Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Ивашев Василий Петрович


Ивашев Василий Петрович

Сообщений 31 страница 35 из 35

31

Владимир Чивилихин.
Память.
Книга вторая (отрывки)

......
     Девчонки щебетали,  не замечая ничего, кроме  себя, и я, сделав большой круг,  вернулся опять  к  Кремлю  по Большому Каменному  мосту. Вот  за  его выгибом возник,  как  старая умная  сказка,  непревзойденный Баженов,  потом Бове, Казаков с Жилярди, Жолтовский, опять Казаков, снова Бове,  Шервуд, Мюр и Мерилиз,  Валькот  с мозаикой Врубеля,  Монигетти,  Померанцев...  Площадь Дзержинского, Кузнецкий мост, улица Жданова.
     - Ира,- не выдержал я под конец.- Вон за тем домом стоит, между прочим, Никола-в-Звонарях. Там интересный декор поверху, а в куполе круглые люкарны, как  в первом,  никоновском,  шатре Воскресенского  собора.  Проектировал  и строил русский архитектор Карл Иванович Бланк.
     - Сейчас посмотрим.
     -  А  его  дочь  Екатерина Карловна  была  матерью  декабриста  Николая Басаргина...
     -  Удивительное совпадение,-  задумчиво  проговорила  Ирина.  - Матерью нашего предка-декабриста, тоже Николая, была тоже Карловна, только Виктория. Француженка.
     - Этого не может быть!- воскликнула вдруг Катя.
     - Почему же? -удивилась дочь.
     - Просто этого не может быть,-решительно встряхнула волосами  Катя,  но
Иринка пообещала:
     - Сейчас я тебе все объясню!
     Оставив  их объясняться, я зашел в магазин, чтоб взглянуть на книги, но так как интересных новинок не было, то быстро вернулся к машине.
     - Ты  сейчас узнаешь  самое удивительное! - взволнованно сказала дочь. - Катя, оказывается, тоже четырежды правнучка одного  из декабристов, погибших в Сибири!
     - Н-но! Кого же?
     - Василия Петровича Ивашева.
     - Ивашева, - поправила Катя.
     - Не может этого быть! - вскричал в свою очередь я.
     - Может, - засмеялась девушка. - И он до самой смерти дружил с Николаем Басаргиным, который был крестным отцом всех его детей.
     - Верно,-  подтвердил  я, трогая машину, в которой вдруг  оказались два потомка  декабристов, и  все еще не  веря в  столь  исключительный, редчайший случай. - По какой же линии?
     -  Старшая  дочь декабриста Мария Васильевна  Ивашева-Трубникова  - моя прапрапрабабушка. 

     Прапрапрабабушкой  Иринки была  тоже старшая дочь декабриста -  Варвара Николаевна  Юшкова,  урожденная  Мозгалевская,  и это,  кажется, еще  не все совпадения!  Виктория  де-Розет,  мать "нашего  предка",  была  из  Франции, Камилла Ледантю,  жена Василия  Ивашева, тоже француженка...  А Катя Зайцева продолжала говорить о Марии Васильевне Ивашевой-Трубниковой:
     -  Она была  зачинательницей  женского  движения  в России,  открыла  в Петербурге  первый воспитательный дом  для девушек, потом много  сделала для создания  Бестужевских  курсов.  Принимала  у  себя  Веру  Засулич  и других революционеров.
     - Знаешь, Катя, ты молодец! -сказал я.
     - У меня целая папка о своих предках.
     - Умница... Продолжай, пожалуйста.
     - У нее было четыре дочери. Мария  - в замужестве Вырубова, Екатерина - Решко, Ольга - Буланова и Елена - Никонова. Я  иду от первой из  них.  Мужья этих внучек декабриста были "чернопередельцами", сидели в царских тюрьмах, а Ольга Буланова  была  сама политкаторжанкой  и, кроме того,  писательницей, издала "Роман декабриста" и "Три  поколения"... А в Женеве  есть могила - на плите написано:   "Мария  Клавдиевна  Решко,  русская  революционерка".  Ее племянница   Елена  Константиновна  Решко,  дочь  Екатерины  Ивашевой-Решко, правнучка декабриста, живет в Москве...
     - Спасибо, Катя. Разыщу.
     -  А я скоро  еду в  Ленинград.  Там  живет внучка  декабриста  Василия Ивашева.
     - Внучка? Но это, Катя, ведь невозможно! Сколько же ей может быть лет?
     - Сто.
     - Ровно?
     -  Да. Скоро  сто один,  поэтому  я  еду. Она была  врачом-педиатром. В начале войны, уже старушкой,  она была назначена сопровождать эвакуированных школьников на Валдай, там тяжело  заболела, а сообщение уже было прервано, и ее  дочь  Екатерина Семеновна  -  в  нашем роду  много  Екатерин - с  трудом доставила   больную  в  Ленинград,  откуда   семья   осенью   сорок  первого эвакуировалась  в   тыл...  Екатерина  Петровна  еще  сама  на   пятый  этаж поднимается.

     Будущий русский историк Катя Зайцева пообещала мне показать свою папку, дала  телефоны  и   адреса.  Через  несколько  дней  я  связался  с   Еленой Константиновной  Решко,  а  10  сентября  1977  года  отправил  в  Ленинград телеграмму  Екатерине  Петровне  Ивашевой-Александровой:   "Поздравляю  Вас, старейшину декабристских потомков,  с  первым годом второго  столетия  Вашей прекрасной жизни. Доброго здоровья и сил".

     А совсем  недавно  узнал, что в  тот день ленинградцы  доверху засыпали гвоздиками и розами скромную квартирку Екатерины Петровны.

