еще молодой человек лет двадцати; природа, по-видимому, не дала ему большой чувствительности, он из числа тех, которые переносят свою участь с совершенным безразличием; чтобы более в этом удостовериться, я, узнав из допроса, который я ему сделал, что родители его еще живы и что он их единственное дитя, спросил его, не чувствует ли он, при воспоминании о своих, престарелых родителях угрызения совести или страха?.. Он ответил мне с глубоким вздохом: "Да, я, должно быть, их убил." Но я не заметил в нем ни уныния... ни раскаяния..."

Но когда декабристы в ответ на вопрос Куракина: "не может ли быть им чем полезен?" - попросили, чтобы он приказал - или поскорее их отправить к месту назначения, или снять с рук и ног обременяющие их железа, князь, "ужасавшийся" их бедственным положением, ответил: что "в сем отношении не может им ни в чем помочь и не имеет прав удовлетворить их просьбам"

Единственным радостным мгновением на всем их многострадальном пути были мимолетные встречи с двумя партиями обогнавших их декабристов, да двухчасовое свидание с Е. П. Нарышкиной, следующей за мужем в Читинский острог. Елизавета Петровна специально осталась на ночлег, когда увидела пришедших декабристов. Она добилась свидания с ними в остроге, как могла утешила и ободрила их, снабдив небольшой суммой на дальнейшую дорогу. Только 12 февраля 1828 года вконец измученные, оборванные черниговцы пришли в Читу. Здесь их оставили на дневку, чтобы потом отправить дальше - в Нерчинские рудники. Весть о прибытии соратников по борьбе моментально донеслась до декабристов, находящихся в Читинской тюрьме. Вместе с женами они сделали все возможное, чтобы обогреть товарищей, поддержать их морально и материально.

Мария Николаевна Волконская вспоминала: "...муж велел мне к ним пойти, оказать им помощь, постараться успокоить Сухинина (Волконская ошибочно называет Сухинова Сухининым), который был очень возбужден, и внушить ему терпение. Острог, где остановились каторжные, наладился за деревней в трех верстах от моего помещения. Я разбудила Каташу (Е. И. Трубецкая) и Ентальцеву на заре, и мы отправились, конечно пешком, в страшный холод; сделав большой крюк, чтобы избежать часовых, мы дошли до острога... Было еще довольно темно, Сухинин был в таком возбужденном состоянии, что надо поднять каторжных в Нерчинске, вернуться в Читу и освободить государственных преступников... Я ушла, грустная и встревоженная. К несчастью, мои опасения сбылись".

Женщины снабдили товарищей разной одеждой, деньгами, передали слова поддержки и солидарности их сподвижников, томящихся за высоким частоколом Читинской тюрьмы. 16 марта 1828 г. Мозалевский, Соловьев и Сухинов прибыли, наконец, в Большой Нерчинский завод, пробыв в пути 1 год 6 месяцев и 11 дней, пройдя пешком в кандалах свыше 6400 верст...

Сразу же, как только наши декабристы были определены в каторжные работы в Зерентуйский рудник, Сухинов стал искать контакты с каторжно-ссыльными с целью организации коллективного побега и возможного освобождения товарищей из Читинской тюрьмы. Заговор был раскрыт из-за предательства одного из участников, человека мелкого и подлого.

И хотя Мозалевский и Соловьев не принимали участия в планах Сухинова и даже отговаривали его от этого намерения, они не миновали ареста вместе с участниками заговора.

Вызванные на допрос, они не только отрицали свое участие в заговоре, но и старались выгородить своего товарища.

В одном из документов "Дела об открытии в Зерентуйском руднике Нерчинских заводов намерений ссыльно-каторжных к побегу..." хранящегося в Центральном военно-историческом архиве, говорится: "Живущие вообще с Сухиновым товарищи его ссыльные Александр Мозалевский и Вениамин Соловьев показали, что они не слыхали ни от кого вызову к учинению побега или какому-либо злостному намерению, равно и за Сухиновым ничего особенного, относящегося к какому-либо злоумышлению или подозрительной связи с другими ссыльными, они совершенно не замечали".

