Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Бестужев Николай Александрович


Бестужев Николай Александрович

Сообщений 11 страница 20 из 36

11

H. А. БЕСТУЖЕВ. ДНЕВНИК ПУТЕШЕСТВИЯ ОТ ЧИТЫ

Текст публикуемого здесь «Дневника» Н. А. Бестужева воспроизводится по авторскому беловому списку, принадлежавшему ранее М. И. Семевскому и ныне хранящемуся в Пушкинском Доме при Академии Наук. Он примыкает к той обширной литературе, которая была вызвана знаменитым переходом из Читы в петровский Завод. Как известно, этот переход был одним из крупнейших, событий Сибирской жизни декабристов, и нет почти мемуаров, в которых не отразились бы, с большей или меньшей полнотой впечатления этого перехода или «похода», как говорили некоторые декабристы. Таковы воспоминания П. Е. Анненковой, М. Н. Волконской, Н. В. Басаргина, А. П. Беляева, Н. И. Лорера, А. Е. Розена, И. Д. Якушкина, В. П. Штейнгеля и др.

Наиболее ценным среди этой литературы следует признать недавно опубликованный Б. Л. Модзалевским «Дневник» В. И. Штейнгеля[1]. Как ни как, но на всех мемуарах всегда лежит печать некоторой ретроспективности. В позднем рассказе невольно сглаживается многое, бывшее чрезмерно острым в свое время, стушевываются мелкие, но яркие штрихи и детали и, наоборот, приобретает значение чего-то важного и необычайно существенного то, что казалось мелким и незначительным в момент непосредственного переживания.

Поденная запись Штейнгеля потому то и является таким ценным приобретением, что дает возможность ознакомиться с непосредственными впечатлениями и переживаниями декабристов в момент самого перехода. Вместе с тем вырисовывается ряд тонких мелочей быта, оставшихся незамеченными или забытыми позднейшими мемуаристами. В кратких, но содержательных записях Штейнгеля, по слову Б. Л. Модзалевского, «встает, как живая, картина длинного, многолюдного, оживленного и кипучего каравана переселенцев…»

То же можно сказать и о дневнике Н. А. Бестужева. С его страниц веет обаяние той же непосредственной свежести восприятия; читая его, как-то улавливаешь тот дух бодрости и ту силу духа, которые были так характерны для декабристов в казематскую эпоху. Особенно характерна в этом отношении запись от 11 августа: «… но мы люди мастеровые…» и т. д. Живости описания содействует и то, что автор был вместе с тем и художником-живописцем. Одна за другой ярко зачерчиваются разнообразные и живописные сцены. Ясное небо, ярко горят звезды, пылают костры, около них собираются причудливые группы, смешанный говор, освещенные юрты и т. д. — и над всем этим веет радостное восхищение узника, поставленного, наконец, лицом к лицу с природою. Огромно значение этого дневника и в биографическом смысле. Особый интерес имеют упоминания о встрече с бурятами, о составленном Н. Бестужевым уже в то время словарике, о первых опытах записывания бурятских сказок и песен и т. п.

Следует отметить и подчеркнуть одну любопытную и важную особенность. Дневник Н. Бестужева не только по характеру и значению своему близок к аналогичному дневнику Штейнгеля — он близок и по содержанию. Местами эта близость переходит в тожество. Есть целый ряд записей, с буквальной точностью воспроизводящих записи Штейнгеля. Очевидно, во время самого перехода, Николай Бестужев дневника не вел или ограничивался только некоторыми заметками, в качестве важнейших вех для будущего воспроизведения, как это часто бывает при такого рода записях. В Петровске же он, на основе записей Штейнгеля, восстановил картину пути, добавив к ним целый ряд фактических подробностей, а также придав им определенную литературную форму. Заметки Штейнгеля, при этом, он иногда, как уже сказано, приводит дословно, иногда пересказывает их с большей или меньшей близостью к подлиннику. То, что дневник Бестужева зависит от дневника Штейнгеля (а не наоборот) показывает точное воспроизведение различных цифровых данных, которые в таком изобилии приводит Штейнгель (количество верст, дворов и т. п.). Особенно показательна следующая запись: «12-е. Переход до станции Ширихонской (вер., 23 двора)». Точно такую же запись: без указания количества верст находим в соответственном месте и у Штейнгеля. Таким образом, восстанавливается, до некоторой степени, процесс создавания этого дневника: Н. Бестужев писал его по Штейнгелевской канве.

