Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » ГРИБОЕДОВ Александр Сергеевич.


ГРИБОЕДОВ Александр Сергеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 133

1

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ГРИБОЕДОВ

http://s9.uploads.ru/TxQhM.jpg

Портрет А.С.Грибоедова из собрания Всероссийского музея А.С.Пушкина

(4.1.1795(?) — 30.1.1829).

Дипломат.

Отец — отставной секунд-майор Сергей Иванович Грибоедов (1760 — ок. 1815), мать — Анастасия Фёдоровна урожденная Грибоедова (1768 — 1839).

Воспитывался дома (гувернеры Перозилиус и Ион, профессор Московского университета И.Т. Буле) и в Московском университетском пансионе (1802/03— 1805), поступил на «словесное отделение» философского факультета — 30.1.1806, кончил курс, получив степень кандидата словесных наук» (аттестат на звание кандидата 12 класса выдан 29.6.1808), учился на этикополитическом отделении, по сведениям формулярного списка, кончил курс со званием кандидата прав, слушал лекции и на других факультетах.

В службу вступил корнетом в Московский гусарский полк, сформированный кн. Салтыковым — 26.7.1812, по расформировании полка переведён в Иркутский гусарский полк — 17.12.1812, вышел из военной службы — 24.3.1816, определён в Коллегию иностранных дел губернским секретарем — 9.6.1817, произведён в переводчики — 31.12.1817, назначен секретарём миссии в Персии — 16.7.1818, титулярный советник — 17.7.1818, коллежский асессор — 3.1.1822, переведён из миссии к А.П. Ермолову на Кавказ для занятий по «дипломатической части» — 19.2.1822.

Действительный член Вольного общества любителей российской словесности — 15.12.1824.

По показанию ряда декабристов (Оболенский, Трубецкой, Рылеев, Бриген, Оржицкий), член Северного общества; сам это решительно отрицал.

Приказ об аресте — 2.1.1826, арестован в крепости Грозной — 23.1, привезён фельдъегерем Уклонским в Петербург на главную гауптвахту — 11.2, содержался в Главном штабе.

Высочайше повелено освободить с оправдательным аттестатом, произвести в следующий чин и выдать не в зачёт годовое жалованье.

Освобождён — 2.6.1826, получил прогонные деньги — 1.7.1826, надворный советник — 8.6.1826, после смещения Ермолова состоял при Паскевиче, заведуя сношениями с Персией и Турцией, коллежский советник — 6.12.1827, за заключение Туркманчайского мирного договора с Персией награждён орденом Анны 2 ст. с алмазными знаками и 4 тыс. червонцев — 14.3.1828, назначен министром-резидентом в Персию — 15.4.1828.

Убит в Тегеране, похоронен в Тбилиси на горе св. Давида.

Жена (с 22.8.1828) — кнж. Нина Александровна Чавчавадзе (4.11.1812 — 28.6.1857), дочь генерал-майора Александра Герсевановича Чавчавадзе.

Сын — Александр, умер сразу после рождения (1829);

сестра — Мария (1792 — 1856), в замужестве Дурново.


ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 174.

0

2

Грибоедов Александр Сергеев

Коллежский асессор, служивший при генерале Ермолове

Требовался к ответу по показанию Оболенского и Трубецкого; из них первый назвал его членом общества, по словам Рылеева, будто бы принявшего его месяца за два или за три до 14  декабря.
Последний также со слов Рылеева наименовал его членом.

Но по изысканию Комиссии открылось:
1) что за несколько дней до отъезда его из С-Петербурга он принят был в Общество соревнователей просвещения и благотворения;
2) что Рылеев, несколько раз заводя с ним разговоры о положении России, делал намеки об обществе, но видя, что он полагал Россию не готовою к конституционной монархии и неохотно входил в суждения о сем предмете, то и оставил его;
3) Александр Бестужев нередко мечтал с ним о желании своем преобразования подвергнуть опасности такой талант, в чем и Рылеев был согласен;
4) во  время бытности Грибоедова  1825 году в Киеве тамошние члены пробовали его, но он не поддался, и притом опасались ввериться ему дабы  обществе не сделал он партии для Ермолова.
Впрочем, как по собственному его показанию, так и по отзывам главных членов, он к обществу не принадлежал и о существовании оного не  знал.
С 11-го февраля содержался сперва на Главной гауптвахте, а потом  Главном штабе.

При докладе об оном Комиссии 2-го мая высочайше повелено освободить с аттестатом, выдать не  в зачет годовое жалованье и произвесть  в следующий чин.

Алфавит Боровкова

0

3

Сделаться в узах лучшим, нежели на самой свободе…

В Москве, в Центральном государственном архиве, в фонде 48 (декабристы), под номером 174 хранится папка, на обложке которой значится: «Грибоедов, коллежский асессор, служащий по дипломатическому ведомству при главноуправляющем Грузии».

Это – дело об аресте и допросах писателя и дипломата Александра Сергеевича Грибоедова, подозреваемого в принадлежности к Тайному обществу декабристов.

Однако здесь отсутствуют отдельные письма, которые были приложены к делу. Одни документы сумел уничтожить сам Грибоедов, другие – его друзья и почитатели.

Первым в деле значится документ от 11 февраля 1826 года. Это протокол первого допроса Грибоедова, который вел генерал-лейтенант Левашов. Проставлен номер 224, то есть Грибоедов был 224-м арестантом, допрошенным генералом. (Никита Муравьев, например, был допрошен 72-м по порядку, Пестель – 100-м.)

Как уже сказано, дело содержит не все. Например, не запротоколированы допросы, связанные с комедией Грибоедова «Горе от ума». Следователи, с раскрытой комедией на столе, доказывали ему, что он член Тайного общества. Грибоедов, который помнил свое творение наизусть, опять же с помощью комедии доказывал, что не является членом Тайного общества. Декабрист Завалишин во время следствия находился в одном помещении с Грибоедовым. Он подробно рассказывает об этом в своих воспоминаниях. Следователи особенно возмущались высказываниями в «Горе от ума» Репетилова, который заявлял:

У нас есть общество, и тайные собранья По четвергам. Секретнейший союз…

Они собирали все возможные улики, каждое случайно оброненное слово из письменных показаний других декабристов.

Вот некоторые извлечения из показаний арестованных, подшитые лист за листом в папке дела Грибоедова.

«Он (полковник Артамон Муравьев. – Авт.) вместе с Грибоедовым пришел к Бестужеву-Рюмину с намерением познакомить Грибоедова с братом, Сергеем Муравьевым, как особенно умным человеком… Разговор был общий и не касающийся общества».

Оболенский в письме к государю: «Служащий при генерале Ермолове Грибоедов – он был принят месяца два или три перед 14 декабрем и вскоре потом уехал; посему действия его в обществе совершенно не было».

Трубецкой: «Я знаю только со слов Рылеева, что он принял в члены (Тайного общества. – Авт.) Грибоедова».

Следствие продолжало плести сети обвинения. Учрежденный 17 декабря 1825 года по высочайшему повелению Комитет требует от господина корнета Конной гвардии князя Одоевского ответа: «Коллежский асессор Грибоедов когда и кем был принят в Тайное общество? С кем из членов состоял в особенных сношениях? Что известно ему было о намерениях и действиях общества и какого рода вы имели с ним рассуждения о том?»

Ответ: «Так как я коротко знаю господина Грибоедова, то о нем честь имею донести совершенно положительно, что он ни к какому обществу не принадлежит. Корнет князь Одоевский».

И снова вопрос к поэту К. Рылееву: «Когда и где приняли в Тайное общество коллежского асессора Грибоедова? Что именно сказали ему о целях и средствах общества? Не было ли сделано ему поручения о свидании с кем-либо из членов Южного общества, а также и распространении членов оного в корпусе генерала Ермолова и не имели ли вы от него уведомлений об успехах его действий?»

Ответ: «С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намек о существовании общества, имеющего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию; но как он полагал Россию к тому еще неготовою и к тому же неохотно входил в суждение о сем предмете, то я и оставил его.

Поручений ему никаких не было делано, ибо хотя он из намеков моих мог знать о существовании общества, но, не будучи принят мною, совершенно не имел права на доверенность Думы.

Слышал я от Трубецкого, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том по тем же причинам, по каким и я принужден был оставить его. Подпрручик Кондратий Рылеев».

Пока продолжается эта длинная, подробная писанина, пока арестованные скрипят гусиными перьями по бумаге, из Петербурга на Кавказ отправляется царский фельдъегерь. Он не имеет права останавливаться, не имеет права медлить. В его сумке важные документы, которые надлежит вручить непосредственно генералу Ермолову. Фельдъегерь везет царский приказ об аресте Грибоедова и немедленной его отправке в Петербург.

Кто такой Алексей Ермолов?

Невозможно писать, говорить и понять дело декабристов, не вспомнив генерала Ермолова. Как будто он далек от этих восторженных молодых офицеров. За его плечами многолетняя царская служба, взлеты и падения. Но он не только их друг, наставник, командир. Ермолов в минуты тяжелейших испытаний для молодых своих друзей находит возможности и силы их защитить, спасти.

«Поэты суть, гордость нации!» – так высоко он ценил своих друзей. Среди них Грибоедов, Кюхельбекер, Лермонтов, Жуковский, Пушкин. В 1829 году Пушкин делает круг в двести верст, чтобы заехать повидать Ермолова, Нет русского поэта того времени, который бы не посвятил ему своих стихов и восторженных слов! Вспомним Пушкина:

– Смирись, Кавказ! Идет Ермолов…

Грибоедов служил под командованием генерала Ермолова. Вместе с ним отправился в Иран. «Что за славный человек, – писал Грибоедов, – мало того, что умен, нынче все умны, но совершенно по-русски на все годен, не на одни великие дела, не на одни мелочи, заметь это. При том тьма красноречия, и не нынешнее отрывочное, несвязное наполеоновское риторство, его слова хоть сейчас положить на бумагу».

Любой, кто знал и дружил с Ермоловым, не остался равнодушным к нему. Поэт Жуковский, воспевая героев войны против Наполеона, восклицал: «Ермолов, витязь юный!» К. Рылеев обращался со стихами к прославленному генералу, просил его помочь греческому народу.

Грибоедов писал, что пристал к Ермолову «вроде тени». Он признавался, что не может оторваться от своего начальника! Они проводят дни и месяцы в разговорах. «Остроты сыплются полными горстями», – утверждал Грибоедов.

И какие остроты! Они становятся крылатыми фразами, летят через горные вершины Кавказа и достигают салонов Петербурга и Москвы. О заикавшемся Паскевиче генерал Ермолов говорил, что… пишет без запятых, а говорит с запятыми. Когда Московский университет сообщил ему, что избрал его своим почетным членом, Ермолов отказался. Генерал объяснил, что не заслужил этой чести, но с течением времени он ее заслужит.

Алексей Ермолов – человек широкого кругозора и огромной культуры. Во время ссылки в Кострому, в период капризов императора Павла, Ермолов изучал латинский язык. И потом он не только читал по-латыни, но и свободно изъяснялся на этом языке! На его рабочем столе всегда лежала книга Тита Ливия, а своих приемных сыновей он назвал Клавдием и Севером. Он страстно увлекся античностью, политическими деятелями древности. Знаменитый князь Петр Долгоруков в эмиграции написал книгу о Ермолове и утверждал в ней, что он «приличествует» героям древности «своей суровой цельностью и благородной простой жизнью».

Политический портрет Ермолова весьма противоречив и сложен. Грибоедов называл его «сфинксом новейших времен». За его спиной – тюрьма, Петропавловская крепость, гнев императора Павла. Тридцать лет этот выдающийся русский военачальник жил в вынужденном бездействии. В его личном архиве сохранились исключительно интересные письма. Царский дворец его ненавидит, но… общается с ним. Он словно магнит привлекает всех. Великая княгиня Екатерина Павловна (дочь императора Павла) пишет ему любезные письма. Он позволяет себе писать будущему престолонаследнику Константину в шутливом тоне, что является «иезуитом, патером Губером», и получает такое же шутливое послание от Константина. Даже Аракчеев, который всю жизнь вредил Ермолову, пишет ему хитрое письмо и просит его о «теплом местечке». А Ермолов открыто заявил, что является противником военных поселений…

С яростью и болью Ермолов писал о Мартынове, убийце Лермонтова: «Можно позволить убить всякого другого человека, будь он вельможа и знатный: таких завтра будет много, а таких людей, каков Лермонтов, не скоро дождешься».