Однако царские следователи хорошо знали свое дело. Решением военно-полевой комиссии, утвержденной комендантом Нерчинских рудников, И. Сухинов и пятеро активных заговорщиков были приговорены к расстрелу. Сухинов накануне расстрела покончил с собой.

Было доказано, что Мозалевский и Соловьев не имеют отношения к заговору, а поэтому не подлежат наказанию. "Но, дабы они между собой не могли впредь иметь соглашения и свидания, разослать для определения в работы в разные рудники, усугубя местному начальству за их поступками внимательный присмотр".

Мозалевского сослали в Култумский рудник, Соловьева в печально известный Лютуй.

Вскоре после распоряжения коменданта Лепарского их в феврале 1830 г. перевели в Читинскую тюрьму, где к этому времени находились остальные декабристы, осужденные на каторгу.

Перенесенные вместе лишения навсегда соединили в крепкой дружбе Мозалевского и Соловьева. С этой поры друзья не разлучались ровно десять лет до момента окончания каторги уже в Петровском заводе, куда всех читинских узников перевели осенью 1830 г. Даже их камеры были рядом, Мозалевский томился в 18-й, Соловьев в 19-й.

Путь, пройденный через всю Россию, нерчинская каторга не прошли для Мозалевского бесследно.

В Петровской тюрьме у Мозалевского начинают появляться первые признаки тяжелого заболевания.

От родственников не поступает ни писем, ни денег. Но заботы соузника доктора Ф. Вольфа, помощь дружной декабристской артели поддерживают здоровье, моральный дух и материальное положение Мозалевского.

Как будет не хватать ему их участия потом, когда декабристы разъедутся на поселение а разные уголки Сибири, когда уедет самый близкий друг В. Соловьев.

После сокращения, по указу 1835 г., срока каторги до 13 лет, Мозалевский должен был выехать на поселение в с. Рождественское Канского округа Енисейской губернии, но болезнь его настолько обострилась, что его, по высочайшему повелению оставляют в Петровском заводе, но практически без всякой медицинской помощи, без средств к существованию.

"Мозалевский лежит без ног и без рук, отчаянно болен... и, к несчастью, доктора нет", - сообщает из Петровска И. Горбачевский в письме Е. Оболенскому. "Вы не поверите, почтеннейший Иван Иванович, - пишет Мозалевский ссыльному Пушицу в мае 1840 г., - как мне тяжело приниматься за перо - в таком расстройстве души и тела, в каком я нахожусь теперь. В феврале нынешнего года заболел опять, и так, что ворочали на простынях; в апреле поехал было на воды, но после первых же ванн показалось кровотечение горлом и разболелась жестоко грудь и правый бок. Должен был почти бежать с вод, чтобы не умереть!.. средств никаких... на поселение до сих пор еще не выпустили, содержание будет или нет -неизвестно... Что же делать? Умереть без всякой надежды на пособие? Умереть там, где провел столько горьких лет? Это ужасно.. Я надеюсь, что Ваше дружеское участие не оставит меня без помощи. Начало чахотки с ее последствиями, недостаточные средства, душевная скорбь и безнадежность в будущем... вот что есть и каково мое нынешнее положение... Всякий знак Вашего внимания, всякое пособие будет принято с благодарностью..."

И. И. Пушиц и по его просьбе Е. П. Оболенский приходят на помощь товарищу, высылают ему деньги.

Воспрянувший было Мозалевский благодарит Пушица за его помощь и письмо:

"...Благодарю Вас душевно за добрую память обо мне и за то душевное участие, которое Вы во мне принимаете. Верю, верю, Иван Иванович, что вы не забываете прошедшего и что с тем же добрым расположением следите за каждым из нас, ваших десятилетних товарищей...

Что же сказать Вам о себе? Болезнь моя меня не покидает и еще недавно свалила не на шутку. Решаюсь остаться здесь, если средства позволют, небольшим хозяйством..."