Это позволяет вскрыть и другую сторону путевых записок Н. Бестужева. Они имеют значение не только лишнего биографического документа из Сибирского периода. Перед нами своеобразное художественное произведение, четкий памятник литературных вкусов и увлечений декабристов. Б. Л. Модзалевский заметил по поводу Штейнгеля, что он «сумел придать своему дневнику некоторый поэтический налет, некоторый романтический оттенок». Дневник Н. Бестужева носит уже следы определенной литературной обработки.

В литературе о декабристах уже обращалось внимание на книжное восприятие ими многих явлений жизни. По литературным образцам представляли они и будущую революцию, и свою роль в ней. Одним из таких образцов для многих декабристов — для Н. Бестужева особенно — был Стерн. Стерн играл значительную роль в его жизни. Путешествие Стерна было единственной книгой у него в крепости, — книгой, которая, быть-может, спасла его от потери рассудка; со Стерном он, по собственному его признанию, не расставался во всю жизнь. Стерновским влиянием определяется и литературное творчество Ник. Бестужева. В Стерновских тонах и с обильными Стерновскими реминисценциями построено и его наиболее значительное, автобиографическое произведение: «Отчего я не женат»[2].

Своеобразным откликом Стерну является и этот дневник. В этом отношении особенно характерна запись от 14 августа: о тех настроениях, с которыми берется он за книжку Скриба. «Душа и сердце мое были настроены к поэзии. Прекрасные картины природы, беспременно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка — тень свободы хотя бы для одних взоров…» и т. д. В том же духе лирическая концовка, которой обрывает он свои записки. «Спокойной ночи вам, звезды, луна и все красоты дикой природы!..» Едва ли будет ошибкой отнести и этот дневник к группе чувствительных путешествий, которыми так богата русская литература конца XVIII и начала XIX века. Как ни были своебразны и обстановка, и условия пути, впечатления неизменно отливались в готовую литературную Форму.

Дух XVIII века чувствуется и в строках, посвященных встрече с бурятами. Это еще то умиленно-восторженное отношение к «диким племенам», которому учили Руссо и руссоисты. Позже Н. Бестужев сумеет иначе подойти к жизни этих племен и даст вдумчивые и глубокие очерки о быте, Фольклоре и хозяйстве бурятской народности[3].

Н.А. Бестужев. ДНЕВНИК ПУТЕШЕСТВИЯ НАШЕГО ИЗ ЧИТЫ[4]
1830

Чита. Мы разделены были на две партии; первая должна была идти под начальством плац-майора, а вторая под личным надзором самого коменданта[5]. Все мы разделились по юртам, т. е. по пяткам, число людей, могущее вместиться в юрте; я был в пятке с братом, Торсоном, Розеном и Громницким[6]. На каждых двух человек назначалась подвода для поклажи скарбу под предлогом хворым, а т. п. разрешили иметь свои повозки. — Мы просились во вторую партию.

Августа 7. Поутру в ненастную погоду выступила первая партия. — Все остальные наши товарищи из прочих 2-х казематов были переведены к нам, в большой каземат.

9-го. Поутру в 9-м часу выступили и мы. Взвод солдат впереди и сзади, по бокам цепь солдат и конных казаков окружали нас. Народ толпился у ворот каземата. — Все плакали, прощаясь с нами и наделяли желаниями на дорогу[7]. — Я решился идти пешком, не смотря на дождь и слякоть, которые, как казалось, в самом начале хотели испытать мою решительность[8]. — Комендант нас обогнал, чтобы переправить через Читу, до коей 4 версты. — Я любовался проворством ловких бурят, переправлявших нас. — Дождь не переставал. — Холодно. Переправясь, мы пошли скоро.

Чита скрылась, мы вышли на Ингоду, оставив за собой вправе Кинонское озеро. Прекрасные виды!