     Декабристов Николая Басаргина и Василия Ивашева действительно связывала крепкая  дружба,  начавшаяся  еще  в те времена,  когда  они  были  молодыми офицерами, адъютантами Витгенштейна.  Василий Ивашев был  скромным,  чутким, чрезвычайно, как бы  мы сейчас сказали, интеллигентным человеком. На каторге с  ним  произошел  один  примечательный эпизод,  довольно  известный, однако достойный того, чтоб повториться о нем, сделав здесь несколько шагов боковой тропкой  нашего  путешествия. В  Чите  Николай  Басаргин получил  известие о смерти своей маленькой дочки Софьи, это было его второе горе - мать девочки, урожденная княжна Мещерская, скончалась перед тем.  Сам охваченный  смертной тоской, декабрист,  однако, находит в себе силы поддержать участливым словом друга, который  незадолго до перевода декабристов на Петровский завод совсем упал  духом,  как-то странно  замкнулся  в  себе,  "был  грустен,  мрачен  и задумчив". Только Басаргин никак не  мог предположить, что Ивашев  задумал в эти  дни  нечто  особенное - изготовился рискнуть  жизнью  в  безумном  поиске свободы.  Решение это,  принятое в одиночку,  было твердым  и окончательным.

Судя по всему, побег был уже  подготовлен. В  лесной  глуши  какой - то  беглый  каторжник, с которым Ивашев установил связь, будто  бы вырыл для  декабриста тайник,  закупил  и завез  туда продуктов  - Ивашев,  оказывается,  утаил от досмотров полторы тысячи  рублей. И  казематный  тын уже подпилил соучастник Ивашева.  Ночью они  должны были встретиться у лаза,  схорониться в тайнике, дождаться, когда прекратятся поиски, и направиться к китайской границе...

     Николай Басаргин, узнав  днем  об этом  плане,  был уверен,  что беглый каторжник  либо  убьет  соучастника, чтоб завладеть  деньгами,  либо  выдаст начальству, заслужив прощение себе. И он с трудом уговорил Ивашева подождать хотя бы  неделю, еще раз  взвесить все  обстоятельства, подумать о возможных последствиях этого опасного замысла.

     Три  дня Николай Басаргин тревожно и заботливо  опекал друга,  надеясь, что  тот  все  же  не  решится  на  непоправимый шаг, и, должно быть, не раз вспоминал, как ему  самому  предложили бежать  из  Петропавловской крепости.

Унтер-офицер, стерегущий  декабриста на прогулках, не только взялся устроить его на  отплывающий ночью  иностранный  корабль,  но  "для примеру"  доказал реальность  этого  дерзкого плана  -  однажды среди  ночи  вывел  узника  за крепостные  ворота.  Страж  вознамерился  бежать вместе  с  декабристом. Два обстоятельства помешали,  одно  серьезнее другого, -  у Басаргина не было тех денег,  что   требовались   для  организации  побега,  и  были  нравственные обязательства перед товарищами. Кстати, он мог легко скрыться за границу еще из Тульчина - перед арестом в его руках случайно оказался чистый  паспортный бланк,  не востребованный  к тому моменту каким-то  французом, отбывающим на родину. Николай  Басаргин  уничтожил  соблазнительную бумагу, чтобы  пресечь мысли о побеге, которые - одни лишь мысли! - он счел бесчестьем...

     А мне хотелось бы издалека проникнуть в душу того самого унтер-офицера; похоже,  что это  был не  только рисковый  и предусмотрительный, но и умный человек,  внимательно  присматривавшийся к трагедии, которая разворачивалась на  его глазах, и, в отличие от  его  образованных, так сказать, подопечных, заранее  увидевший ее  финал. Дело в  том, что  он  предполагал организовать побег  еще  одному   декабристу,   располагавшему  и  деньгами,  и  богатыми родственниками, способными материально поддерживать беглецов  за границей. И тут  ничего  не  сладилось, а  этот  вчерашний  мужик тонко уловил,  что все узники,  как он сказал  Басаргину,  еще  питают  наивные  надежды на милость молодого императора, хотя тот совсем "не такой человек", чтобы им можно было на что-то надеяться.

     И еще  я воображаю жертву, какою третий узник Петропавловки мог обрести свободу. Генерала  Михаила Фонвизина  в бытность его  на службе очень любили солдаты  и  офицеры  за  храбрость  и  доброту.  В Отечественную  войну  он, оказавшись со своей воинской частью в плену, узнал о подходе русских войск к Парижу, поднял восстание и  разоружил  французский гарнизон одного городка в Бретани. Позже он запретил в своем полку телесные наказания. И вот декабрист Фонвизин однажды  во время  прогулки увидел,  что  охрану крепости несут его солдаты. Сразу узнав своего командира,  они приблизились к нему и предложили немедленно скрыться за пределы цитадели, соглашаясь таким образом принять на себя царский гнев и понести неизбежную  жестокую кару. Фонвизин поблагодарил их,  но,  разумеется, не  мог  принять  этого  самопожертвования,  отказался избрать для себя судьбу, которая могла стать легче судеб его товарищей.

     Наверное,  легче  и  безопаснее  других было  бежать за границу Михаилу Лунину. Перед арестом о его судьбе шел затяжной, полумолчаливый спор между воцарившимся   Николаем   и   его   старшим   братом,  польским  наместником Константином, отрекшимся от  престола.  Он  отпустил  Лунина  к  австрийской границе на  медвежью охоту,  однако Лунин предпочел другой маршрут  и другую охоту...