Мозалевский покупает избу, лошадей и пробует брать подряд на заводе по перевозке изделий. Но дела идут из рук вон плохо, мизерного годового пособия, выделяемого правительством на содержание государственных преступников, не хватает, чтобы свести концы с концами.

В 1842 г. Мозалевский обратился к иркутскому начальству с просьбой "дозволить занять место поверенного в заводе". На что иркутский генерал-губернатор Рупорт в письме от 24 ноября 1842 г. на имя управляющего Петровским заводом ответил: "Вследствие просьбы государственного преступника Александра Мозалевского, находящегося на поселении в Петровском заводе, о дозволении занять ему место поверенного в здешнем заводе, я входил по этому обстоятельству с представлением к г. Генерал-Губернатору Восточной Сибири, на что Его Высокопревосходительство в предложении ко мне... отозвался: хотя как не уважительны причины, по которым государственный преступник Александр Мозалевский просит дозволения занять место поверенного в Петровском заводе, но он не может от себя дать ему на это разрешение потому, что государю императору не угодно, чтобы государственные преступники поступали в услугу к частным лицам и тем более по откупам..."

Не помогло и обращение Мозалевского к шефу Бенкендорфу с просьбой брать "наем у частных лиц". Резолюция Бенкендорфа на ссыльного была короткой и бездушной: "Оставить без ответа". К сожалению, нужда и прогрессирующая болезнь надломили моральный дух декабриста. Он попадает под влияние кабатчиков, сторонится бывшего союзника и товарища по борьбе Горбачевского. В то же время Мозалевский пытается вырваться из заколдованного круга, периодически прося начальство о переводе в Енисейскую губернию к старому другу В. Соловьеву. Последнее воспоминание И. Горбачевского о товарище по каторге и ссылке содержится в его письме к Д. И. Завалишину от 19 июля 1850 г.: "Мозалевский просился к Соловьеву и его перевели из Петровского завода. Послезавтра едет туда - дали ему прогоны и кормовые по 90 коп. асс. в день, не знаю, правда ли это, но он мне сегодня об этом говорил - ссылаясь на казака, который его препровождает". 21 июня 1850 г. Мозалевский выехал в село Устьянское, расположенное в 50 верстах от Канска.

Однако здоровье Мозалевского было окончательно подорвано. Соловьев встречает друга больным и совершенно разбитым после дороги. С каждым днем слабеют силы ссыльного декабриста. Соловьев отвозит его в больницу, но медицинская помощь уже была бессильной. 7 июня 1851 г. Александр Мозалевский скончался в Канской городской больнице. Факт и причина смерти зарегистрированы в метрической книге Канского Спасского собора за 1851 г. под № 40. "По отношению больницы 9 июня за № 173" Мозалевский погребен "на отведенном кладбище". Пока не удалось с документальной точностью установить место погребения ссыльного декабриста. Из поколения в поколение передается рассказ о том, что В. Соловьев перевез тело товарища в с. Устьянское и похоронил на окраине сельского кладбища.

0

4

Валерий Кузнецов

ИСПОВЕДЬ

Седьмого июня 1851 года, в девять часов вечера священник Канского Спасского собора Фёдор Иванович Касьянов   и протоиерей Алексей Алексеевич Петров  кушали чай во дворе протоиерейского дома. Днем в огороде пололи, и кучи поблекшей травы за забором источали дурманящий запах, наполнявший чистый дворик, посреди которого стоял стол, увенчанный серебряным самоваром.

Протоиерею шёл шестьдесят второй год, это был толстый обрюзгший мужчина, одетый по домашнему случаю в стеганый халат. Дети у протоиерея нарождались почему-то все женского полу, приводя его в смятение: каждой к замужеству требовалось приданое, соответствующее положению протоиерея. С житейской стороны это был чистый разор.

Поэтому в старости, рассчитавшись с дочерьми и облегчённо вздохнув, Петров зажил с женой тихо и одиноко. По дочерям особо не скучал, а вот к Касьянову привык – может, потому что не имел сыновей, а может из-за детского чистосердечия сотрудника.