Алексей Ермолов покровительствовал многим молодым борцам. Вот только один пример. При нем служил испанец Ван Гален. Когда он в Испании попал в руки инквизиции, в наказание за свободолюбивые идеи его растягивали на железном стане. Сумел бежать, друзья переправили его в Лондон. Там с помощью братьев Тургеневых, Блудова и других он получает русский паспорт и отправляется в Россию. Сумел получить назначение в армию генерала Ермолова, на Кавказ. Он дружил с Грибоедовым, с грузинским поэтом Чавчавадзе, с Ермоловым. Когда Ван Гален получил благоприятные известия из Испании, он попросил уволить его со службы. Взбешенный этим Александр I писал Ермолову: «Этого испанца следует выгнать!» Но Ермолов, несмотря на огромный риск, нарушил царский приказ, поступил и в данном случае с присущей ему смелостью и твердостью. Он собственноручно написал аттестацию об отличной службе Ван

Галена. Дал ему 300 золотых голландских дукатов и письмо к генералу Гогелю, который служил на границе в Дубно. Он посоветовал испанцу ни в коем случае не показываться в Петербурге, а южным путем, через Ростов-на-Дону, пробираться к границе русской империи.

Вот при каком человеке служил Грибоедов…

Царский фельдъегерь Уклонский мчится дни и ночи. На каждой почтовой станции ему давали свежих лошадей. Путь от Петербурга до Кавказа он преодолел менее чем за месяц.

22 января 1826 года он предстал перед генералом Ермоловым.

Генерал Ермолов только что возвратился из похода. Еще даже не успели разгрузить обозы. Он сидит в своем кабинете в крепости Грозная, внимательно читает секретную почту из Петербурга. На лице его усталость и печаль.

В кабинете генерала штабной офицер и его адъютант – Талызин. Он наблюдает, как генерал Ермолов наконец разрезает небольшой пакет. Извлекает из конверта вдвое сложенную бумагу. Это письмо от генерала Дибича. Талызин подходит со спины к генералу и бросает быстрый взгляд. Успел прочитать приказ об аресте Грибоедова.

Принимаются энергичные меры к спасению Грибоедова. Капитан Талызин по приказу Ермолова спешит предупредить Грибоедова. Он сообщает ему, что в течение всего одного часа следует уничтожить все компрометирующие бумаги. Оказалось, что багаж Грибоедова все еще находится в обозе, ведь всего несколько часов, как он вернулся. Талызин спешит к обозу, отыскивает личный багаж Грибоедова.

Ему подают чемоданы. Всем известный Алексаша (камердинер Грибоедова) вместе с Талызиным начинают жечь бумаги в офицерской кухне. Горят письма, рукописи. Бросают в печку целые пачки документов. И только после этого друзья офицеры берут опорожненные чемоданы и относят их обратно в обоз.

Арест Грибоедова описан в воспоминаниях другого адъютанта генерала Ермолова – Шимановского. Он сообщал: «Неожиданно дверь отворилась, и появился дежурный по отряду полковник Мищенко, дежурный штабной офицер Талызин и за ними фельдъегерь Уклонский. Мищенко подошел к Грибоедову и сказал: „Александр Сергеевич, волей государя императора вы арестованы. Где ваши вещи, где бумаги?“ Грибоедов спокойно указал ему на чемоданы… Разложили чемоданы посередине комнаты. Начали перерывать белье и одежду и наконец в одном из чемоданов нашли толстую тетрадь. Это было „Горе от ума“. Мищенко спросил, есть ли еще какие документы.

Грибоедов ответил, что нет никаких других документов, что все его имущество находится в этих чемоданах. Чемоданы зашнуровали и опечатали».

Ермолов сел и написал письмо генералу Дибичу: «Имею честь препроводить к Вашему превосходительству г-на Грибоедова. Он был арестован таким образом, что не имел возможности уничтожить находившиеся при нем документы. Но при нем не оказалось ничего такого, кроме немногих, которые Вам и пересылаю».

Но для Ермолова это не все. Он смело пишет далее: «В заключение имею честь сообщить Вашему превосходительству, что г-н Грибоедов во время служения его в миссии нашей при персидском дворе и потом при мне как в нравственности своей, так и в правилах не был замечен развратным и имеет многие хорошие весьма качества».

Узнают, что два других чемодана, с личными вещами Грибоедова, находятся в другом городе – во Владикавказе. Посылают распоряжение, чтобы доставили и эти чемоданы. Снова перерывают их и конфискуют письма. В специальном опечатанном пакете отсылают их в Петербург.

Для Грибоедова наступают тяжелые дни. Он неспокоен за содержание второго пакета. Не смог увидеть, какие документы найдены. Отправляются в путь в неимоверную бурю.

Тройка мчится без остановок. Через Екатеринодар, через Москву в Петербург. Путь далекий и тяжелый. Повсюду снег, вьюги и бури. День и ночь Грибоедов думает о пакете, который везет фельдъегерь…

Что нашли? Он вспомнил, что в тех чемоданах он хранил письма от Кюхельбекера и Одоевского. Там были письма и от Александра Бестужева, от близкого его друга Бегичева, письмо от Жандра… Из названных лиц лишь двое не были декабристами. Все другие были на Сенатской площади.

Фельдъегерь точно выполняет возложенную на него обязанность. Прибывает в Главный штаб в Москве, передает дежурному офицеру Н. Д. Сенявину арестованного Грибоедова и достает из своей военной сумки два пакета с конфискованными документами. Фельдъегерь совершает все необходимые формальности и покидает комнату.

И тогда Грибоедов спокойно подходит к столу. Спокойно, на виду Сенявина, берет один из пакетов и прячет его в карман своей шубы.

Дежурный офицер Сенявин, по словам друга Грибоедова Бегичева, – сын знаменитого адмирала, честный, благородный, славный малый. Он не сказал ни слова.

Оказалось, что этот молодой человек молчал и не мешал Грибоедову и по другой причине. Он сам был близок к декабристам и связан с Тайным обществом. Сенявин был арестован позже, 11 марта 1826 года, то есть через месяц после встречи его в Главном штабе с Грибоедовым…

А. Жандр в своих воспоминаниях писал: «Через несколько дней после прибытия Грибоедова в Петербург и заключения на гауптвахту Главного штаба ко мне является один вовсе мне до того времени не знакомый человек, некто Михаил Семенович Алексеев, черниговский дворянин, приносит мне поклон от Грибоедова, с которым сидел вместе в Главном штабе, и пакет бумаг, привезенный из Грозного. Передавая мне пакет, он вместе с тем передал мне приказание Грибоедова сжечь бумаги. Однако же я на то не решился, а только постарался запрятать этот пакет так, чтобы до него добраться было невозможно, – я зашил его в перину».

Первый допрос Грибоедова, как мы уже говорили, вел лично генерал Левашов. Грибоедова доставили в Зимний дворец, в Эрмитаж. В одном из залов, стены которого были увешаны картинами, среди мраморных колонн был поставлен стол для Левашова.

0

4

Грибоедов отвечал на поставленные ему вопросы. Левашов сам записывал ответы.

На первый вопрос, по записям Левашева, ответ Грибоедова гласил: «Я Тайному обществу не принадлежал и не подозревал о его существовании. По возвращении моему из Персии в Петербург в 1825 году я познакомился посредством литературы с Бестужевым, Рылеевым и Оболенским. Жил вместе с Адуевским (Одоевским. – Авт.), по Грузии был связан с Кюхельбекером. От всех сих лиц ничего не слыхал могущего мне дать малейшую мысль о Тайном обществе… Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрение, и почему оное на меня пало, истолковать не могу».

И снова Грибоедов на гауптвахте Главного штаба. Но он уже собрался с духом. Сел писать письмо императору: «Всемилостивейший Государь. По неосновательному подозрению, силою величайшей несправедливости, я был вырван от друзей, от начальника, мною любимого, из крепости Грозная на Сундже, через три тысячи верст в самую суровую стужу притащен сюда на перекладных, здесь посажен под крепкий караул, потом был позван к генералу Левашову… Между тем дни проходят, а я заперт. Государь! Я не знаю за собой никакой вины…
Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал, или послать меня пред тайный комитет лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете».

Письмо это прочитал генерал Дибич. Он отказался передавать его императору и наложил резолюцию: «Объявить, что этим тоном не пишут государю и что он будет допрошен».

Однако целых две недели Грибоедова никуда не вызывали. Он заключен под арест в Главном штабе, дни его текут мучительно и медленно. Целый ряд знакомых и незнакомых декабристов проходят в это время через Главный штаб. Некоторые арестованные доставлены из провинции, другие схвачены в Петербурге, и их рассылают по другим тюрьмам страны.

24 февраля внезапно отворяется дверь камеры. Грибоедову приказывают собраться в дорогу. Через замерзшую Неву, на санях, его доставляют в Петропавловскую крепость. Там работает Следственный комитет.

В тот день проходило его 69-е заседание. Уже стемнело, время – половина седьмого. Повсюду зажжены свечи. Присутствует военный министр Татищев – председатель Следственного комитета, великий князь Михаил – брат императора, князь Голицын, генералы Голенищев-Кутузов, Чернышев, Бенкендорф и Потапов.

И началась словесная дуэль!

В отличие от других Грибоедов сдержан, говорит без лишних слов, избегает подробностей. Он занимает позицию полного и решительного отрицания какой бы то ни было своей вины. Он твердит, что ни в чем не виновен.

В своих воспоминаниях декабрист Завалишин писал, что вместе с ними в помещении Главного штаба содержался и полковник Любимов. Он давал советы Грибоедову, как вести себя на допросах. Он учил: «По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется еще и фальшивою; да если поведут и настоящую атаку, то все-таки надо уступать только то, что удержать уже никак нельзя. Поэтому и тут гораздо вернее обычный русский ответ: „Знать не знаю, ведать не ведаю“. Он выработан вековою практикой».

Любимов, например, сумел подкупить одного из охранявших его офицеров (Жуковского) и заполучил и уничтожил компрометирующие документы из своего дела. С того времени Жуковский вынужден был делать различные услуги всем арестованным. Грибоедову он тайно приносил письма и выносил всю его корреспонденцию на волю.

Вот выдержки из официального протокола допроса:

«1826 года 24-го февраля в присутствии высочайше учрежденного Комитета коллежский асессор Грибоедов спрашивай и показал:

1. Как ваше имя, отечество и фамилия, какого вы исповедания, сколько вам от роду лет, ежегодно ли бываете на исповеди и у святого причастия, где служите, не были ли под судом, в штрафах и подозрениях и за что именно?

Ответ: Имя мое Грибоедов Александр Сергеевич. Греко-католического исповедания, родился в 1796 году. Обязанности мои как сын церкви исполняю ревностно. Если бывали годы, что я не исповедовался и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно.

Служу секретарем по дипломатической части при Главноуправляющем в Грузии.

Под судом, в штрафах и подозрении не бывал.

Вопрос: Князь Трубецкой и другие, по словам первых (А. Бестужева и К. Рылеева. – Авт.), равно считали вас разделявшим их образ мыслей и намерений, а следственно (по их правилам приема в члены), принадлежащим к их Обществу и действующим в их духе… Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть Общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах Общества…

В такой степени прикосновенности вашей к злоумышленному Обществу Комитет требует показаний ваших в том:

а) В чем именно состояли те смелые насчет правительства означенных вами лиц суждения, в коих сами вы брали участие?..

Ответ: И теперь имею честь подтвердить первое мое показание. Князь Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это еще не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен. Смело могу сказать, что, по ныне открывшимся важным обстоятельствам заговора, мои правила с правилами князя Трубецкого ничего не имеют общего. Притом же я его почти не знал.

Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали.

И потому ответом моим на сокровенность их предприятий, вовсе мне не известных, не могло быть ни одобрение, ни порицание.

Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно…

Вопрос: б) Что именно находили вы при том достойным осуждения и вредным в правительстве и в чем заключались желания ваши лучшего?

в) Когда и что именно узнали вы, особенно от Рылеева, Бестужева и Одоевского, о существовании Общества людей, стремящегося к преобразованию России?

г) С тем вместе, что узнали вы о многочисленности сих людей и кто из них был вам назван?

д) Сказано ли вам было, где находились центры и отделения членов Тайного общества?

е) Что именно сказано вам о цели, видах и средствах действий оного?

ж) Объясните, в чем именно состояли ваши во всем том мнения и одобрения?..

Ответ (по в, г, д, е, ж):Ничего мне подобного не открывали. Я повторяю, что, ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь.

Вопрос: В каком смысле и с какою целию вы, между прочим в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?

Ответ: Русского платья желал я, потому что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных.