     Однако ближе всех к желанной  цели оказался поручик Черниговского полка Иван Сухинов. После разгрома восстания, в котором он сыграл едва ли не самую активную роль, Сухинов бежал в Бессарабию, намереваясь перейти Дунай. Что он перечувствовал  за  полтора  месяца  скитаний,  без  гроша  в  кармане,  что передумал,  скрываясь от царских ищеек, посланных  по его  следу, один,  как говорится, бог ведает, однако история сохранила свидетельство его состояния, когда он добрался наконец  до пограничной  реки; в  тот  переломный  час  он раскрывает свою  душу, и, как любому из  декабристов, ему нельзя  не верить, нельзя не поклониться издалека его чувствам. "Горестно было мне расставаться с родиною. Я прощался с  Россией, как с родной матерью, плакал и беспрерывно бросал взоры свои назад,  чтоб  взглянуть еще раз на русскую землю.  Когда я подошел  к границе, мне было  очень легко переправиться... Но,  увидя  перед собою реку, я остановился... Товарищи, обремененные цепями  и брошенные  в темницы,   представились  моему  воображению...  Какой-то  внутренний  голос говорил  мне: ты будешь  свободен,  когда их жизнь пройдет  среди бедствий и позора. Я почувствовал, что румянец  покрыл мои  щеки,  лицо  мое горело,  я стыдился  намерения   спасти  себя,  упрекая  себя  за  то,  что  хочу  быть свободным... и возвратился назад в Кишинев..."

     Как  известно,  Иван  Сухинов  покончил  самоубийством  на Зерентуйском руднике, когда его  заговор  был раскрыт, но мечта о восстании  и  побеге из Забайкалья  была   настолько   соблазнительной  и  на  первый  взгляд  легко осуществимой,  что  задолго до  Сухинова к ней коллективно пришли  читинские декабристы, о чем рассказал в  своих  "Записках" Николай Басаргин. Семьдесят  "молодых, здоровых, решительных людей", в большинстве своем военных, многие из  которых имели  богатый боевой  опыт, могли  легко обезоружить  охрану  и увлечь  за  собой  часть солдат на  Амур,  чтобы сплавиться  по нему и далее действовать  в зависимости от  обстоятельств.  "Вероятности  в  успехе  было много, более  чем нужно  при каждом  смелом  предприятии", -  воспоминательно писал  Басаргин, и  дерзкое  дело  вполне могло  сладиться летом 1828  года, однако после неудавшегося заговора Сухинова власти усилили охрану читинского острога, и от этого плана пришлось отказаться навсегда.

     Несколько позже  задумал побег  Михаил  Лунин  - изучал карты, приобрел компас,  закалял себя воздержанием в пище; его могучая натура не устрашилась огромных  трудностей,  но трезвый  ум  все  же  устоял  против  рискованного соблазна. И вот через три года решился на одиночный побег Василий Ивашев...

     Но среди недели, отпущенной ему другом на раздумье, комендант пригласил Василия Ивашева  к себе, задержав на  целых два часа, и  Николай Басаргин  с Петром Мухановым, тоже посвященным в тайну, подумали уже было о том, что она каким-то  образом раскрыта.  Ивашев, однако, вернулся и  в бессвязных словах рассказал  друзьям  о  нежданном,   почти  невероятном - француженка   Камилла Ледантю, которая воспитывалась в доме Ивашевых вместе с сестрами декабриста, слегла и во время болезни призналась своей матери-гувернантке в давней любви к нему; она бы никогда  этого  не сделала, будь  он в прежнем  положении, но сейчас, преступая светские приличия, предлагала ему свое сердце и руку, была готова приехать в Сибирь и разделить с любимым судьбу...

     Ивашеву, когда он бывал в отпусках у матери, нравилась эта  девушка, но в то время он, блестящий офицер и наследник огромного богатства, не помышлял о возможности столь неравного брака.  И сейчас расценил необычное предложение девушки как жертву, которую он  не сможет вознаградить. Басаргин  и Муханов, однако, убедили его согласиться, отвращая одновременно невероятные опасности побега.  Камилла  Ледантю приехала  на  Петровский  завод и  стала вслед  за Полиной Гебль-Анненковой второй француженкой, вышедшей замуж за декабриста - изгнанника, и  последней  из тех женщин, что  в нашей  памяти неотделимы  от романтического  героизма  своих женихов  и мужей,  навсегда  освящены святым ореолом  подвижничества,  сделались  в  России  символом  истинной  любви  и супружеской верности. На декабристской  каторге Камилла Ивашева пришлась  ко двору  - легко подружилась  с  Марией  Волконской  и  Полиной Анненковой, ее жизнерадостный нрав и открытость души  сразу же были по достоинству оценены.

И, должно быть, не случайно Александр  Одоевский  посвятил ей,  француженке, стихи, пронизанные  русской целомудренной интимностью,  написанные  в  духе лирико-драматических народных песен и на старинный лад:

     С другом любо и в тюрьме, -
     В душе мыслит красна девица:

     Свет он мне в могильной тьме...
     Встань, неси меня, метелица.
     Занеси в его тюрьму;

     Пусть, как птичка домовитая,
     Прилечу и я к нему.
     Притаюсь, людьми забытая.

     Камилла Ивашева и вправду целый год прожила с любимым в темной тюремной камере...

......

Перед  новым   нашим   маршрутом  в   прошлое  хочу,  однако,  все   же приостановиться на минутку, чтоб коснуться  хотя бы  нескольких подробностей именно  личной  жизни Василия  Ивашева и Николая  Басаргина  в  Сибири,  что позволит   лучше  узнать   и  понять декабристов,  обнаружить  скрытые от поверхностного  взгляда  связующие  нити между  ними, а также вместе со мной подивиться некоторым нежданным встречам на перекрестках людских судеб...