Касьянов только что вернулся из городовой больницы, где исповедовал умирающего и не мог скрыть пережитого, хотя и старался выглядеть степенным, как и патрон. Но тот видел смятение священника и, подвигая гостю варенье, ненароком поинтересовался:

− Чем вы так взволнованы, Фёдор Иванович?

– Не выходит из ума этот несчастный, − поёжился Касьянов.

– Мозалевский? Поляк?

Последнюю неделю Мозалевский   угасал от чахотки в городовой больнице. В Канске этот ссыльный был всем известен. Он появился в городе год назад, служил на почте и был запойным пьяницей, хотя в трезвом виде слыл за человека вежливого и услужливого. Слух о том, что Мозалевский – польский инсургент, распустил соляной пристав, Илья Михайлович Мичурин  , вздорный мужчина, чуть ли не каждый год состоявший под судом за злоупотребления по казённой части.

Дело в том, что с 1848 года ссыльные в основном шли из Польши, поэтому, учитывая фамилию, кроме как польским мятежником Мозалевский никем другим и не мог быть. В арестантских же бумагах было указано только, что он – государственный преступник. Сам земский исправник, Александр Фёдорович Попов  пожимал плечами, когда речь шла о Мозалевском. Перевели его откуда-то из-за Иркутска, а кто он – бог ведает. Так и считали его «поляком». Учитель приходского училища Андрей Иванович Безрядов   в один из запоев Мозалевского пробовал подкатиться к нему с расспросами, посулив полтину на выпивку – но «поляк» так дико на него глянул, что Безрядов мигом испарился и больше своей любознательности не выказывал…

Иногда наезжал в гости к «поляку» Вениамин Николаевич Соловьёв   , ссыльный, уже давно живший недалеко от Канска, в Устьянском. Его тоже все знали, земский исправник, бывало, разговаривал с ним на виду всей улицы и за глаза отзывался о нём с похвалой.

Супруге исправник под великим секретом поведал, что Соловьёв – барон, воспитанник Императорского военного дома, обучен французскому языку. А в Сибирь попал по делу о прикосновенности к мятежу 1825 года. Известие тут же стало достоянием женской половины Канска и вызвало к Соловьёву смешанное чувство страха и любопытства.

Что касается мужчин (разумеется, из числа близких друзей исправника), то среди них ходил пущенный Александром Фёдоровичем, также под большим секретом, анекдот о том, как Соловьёва доставили к месту вынесения сентенции в одной рубашке и тюремном халате. Какой-то генерал счёл это неприличным, приостановил церемонию и прислал Соловьёву сюртук и рейтузы. Но последний подарка не принял, предпочтя встретить оглашение императорской сентенции, как есть – без штанов.

После оглашения приговора к нему подошёл штаб-ротмистр полка принца Оранского некто Ушаков и стал укорять Соловьёва, говоря:

– Что бы сказали ваши пращуры, барон, видя такое неуважение к государю, наказавшему вас сурово, но справедливо?

На что Соловьёв, спокойно задрав рубаху и почесав ногу, ответил:

– Мои пращуры, ротмистр, были дворовыми людьми князя Меншикова, и мой вид их бы не удивил, чести же я не запятнал – ни их, ни своей. А вот что бы сказали ваши пращуры, узнав, как вы стали казнителем спасшего вас человека – вот это действительно бесчестье.

Оказывается, Ушаков, едучи из отпуска, был схвачен бунтовщиками Черниговского полка, и не сносить ему головы, если бы не вожак, Муравьёв-Апостол  . Он ласково с ним обошёлся, угостил на славу, сожалея, что не может принять лучше – и отпустил с миром. Ушаков же отплатил ему тем, что через три дня участвовал в конной атаке на черниговцев и пленил своего гостеприимного хозяина, за что по начальству был отмечен наградою. На это и намекнул Соловьёв Ушакову, после чего тот, сконфуженный, быстро удалился .

Круг друзей исправника, имея, в силу некоторого возвышения над обывателями города, более развязное направление умов, был в восторге от анекдота. История, в которой всё было запретным и в то же время недоступным, наполняла противоречивыми чувствами.