Я говорил не о безусловной свободе книгопечатания, желал только, чтобы она не стеснялась своенравием иных цензоров…»

Связи Грибоедова с декабристами были давними, еще со студенческих лет. Он дружил с Николаем Тургеневым, Сергеем Трубецким, Петром Чаадаевым, Александром Якубовичем, Иваном Якушкиным и многими другими. Все они были студентами Московского университета, дружили многие годы, беседовали и спорили между собой. Особенно большая дружба была у Грибоедова с Чаадаевым. Эту дружбу он называл священной и завещал ее своей жене Нине Чавчавадзе. И спустя тридцать лет после смерти Грибоедова, когда она приехала в Москву, первым делом отправилась навестить Чаадаева…

Грибоедов был одаренным студентом. В 1808 году он закончил философский факультет и получил ученую степень кандидата словесных наук. Вновь записался в студенты, уже на юридический факультет, и в 1810 году получил вторую ученую степень – кандидата права. Затем записался на третий факультет, изучал математику и естественные науки, завершив полный курс.

Одним из ближайших друзей Грибоедова был молодой князь Александр Иванович Одоевский, его двоюродный брат. Одоевский был на семь лет моложе Грибоедова. Он – поэт, весельчак, балагур, с какой-то неиссякаемой, увлекающей восторженностью. Зимой 1824 года Грибоедов жил в доме Одоевского в Петербурге. Они все делили между собой по-братски. В этом доме нашли приют и поэт Кюхельбекер, и Александр Бестужев. В тот год Одоевский стал членом Тайного общества.

Как показывал Александр Бестужев Следственному комитету, именно он принял Одоевского в члены Тайного общества. «Одоевский, – писал Бестужев, – очень ревностно взялся за дело». Но… то же самое писал в своих показаниях и поэт Рылеев. Рылеев также утверждал, что он принял в Тайное общество своего молодого друга. И многие декабристы в своих показаниях утверждали, каким светлым и восторженным был молодой Одоевский.

14 декабря Одоевский говорил своим друзьям: «Умрем, ах, как славно мы умрем!» – и был веселым и счастливым. Его улыбке и восторгу не было границ.

Дружба между Грибоедовым и Одоевским спаяна многими испытаниями. Во время большого наводнения в Петербурге в 1824 году Грибоедов жил в доме Погодина на Торговой улице. И едва не погиб в страшном потопе! Некоторое время спустя Грибоедов написал Одоевскому: «Помнишь, мой друг, во время наводнения, как ты плыл и тонул, чтобы добраться до меня и меня спасти?»

Двоюродные братья решают жить вместе и никогда больше не расставаться. У Одоевского просторный дом. Располагая большим наследством, он живет богато и расточительно, щедро принимает своих друзей. Некоторые живут у него месяцами.

Кюхельбекер показывал перед следствием: «Я люблю Одоевского, и люблю его больше, чем брата».

При чтении пространных показаний декабристов большое впечатление производят их сильные, горячие слова дружбы и любви. Они не стеснялись громко говорить о своей дружбе. И в своих личных письмах они не скрывают своих чувств. Целый круг декабристов, молодых писателей, группирующихся вокруг Рылеева и Пушкина, связан прочной, нерасторжимой дружбой. О своей дружбе они пишут стихи, книги. Об этой дружбе пишут много, подробно и с гордостью.

Только Кюхельбекер скрывал имя Грибоедова перед Следственным комитетом. Он даже не вспоминал его среди круга своих знакомых. Он подробно рассказывал о своих «официальных» связях с поэтами Жуковским, Козловым, с историком Карамзиным, даже с Гречем и Булгариным, впоследствии ставшими осведомителями Третьего отделения. Он вспоминал и барона Корфа, своего однокашника по Царскосельскому лицею. Но никогда, ни в какой связи не говорил о Грибоедове.

Но пока одни декабристы старались поменьше говорить, отвечать только на незначительные и второстепенные вопросы, другие говорили много, подробно и эмоционально. Эта несогласованность в ответах, эта различная позиция была как раз на руку следствию. Собственными ошибками декабристы ковали свои кандалы.

Один влиятельный родственник Грибоедова решает попытаться помочь ему. Это Иван Паскевич, супруг двоюродной сестры писателя Елизаветы Грибоедовой-Паскевич.

Паскевич – видный человек, приближенный императора Николая I. В письмах к нему император неизменно обращался: «Любезный Иван Федорович, мой отец-командир».

Паскевич был наставником и воспитателем брата императора – Михаила (который был членом Следственного комитета). Он пользовался и благосклонностью императрицы Марии Федоровны, которая была крестной его двух дочерей-близнецов. И наконец, супруга его Елизавета (двоюродная сестра Грибоедова) была удостоена ордена Святой Екатерины, получить который считалось тогда исключительной честью.

Иван Паскевич назначен Николаем I в судьи декабристов. Но под следствием находится его родственник Грибоедов. Паскевич использует это обстоятельство, чтобы закрыть дело.

Был составлен специальный оправдательный аттестат, в котором отмечалось: «…коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов в ходе следствия доказал, что не был членом того общества и в злых намерениях не принимал участия».

3 июня 1826 года последовал приказ военного министра Татищева: «По воле его императорского величества освобожден из-под ареста с выдачею аттестата, свидетельствующего о его невиновности, и на обратное следование к своему месту снабжен прогонными и на путевые издержки деньгами».

Грибоедов на свободе. Он живет возле Петербурга, ждет получения документов и денег на дорогу. Живет уединенно, далеко за городом. Написал стихотворение «Освобождение»… Посвятил его своему другу Александру Одоевскому.

Я дружбу пел… Когда струнам касался, Твой гений над главой моей парил, В стихах моих, в душе тебя любил, И призывал, и о тебе терзался! О мой творец! Едва расцветший век Ужели ты безжалостно пресек? Допустишь ли, чтобы его могила Живого от любви моей сокрыла?

В 1826 году Грибоедов снова возвращается на Кавказ. Он спешит предстать перед своим любимым начальником генералом Ермоловым, обнять своих друзей.

От смерти его отделяют всего лишь два года и восемь месяцев.

События развиваются бурно. Ермолов в немилости. Его пост занял Паскевич. Грибоедов ведет мирные переговоры с Ираном. 10 февраля 1828 года мирный договор с Ираном был подписан. Договор всецело был подготовлен усилиями Грибоедова.

Он возвращается в Петербург и представляет подписанный договор. Император Николай I доволен. Он осыпает своего дипломата наградами, удостаивает различных почестей, дает ему генеральский чин, награждает орденом Святой Анны с бриллиантами, жалует четыре тысячи червонцев…

И именно тогда Грибоедов  пишет письмо Одоевскому в Сибирь.

«Брат Александр. Подкрепи тебя бог. Я сюда прибыл на самое короткое время, прожил гораздо долее, чем полагал, но все-таки менее трех месяцев. Государь наградил меня щедро за мою службу. Бедный друг и брат! Зачем ты так несчастлив! Теперь ты бы порадовался, если бы видел меня в гораздо лучшем положении, нежели прежде, но я тебя знаю, ты не останешься равнодушным при получении этих строк и там… вдали, в горе и в разлуке с ближними. Осмелюсь ли предположить утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных и сделаться в узах, в заточении лучшим, нежели на самой свободе. Вот подвиг, который тебе предстоит. Но кому я это говорю? Я оставил тебя прежде твоей экзальтации в 1825 году. Она была мгновенна, и ты, верно, теперь тот же мой кроткий, умный и прекрасный Александр, каким был в Стрельне и в Коломне в доме Погодина… Слышу, что снисхождением высшего начальства тебе и товарищам твоим дозволится читать книги. Сей час еду покупать тебе всякой всячины…»

Грибоедов ищет способ помочь своему другу. Сохранилось письмо к его близко знакомой Варваре Миклашевич:«Верно сами догадались, неоцененная Варвара Семеновна, что я пишу к Вам не в обыкновенном положении души. Слезы градом льются. Александр мне в эту минуту душу раздирает. Сейчас пишу Паскевичу: коли он и теперь ему не поможет, провались все его отличия, слава и гром побед, все это не стоит избавления от гибели одного несчастного, и кого!!! Боже мой, пути твои неисповедимы».

Грибоедов снова, в который раз, садится и пишет письмо влиятельному Паскевичу: «Благодетель мой бесценный. Теперь без дальних предисловий просто бросаюсь к Вам в ноги и, если бы с Вами был вместе, сделал бы это и осыпал бы руки Ваши слезами… Помогите выручить несчастного Александра Одоевского. Вспомните, на какую высокую ступень поставил Вас господь бог. Конечно, Вы это заслужили, но кто Вам дал способы для таких заслуг? Тот самый, для которого избавление одного несчастного от гибели гораздо важнее грома побед, штурмов и всей нашей человеческой тревоги. Дочь Ваша едва вышла из колыбели, уже государь почтил ее самым внимательным отличием, Федю тоже, того гляди, сделают камер-юнкером. Может ли Вам государь отказать в помиловании двоюродного брата Вашей жены, когда двадцатилетний преступник уже довольно понес страданий за свою вину, Вам близкий родственник, а Вы первая нынче опора царя и отечества. Сделайте это добро единственное, и оно зачтется Вам у бога, неизгладимыми чертами небесной его милости и покрова. У его престола нет Дибичей и Чернышевых, которые бы могли затмить цену высокого, христианского, благочестивого подвига. Я видел, как Вы добро делаете. Граф Иван Федорович, не пренебрегите этими строками. Спасите страдальца!»

Это письмо Грибоедов написал всего лишь за два месяца до своей гибели.

Надо сказать, что Грибоедов ходатайствовал об Одоевском и перед самим императором. В зените своей славы, когда Николай I давал ему личную аудиенцию по случаю подписания Туркманчайского договора, Грибоедов просил монарха о милосердии. Он говорил пламенно, горячо. Защищал своего друга и брата Александра Одоевского…

Император сильно побледнел. Ему, властелину России, это показалось неслыханной дерзостью. Он сказал об этом своему дипломату.

Грибоедов просит дать ему отставку. Император не соглашается и возвращает его обратно в Иран. Грибоедов напишет позже, из Тавриза, что это направление он считает «политическим изгнанием».

30 января 1829 года Грибоедов был убит в Тегеране. Убит толпой фанатиков. Они волокли его труп по улицам и глумились над ним.

Страшная смерть Грибоедова потрясла всех в России. Декабристы восприняли его гибель как одно из больших несчастий для родины. Молодой поэт  Александр Одоевский, далеко в Сибири, написал стихи, посвященные убитому другу.

     
Где он? Кого о нем спросить?
Где дух?.. Где прах?..
В краю далеком!
О, дайте горьких слез потоком
Его могилу оросить.
Согреть ее моим дыханием!
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой,
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму – как друга моего!
Как друга… Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею
В ненарушимой тишине.
Предамся всей порывной силе
Моей любви – любви святой,
И прирасту к его могиле,
Могилы памятник живой…
     

Грибоедова оплакивали, искренне и глубоко горевали о нем. Кюхельбекер в Динабургской крепости отыскал одного офицера, который согласился переправить письмо к его другу. В нем, отринутый от всего, заживо замурованный в каменных стенах своей камеры, Кюхельбекер писал: «Вряд ли буду иметь другой случай сообщить тебе, что я не умер, что люблю тебя, как никого другого. Не ты ли есть самый лучший мой друг?»

Письмо попало в Третье отделение…

0

5

ГРИБОЕДОВ И ЕВНУХИ

http://s2.uploads.ru/5Rczm.jpg

Гибель русского дипломата и великого драматурга Александра Сергеевича Грибоедова в Тегеране -- один из основных апокрифов русской истории. Но очень долгое время истинные причины и обстоятельства этой политической трагедии оставались неизвестными. Сегодня, когда в мире все громче говорят о новом столкновении двух цивилизаций и двух культур, эта тема вновь становится актуальной

«Марта 27-го. В «Московских ведомостях» напечатано: получено из Тегерана письмо, что там почти вся русская миссия, во главе с посланником Грибоедовым, убита взбунтовавшимся народом, который в великом множестве ворвался в дом посланника и, несмотря на военный караул казаков и персиян, бывший в нем, разломав все двери, предал всех бывших в миссии мечу, кроме сумевших спастись немногих. Но что делали наши казаки? Об их гибели не сообщено! И откуда у народа взялись мечи?»

Так выразил свое недоумение по поводу событий в Тегеране бывший статс-секретарь Екатерины II Адриан Моисеевич Грибовский, в 1829 году пребывавший в глубокой опале и коротавший дни в глуши рязанского поместья за чтением официозов. Недоумение Грибовского только усилилось, когда в одном из следующих номеров «Московских ведомостей» гибель Грибоедова и его соратников была объявлена «следствием возмущения толпы тегеранской черни, подстрекаемой к тому английскими агентами».