     Помните,  как в  трудные,  переломные моменты  жизни декабриста Николая Басаргина у него умерла жена, затем дочь? Позже скончался  его старший брат, а сам  он заболел "воспалением  в мозгу".  Только  стараниями  товарищей  по каторге, благодаря их лечению  и  уходу,  он  остался в живых, а  Василий  и Камилла   Ивашевы   окончательно   выходили   его   вниманием   и  домашними приготовлениями... "  Я имел  большое  утешение в семействе  Ивашевых, живя с ними, как с самыми близкими родными,  как  с  братом и сестрой. Видались  мы  почти каждый день, вполне сочувствовали друг  другу и делились между собою всем, что было на уме и сердце", а после каторги "мы желали только одного, чтоб не разлучаться по выезде из Петровского". Родные Ивашева добились этого в Петербурге, и старые друзья оказались вместе в Туринске.

     У Ивашевых все складывалось счастливо. Лад и любовь воцарились в семье, создавшейся  при таких  необыкновенных обстоятельствах.  С маленькой дочерью Машенькой,  будущей Марией Ивашевой-Трубниковой, они приехали на  поселение, где у  них родился сын и  еще  одна дочь. Дружба и братская помощь крестного отца их детей - Николая  Басаргина - помогала сносить тяготы ссылки, а позже в Туринске оказались  и Иван Анненков со своей женой-француженкой и детьми, а  также еще один декабрист,  о кристальной душе которого  мы уже говорили, - Иван Пущин.

     Она была тягостной,  эта  бесправная, поднадзорная жизнь на поселении в заштатном  сибирском  городишке,  с  его  мещанским, лишенным  возвышенных интересов  населением, однообразной тусклой северной  природой,  однако Иван Пущин писал оттуда:  "Главное-не надо  утрачивать поэзию жизни, она  меня до сих  пор поддерживала, - горе тому из нас,  который  лишится этого утешения в исключительном  нашем положении". Ссыльные декабристы, во многом сходные по характерам, образовали в Туринске дружный кружок соизгнанников - единомышленников, которые  своим  образом  жизни и  поведением оказывали  благотворное  влияние  на  коренных сибиряков.  Николай  Басаргин вспоминал позже: "Поведение наше, основанное  на самых  простых,  но строгих нравственных правилах, на  ясном понятии о справедливости, честности и любви к ближнему, не могло  не  иметь влияния на  людей, которые по недостаточному образованию своему  и искаженным  понятиям знали  только  одну  материальную сторону  жизни и поэтому только старались об ее улучшении, не понимая других целей  своего существования. Их сначала очень удивляло то, что, несмотря  на внешность,  мы   предпочитали  простого,  но   честного  крестьянина  худому безнравственному  чиновнику,  охотно  беседовали  с  первым,  между тем  как избегали знакомства с последним. Но потом, не раз слыша наши суждения о том, что мы  признаем только два разряда людей: хороших и худых, и что с первыми мы  очень  рады сближаться,  а  от  вторых  стараемся удаляться, и что  это, несмотря на внешность их, на мундир, кресты, звезды или армяки и халаты, они поняли, что наше уважение нельзя иначе приобрести, как хорошим поведением, и поэтому  старались казаться  порядочными людьми,  и, следовательно,  усвоили некоторые  нравственные  понятия.  Можно  положительно  сказать,  что   наше долговременное  пребывание  в  разных  местах  Сибири  доставило в отношении нравственного образования  сибирских  жителей некоторую  пользу  и  ввело  в общественные отношения несколько новых и полезных идей".

     "Записки"   Николая  Басаргина,  исполненные  искренности,  благородной простоты  и  сдержанности, я  перечитывал  много раз и буду,  наверное,  еще заглядывать  в них, когда захочется забыть какую-нибудь жизненную дрязгу или криводушие человека, которому  ты совсем недавно верил, наглое чинодральство или высокомерие, все мелкое и пошлое, пригнетающее тебя больше всего не тем, что оно какой-то своей зазубринкой достало тебя, а  тем, что оно еще есть на родной  твоей земле, -  короче,  когда  потребуется очистить либо  распрямить душу...

0

32

3
Нет,  не  удержусь, чтоб  не навести  читателя  на раздумья  о наследии декабристов.  Александр  Герцен   назвал  их  мемуары "единственным  святым наследством, которое наши отцы завещали нам". Понимаю это высказывание в том смысле, что записки  и воспоминания декабристов несут в себе концентрацию их гуманистических  и политических идей,  подробные, подлинные, из  первых рук, свидетельства  их   революционной   практики   и  духовной  жизни,  содержат богатейшие  фактические данные  о  научной, просветительской, хозяйственной деятельности  сибирских  изгнанников  или  их  личной  жизни.  Великая  тема декабристского  наследия  рассматривалась  в  различных аспектах  множеством исследователей, только я мечтаю прочесть когда-нибудь обобщающую серьезную и умную  работу  о нравственном  их наследии, имея в  виду не только  морально этические концепции первых русских революционеров и  даже не столько влияние их образа жизни и поведения на современников, о чем так хорошо пишет Николай Басаргин,  а более,  на мой  взгляд,  важное -  как  воздействовали  они  на поколения  соотечественников, как сказывается на  нас,  сегодняшних, то, что были эти люди в  нашей истории и что были они именно такими людьми. Услышишь - "декабристы" - и, откуда ни возьмись, вспыхивают в  памяти крутые события, дорогие имена, неповторимые характеры и горькие судьбы, благие дела и святые письмена, в душе затеплится что-то настолько родное и совершенно  неотрывное от  тебя,  что без  этого  ты  был бы  совсем другим  человеком  -  беднее и черствее,  а твое  восприятие  и  знание  жизни,  людей,  истории  Отечества лишилось   бы   драгоценной   сердцевины.   Память  о   декабристах-огромный нравственный потенциал нашего народа, его значение для будущего возрастает и непременно  станет общечеловеческой ценностью, когда другие народы подробнее узнают и  лучше  поймут эту  когорту  замечательных русских людей, чистоту и высоту их помыслов и деяний.