С одной стороны, благонамеренные верноподданные, они испытывали удовлетворение от того, что герой анекдота, получив по заслугам, мыкался в Устьянском («Это куда Россия катится? Государю императору преступники уже на эшафоте задницу кажут!»). С другой – Соловьёв возбуждал сочувствие своею независимостью перед высоким начальством, о чём они втайне всегда мечтали, но на что сами никогда бы и ни за что не решились.

Словом, если пользоваться современной терминологией, общественное мнение Канска симпатизировало Соловьёву, что через четыре года после описываемых событий в письме к Пущину отметит Волконский: «Видел Соловьёва в Канске. Его любят и уважают».

Однако каким образом Соловьёв мог сдружиться с Мозалевским, обыватели не понимали: это были два абсолютно разных человека, которых ничто не могло связать.

– Так говорите, умер поляк? А что вас смущает? Он что оказался католиком?

– Нет, он не католик…Вообще не поляк. Он русский, христианин.

– Да ну? Вот ботало этот Мичурин, прости господи…Так что Мозалевский – от исповеди отказался?

– Да…то-есть…Алексей Алексеевич, он поведал мне перед кончиной такое…

Протоиерей предостерегающе поднял ладонь:

– Опомнитесь…

Касьянов не дал ему договорить:

– Погодите! Я знаю: разглашение тайны исповеди несовместимо с моим саном. Но это – преступная тайна. Храня её, я становлюсь соучастником…Что мне делать?

– Вы знаете, что делать. Подайте рапорт в духовное правление. В среду заседание.

Касьянов поник головой. Петров с сожалением посмотрел на него:

– Он по какому делу был выслан к нам?

– Что? По делу о прикосновенности к мятежу 1825 года, − встрепенулся Касьянов.

Протоиерей некоторое время молчал, потом, коротко вздохнул:

– Хорошо. Не надо рапорта. Рассказывайте.

Касьянов благодарно закивал головой:

– Спасибо, я буду краток. Мозалевский встретил меня спокойно, выглядел бледным: накануне у него было горловое кровотечение. Стал рассказывать о себе. Оказывается, он был шпионом руководителя заговорщиков, Муравьёва-Апостола. Они замышляли поднять Киев, а оттуда двинуть на Петербург. Бунт не удался, Муравьёва-Апостола повесили, а Мозалевского с двумя товарищами сослали на каторгу. Один был Сухинов  , а другой – кто бы вы думали? Соловьёв, наш Соловьёв из Устьянского!

Протоиерей, глядя в сторону, угрюмо заметил:

– Все это интересно, но при чём тут преступная тайна?

– Да как же! Ведь тут всё и начинается. Их сослали в Зерентуй, и они договорились взбунтовать Нерчинск, пойти на Читу, соединиться там с товарищами – в точности, как тогда под Киевом. Но их схватили. На следствии Сухинов Мозалевского с Соловьёвым выгородил, а вину взял на себя. И комендант Нерчинских рудников, генерал Лепарский  уговорил их отречься от Сухинова, дав честное слово дворянина сохранить ему жизнь. Вот они и показали: мол, знать ничего не знали, ведать не ведали. Да только обманул их Лепарский – велел Сухинова кнутами забить. Они успели передать ему записку – тот в ночь перед казнью и повесился. С тех пор запил Мозалевский, душа у него, говорит, тогда сгорела. Соловьёв покрепче оказался, а этот... Вот я и мыслю, Алексей Алексеевич, что коли верить исповеди, выходит, Лепарский, ради карьеры своей вступил в сговор с мятежниками, скрыв от царя истинный заговор. Страх-то какой…

– Думаю, волнуетесь вы зря, – ответил протоиерей, положив ладонь на руку священника. – Посудите сами, когда это было: в самом начале царствования незабвенного нашего императора Николая Павловича. Дела давно минувших дней, как сказал поэт. Кто сейчас их помнит, этих несчастных? Рассеяны, аки плевелы…

– Как вы сказали? – оживился вдруг Касьянов. – Незабвенного?

– Да, а что? – насупился протоиерей.