Остановились в юртах при деревне Черной. — Для нас назначалось 7 юрт, 8-я для офицера. Для коменданта поодаль[9] — еще для караульных солдат. Етот трудной переход в такую погоду нас измучил — все думали только о спокойствии — я тоже — даже забыл полюбоваться природою, на которую я в первой раз мог взглянуть не через железные решетки тюрьмы. — Но впрочем и не на что было любоваться. Природа была угрюма. Я спал как мертвой.

10-е. Переход до станции Домно-Ключевской (20 верст, 13 дворов). Близ самого станка встретили нас буряты, посланные тайшею и перевозили на лошадях через топкое место. — Везде мостки, пастилки. Какая заботливость, чтоб мы не промочили ножки. Это было для нас забавно[10].

11 числа. Дневка, дождь, — скука и досада, что нельзя полюбоваться видами. — Юрты наши; промокают. — Но мы — все люди мастеровые — мы кое-как нашли средство избавиться беспокойств на ночь. — В других юртах были смешные сцены. — Редкой проспал без омовения.

11-е. Дневка. Дождь — в юртах сыро и холодно. — Доброй Смолянинов приходил прощаться с нами. Три предмета только заставляют меня жалеть о Чите: живописные окрестности, прекрасный климат и доброй Смолянинов[11]! О климате я говорю сравнительно с Петровским.

12-е. Переход до станции Ширихонской (    верст 23 двора). Чертовские дороги! — По колено в грязи, по камням в проливной дождь, мы переходили Яблоновой хребет. На самой вершине у креста мы сделали привал. Спустившись с хребта — дождь перестал. Получили газеты.

13-е. Переход до деревни и станции Шакшинской (15½ верст 6 юрт). Погода переставала хмуриться. Но дорога — одна грязь. Любовался Шакшинским озером. — Юрты нашли на сыром месте. — Но зато вечер нам улыбнулся[12]. — Какая ночь!

14-е. Дневка. В таком походе трудно читать что-либо сурьезное. Усталость, сон и беспрестанное развлечение не слишком хорошие союзники головным занятиям — и потому я взял Скриба. И в самом деле, я не мог выбрать лучшей книги в подобных обстоятельствах. — Душа и сердце мое были настроены к поэзии. Прекрасные картины природы, беспременно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка, — тень свободы хотя для одних взоров. Ночи совершенно театральные, на ночлегах наших все, все увеличивало удовольствие чтения его милого, цветистого, разнообразного картинами театра.

Шум и развлечение меня окружающими придавало большие прелести чтению. Я думал, что я в театре.

15-е. Переход до станции Кондинской (32 версты 15 юрт). Сильной, холодной ветер, но мы сделали переход весьма коро с одним привалом. — В левой руке у нас осталось озеро Иргень, но мы его не видели. — Легли опять при дожде[13].

16-е. Дневка. Что за доброй народ эти буряты[14]! — Я бóльшую часть времени провожу с ними в распросах и разговорах. Некоторые хорошо говорят по русски, с другими я кое-как объясняюсь помощию составленного мною словаря. Это их удивляет. — Они мне рассказывали свои сказки, две или три я списал при помощи переводчика, но потерял — жалко. Там было много оригинального китайского остроумия — монгольских сказок почти совсем нет. — Песни их ужасно глупы. — Как мы забавлялись их удивлением, с которым они смотрели на нас! — Им так много натолковали про нас их заседатели, исправники и тайши (которые, в свою очередь, тоже бог знает какое имели о нас понятие), такие строгие отдавали приказания, что бедные эти мартышки в человеческом образе воображали нас с хвостами и крыльями подобно драконам (это их собственные слова) и каждую минуту думали, что мы улетим в хахирхай. — Как забавно было видеть их изумление, не видя в нас ни змей, ни чертей, а веселых и добрых малых, которые их кормили и поили до отвалу, смеялись с ними, шутили и даже говорили по ихнему. — Бедные! — Приди мы несколько позже и может быть половина из них перемерли бы с голоду. — Боясь опоздать, местное начальство распорядилось юртами почти за целой месяц и эти несчастные за 200 и 400 верст брели высланные без куска хлеба, и из страху, чтоб они не разбежались, их не пускали шагу от юрт. — О tempores!.. [sic]