АНГЛИЙСКИЙ СЛЕД

Камень в сторону сынов туманного Альбиона был брошен отнюдь не случайно! Из всех европейских миссий в Персии тогда существовали только две: русская и английская. Естественно, противоборство дипломатов существовало, как и взаимные интриги и шпионаж.

Правда, положение англичан в Персии было гораздо более прочным, чем у русских. Они ссужали шаха деньгами, присылали инструкторов для армии, инженеров, врачей. Но возмущение против русского посла было спровоцировано и возглавлено не светскими, а духовными лидерами. Для мусульманского же духовенства англичане, как и русские, были «гяурами», и влияние англичан на главу персидского шариатского суда Мирзу-Месиха, ставшего во главе бунта, было примерно таким же, как в России у татарских купцов на русского митрополита.

Но наибольший успех миссии Грибоедова был выгоден именно англичанам. Посольство прибыло в Персию для контроля за исполнением пунктов Туркманчайского мирного трактата, главным из которых был тот, что обязывал Персию выплатить России гигантскую контрибуцию в десять кураров. Каждый курар -- два миллиона рублей серебром, и англичане были заинтересованы в том, чтобы русские финансово выпотрошили Персию, как повар курицу. Ведь деньги шах одалживал у них, и, таким образом, Персия плотно «подсаживалась» на английские субсидии, намертво связывая всю свою будущую политику с интересами Великобритании...

НЕДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ПРИЁМЫ

В XIX веке, изучив персидские хроники, английские источники и отчеты выживших членов русской миссии, исследователи указывали на свиту посла как на первопричину его гибели. Персидские историки прямо говорят о неуважении, проявляемом посольством, русские авторы осторожно пеняют на необдуманный подбор чиновников.

По пути в Тегеран Грибоедов женился на молоденькой княжне Нине Чавчавадзе и, дружа с ее отцом, набирал людей в свою свиту по рекомендации новых родственников. Так в состав посольства попали многие тифлисские жители, грузины и армяне: «люди неблагонадежные, чуждые всякому образованию и весьма сомнительной нравственности». Скандалы начались еще в дороге, едва посольство вступило на персидскую землю. Снабжать караван послов всем необходимым должно было местное население, и заведовавший хозяйственной частью каравана Рустам-бек вел себя как настоящий завоеватель в покоренной стране: если припасов по его списку не могли дать в каком-нибудь селении, он требовал платить деньгами, и если не давали, приказывал бить палками. Таким образом он собрал порядка двухсот червонцев, пока посольство добралось до Тегерана. Грибоедов якобы не знал о поборах, но персидские крестьяне полагали, что Рустам-бек действует с ведома посла. Не добавило посольству популярности и то, что везде их встречали подарками, а посольство на них не отвечало. Это было следствием вопиющего разгильдяйства: подарки посольства сначала застряли в Астрахани, откуда были отправлены морем без надлежащего надзора и прибыли не в тот порт. Но объяснения подарков не заменяли, и впереди каравана Грибоедова прытко побежала молва о жадности.

Первое столкновение с персами случилось еще в городе Казвине. Там Грибоедов встретился с депутацией высших чиновников и военачальников. В честь русского посла был устроен обед, и когда Александр Сергеевич пировал со знатными персами, Рустам-бек проведал, что в доме одного из слуг бывшего персидского губернатора Эривани живет вывезенная из-под Тифлиса молоденькая немка-колонистка. Явившись к этому слуге, Рустам-бек стал требовать немочку. Оказалось, что колонистку продали родственнику начальника духовных училищ, что она уже давно жена его и имеет от него двух детей. Но это ничуть не остановило Рустам-бека. Ведь русский посол по тринадцатому пункту мирного трактата мог брать под свое покровительство любых пленных, захваченных персами в ходе русско-персидских столкновений начиная с 1795 года. По этому же пункту трактата Грибоедов имел право проводить розыски пленных, и для этой цели к нему были приставлены несколько персидских офицеров. Явившись с казаками в дом «похитителя дев», бывшего сеидом, то есть потомком Пророка, Рустам-бек приказал вытащить его на площадь и бить палками, требуя выдачи немки.

Жители Казвина страшно возмутились этим, и от бунта в тот день город спас руководитель встречавшей русского посла делегации Мирза-Наби, который, узнав об экзекуции на площади, поспешил туда и успел ее остановить, уговорив сеида привести жену и детей к русскому послу. Грибоедов спросил женщину, хочет ли она вернуться в Грузию. Получив отрицательный ответ, милостиво отпустил к мужу.

НЕУМЕСТНЫЙ ЭПАТАЖ

Прибыв ко двору шаха, Грибоедов проявил себя прежде всего тем, что отказался соблюдать придворный этикет. По установленному обычаю посланник должен был, перед тем как пройти в аудиенц-залу, некоторое время провести в кишик-ханэ, комнате телохранителей и адъютантов. Английские, турецкие и прочие дипломаты, бывавшие при дворе шаха, не находили в этом обычае ничего дурного, но Грибоедов устроил скандал, возмутился, «выражался дерзко и высокомерно». Кроме того, Грибоедов отказывался снять обувь и каждый раз входил к шаху обутым, что по персидским меркам было верхом неуважения. А еще визиты посланника были необычайно длинны и утомляли шаха. Тяжелые одежды, корона, неудобное сиденье трона через час аудиенции превращали ее в пытку. Русский посланник, словно не понимая того, что причиняет неудобство, все сидел и сидел. Во время второй аудиенции шах не выдержал и прекратил аудиенцию словом «мураххас!» (т.е. отпуск). Грибоедов счел это оскорблением и обратился к министру иностранных дел с резкой нотой. В этой ноте он употреблял имя шаха без надлежащих титулов, что уже и вовсе ни в какие ворота не лезло.

Между двумя аудиенциями у шаха Грибоедов первому нанес визит Эмин-эд-Даулету, которого считал первым министром, через два дня посетил министра иностранных дел, и персам показалось очень странным, что посланник не хочет войти в сношения с верховным министром Мотемид-эд-Даулетом. Когда же он решил навестить этого важнейшего чиновника, тот, обиженный непочтительностью русского посла, не захотел его принимать, но Грибоедов настоял на свидании. При этих посещениях Грибоедова одаривали, а он опять же не мог ничего поднести в ответ, проклятые подарки еще тащились обозом. Персидские придворные были очень недовольны и обсуждали поведение русского посла, дивясь его неучтивости и заносчивости. Разговоры вельмож велись в присутствии слуг, через которых слухи о поведении посла просочились в город.

Постоянным предметом возмущения были слуги посольства, особенно Рустам-бек и камердинер посла, молочный брат Грибоедова, сын его кормилицы Александр Дмитриев. Они вели себя дерзко, затевали на улицах и базарах драки. Пьяный Рустам-бек бегал по улицам Тегерана с обнаженной шашкой в руках и грозил персам. Среди посольских шла отчаянная пьянка, а по ночам они приводили к себе девок, но с пьяных глаз, а может и нарочно, чтобы покуражиться, затаскивали в посольство и подвернувшихся порядочных персиянок. Недовольство копилось...

Вскоре в посольство были присланы прощальные подарки, ордена и медали. На прощальной аудиенции Грибоедов опять досиделся до возгласа «мураххас!», но на этот раз, весьма довольный тем, что может отправляться в Тавриз, куда должна была приехать юная жена его, посол скандала затевать не стал.

Вечером этого же дня в ворота посольского дома постучал человек, заявивший, что желает воспользоваться правом пленника возвратиться на родину. Фамилия его была Маркарьян, он был пленен лет пятнадцать назад в Эривани, вывезен в Персию, где его оскопили и сделали евнухом шахского гарема. Теперь этого человека называли Якуб-Мирза, и за годы неволи он сделал блестящую карьеру: стал вторым евнухом и казначеем эндрунда, внутренних покоев шахского дворца.

РОКОВОЙ СКОПЕЦ

Грибоедов принял у себя Якуба-Мирзу, но, выслушав его, отправил обратно домой, сказав, что по ночам убежища ищут только воры, а он, русский посланник, дарит свое покровительство днем. Утром Якуб-Мирза пришел опять и снова просил оказать ему покровительство и вывезти его на родину. Грибоедов имел с ним долгую беседу, пытаясь выяснить, что гонит этого инвалида из страны, где его почет и могущество столь велики, туда, где его никто не помнит, где и жалкого подобия его положения в Персии ожидать не приходится. Якуб твердил одно: имею право просить защиты, желаю им воспользоваться. Александр Сергеевич не мог не понимать, чем он рискует, пытаясь вывезти из Персии одно из первых лиц гарема, доверенного человека, которому были известны все интимные тайны тегеранской элиты. Важнее Якуба по положению был только первый евнух, Манучер-хан. Он тоже был тифлисским армянином из фамилии Еникополовых, его захватили возле Эривани, оскопили в Тавризе. Первый евнух был очень влиятельным человеком, имевшим доступ к шаху днем и ночью, и был способен оказать решающее влияние на любое дело в Персии. К глубокому сожалению для русских дипломатов, Манучер-хан поддерживал англичан, и не исключено, что Грибоедов, соблазнившись возможностью вывезти из персидских пределов фигуру, почти равную Манучер-хану, чтобы воспользоваться если не влиянием, то хотя бы знаниями этого человека, решил рискнуть.

Персидская сторона, узнав о решении русского посла, ужаснулась: то, что тщательно скрывалось персидскими владыками за стенами гаремов, теперь оказывалось в руках «гяуров». Персы арестовали багаж Якуба, который он собирался вывезти с собою в Эривань. В посольство раз двадцать являлись посланцы шаха, пытаясь объяснить, что евнух гарема для владельца его все равно что жена и, увозя Якуба, Грибоедов увозит словно бы жену шаха. В ответ посланцы слышали, что посол своего покровительства, раз объявленного, уже не отменяет, а посольская шушера, слушая рассуждения о женах шаха, отпускала шуточки. Последний прибывший в тот день из дворца в посольство придворный объявил, что Якуб-Мирза должен шахской казне пятьдесят тысяч туманов и теперь хочет скрыться от уплаты денег, используя право возвращения на родину. Один туман был равен четырем рублям, и сумма долга получалась огромной, но и это не поколебало позиций Грибоедова.

СУД ДА ДЕЛО

Персидская сторона предложила «компромиссный вариант»: посольство отправляется в Тавриз в полном составе, а Якуб-Мирза под гарантии неприкосновенности остается в Тегеране до разбирательства в суде и улаживания финансовых дел. Все прекрасно понимали, что жить евнуху в этом случае доведется ровно столько, сколько будет оседать пыль, поднятая уходящим посольским караваном, и Грибоедов вновь отказался. Персидская сторона, пребывавшая в явной растерянности, поручила этот вопрос первому евнуху Манучер-хану.

На встречу с важным сановником Якуб-Мирза отправился в сопровождении переводчика посольства Шах-Назарова и советника посольства Мальцова. Приняли их очень плохо. Комната приема была полна ходжами, которые, увидав Якуба, стали выкрикивать оскорбления и плеваться, а Якуб бранился в ответ и выкрикнул в адрес Манучер-хана исполненную загадочного смысла фразу: «Я виноват только в том, что первый отхожу от шаха, но ты сам вскоре за мною последуешь!»

В тот момент над смыслом этих слов задумываться никто не стал, в приемной едва не возникла драка, на Шах-Назарове, защищавшем Якуба от нападок, разодрали верхние одежды, а самого евнуха едва смогли увести обратно в посольство. После этого скандального визита Грибоедов запросил частной аудиенции у шаха, получил ее, но уладить дело ему не удалось. Дело Якуба-Мирзы должен был разбирать суд верховного муллы. Русское посольство предупредило, что в случае повторения скандала терпеть подобное обращение не будет, и Якубу-Мирзе, и русским дипломатам была обещана почетная неприкосновенность.

В начале разбирательства Манучер-хан предъявил переданные ему придворным казначеем расписки Якуба-Мирзы о получении весьма приличных сумм и потребовал возврата денег. Говоривший от лица Якуба-Мирзы советник посольства Мальцов, осмотрев расписки, объявил, что не может признать их заемными письмами и векселями лично Якуба-Мирзы, находящегося под покровительством русского посольства. Из представленных документов, по словам советника, было видно, что Якуб деньги получал, но истратил их на нужды хозяйства. Однако подтверждающие документы были в вещах евнуха, арестованных Манучер-ханом, и предоставить их было невозможно.