Декабристы интересны  для нас все до  одного, со всеми  их -  с нашей, сегодняшней, точки зрения - слабостями  и заблуждениями, большей частью и со всех  точек  зрения извинительными,  дорога  память  о  каждом  из них - с  их непохожестью друг на друга, в которой, думается, проявилась мудрость  жизни, рвущейся  вперед. Мы говорим обобщенно-декабристы,  но как прекрасно  был не похож Павел Пестель на Кондратия  Рылеева,  Михаил  Лунин на Петра Борисова, Гавриил Батеньков на Ивана Горбачевского, Николай Бестужев на Ивана  Пущина, Владимир Раевский на Вильгельма Кюхельбекера, Николай Басаргин на Александра Якубовича, Александр Беляев на Николая Крюкова, Павел Выгодовский на Николая Мозгалевского!..

Видеть все  эти разности - дело  в  значительной  степени нравственное, обогащающее  нас  знанием  русского  характера  и  вообще человекознанием  и помогающее нам понять, кто есть такие мы сами.

А вы заметили, что выше,  перечисляя имена, я  невольно составил список по степени  их  известности?  В  силу некоторых  обстоятельств я  пишу здесь больше  о  малоизвестных участниках первой  русской революционной эпопеи,  в частности   о   "славянах"  и   преимущественно  об   одном  из  них - Николае Мозгалевском.  Так уж  получилось, и пусть - мы должны ближе узнать и понять тех рядовых декабристов, которые  не удостоились пока  пристального внимания историков,  а  в   иных  случаях   даже  несущих   на  своих   именах   груз несправедливых, снисходительно-пренебрежительных оценок.

Напрашивается: "понять-значит простить", однако  Николай  Мозгалевский, например,  со  своими  товарищами-славянами"  не  нуждается  в  снисхождении истории, их совесть  чиста, и нам,  разбирающим прошлое,  надо  бы учитывать одно немаловажное  обстоятельство - между декабристами существовала огромная разница  в образовании, воспитании,  общественном и материальном  положении, идущая от рождения и сохранившаяся до конца.

Самые   тяжкие  испытания  выпали  поначалу  на   долю   первой  партии декабристов-каторжников. Их было восемь человек, присланных на  Благодатский рудник.  Непосильный  труд  в  глубине  шахты,  чад светильников,  ужасающая теснота  и  духота в  камерах  тюрьмы, плохое питание,  полное неведение  о семьях, товарищах, будущем подрывали их  физические и нравственные силы. Вот заключение  лекаря,  свидетельствующее  о  том,  что  сталось  через  год  с молодыми,  здоровыми,  закаленными  в  воинской  службе  людьми:  "Трубецкой страдает болью горла и  кровохарканьем; Волконский слаб грудью; Давыдов слаб грудью, и у него  открываются раны; у Оболенского цинготная болезнь с  болью зубов;  Якубович от  увечьев страдает головой  и  слаб  грудью; Борисов Петр здоров,  Андрей страдает помешательством в уме;  Артамон  Муравьев  душевно страдает..."

Они  содержались как простые каторжники, не имея  возможности облегчить свое материальное- положение за  счет богатств,  оставшихся  у большинства в России   на   попечении  родственников.   Сохранилась   расчетная  ведомость Нерчинских заводов  за  август  1827  года.  Больше всех причиталось  самому здоровому из  всех,  бывшему руководителю  "славян"  Петру  Борисову - рубль девяносто три  копейки, меньше других двум бывшим князьям - Сергей Волконский получил за тот месяц шестьдесят  пять с половиной копеек, Сергей Трубецкой - шестьдесят три с  половиной. И все они, конечно, недолго бы протянули,  если бы не вышло повеление собрать декабристов-каторжан в Читинском остроге, дабы усилить надзор за ними. Здесь, а позже на Петровском заводе, условия труда и быта были много лучше для всех, а для некоторых, получавших из России щедрые вспомоществования, особенно. Декабристы создали своего рода трудовую артель, подробный устав которой опубликовал  в  своих "Записках" Николай Басаргин, и общую кассу. Суммарный взнос делился поровну, хотя было немало таких членов артели, что вносили  за год по две-три тысячи рублей в товарищеский фонд, не пользуясь им. И в  этот период тяжелее всех пришлось ссыльным-одиночкам, не имеющим богатых родных  и оторванным  от своих товарищей. "Славяне"  Аполлон Веденяпин или, скажем, Иван Шимков, не имея никаких родственных связей, жили в ссылке на  двести рублей ассигнациями  в год, и  нужда, угроза  смерти от голода, болезней, упадка душевных сил вечно давили их.