17-е. [Переход] до станции Вершиноудинской (32 версты 15 юрт). Выступили в 7 часов: дорога трудная, грязная, но не смотря на все это шли скоро и в 3 часа были уже на месте. — С половины дороги пошел дождь — я измок и прозяб. — В юртах в первый раз разложили огни[15]. — Мы тотчас устроили из дерна особливую печку для того, чтобы дым не расходясь по юрте выносило в хахирхай (круглая дыра сверху юрты). У нас все было славно устроено. — Дорожной погребец, где было помещено все нужное; складной стол, такие же стулья, койки и прочие вещи в минуту были собраны и мы располагались в юрте, как нельзя покойнее.

Наш хозяин Розен кормил нас не роскошно, но славно. С ним мы только на дневках проводили около суток, в прочие дни он раздавал обед, тот же час отправлялся вперед, для того, чтобы на другой день, к прибытию нашему в юрты, приготовить обед.

18-е. Газеты: Известие о смерти английского короля и о Севастопольском бунте. —

Очаровательной вечер[16]! Ясное небо! Звезды горят ярко — кругом мрак. Окрест нашего стана пылают костры, около которых собираются разнообразные группы. В ярком пламени рисуются различные фигуры в различных положениях. Близкия деревья освещены подобно театральным декорациям; смешанный говор, ряд освещенных юрт, где мы видим одушевленные картины, и каждая из них носит на себе — особой отпечаток, бальзамической воздух — всё, всё очаровательно! — Очаровательны даже и не для узника, которому после тюрьмы и затворов, без сомнения, прелестен божий мир.

Восхождение Марса — Кюхельбекер принимает его за Венеру. — Смех. Шутки. — Он потерялся и в замешательстве чуть не сожег юрты.

19-е. Переход до зимовья Домнинского (21 верста, 8 юрт). День прекрасный; дорога хороша; в час по полудни мы уже были на месте. Что за ночь! — Право бы не ложился спать. Но что делать — я не ангел, хочется и покушать, и поспать. — Пойду — перед сном Dans la variety посмотрю на шутливого Скриба. Спокойной ночи вам, звезды, луна и все красоты дикой природы![17]
Примечания
1

Декабристы. Неизданные материалы и статьи, под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана — Труды Пушк. Дома при Акад. Наук, М. 1925 г., стр. 128–148.

2

Подробнее об этом — в нашей статье «Стерн в восприятиях декабристов» Сб. «Бунт Декабристов», Лгр. 1925 г., а также П. Е. Щеголев: П. Г. Каховский П. 1921 г.; В. И. Маслов. Интерес к Стерну в русской литературе конца XVIII и начала XIX века — Ист.-лит. Сб., посвященный В. И. Срезневскому, Лгр. 1924 г.

3

Об этнографических занятиях Н. А. Бестужева и его трудах, посвященных бурятской народности, см. М. Азадовский: Н. Бестужев — этнограф — в Сиб. Жив. Старине, III–IV, Ирк. 1925 г.; Вл. Вирченко, Литература о декабристах — Жизнь Бурятии, 1925 г., I–II.

4

Разрядкой отмечаем те места, которые являются буквальным воспроизведением записи Штейнгеля.

5

У Штейнгеля записано так: «По предварительному распоряжению мы расписаны были на две партии, из коих первая должна идти под начальством плац-майора, а вторая с самим комендантом».

Комендант — Станислав Осипович Лепарский; плац-майор, племянник его — Осип Адамович Лепарский.

6

Брат — Михаил Александрович Бестужев, автор известных Воспоминаний; остальные — Константин Петрович Торсон, б. моряк, — ближайший друг Бестужевых, вместе с ними впоследствии живший на поселении в Селенгинске. Андрей Евгеньевич Розен, автор «Записок». Он был хозяином этой партии и все время шел впереди, как сообщает об этом в своем дневнике Штейнгель. Петр Федорович Громницкий, член О-ва Соединенных Славян.