Персидской стороне крыть было нечем, процесс был блестяще выигран, что только усугубило ситуацию: персы поняли, что «законным путем» удержать Якуба-Мирзу не удастся. В то же время их лазутчики, имевшиеся при посольстве, доносили о том, что Якуб, не стесняясь, рассказывает «гяурам» самые интимные вещи о жизни шаха, о гаремных приключениях и интригах, и даже, смеясь, «вонзал жало своего суждения в святость духовного сана».

НОВЫЙ ВИТОК СКАНДАЛА

Открывая в разговорах различные «гаремные потаенности», евнух-перебежчик рассказал посольским о нескольких армянках, грузинках и немках, вывезенных в Персию в качестве трофеев и живших в гаремах персидских вельмож. Часть посольской свиты во главе с Рустам-беком уговорили Грибоедова содействовать освобождению этих женщин. В отчетах попадаются сведения о том, что люди Рустам-бека действовали небескорыстно, «приняв дары» от родственников пленниц в Тифлисе и поклявшись вывезти их обратно. Посол, следуя в русле избранного им поведения, согласился, поручив это дело Рустам-беку, который вместе с несколькими «посольскими тифлисцами» и отрядом персидской полиции, во главе которого был помощник начальника шахской стражи, провел обыски.

В доме знатного вельможи Али-Яр-хана были явлены молодая женщина и тринадцатилетняя девочка. Их спросили: «Хотите ли вы вернуться в Грузию?» -- они ответили отрицательно, но Рустам-бек заявил, что все равно их заберет. Обе пленницы были приведены в посольство, где Рустам-бек уговорил их остаться на несколько дней. Персияне, служившие при посольстве, стали просить Грибоедова немедленно отпустить женщин. То же самое пытались втолковать Грибоедову шахский секретарь и министр иностранных дел, которые виделись с послом по делу Якуба. Тщетно!

Когда до отбытия посольства из Тегерана оставалось два дня, обеих женщин повели в баню, располагавшуюся в одном из отделений посольства. По мнению персидского автора, «это было верхом безрассудства». На обратном пути их попытались похитить слуги Али-Яр-хана, посольские нападение отбили, но женщины громко кричали о том, что их изнасиловали и виноват в этом молочный брат посла Александр Дмитриев, проникший в их комнату с ведома Якуба-Мирзы. Страсти были подогреты и дракой, случившейся в тот день на базарной площади, участниками которой были Дмитриев и Рустам-бек...

БУНТ

Ситуация сложилась такая, что гнев персиян мог быть обращен против самого шаха, что привело бы к смещению династии с престола. К тегеранскому наместнику Али-шаху была послана депутация мулл, прямо заявивших, что, ежели Якуб-Мирза и женщины не будут выданы русскими, народ возьмет их силой. Об этом визите дали знать медику русского посольства Мирзе-Нариману, но тот только посмеялся. Во вторник 29 января верховный министр, позабыв все обиды, причиненные непочтительностью Грибоедова, пожелал увидеться с тем, «чтобы воспрепятствовать разрыву двух государств и спасти от смерти нескольких честных людей».

Надвигающаяся катастрофа пугала всех, странно беспечен был лишь русский посланник. К нему ведь тоже приходили муллы с попыткой разъяснить ситуацию, но едва почтенные богословы начали свои речи, как Грибоедов в довольно грубых выражениях потребовал, чтобы те ушли. Фактически с этого момента бунт в Тегеране и начался.

На рассвете в среду 30 января михмандр, персидский чиновник, приставленный к посольству для оказания услуг послу, и Мирза-Нариман получили приглашение немедленно явиться по весьма важному делу к наместнику; но Грибоедов еще почивал, а беспокоить его не решились, и только через два часа Мирза-Нариман смог получить инструкции. Михмандр отправился к наместнику прежде. В это время у главной мечети уже собралось значительное количество народа, на базаре не открылась ни одна лавка. К толпе собравшихся обратились несколько мулл, говоривших о попрании ислама и обычаев Персии, призывавших идти к русскому посольству, но не для убийства, а для того, чтобы требовать выдачи Якуба-Мирзы и женщин. Надежда еще была, ситуацию крепко держали под контролем муллы, главный евнух Манучер-хан по приказанию Аббаса-Мирзы спешно послал своего племянника, князя Соломона Меликова, известить Грибоедова о положении дел. Манучер-хан просил посланника отказаться от защиты укрываемых в посольстве.

Они не успели. К посольской усадьбе уже приблизилась толпа вооруженных чем попало людей, во главе ее бежали уличные мальчишки. На посольский двор обрушился град каменьев, вокруг раздавались неистовые крики. Помещения, в которых жил при посольстве Якуб-Мирза и содержались женщины, были ближе ко входу, и толпа, не встретив серьезного сопротивления, захватила их первыми. Евнуха тут же закололи кинжалами, а женщин увели. Во время короткой схватки во дворе посольства были убиты ненавидимый персами князь Дадашев, казак и двое слуг, а персы потеряли убитыми троих. Ревущая толпа потащила по улицам тело Якуба-Мирзы, а трупы персиян отнесли в мечеть.

Возникла пауза, во время которой многие уже облегченно перевели дух, полагая, что опасность миновала. Казаки и слуги «на всякий случай» приготовлялись к обороне, но посольские больше рассчитывали на то, что вот-вот армия подавит беспорядки. Однако через полтора часа толпа, многократно возросшая, вернулась к посольству, а войск еще не было. Больше того, в толпе были видны солдаты, а в руках у людей появилось огнестрельное оружие.

ВТОРОЙ АКТ

Толпа была уже неуправляема, масса вырвалась из-под всякого разумного контроля и была движима одним порывом: крушить и убивать. Видя это, посольские оборонялись с отчаянной храбростью, рассчитывая, затянув осаду, дать возможность шаху собраться с силами и подавить бунт. Но персидская стража разбежалась в самом начале повторного нападения, а защитников посольства было слишком мало. Первые атаки были отбиты, и казакам даже удалось очистить на время двор посольства от персов. Но потом под ружейным и каменным обстрелом всем пришлось отступить вплоть до спальни посла.

Проникнуть через окна и двери персы не сумели, их расстреливали из пистолетов и рубили саблями. Но когда они, проломив потолок комнаты, стали стрелять через эту дыру, то первыми выстрелами убили Александра Дмитриева, и осажденные вынуждены были перебежать в гостиную, потеряв при этом еще двоих.

Грибоедов был ранен в голову камнем, лицо его было окровавлено. Таким его в последний раз увидел перс, служивший в посольстве. Этому человеку удалось при перебежке смешаться с толпой, и в роли нападавшего он был буквально внесен в гостиную. Там, по его словам, он увидел семнадцать трупов посольских чиновников. Грибоедов был поражен несколькими сабельными ударами в левую сторону груди, рядом с ним умирал казачий урядник, до конца прикрывавший его. Из ведущих чиновников посольства выжил только советник посольства Мальцов, сумевший укрыться на той половине усадьбы, где жила туземная прислуга и куда нападавшие не пошли. Позже Мальцова вывел из посольства отряд военных, присланный наместником Али-шахом.

НО ПОЧЕМУ?

Гордость, «внушенная победами русского оружия», советы недобросовестных помощников и возможная английская интрига подтолкнули ситуацию к столь печальному финалу. Но отчего опытный дипломат, слывший знатоком Персии, вел себя столь странно, необдуманно, если не сказать легкомысленно?

О личности Александра Сергеевича принято отзываться всегда лестно, непременно находя его поэтический дар восхитительным, ум -- государственным, образование -- блестящим. Эти его «хрестоматийные» аттестации стали «легендами и мифами», укрывая многое «не столь очевидное». Вторым после «английской версии» из описания в описание кочует миф о том, что назначение Грибоедова в Персию было «почетной ссылкой», что, подозреваемый в связях с декабристами, Грибоедов был в немилости у царя. Но полномочный посол в ранге министра при дворе разбитой в войне державы -- и «почетная ссылка», немилость?

Рассказывая об авторе великой комедии, как-то все забывают помянуть, что был он не знавшим никакого удержу «изрядным шалуном». В гусарском полку удалью Александр Сергеевич превосходил куда более опытных товарищей, которых и сам называл не иначе как «казарменные готтентоты». Мог, например, пробравшись в католический монастырь, пинками прогнать органиста, занять его место и в середине мессы «запустить Камаринскую» или ворваться в бальную залу верхом на коне.

Не оставил он своих привычек, и выйдя в отставку. Живя в Петербурге, Грибоедов вел жизнь весьма бурную, что и привело к печальным последствиям: «Петербургский период жизни, полный увлечений, шалостей, серьезных помыслов и литературной работы, внезапно оборвался, когда Грибоедов принял участие в качестве секунданта в возмутившей всех ожесточенностью противников дуэли Шереметева с Завадским. Было известно, что предполагалась дуэль и между секундантами. Мать Александра Сергеевича потребовала немедленного удаления сына из Петербурга, и, несмотря на протесты последнего, фактически помимо его воли Грибоедова определили на место секретаря русского посольства в Персии».

Эта первая персидская командировка и считалась «почетной ссылкой». Тогда он «остепенился», взялся за дело, изучая язык, обычаи и нравы страны. Многозначительные кивки в сторону принадлежности к декабристам никак не находят отражения в его служебном формуляре: он действительно был арестован по подозрению в принадлежности к тайному обществу ввиду многочисленности его личных знакомств с заговорщиками, но: «Грибоедов оказался неприкосновенным к делу, почему и был выпущен из крепости с награждением чином».

Верно, что он не хотел ехать в Персию в тот последний раз. Он желал заниматься литературой, а матушка его, положившая столько сил для того, чтобы «вывести его в люди», видела в этом занятии баловство, блажь, а потому настояла, даже принудила поклясться перед иконой в часовне Иверской Божией Матери, что он поедет и не оставит службы. Александру Сергеевичу хотелось ехать в Европу, путешествовать, писать стихи, наблюдать жизнь, а вместо того его засунули, по его же словам, «в центр застоя, самоуправства и фанатизма». Поэт хандрил, кривясь от одной мысли о предстоящей службе. Возможно, он задумал добиться того, что начальство само отставит его от должности, начав «шалить» еще в Тифлисе. Женитьба на молоденькой княжне Чавчавадзе могла кончиться скандалом. Как чиновник, он не мог жениться без разрешения от начальства, но на поданный рапорт ответа не было слишком долго, и он, не дожидаясь разрешения, вступает в брак. Штришок весьма характерный: явное пренебрежение субординацией, эпатаж, более похожий на провокацию отставки.

Его поведение в Персии было вовсе не случайно-ошибочным. Все было нарочито, продумано, и Грибоедов неукоснительно эту линию поведения воплощал. Презрение к обычаям и порядкам персов, потакание «шалостям» молочного братца и грузинских князей, рассматриваемые под этим углом зрения, напоминают рискованную игру.

ПОСЛЕДСТВИЯ

Обе стороны оказались в весьма щекотливом положении. Оставление этого инцидента «без последствий» породило еще один из мифов, что якобы вина персов за убийство русского посла была искуплена поднесением русскому императору редкого алмаза «Шах». Действительно, «Шах» привезен был в Россию внуком Аббаса-Мирзы, принцем Хосревом-Мирзой, который был прислан в Петербург с чрезвычайным посольством. Он доставил письмо от своего деда русскому императору, в котором шах извещал о печальных событиях, случившихся в последние дни января в Тегеране. Аббас сетовал на «неумолимость судьбы», на внезапность мятежа черни, «несоблюдение обычаев которой со стороны посольской свиты и вызвало возмущение». Там же сообщалось, что всех замеченных в погроме шах приказал казнить, наместника Тегерана за непринятие должных мер -- «удалить вовсе со службы», а ставшего главой мятежа муджшехида Мирзу-Месиха -- «сослать в один из отдаленных городов нашего государства, в заточение».

Алмаз «Шах» был поднесен персидским принцем русскому императору совсем не в качестве дара за голову посла. У этого подношения была важная, но вместе с тем сугубо прозаическая цель. Хосрев-Мирза просил об облегчении бремени контрибуции. Принц поведал государю Николаю Павловичу о том, что для выплаты налоги собираются на годы вперед, уже переплавлены в монеты золотые канделябры шахского дворца, жены шаха и придворные сдали в общую копилку бриллиантовые пуговицы со своих нарядов, но все равно удалось насобирать только восемь кураров. Кроме алмаза «Шах», привезены были также: жемчужное ожерелье, два кашмирских ковра, два десятка старинных манускриптов, сабли в дорогой отделке и прочие «восточные штучки». Дары вполне благотворно повлияли на русского самодержца: Николай I простил один курар контрибуции, а выплату другого отсрочил на пять лет. Тем дело и закончилось...