На  поселении  эта  разница  не  только  сохранилась,  но  и  возросла.
Волконские и Трубецкие, скажем, семьями в четыре-пять  человек проживали  за год до сорока тысяч рублей, а тот  же Николай Мозгалевский на десять человек своего  семейства   располагал  двумястами  рублей   ассигнациями   годового казенного пособия -  в  двести  раз  меньшей суммой. Щепетильный разговор я затеял,  однако  он  нужен  чтобы  именно  понять  так   называемых  рядовых декабристов. Посему повторяю - учесть эту  разницу  из нашего далека было бы вполне гуманистично и высоконравственно,  не  ставя  перед  собою  в  данном случае вопроса о  том,  кто из декабристов заслужил  своею  жизнью в  ссылке особо уважительную  память потомков, а кто из них, так сказать, почти что не в счет...

.....

Незабываемое впечатление, вспоминаю, произвела на меня встреча с Еленой Константиновной  Решко,  правнучкой  декабриста  Василия  Ивашева и  внучкой известной общественной  деятельницы Марии  Васильевны Ивашевой-Трубниковой.

Она  давно  уже  на  пенсии,  слаба, даже  с  трудом пишет,  но  по-прежнему поддерживает  стародавние  связи  с  историками, искусствоведами, музейными работниками,   многочисленными- самодеятельными   исследователями   нашего далекого революционного прошлого.

Ее  комнатка -  маленькая  картинная галерея.  Старинные  портреты  отца декабриста и матери его жены. Несколько портретов  самого Василия Ивашева, в том  числе  и  никогда не  публиковавшаяся  работа  неизвестного  художника, сделавшего   итальянским   карандашом выразительное изображение   юного обер-офицера  в  эполетах, карандашный  автопортрет  декабриста,  который, оказывается, неплохо рисовал, писал  музыку и стихи. Висит на стене чудесная миниатюра - гуашь по слоновой кости, изображающая Камиллу Петровну Ледантю в те дни, когда  она стала Ивашевой. Очень много  бы мы потеряли, если б среди узников  Петровского  завода  не оказалось  такого одаренного художника как Николай  Бестужев!  Сколько  исторических  лиц  нам  не  довелось бы никогда увидеть,  сколько  драгоценных  подробностей  сибирской  жизни  декабристов, изображенных им, мы бы гак и не узнали!..

Вот Елена Константиновна  бережно выносит в малоподвижных бледных руках подлинную историческую  и  художественную  реликвию,   которую  хранит   в сокровенном месте,  чтоб краски  не  выцвели. Это замечательный  акварельный портрет  Камиллы  Петровны  Ивашевой,  выполненный   в  1834  году  Николаем Бестужевым и  посланный  ею из Сибири в имение Дулебино, что  под Тулой, где жила ее сестра Сидония Петровна, мать русского писателя Дмитрия Григоровича, автора   знаменитой   повести  "Антон-Горемыка",   рассказа   "Гуттаперчевый мальчик", многих романов, очерков, исследований... Камилла Петровна  стоит в изящной свободной позе,  легко  опершись руками на мраморную колонку: нежное лицо полно поэтического очарования, уверенной кистью выписан воздушный шлейф и складчатое платье, потерявшее  за полтора века свой первоначальный лиловый цвет. В письме сестре Сидония Петровна описывает общее восхищение портретом:
"Сравнивая тебя с  портретом, я радуюсь,  что узнаю тебя  в нем... Все,  что может привлечь и заинтересовать, соединилось в этом  прелестном портрете. Мы были восхищены,  расстояние  исчезло".  Эти строки я записал  в  доме  Е. К. Решко.

Портрет же  был  без подписи,  потому что предназначался  в Россию,  но Николай Бестужев сделал с него  подписную авторскую копию  в голубых  тонах, которая  через Василия  и  Камиллу Ивашевых, мать  Камиллы  Марию  Петровну, приезжавшую  в Туринск и  позже возвратившуюся  в  Россию,  через отдаленных потомков Сидонии Петровны попала перед войной в Государственный литературный музей...  А  Елена  Константиновна  Решко   показывает   мне  портрет  месье Веземейера, доктора  Гейдельбергского  университета,  учившего детей сестры декабриста  Екатерины   Петровны  Хованской  вместе  с  Машенькой  Ивашевой, которая, как  написала  на  обороте Ольга  Буланова, была обязана  ему своим широким  образованием.  И светлый, ничуть не пожелтевший фотопортрет молодой Марии    Васильевны   Ивашевой-Трубниковой,   активистки   Российской   Лиги Равноправия  Женщин,  что   означено   старинными   золотыми   буковками  на подкладочном картоне.

Новые  и  новые  лица, новые  слова  о  старом,  забытом,  трогательные фамильные  реликвии, в том числе полутораметровый жгутик-шнурок,  сплетенный Василием  Ивашевым  из  темно-каштанового локона покойной Камиллы  Петровны.

Елена  Константиновна  читает  мне строчки  из письма  декабриста  другу,  с которым он делится своим горем: "В  последнем  слове вылилась вся ее  жизнь;  она  взяла  меня за руку, полуоткрыла  глаза и  произнесла: "Бедный Базиль!", и слеза скатилась по ее щеке... Нет у меня больше  моей подруги, бывшей утешением  моих родителей  в самые тяжелые времена, давшей мне восемь лет счастья, преданности, любви,  и какой любви...  Чистая, как ангел, она  заточила свою юность в тюрьму,  чтоб разделить ее со мной... Боже, пошли мне сил и терпенья!"

Уходил я  от правнучки декабриста со сложным чувством грусти, душевного осветленья, жажды жизни и совершенно уверенным, что тысячи людей будут кроме знаний уносить из Музея Декабристов нечто подобное, такое, чему нет ни цены, ни названья, ни меры... .