Касьянов провёл рукой по лицу:

– Вспомнил опять. Он уже в последнюю минуту… Вдруг сел на постели, вцепился в меня своими костлявыми руками и стал просить, чтобы я отпустил ему последний грех. Какой грех, говорю. А он захихикал и сквозь смех свой жуткий шепчет: я, говорит, кормильца-то нашего напоследок надул. Казённое пособие ещё в начале года получил – и пропил до полушки. А сейчас меня и хоронить не на что. Отпустите, батюшка мне этот грех, не дай бог, донесут самодержцу, что враги отечества на его кровные денежки пьянствуют – так Николая Павловича враз кондрашка хватит. Поспособствуйте, батюшка, не дайте раньше срока сдохнуть незабвенному! Да с этими словами упал на койку и помер. Так и сказал перед смертью, прямо вашими словами – «незабвенный»…

Петров сухо кашлянул и встал, давая понять, что гостю пора уходить. У ворот, глядя в темнеющее небо с первыми, редкими звёздами, проговорил:

– Забудьте обо всём. Принятая вами исповедь должна оставаться в душе, а не на языке. По праву духовного пастыря я обязан наказать вас, но по чувству наставника понимаю ваши сомнения. Идите с миром.

Он долго смотрел вслед Касьянову, затем вернулся к столу и сел, подпершись рукой.

– Не-заб-вен-ный, – произнёс он по слогам и усмехнулся. Пятнадцать лет назад в Туруханске услыхал впервые он это слово, произнесённое с такой же издевательской интонацией – от Николая Лисовского  . Ссыльный отпускал про государя шутки, от которых он, тогда приходский священник, в ужасе незаметно крестился. Потом, когда Лисовский женился на его дочери, Платониде, и стал зятем, Петров привык – и к кличке императора, и к зятю, и к его друзьям. Они были раскиданы по Сибири, аки плевелы, но как-то находили друг друга, писали письма, ободряли – несчастные несчастных. Сегодня Петров услышал эту историю и понял, что должен, обязан передать всё, что знает о них. Но кому?

Петров встал и побрёл домой. Он больше десяти лет жил в этом городишке, состоял первоприсутствующим и благочинным в Канском духовном правлении, был сотрудником Томской духовной консистории, имел пожалованную за ревностную службу бархатную фиолетовую скуфью.

…И некому было принять его исповедь.

Опубликовано в «Красноярском рабочем» от 10. 06. 2005 г.

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/66903/199368979.6/0_19d91d_47620d59_XXXL.jpg

0

6

В. Азаровский

Власть таких не прощает. Александр Евтихиевич Мозалевский

Он один из трёх декабристов, оставленных в Петровском Заводе на поселении. По болезни.

Каторга, конечно, вообще печальное явление, но болезнь на каторге ещё печальнее. Его часто путают с декабристом Н. О. Мозгалевским и даже с историком декабризма Б. Л. Модзалевским. В нашем повествовании будет упоминаться только первая фамилия – А. Е. Мозалевский. Запомним его!

***

Родился он в 1803 году в селе Ольшанцы Курской губернии. Известно, что отец его был обнищавшим помещиком. Сведений о нём до службы нет, даже ни одного формуляра даже в следственных делах. Документы утрачены?

Он зачислен подпрапорщиком Черниговского полка с 18 лет. Командиром его батальона был Сергей Муравьёв-Апостол. Дальше о «становлении» юного прапорщика можно не рассказывать, а только перечислять даты и события его жизни. Кстати, весной 1824 года он успел получить чин прапорщика.
Известно, что через 12 дней после событий на Сенатской площади активисты Южного общества организовали мятеж в Черниговском полку. Он, видимо, не отличался физическим здоровьем: в те дни они был по болезни в городе Василькове. В дальнейшем принял самое активное участие в мятеже, выполняя все приказы Муравьёва-Апостола. По свидетельству очевидцев был храбр и решителен, распространял воззвания, был связным.