Валерий ЯРХО

0

6

Любовь и смерть: Чёрная роза Тифлиса (Нина Грибоедова).

https://img-fotki.yandex.ru/get/3211/19735401.fb/0_95e2d_a4b3db03_XXXL.jpg

  Грибоедова (Чавчавадзе) Нина Александровна.
Гравюра Паннемакера с фотографии, сделанной в 1857 году (год смерти Н.Грибоедовой). 1886г.


Неравные браки между молодой девушкой и взрослым мужчиной нередко рождают пересуды: окружающие ищут в отношениях корысть. Но всегда ли это так? Рассказ о возлюбленной гения, о неравном браке и нежной пламенной любви, которой молодая жена оставалась верной всю свою жизнь.

Нина Чавчавадзе - женщина, пленившая поэта, оставшаяся верной ему до конца своих дней. Документов и воспоминаний о жене известного российского дипломата и драматурга Александра Грибоедова сохранилось немного. А те, что известны, передают образ удивительной женщины, покорившей его сердце и остававшейся верной его памяти всю свою жизнь.

Учитель и ученица

1822 год. Солнечный благодатный край - Грузия. В Кахетии в Цинандали, усадьбе князей Чавчавадзе-Дадиани, проходит счастливое детство княжны Нины. В каком бы уголке большого поместья не находилась эта игривая, будто резвая козочка, девочка-подросток, оттуда слышались смех, весёлое щебетание. Она звонко хохочет, перепрыгивает с камня на камень, за непоседой едва успевает няня и просит вернуться в дом на занятия музыки и русской литературы. Нино старалась скрыться в саду и никому не показываться на глаза. Ещё бы! Нужно бежать на уроки, которые даёт господин Сандро. Нине он кажется смешным: постоянно поправляет на носу пенсне, придирчиво следит за французским выговором ученицы и заставляет играть надоевшие гаммы! Каждый раз одно и то же!Но она не может пропускать занятия: этот русский господин Александр Сергеевич Грибоедов - старинный друг отца, и тот расстроится, если узнает, что дочка посмела стать нерадивой в занятиях! Да и младшая сестра Като будет расстроена! Нина обреченно вздыхает, и, торопливо бормоча про себя молитву святой Нине, покровительнице Грузии, чтоб уроки прошли гладко, уныло плетется за продолжающей нудно ворчать няней.

Она выговаривает, что отец Нины и сестра вконец избаловали княжну, и та "скачет козой" с утра до вечера.
Да, её близкие души в Нине не чаяли. Князь Сандро - Александр Герсеванович Чавчавадзе, генерал-майор русской армии, крупный грузинский поэт и литератор, губернатор-наместник Нахичеванской и Эриванской областей был пленен обаянием старшей дочери.

И матушка, и молодая княгиня Като тоже попали под эти чары.
Девочка вбегает в ворота, по мощеному двору - к крыльцу, пролетает прохладные коридоры, распахивает двери в светлую, убранную персидским ковром комнату. Блестят в лучах солнечного света стекла пенсне, а глаза учителя, обычно серьезные, смотрят лукаво и насмешливо.
Нино слышит церемонное :"Доброе утро, княжна!" по-французски, сгибает колени в глубоком книксене.
Косички от резких движений расплетаются, волосы волнами ложатся на спину, одна прядь и вовсе закрывает левый глаз! Позабыв о приличиях, Нино дует на непокорный локон и сквозь него видит смеющегося господина Сандро. Минуту спустя музыкальная комната оглашается раскатами молодого смеха.

Несколько лет спустя

У 16-летней княжны было много приятных занятий. В течение дня учила ноты, переписывала упражнения по французскому языку, помогала матушке Соломэ принять гостей, закончить вышивку полотенца или разложить по полкам в библиотеке прибывшие книги из далеких Петербурга и Москвы. По вечерам усталая Нино только успевала склонить голову к подушке, как тут же засыпала. А новый день приносил другие хлопоты: гости, приемы, званые ужины, книги, вышивки... Однажды Като заметила, что играть на фортепьяно она стала хуже. Но ведь ее требовательный учитель музыки стал министром, до уроков ли ему?

16 июля 1828 года в Тифлисе в доме Прасковьи Николаевны Ахвердовой, крёстной юной княжны, за щедрым столом собрались гости. При сердечном участии этой женщины произошли все важные события в жизни Нины. Она довольно отмечает: хорошо, что нет на обеде Сережи Ермолова (Сергей Алексеевич Ермолов - сын знаменитого генерала А. С. Ермолова, наместника Кавказа). Он некоторое время ухаживал за Ниной, не получая от неё ни прямого отказа, ни положительного ответа. Молодой Ермолов был неназванный, но все же кавалер. Нино сидит напротив господина Сандро, она смущена. Оба давно не виделись. Бывший учитель стал дипломатом, русским министром, посланником в Иране.

"Это было 16-го. В этот день я обедал у старой моей приятельницы Ахвердовой, за столом сидел напротив Нины Чавчавадзе, всё на неё глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойства ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную" - так описывал Грибоедов встречу с 16-летней девушкой.
Повзрослев, она стала обладательницей изысканной восточной красоты, и доброго отзывчивого сердца. Прекрасное образование, гордые манеры и озорное веселье молодости - перед этим невозможно было устоять, да Грибоедов и не пытался. После нескольких лет, вновь увидев Нину, он был потрясён: как расцвела и похорошела она!

Во власти не разума, а сердца

За своими мыслями Нино и не заметила, как убрали десерт, прислуга засуетилась вокруг стола с кофейными подносами.Кто-то осторожно тронул ее за руку. Обернувшись, увидела господина Сандро. Он был взволнован, знаками манил за собой.Она покорно вышла, видя, что он направился в гостиную, подумала, что по старой памяти ему хочется посадить свою ученицу за фортепиано.Но то, что услышала Нина, ошеломило, растеклось по сердцу теплой волною. Грибоедов признался в давней любви, долго им неосознанной, идущей с тех давних уроков.Нина смеялась, потом плакала, не знала, что отвечать. Он без промедления сделал ей предложение.Такая поспешность была не в обычаях того времени, но, очевидно, проситель руки, этот умный и тонкий дипломат, полностью оказался во власти не разума, а сердца. Не менее пылким оказалось и Нинино ответное чувство.
В марте 1818 года Александра Сергеевича Грибоедова назначили секретарем персидской дипломатической миссии в Тегеран.Отказаться от "почётного назначения" (а по сути - ссылки) было невозможно.
Его томят мрачные предчувствия. К месту новой службы молодой дипломат едет как в ссылку. На Кавказе А. С. Грибоедов придирчиво всматривался в окружающее, сетовал, что никогда не мечтал служить на Востоке. Новые встречи несколько разнообразили жизнь на чужбине, и всё же напоминала о себе тоска по столичной суете, театру, общению с друзьями.

В феврале 1828 года Россия заключила с Персией очень выгодный Туркманчайский мирный договор, в его подготовке большую роль играл Грибоедов.Но, несмотря на успех, везение и удачу, благосклонность судьбы, он мечтал "уехать с Юга или совсем бросить службу, которую я ненавижу от всего сердца, какое бы будущее она мне не сулила". В марте Грибоедов привёз в Петербург текст договора, - дипломат был принят как победитель, самые именитые сановники торопились оказать ему внимание. А он по-прежнему мечтал уйти в отставку и посвятить себя литературному творчеству. Отставка не состоялась, Грибоедов получил назначение в Персию выполнять почти неисполнимые условия мирного договора.

Он пытается отказаться, требует себе чрезвычайных полномочий. В ожидании удовлетворения своей просьбы ликует: его чин не позволяет получить место чрезвычайного и полномочного министра.Но мышеловка захлопнулась: Грибоедову дали и чин, и полномочия. Тогда он окончательно понял, что послан на гибель.Так необходима была ему в тяжёлом моральном состоянии мирная передышка! И истосковавшаяся по покою душа её получила. 16 июля 1828 года стал для него счастливым днём.
Нино не помнила, как сказала:" Да", что было потом.
Взявши за руку, Грибоедов повел её к матушке, к бабушке, к крестной. Всем объявили о женитьбе, все ахали и поздравляли, из подвалов несли шампанское.
Като, взволнованная, обнимала и целовала сестру. Когда позже Сонечка Орбелиани, давняя подруга Нины, пыталась выведать у нее подробности того вечера, она смущенно опускала ресницы и говорила тихо: "Не знаю, право же, не знаю! Как во сне! Как солнечным лучом обожгло!"

Крестная, смеясь, подтверждала: "И точно, затмение солнечное на вас обоих нашло, иначе - как объяснить?! С бухты-барахты пошли было передохнуть перед болтовней кофейной, а тут тебе на те, пожалуйста, бегут-летят:"Ниночка - невеста!". Крёстная тихонько перекрестила свою воспитанницу, и та не уклонялась от ласковых объятий, чувствуя, что это благословение многое значит. Предчувствие беды сбывалось.

В Тифлисе Грибоедова свалила жестокая лихорадка, и юная невеста самоотверженно ухаживала за больным. Получив благословение князя, влюблённые обвенчались в Сионском кафедральном соборе Тифлиса. Ему - 34, невесте - неполных 16 лет.

Приступ лихорадки не отступил и в день венчания.
В церкви эмоциональное волнение и болезнь словно обострились - под венцом Грибоедов уронил обручальное кольцо. Об этой скверной примете не раз будут вспоминать современники.

Конец вместо начала

После венчания молодые отправились в имение князя Чавчавадзе в Цинандали и счастливо прожили очень короткое время. После отправились в Персию, к месту службы. Передвигались с продолжительными остановками в пути, поэтому дорога отняла много времени.
На персидской земле, в Тавризе, выяснилось, что Нина беременна.
Учитывая тревожную обстановку в чужой стране, Грибоедов принял решение следовать в Тегеран без жены. Супруги расстались, но почти каждый день Александр пишет любимой письма: "Бесценный друг мой! Грустно без тебя, как нельзя больше. Только теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала. Теперь - чем дальше, тем хуже. Скоро и искренне мы с тобой сошлись навек. Целую всю тебя с головы до ног. Грустно".

Тревожные предчувствия продолжали терзать сердце Грибоедова.
В январе 1829 года в Тегеране вспыхнул бунт, толпа персов захватила дом русской миссии. Горстка русских сражалась отчаянно, возглавлял этот маленький отряд Грибоедов. Его мужество и хладнокровие позволили русским продержаться некоторое время, но наступающих было слишком много.
Русский посол и охранявшие его казаки были жестоко убиты.
Страшную весть о гибели мужа тщательно скрывали от Нины.
Её удалось перевезти с полдороги в Персию в Тифлис, и уже на родине в случайном разговоре беременная женщина узнала об участи, постигшей её любимого мужа.
Роды начались преждевременно: новорожденный мальчик, окрещённый, названный в честь погибшего отца Александром, прожил чуть более часа.
Не скоро обезображенное тело Александра Грибоедова, скрытое в заколоченном гробу, привезли в Тифлис.

Когда юная вдова в сопровождении матери и родных шла по городу за медленно ехавшими дрогами с гробом, толпы людей, собравшихся по обочинам дороги, в молчании расступались перед ней.
Грибоедова похоронили на священной горе Мтацминде.
На месте захоронения Нина установила памятник: бронзовая коленопреклоненная женщина плачет над могилой.

"Ум и дела твои бессмертны в памяти русской. Но для чего тебя пережила любовь моя? Незабвенному, его Нина". Такие строки составила преданная жена.

Верная памяти

Нина Грибоедова-Чавчавадзе прожила 49 лет, замуж больше не выходила, хотя многие достойные поклонники добивались её руки.
Она знала, что не сможет более испытать ни к одному мужчине чувств, какие испытывала к своему Сандро.

Ее сердце откликалось на чужие беды, огромные суммы из личного состояния она тратила на благотворительность. Не чуралась развлечений и балов, с удовольствием посещала музыкальные вечера, сопровождала отца и сестру на приемах. Гостеприимный дом Чавчавадзе-Грибоедовой в Тифлисе и Цинандали был открыт для друзей и знакомых, а улыбающаяся, блистающая с годами южной красотой Нина Александровна никогда не снимала черного вдовьего платья.