А где-то в  провинции недавно обнаружилось несколько книг из библиотеки Рылеева,  куда-то бесследно исчезло огромное книжное собрание Пестеля - надо искать! Можно  еще,  наверное,  напасть и на  следы утерянных  книг  Михаила Лунина,  и   будут,   конечно,  счастливые неожиданности  вроде   той,  что приключилась в Москве тем же летом 1977 года.

В  списке  делегатов  Московского  международного   электротехнического съезда кто-то  из его  организаторов  увидел  редкое, памятное и звучное для русского  слуха имя: Муравьев-Апостол. Звонок в Исторический музей, но Мария Юрьевна Барановская, узнав, что швейцарский инженер  называет  себя потомком кого-то  из  декабристов  Муравьевых-Апостолов, решительно  заявила:  "Ни  у Ипполита,  ни у  Сергея, ни у Матвея Муравьевых-Апостолов детей не  было".

При встрече с учеными швейцарский инженер Андрей Муравьев-Апостол рассказал, что его предок был сыном сестры братьев-декабристов, в замужестве Бибиковой, а Матвей Муравьев-Апостол усыновил его, передав ему для  продления рода свою фамилию.  Когда  же  Андрея Муравьева-Апостола  свозили  к  надгробию Матвея Муравьева - Апостола в Новодевичьем монастыре, показали подлинные документы, связанные  со  знаменитой  семьей,  другие  надежно  и  бережно   хранящиесядекабристские реликвии, он расчувствовался и откровенно признался, что никак не ожидал всего этого.

-  В  моей семье  хранятся  Кульмский  крест и  другие  награды  Матвея Ивановича  и  Сергея  Ивановича,  письма,  трубка  Матвея Ивановича, другие вещи...
- !!!
- Позвольте подарить все это вашему народу. Дайте надежный адрес...
Такого  адреса  давно  ждут  ученые,  краеведы, собиратели исторических реликвий, потомки  декабристов, живущие  у нас и за рубежом, миллионы  наших сограждан,  уважающие святые  страницы  истории  своего  Отечества.  Основой экспозиции,  несомненно,  должна  стать  галерея  декабристских   портретов, созданная  в  Сибири замечательным революционером,  ученым, изобретателем  и художником Николаем Бестужевым; это бесценное народное  достояние, подлинное историческое  и  художественное сокровище  до сего дня находится  в  частных руках! Об одном  интересном с историко-научной  точки  зрения документальном экспонате  будущего  Музея  Декабристов,  который  пока  хранится у меня,  я расскажу  несколько позже,  но как было бы хорошо поскорее учредить сам этот музей! Пока же в Москве одна только безымянная мемориальная доска на доме No 10 по Гоголевскому бульвару, где собирались декабристы.

.......

И еще несколько слов об одном историческом предмете,  имеющем отношение к людям, которых читатель только  что узнал в подробностях их личной жизни и товарищеских  связей... Каждого, кто  впервые  знакомится  с духовным  миром декабристов, поражают их незаурядные таланты, проявлявшиеся в разнообразных, подчас совершенно неожиданных областях. На этот счет сказано здесь  кое-что, но далеко  не  все. Однажды мне прислали снимок  с какой-то иконы. Не понял, кого  она  изображает  и как  называется;  нежное  и  кроткое  женское лицо, написанное  маслом,  пробуждает надежду  на  счастье и чувство умиления.  На обороте доски написано рукою автора: "Марье Васильевне Ивашевой от крестного отца. Ноября 12.1854 г." И более поздняя приписка Ольги Булановой о том, что это   свадебный   подарок   Николая Басаргина,   собственноручная   работа декабриста...

.....

Как-то  незаметно я отвлекся от  Николая  Басаргина и вместо обещанного рассказа о его личной жизни в Сибири свернул в сторонку, пусть и  недальнюю, из которой пора возвратиться  назад, к середине прошлого века, но перед этим надо  бы  в  последний раз  вспомнить о Василии и Камилле Ивашевых,  предках новых моих  московских  и ленинградских  знакомых,-поворот в сибирской жизни Николая   Басаргина,   "типичного   декабриста",   как   его   назвал   один исследователь, косвенно зависел  от трагической судьбы его друзей по каторге
и ссылке...

Семья Ивашевых, сложившаяся при столь  необычных  обстоятельствах, была счастлива  неполных десять лет. Пришло  в  нее непоправимое горе,  вызвавшее другое,-  среди  лютой  зимы Камилла Петровна  умерла в  Туринске  вместе  с новорожденной дочерью, а Василия Петровича, объятого безысходной тоской, не стало через год.

0

33

.....

Все же есть, наверное, какой-то таинственный закон жизни, согласно которому, когда назревают и разрешаются события, встречаются далекие люди, вяжутся между ними нити добра, приязни, совместных забот, пересекаются судьбы!.. Мое продолжающееся путешествие в прошлое свело меня недавно с ленинградкой Татьяной Николаевной Ознобишиной. Ее предок декабрист Владимир Лихарев был переведен из Сибири на Кавказ, где прослужил долгих десять лет. К концу службы он был назначен в отряд генерала Н. Н. Раевского, брата Марии Волконской, которому Пушкин посвятил своего «Кавказского пленника» и «Андрея Шенье». Рядовой Тенгинского полка Владимир Лихарев пал в бою под Валериком, а ровно через год, в такой же июльский день, был убит поручик этого полка Михаил Лермонтов…

Это-то мне было известно давно, а через Татьяну Николаевну Ознобишину я узнал совсем другое — оказывается, один из первых разведчиков Байкало-Амурской магистрали Николай Мозгалевский дружил с ленинградцем Василием Ивашевым, тоже будто бы инженером-изыскателем! Написал в Ленгипротранс и вскоре получил пакет, который с нетерпением вскрыл.