Восстание быстро подавили, 3 января 1826 года полк рассеяли картечью и кавалерией, погибли люди, кто-то покончил с собой. Руководителей арестовали, злостных казнили. Его схватили в Киеве и сразу же закован в ножные и ручные кандалы, как и остальных его товарищей – поручика Ивана Ивановича Сухинова и штабс-капитан Вениамина Николаевича Соловьёва.

Потом их вывели на площадь перед выстроенными полками дивизии, сняли кандалы, поставили под виселицу, зачитали приговор, по которому их обрекали на вечные каторжные работы. Потом тут же, на площади, снова заковали в кандалы и погнали в Житомир, оттуда – в Васильков.

Через месяц, 23 августа 1826 года, где снова вывели на площадь, где была подготовлена устрашающе громадная виселица. Вокруг выстроили полки и сводные батальоны их дивизии. Улицы были переполнены людьми – съехались помещичьи семейства со всей округи: бунтовщиков будут вешать.
Грянула барабанная дробь, вторично зачитали приговор, палач каждого осужденного подвёл к виселице и, обведя вокруг, оставил под петлёй. Церемония закончилась, и осужденных погнали в тюрьму, далее – в Киев.

В начале сентября к троице добавили Быстрицкого, влили в партию уголовников и погнали в кандалах в Москву, где все четверо попали в госпиталь.

Но не успели они прийти в себя, как их, закованных, теперь уже без Быстрицкого, отправили в Сибирь. Начав путь 1 января 1827 года, они пришли в Тобольск летом. О нём писали, что этот молодой человек относится к своей участи абсолютно безразлично, единственное, что волновало его – воспоминания о родителях, которых он, по его же словам своим поступком: «…должно быть убил».

В Читу этап прибыл 12 февраля 1828 года. Они не встретились с другими декабристами, которые находились в остроге и через своих жён сумели передать прибывшим одежду, деньги, еду.
16 марта 1826 года они дошли до Горнозерентуйского рудника Нерчинского завода. 6400 вёрст в кандалах остались позади. Они шли сюда в кандалах один год, шесть месяцев и одиннадцать дней.
После неудачного заговора Сухинова Мозалевского и Соловьёва отправили на Култуминский рудник. Но февраль 1830 года стал для них радостным: комендант Лепарский распорядился перевести их в Читинский острог, где находились другие декабристы. Осенью 1830 года они вместе со всеми были отправлены в Петровский Завод.

После царских амнистий Мозалевский в 1835 году должен был поселиться в с. Рождественское Енисейской губернии, но он был настолько болен, чего его оставили в Петровском Заводе. Без никаких средств к существованию.

Конечно, помогли товарищи. И. И. Пущин и Е. П. Оболенский выслали деньги. Он выздоровел, купил избу, приобрёл лошадей. Далее пробовал брать подряды, устроиться поверенным. Но главной его мечтой в те годы было перевестись в Енисейскую губернию, где жил его верный друг Вениамин Николаевич Соловьёв. Они были вместе во время восстания, их вместе судили, вместе они прошли 6400 вёрст в кандалах, были в Горном Зерентуе, в Култуме, в Читинском остроге, в Петровском Заводе… Разрешение на переезд он получил.

21 июня 1850 года он выехал в Енисейскую губернию. Вениамин Николаевич Соловьёв встретил совершенно больного друга.

Год они прожили рядом друг с другом.

7 июня 1851 года прапорщик Черниговского полка Александр Евтихиевич Мозалевский скончался в городской больнице города Канска. «Отведённое» по документам кладбище неизвестно. Были слухи, что Вениамин Николаевич Соловьёв похоронил своего друга на окраине кладбища села Устьянское.
В истории сохранены слова солдата Черниговского полка, который, вонзив штык в брюхо коня пытавшегося уйти Сергея Муравьёва, зло проговорил: «Вы нам наварили каши, кушайте с нами!» Кого-то вовлекают в мятеж, кто-то раскаивается. Их могут простить и забыть.

Он восстал против власти добровольно. Таких людей власть помнит и не прощает. Но они и не отказываются от своих намерений… Этих помнят.

0


Вы здесь » Декабристы » Персоналии участников движения декабристов » Мозалевский Александр Евтихиевич.