Роскошные - выписанные из Парижа - гипюровые, бархатные, шелковые, пахнущие терпкими ароматами - эти вдовьи платья вытеснили из гардероба все светлые.
Она повсюду появлялась в трауре.
Окружающие недоумевали первое время, потом привыкли. Грузинские женщины часто ходят в черном, так что вдовий наряд княжны удивлял лишь в первые годы. Ее называли "Черною розой Тифлиса"
На 17-м году жизни надела Нина Грибоедова черное платье и не снимала его 28 лет.
В 1857 году в Тифлисе вспыхнула холера. Нина отказалась уехать из города и, ухаживая за своими родственниками, сама заболела и умерла.

Их могилы находятся в гроте. Рядом. А лоза, обвивающая грот , посажена еще самой Ниной. Так говорят.


Инна ИНИНА

0

7

Знакомство моё с А.С. Грибоедовым

А.А. Бестужев

Я был предубежден против Александра Сергеевича. Рассказы об известной дуэли, в которой он был секундантом, мне переданы были его противниками в черном виде. Он уже несколько месяцев был в Петербурге, а я не думал с ним сойтись, хотя имел к тому немало предлогов и много случаев. Уважая Грибоедова как автора, я еще не уважал его как человека. "Это необыкновенное существо, это гений!" - говорили мне некоторые из его приятелей. Я не верил. Всякий энтузиазм в других порождал во мне холодность, по весьма естественному рассуждению: чем более человек находится вне себя, тем менее он способен ценить или измерять вещи глазами рассудка; следственно, те, которые внемлют ему, должны дополнять своим разумом пустоту и, не увлекаясь чувствами, более не доверять, чем верить. Впрочем, это правило применил я только к заглазным похвалам. Электрическая искра восторга потрясала нередко и меня, но не иначе, как от прикосновения. Притом частые восторги иных друзей моих нередко вспыхивали от таких предметов, которые вовсе того не стоили - как Макбет привидениями, я был пресыщен их чудесами и феноменами. Знаки восклицания в преувеличенных письмах о нем не убеждали меня более, чем двоеточия и многоточия, словом, я хотел иметь свое мнение и без достаточной причины не менять старого на новое. Между тем, однако ж, как я <ни> упирался с ним встретиться, случай свел нас невзначай. Я сидел у больного приятеля моего, гвардейского офицера Н. А. М<ухано>ва , страстного любителя всего изящного. Это было утром, в августе месяце 1824 года. Вдруг дверь распахнулась; вошел человек благородной наружности, среднего роста, в черном фраке, с очками на глазах.

- Я зашел навестить вас, - сказал незнакомец, обращаясь к моему приятелю. - Поправляетесь ли вы?

И в лице его видно было столько же искреннего участия, как в его приемах умения жить в хорошем обществе, но без всякого жеманства, без всякой формальности; можно сказать даже, что движения его были как-то странны и отрывисты и со всем тем приличны как нельзя более. Оригинальность кладет свою печать даже и на привычки подражания. - Это был Грибоедов.

Обрадованный хозяин поспешил познакомить нас. Оба имени прозвучали весьма внятно, но мы приветствовали друг друга очень холодно, даже не подали друг другу руки. Разговор завязался по-французски о чем-то весьма обыкновенном - наконец он склонился на словесность. Передо мною лежал том Байрона, и я сказал, что утешительно жить в нашем веке по крайней мере потому, что он умеет ценить гениальные произведения Байрона.

- Даже оценять многое выше достоинства, - сказал Грибоедов.

- Я думаю, это обвинение не может касаться авторов, каковы Гете или Байрон, - возразил я.

- Почему же нет? Может быть, и обоих. Разве поклонники первого не превозносят до небес его каждую поэтическую шалость? Разве не придают каждому его слову, наудачу брошенному, тысячу противоположных значений? С Байроном поступают еще забавнее, потому что его читает весь модный свет. Гете толкуют, как будто он был непонятен; а Байроном восхищаются, не понимая его в самом деле. Никто не смеет сказать, что он проник великого мыслителя, и никто не хочет признаться, что он не понял благородного лорда.

- Этому виной, я думаю, различные способы их выражения. Гете облек мысли чувствами, между тем как Байрон расцветил чувства мыслью. Не всякий дерзнет хвалиться своим умом; но всякий рад сказать, что у него есть сердце, и, замечая, что Гете терзает более его ум, а Байрон чувство, полагает, что легче разгадать последнее, чем первый, хотя то и другое равно трудно.

- Для того чтобы заглянуть в лицо к ним, для доступа к высотам их не помогут ни ползки, ни прыжки: тут надобны крылья... И крылья орла, - прибавил Грибоедов. - Солнечные лучи играют и в блёстке, и в капле, но только масса воды может отразить целое солнце, только высокая душа может обнять полную мысль гения. Что касается, однако ж, до характеристики выражений в Гете и Байроне, она, мне кажется, слишком произвольна. Вы назвали их обоих великими, и, в отношении к ним, это справедливо; но между ними все превосходство в величии должно отдать Гете: он объясняет своею идеею все человечество; Байрон, со всем разнообразием мыслей, - только чело- века.

- Надеюсь, вы не сделаете этого укора Шекспиру. Каждая пьеса его сохраняет единство какой-нибудь великой мысли, важной для истории страстей человеческих, несмотря на грязную пену многих подробностей, свойственных более веку, нежели человеку. Я не знаю ни одного писателя в мире, который бы обладал сильнейшим языком и большим разнообразием мыслей. Вспомните, что он проложил дорогу самому Гете. Вспомните, когда писал он...

- Все обстоятельства времени, просвещения благоприятствовали, конечно, развитию крыльев Гете. Но я сужу не творца, а творения, и едва ли творения Шекспира выдержат сравнение с гетевскими.

- Признаюсь вам, что я не могу понять суда, где красоты ставятся в рекрутскую меру. Две вещи могут быть обе прекрасны, хотя вовсе не подобны. Это правда, это осязаемая правда; мы спорили на ветер...

- Я готов пройти тридцать миль пешком, - промолвил он, улыбаясь, по-английски цитируя Стерна, - чтоб поглядеть на человека, который во всем наслаждается тем, что ему нравится, не расспрашивая, как и почему? Вы англоман и поймете меня.

Мы скоро расстались, с меньшей холодностью, правда, но без всяких приветов и приглашений.

- Каков? - спросил меня с торжествующим видом приятель мой.

- Умный человек - и до сих пор только я не вижу в нем ничего чрезвычайного. Конечно, он держался более в оборонительном положении, и ему смешно было бы расстегнуться на первый случай и выставить напоказ все свои достоинства; по крайней мере, я не нахожу причины Переменять своего мнения. Ум и сердце, человек и автор - не все равно!

Я думал так и ошибался. Дальнейшие опыты и думы, более глубокие, убедили меня, что истинно умный человек - наверно человек добрый, и что произведения автора есть отпечаток его души. Маска, приемлемая на себя сочинителем, обманывает только сначала; век нельзя притворяться. Одна мысль, одно слово изменяет самому хитрому лицемеру, умей только схватить его. Вскоре после ужасного наводнения в Петербурге Ф. В. Булгарин, у которого сидел я, дал мне прочесть несколько отрывков из грибоедовской комедии "Горе от ума". Я уже не раз слышал о ней; но изувеченные изустными преданиями стихи не подали мне о ней никакого ясного понятия. Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души. "Нет, - сказал я самому себе, - тот, кто написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное существо". Взял шляпу и поскакал к Грибоедову.

- Дома ли?

- У себя-с.

Вхожу в кабинет его. Он был одет не по-домашнему, кажется, куда-то собирался.

- Александр Сергеевич, я приехал просить вашего знакомства. Я бы давно это сделал, если б не был предубежден против вас... Все наветы, однако ж, упали пред немногими стихами вашей комедии. Сердце, которое диктовало их, не могло быть тускло и холодно.

Я подал руку, и он, дружески сжимая ее, сказал:

- Очень рад вам, очень рад! Так должны знакомиться люди, которые поняли друг друга. В ответ на искренность вашу заплачу тоже признанием... не все мои друзья были вашими; притом и холодность ваша при первой встрече, какая-то осторожность в речах отбили у меня охоту быть с вами покороче. После меня разуверили в этом, и теперь объяснилось остальное. Очень рад, что я ошибся.

После нескольких слов о потопе, который проник и в его квартиру, я встал.

- Вы собираетесь куда-то ехать, Александр Сергеевич, не задерживаю вас.

- Признаться, хотел было ехать на обед; но, пожалуйста, останьтесь и будьте уверены, что для меня приятнее потолковать о словесности, чем скучать за столом.

Вы, верно, уже обедали (было около пяти часов), а мне нередко случается позабывать за книгою обед и ужин.

- По несчастью, я не книга, Александр Сергеич, - сказал я, шутя.

- И слава богу! Человек-книга никуда не годится.

Не желая, однако ж, воспользоваться его снисходительностью, я раскланялся и просил его "Горе от ума" для прочтения.

- Она у меня ходит по рукам; но лучше всего приезжайте завтра ко мне на новоселье обедать к П. Н. Ч.. Он на вас сердит за критику одного из друзей своих, а друзья у него безошибочны, как папа; но он благороднейший человек, и я помирю вас. Вы хотите читать мою комедию - вы ее услышите. Будет кое-кто из литераторов; все в угоду слушателей-знатоков: добрый обед, мягкие кресла и уютные места в тени, чтоб вздремнуть при случае. Я дал слово, и мы расстались.

Разумеется, я не замедлил на другой день явиться по приглашению. Обед был без чинов и весьма весел. С полдюжины любителей, человека четыре литераторов составляли общество. Часов в шесть началось чтение. Грибоедов был отличный чтец. Без фарсов, без подделок он умел дать разнообразие каждому лицу и оттенять каждое счастливое выражение.

Я был в восхищении. Некоторые из любителей кричали "прелесть, неподражаемо!" и между тем не раз выходили в другую комнату, чтоб "затянуться". Один поэт повторял "великолепно" при всяком явлении, но потом в антракте, встретив меня одного, сказал:

- Великолепно! Но многое, многое надо переделать, et puis quel jargon! и что за жаргон! (фр.) Что за комедия в четыре действия!

- Неужели вы находите, что мало четырех колес для дрожек, на которых ездите? - отвечал я и оставил его проповедовать, как надобно писать театральные пьесы.

Чтение кончилось, и все обступили автора с поздравлениями и комплиментами, которые принимал он очень сухо. Видно было, что он взялся читать не для жатвы похвал, а только чтоб отделаться от неотступных просьб любопытных. Я только сжал ему руку, и он отвечал мне тем же. С этих пор мы были уже нечужды друг другу в тем чаще я мог быть с ним.

Обладая всеми светскими выгодами, Грибоедов не любил света, не любил пустых визитов или чинных обедов, ни блестящих праздников так называемого лучшего общества. Узы ничтожных приличий были ему несносны потому даже, что они узы. Он не мог и не хотел скрывать насмешки над подслащенною и самодовольною глупостью, ни презрения к низкой искательности, ни негодования при виде счастливого порока. Кровь сердца всегда играла у него на лице. Никто не похвалится его лестью; никто не дерзнет сказать, будто слышал от него неправду. Он мог сам обманываться, но обманывать - никогда. Твердость, с которою он обличал порочные привычки, несмотря на знатность особы, показалась бы иным катоновскою суровостью, даже дерзостью; но так как видно было при этом, что он хотел только извинить, а не уколоть, то нравоучение его, если не производило исправления, по крайней мере, не возбуждало и гнева.

Он не любил женщин, так, по крайней мере, уверял он, хотя я имел причины в этом сомневаться. "Женщина есть мужчина-ребенок", - было его мнение. Слова Байрона "дайте им пряник да зеркало, и они будут совершенно довольны" ему казались весьма справедливыми. "Чему от них можно научиться? - говаривал он. - Они не могут быть ни просвещенны без педантизма, ни чувствительны без жеманства. Рассудительность их сходит в недостойную расчетливость и самая чистота нравов в нетерпимость и ханжество. Они чувствуют живо, но не глубоко. Судят остроумно, только без основания, и, быстро схватывая подробности, едва ли могут постичь, обнять целое. Есть исключения, зато они редки; и какой дорогою ценой, какой потерею времени должно покупать приближение к этим феноменам. Одним словом, женщины сносны и занимательны, когда влюбишься".