Нет, этого я никак не ожидал! Василий Ивашев, родной брат столетней ленинградки Екатерины Петровны Ивашевой-Александровой, окончил Институт инженеров путей сообщения в первом году нашего века и вначале работал на изысканиях и сооружении дороги Петербург-Вологда. И Сибирь ему благодарна — пять лет он был начальником изыскательской партии и дистанции постройки среднего участка Амурской железной дороги. Затем Николаевская и Мурманская дороги, строительство участка БакуДжульфа, и снова Мурманская, где он работает в одно время и в одном управлении с Николаем Мозгалевским, и наконец вместе же — в Ленинградском проектном железнодорожном институте. Из характеристики 1941 года: «Тов. Ивашев имеет большой практический опыт, и разносторонность инженера делает его весьма ценным для производства сотрудником. Стахановец. Дисциплинирован».

Рассматриваю портреты двух пожилых ленинградцев того грозного года; в глазах-серьезность, сила знаний и опыта, многозначная память прошедшего… Если б увидели эти лица деды, если б декабристы Николай Мозгалевский и Василий Ивашев узнали перед смертью, что через сто лет их внуки Николай Мозгалевский и Василий Ивашев будут идти рядом, плечо в плечо, намечая и прокладывая своему народу новые дороги!..

0

34

И.И. Пущин - И. Д. Якушкину о смерти В.П. Ивашева:

[Туринск], 17 генваря 1841 г.

"Через 24 часа после того, как я взглянул в последний раз на вас, добрый мой Иван Дмитриевич, я уже был в объятиях детей и старушки Марьи Петровны. Они все ожидали меня как необходимого для них человека. Здесь я нашел Басаргина с женой: они переехали к нам до моего возвращения. Наскоро скажу вам, как случилось горестное событие 27 декабря. До сих пор мы больше или меньше говорим об этом дне, лишь только сойдемся.

Вечер кончился обыкновенным порядком. Ивашев был спокоен, распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу, велел топить церковь всякий день. Отдавши все приказания по дому, пошел перекрестить сонных детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать. Прощаясь с Марьей Петровной, сказал, что у него болит левый бок, но успокоил ее, говоря, что это ничего не значит. Между тем, пришедши к себе, послал за доктором – и лег в постель. Через полчаса пришел Карл. Тронул его пульс – рука холодная и пульс очень высок. Карл пошел в комнату возле – взять ланцет. Возвращается и видит Ивашева на полу. В минуту его отсутствия Ивашев привстал, спустил с кровати ноги и упал без чувств. Тут был Федор, который вместе с одной женщиной приготовлял бинт для кровопускания. Они не успели его поддержать, так это было мгновенно. Бросают кровь, кровь нейдет. Трут, качают – все бесполезно: Ивашев уже не существует.

Между тем пришел Басаргин, которого успели позвать, когда Ивашев послал за лекарем. Он, видя эту картину, спрашивает, ничего не понимая: «Ивашев, что с тобой?» Ответу нет. Глядит – вся левая сторона головы и грудь покрыты синими, багровыми пятнами. Карл плачет. Весь дом на ногах. Марья Петровна совсем синяя стоит над телом – так ее застает Прасковья Егоровна, прибежавшая с мужем. Увели старуху в ее комнату. Наверху покойник, внизу сонные дети и плачущая старуха пред образом на коленях. Все это было между девятью и десятью часами. Приезжают городничий, лекарь, городовой и стряпчий. Сначала хотят вскрывать тело, но Басаргин говорит, что никак этого не позволит. Достаточно наружных признаков, показывающих апоплексический удар. Полиция уходит. Всю ночь тревога в доме. Не нужно этого описывать, вы можете себе представить, что тут происходит.

Утром Машеньку с Петей переводят к Басаргину: он с женой переезжает сюда. Пишет в Тобольск, чтоб я скорее приехал; пишет к родным Ивашева через одного их приятеля, который должен их приготовить к этой ужасной вести. Одним словом, 30 декабря вместо поминок Камиллы Петровны в тот самый час, как она скончалась, хоронят Ивашева, который сам для себя заказал обедню.

Теперь вы спросите, что же делается у нас? Грустная печать на всем, но я нашел все гораздо лучше, нежели ожидал, теперь спокойнее, нежели был, когда услышал среди вас о том, что здесь случилось. Дети необыкновенно ко мне привязаны: с Машенькой всякое утро занимаюсь, Петя и Верочка беспрестанно со мной. Верочка уверяет, что меня узнала. По крайней мере бросилась ко мне, когда я вошел, и они все мне приготовили пирожки и ждали с часу на час. С Марьей Петровной поплакали. Она спокойнее несколько, здоровье ее хорошо. Я поселился возле них, чтоб быть ближе. Верх пуст. Дай бог, чтоб все шло, как теперь, пока не придет позволение сиротам возвратиться к родным: не могу думать, чтоб в этом отказали. Пока дети здесь, я не тронусь, а потом не ручаюсь, чтоб остался в Туринске.

С нынешней почтой пишем в Екатеринбург, чтоб к памятнику прибавили другую надпись. Зимним путем он будет перевезен – весной поставим и памятник по рисунку самого Ивашева. Не часто бывают такие случаи в жизни... Сейчас отправляемся в церковь – уже 21 день новой могиле".

0

35

Следственное дело Василия Петровича Ивашева

Ивашев Василий Петрович.  Рисунки.

Идеи века в истории рода.

0


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Ивашев Василий Петрович