Вся жизнь его, деятельность, проведенная или на бивуаках кавказских, или в азиатских городах Грузии и Персии, имела много прелестей или, по крайней мере, занимательности и без общества женщин, и это самое породило в нем убеждение, что в политическом быту мы должны осудить женщин на азиатское или по крайней мере на афинское заключение. "Они рождены, они предназначены самой природой для мелочей домашней жизни, - говаривал он, - равно по силам телесным, как и умственным. Надобно, чтоб они жили больше для мужей и детей своих, чем невестились и ребячились для света. Если б мельница дел общественных меньше вертелась от вееров, дела шли бы прямее и единообразнее; места не доставались бы по прихотям и связям родственным или меценатов в чепчиках, всегда готовых увлечься наружностью лиц и вещей, - покой браков был бы прочнее, а дети умнее и здоровее. Сохрани меня бог, чтоб я желал лишить девиц воспитания, напротив, заключив в кругу теснейшем, я бы желал дать им познания о вещах, гораздо основательнее нынешних".

0

8

http://s4.uploads.ru/k6Ftx.jpg

А.С. Грибоедов. Портрет работы неизвестного художника. 1820-е гг.

0

9

Заметка по поводу комедии "Горе от ума"

А.С. Грибоедов 

Первое начертание этой сценической поэмы, как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения, чем теперь в суетном наряде, в который я принужден был облечь его. Ребяческое удовольствие слышать стихи мои в театре, желание им успеха заставили меня портить мое создание, сколько можно было. Такова судьба всякому, кто пишет для сцены: Расин и Шекспир подвергались той же участи,— так мне ли роптать? — В превосходном стихотворении многое должно угадывать; не вполне выраженные мысли или чувства тем более действуют на душу читателя, что в ней, в сокровенной глубине ее, скрываются те струны, которых автор едва коснулся, нередко одним намеком,— но его поняли, все уже внятно, и ясно, и сильно. Для того с обеих сторон требуется: с одной — дар, искусство; с другой — восприимчивость, внимание. Но как же требовать его от толпы народа, более занятого собственною личностью, нежели автором и его произведением? Притом сколько привычек и условий, нимало не связанных с эстетическою частью творения, — однако надобно с ними сообразоваться. Суетное желание рукоплескать, не всегда кстати, декламатору, а не стихотворцу; удары смычка после каждых трех-четырех сот стихов; необходимость побегать по коридорам, душу отвести в поучительных разговорах о дожде и снеге,— и все движутся, входят и выходят, и встают и садятся. Все таковы, и я сам таков, и вот что называется публикой! Есть род познания (которым многие кичатся) — искусство угождать ей, то есть делать глупости.

0

10

Дворянский род Грибоедовых - шляхетского происхождения

Русский писатель, поэт, драматург, дипломат. Александр Грибоедов родился 15 января (по старому стилю - 4 января) 1795 (в некоторых источниках указан 1790) в Москве, в старинной дворянской семье.

Ян Гржибовский переселился в Россию в первой четверти XVII столетия. Его сын, Фёдор Иванович, был разрядным дьяком при царях Алексее Михайловиче и Фёдоре Алексеевиче и первый стал писаться Грибоедовым. Детство прошло в московском доме любящей, но своенравной и непреклонной матери Александра - Настасьи Фёдоровны (1768-1839) (Новинский бульвар, 17).

Александр и его сестра Мария (1792-1856; в замужестве - М.С. Дурново) получили серьезное домашнее образование: гувернерами были образованные иностранцы - Петрозилиус и Ион, для частных уроков приглашались профессора университета. В 1803 Александр был определён в Московский Благородный университетский пансион. В 1806 Александр Грибоедов поступил на словесный факультет Московского университета, который окончил в 1808 со званием кандидата словесности; продолжил обучение на этико-политическом отделении; в 1810 окончил юридический, а затем поступил на физико-математическй факультет. С момента обучения в университете и на всю жизнь Александр Сергеевич сохранил любовь к занятиям историей и к экономическим наукам. По окончании обучения по образованности Грибоедов превосходил всех своих сверстников в литературе и в обществе: владел французским, английским, немецким, итальянским, греческим, латинским языками, позднее освоил арабский, персидский и турецкий языки. В 1812, до нашествия на Россию Наполеона, Александр Сергеевич готовился к экзамену на степень доктора.

В 1812, несмотря на недовольство семьи, Грибоедов записался волонтёром - корнетом в московский гусарский полк, набиравшийся графом Салтыковым, но пока он организовывался, Наполеон успел покинуть Москву, а затем и Россию. Война закончилась, но карьере чиновника Александр решил предпочесть мало привлекательную кавалерийскую службу в глухих закоулках Белоруссии. Три года он провел сначала в иркутском гусарском полку, потом в штабе кавалерийских резервов. В Бресте-Литовском, где корнет Грибоедов был прикомандирован к штабу резервов и состоял адъютантом при гуманном и образованном генерале от кавалерии А.С. Кологривове, в нём вновь пробудился вкус к книгам и творчеству: в 1814 он посылает в московский "Вестник Европы" свои первые статьи ("О кавалерийских резервах" и "Описание праздника в честь Кологривова"). Побывав в 1815 в Петербурге и подготовив свой переход в коллегию иностранных дел, в марте 1816 Грибоедов вышел в отставку.

В 1817 Александр Грибоедов был зачислен в Коллегию иностранных дел, где вскоре стал числиться на хорошем счету. В Петербурге были напечатаны и поставлены его первые пьесы, он познакомился с А.С. Пушкиным, В.К. Кюхельбекером, П.Я. Чаадаевым. Служебное положение Грибоедова едва не испортило его участие в качестве секунданта в дуэли Шереметева с Завадовским, возмутившей всех ожесточением противников: по некоторым предположениям, после этой дуэли должна была состояться и дуэль между секундантами. По настоянию матери, чтобы дать улечься пересудам и смягчить гнев начальства, Александр Грибоедов должен был временно покинуть Петербург и ему, помимо его воли, было обеспечено место секретаря посольства в Персии. 4 марта 1819 Грибоедов въехал в Тегеран, но значительная часть службы прошла в Тавризе. Обязанности были несложные, что давало возможность усиленно заниматься персидским и арабским языками. Периодически Грибоедову приходилось ездить с деловыми поручениями в Тифлис; однажды он вывез из Персии и возвратил на родину группу русских пленных, несправедливо задержанных персидскими властями. Это предприятие обратило на Грибоедова внимание командующего русскими войсками на Кавказе Алексея Петровича Ермолова (1777-1861), разгадавшего в нем редкие дарования и оригинальный ум. Ермолов добился назначения Александра Грибоедова секретарём по иностранной части при главнокомандующем на Кавказе и с февраля 1822 он стал служить в Тифлисе. Здесь продолжилась работа над пьесой "Горе от ума", начатая ещё до назначения в Персию.

После 5 лет пребывания в Иране и на Кавказе в конце марта 1823, получив отпуск (сначала краткий, а потом продленный и в общем охвативший почти два года), Грибоедов приезжает в Москву, а в 1824 - в Петербург. Комедия, завершенная летом 1824, была запрещена царской цензурой и 15 декабря 1825 в альманахе Ф.В. Булгарина "Русская Талия" были опубликованы только фрагменты. В целях пропаганды своих идей, декабристы стали распространять "Горе от ума" в десятках тысяч списков (в январе 1825 список "Горя от ума" был привезён и Пушкину в Михайловское). Несмотря на скептическое отношение Грибоедова к военному заговору будущих декабристов и сомнения в своевременности переворота, среди его друзей в этот период были К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев, В.К. Кюхельбекер, А.И. Одоевский. В мае 1825 Грибоедов вновь выехал из Петербурга на Кавказ, где и узнал о том, что 14 декабря восстание декабристов потерпело поражение.

В связи с открытием дела о декабристах, в январе 1826 в крепости Грозный Александр Грибоедов был арестован; Ермолов успел предупредить Грибоедова о прибытии фельдъегеря с приказом немедленно доставить его в следственную комиссию, и все компрометирующие бумаги были уничтожены. 11 февраля он был доставлен в Петербург и посажен на гауптвахту Главного штаба; среди причин было то, что на допросах 4 декабриста, в том числе С.П. Трубецкой и Е.П. Оболенский, назвали Грибоедова среди членов тайного общества и в бумагах многих арестованных находили списки "Горя от ума". Под следствием он находился до 2 июня 1826, но т.к. доказать его участие в заговоре не удалось, а сам он категорически отрицал свою причастность к заговору, его освободили из-под ареста с "очистительным аттестатом". Несмотря на это некоторое время за Грибоедовым был установлен негласный надзор. В сентябре 1826 Грибоедов продолжил дипломатическую деятельность, вернувшись в Тбилиси. Главнокомандующим на Кавказе был назначен Иван Фёдорович Паскевич (1782-1856), женатый на двоюродной сестре Александра Грибоедова - Елизавете Алексеевне (1795-1856). На Кавказ Грибоедов возвратился неохотно и серьезно думал об отставке, но просьбы матери заставили его продолжать службу.

В разгар русско-иранской войны Грибоедову поручают ведение отношений с Турцией и Ираном. В марте 1828 прибыл в Петербург, доставив выгодный для России Туркманчайский мирный договор, принесший ей значительную территорию и большую контрибуцию. В переговорах с Аббас-мирзой и подписании договора Александр Сергеевич Грибоедов принимал непосредственное участие. Уступки были сделаны персами против воли и Грибоедов, справедливо гордясь своим успехом, не скрывал своих опасений мести и скорого возобновления войны.

В апреле 1828 Грибоедов, пользовавшийся репутацией специалиста по персидским делам, был назначен полномочным министром-резидентом (послом) в Иран. Несмотря на нежелание ехать в Персию, отказаться от назначения было невозможно ввиду категорически заявленного желания императора. За годы службы на Востоке Грибоедов пригляделся к восточному быту и складу мысли и открывшаяся перед ним перспектива долгого житья в одном из центров застоя, самоуправства и фанатизма не вызывала в нем особого желания приступить к выполнению новых обязанностей; к назначению он отнёсся как к политической ссылке.

По пути к месту назначения Грибоедов провёл несколько месяцев в Грузии. В августе 1828, находясь в Тифлисе, он женился на дочери своего друга, грузинского поэта и генерал-майора Александра Гарсевановича Чавчавадзе (1786-1846), - княгине Нине Чавчавадзе (1812-1857), которую он знал ещё девочкой. Несмотря на лихорадку, не оставившую его и во время брачного обряда, Александр Сергеевич, быть может, впервые испытал счастливую любовь, переживая, по его словам, такой "роман, который оставляет далеко за собой самые причудливые повести славящихся своей фантазией беллетристов". Молодой супруге только что пошёл шестнадцатый год. После выздоровления он довёз жену до Тавриза и отправился без нее в Тегеран, чтобы приготовить там все к её приезду. 9 декабря 1828 они виделись в последний раз. О нежности, с которой он относился к своей маленькой "мурильевской пастушке", как он называл Нину, говорит одно из последних писем к Нине (24 декабря 1828, Казбин): "Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со ногими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться богу, чтобы нам после того никогда не разлучаться."

Приехав в Тегеран, Грибоедов действовал иногда вызывающим образом, не уступал ни в чём строптивости персиян, настойчиво требуя уплаты контрибуции, нарушал этикет шахского двора, выказывая самому шаху возможно меньше уважения. Все это делалось вопреки личным склонностям и этими ошибками пользовались английские дипломаты, чтобы разжигать ненависть к послу в придворных сферах. Но более грозная ненависть к русским, поддерживаемая духовными лицами, разжигалась в народной массе: в базарные дни невежественной толпе втолковывали, что русских следует истребить как врагов народной религии. Зачинщиком восстания был тегеранский муджшехид (высшее духовное лицо) Месих, а его главными пособниками - улемы. По официальной версии целью заговора было нанесение некоторого урона русской миссии, а не резня. Когда в роковой день 11 февраля (по старому стилю - 30 января) 1829 года собралось около 100 тысяч человек (по показаниям самих персидских сановников), и масса фанатиков бросилась к дому посольства, руководители заговора потеряли власть над ними. Понимая, какой опасности подвергается, за день до смерти Грибоедов отправил во дворец ноту, заявляя в ней, что "ввиду неспособности персидских властей охранить честь и самую жизнь представителей России он просит свое правительство об отозвании его из Тегерана". Но было уже поздно. На следующий день произошло почти поголовное избиение русских (спастись удалось лишь советнику посольства Мальцову); особенно зверским было убийство Грибоедова: его обезображенное и изуродованное тело было найдено в груде трупов. Александр Сергеевич Грибоедов похоронен был в соответствии с его пожеланиями на горе Давида в Тифлисе - у монастыря святого Давида. На могильной плите - слова Нины Грибоедовой: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?"

0


Вы здесь » Декабристы » "Вокруг декабря". » ГРИБОЕДОВ Александр Сергеевич.