7

Далее в записи Штейнгеля: «Взвод солдат в авангарде, другой в ариергарде, конвойные по сторонам, — все с примкнутыми штыками и, сверх того, несколько конных казаков с пиками; мы в середине, около своих возов. Народ толпится около ворот. Служившие у нас прощались и плакали».

8

О решении идти пешком упоминает и Штейнгель. «Не смотря на дождь и грязь, почти все шли пешком. Я предположил выпить чашу, не проронив ни капли».

9

Сравнительно с записью Штейнгеля — допущены только некоторые стилистические изменения в первом абзаце.

10

Последняя Фраза у Штейнгеля — в таком виде: «Везде мостки: видна заботливость, чтобы не подмочило ног! Это нас забавляло».

11

Семен Иванович Смольянинов — горный начальник Нерчинских заводов. Семейство Смоляниновых оказывало много услуг декабристам в Чите. Наиболее полно и подробно об эхом рассказывают в своих мемуарах — П. Е. Анненкова и Дм. Ир. Завалишин. Дочь Смольяниновых — Апполинария в это время была уже невестой Завалишина. Брак их состоялся по выходе Завалишина на поселение — в 1839 году.

12

В записи Штейнгеля: «Погода — порядочная, но дорога очень грязная. Любовались видом Шакшинского озера. Юрты свои нашли на сыром месте, но зато небо прояснилось, и ночь была прекрасная».

13

При упоминании озера Иргень, у Штейнгеля добавлено: «куда весною из Читы и других мест ходят с образом. Есть предание, что тут находятся мощи мучеников».

14

О встрече с бурятами упоминают также Розен и Якушкин.

15

У Штейнгеля: «несмотря на трудную, грязную дорогу и дождь, с половины пошедший, в 4-м часу пришли на место. Я очень устал и прозяб, но в юрте в первый раз разложили огонь — и я отогрелся».

16

У Штейнгеля — «Прекрасный вечер» — и сразу после этого следует рассказ о Кюхельбекере (Михаиле Карловиче), принявшем Марс за Венеру.

Смерть английского короля — Георга IV; «Севастопольский бунт — «чумной» бунт 31 мая — 3 июля 1830 г. Подробности о нем «Русск. Арх.», 1867 г. стр. 1375–1384 (по указанию Б. Л. Модзалевского в Сб. «Декабристы». стр. 137)

17

Этим заканчивается запись Ник. Ал. Бестужева — у Штейнгеля дневник доведен до 23 сентября, — дня вступления в Петровский завод.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/104595/199368979.c/0_1a708e_44228fa4_XXXL.jpg

Николай Александрович Бестужев (1791 – 1855). Автопортрет. 1814-1815 гг.

0

13

https://img-fotki.yandex.ru/get/4128/19735401.ad/0_6f300_58163e0c_XXXL.jpg

Николай Александрович Бестужев (1791 – 1855).
Автопортрет. 1840-е гг. Картон, масло. 23x19,7 см.
Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

14

Акварельная повесть Николая Бестужева
И.С. Зильберштейн
"Смена" №1202, Июнь 1977

Николай Бестужев, безусловно, не раз писал Нонушку Муравьеву, единственную выжившую из родившихся в Сибири трех дочерей Никиты Михайловича и Александры Григорьевны. После кончины матери 22 ноября 1832 года, когда Нонушке исполнилось всего три с половиной года, узники Петровской I тюрьмы стали относиться к сироте с особенной нежностью. А так как и от ее бабушки и от петербургских родственников поступали к Н. М. Муравьеву многочисленные просьбы прислать портрет Нонушки, то Бестужев не мог не откликнуться на них.

Написав в 1833 году для подарка Муравьеву общий вид Петровского завода, Бестужев на этом пейзажном листе изобразил рядом с собой его и Нонушку.

Созданные Бестужевым портреты Нонушки (Софьи Никитичны Муравьевой, по мужу Бибиковой) могли в дальнейшем храниться и у нее – последние десятилетия своей жизни она прожила в Москве, в собственном доме на Малой Дмитровке (ныне дом № 21). Ее внучка вспоминала: «Дом бабушки Софьи Никитичны Бибиковой был настоящим музеем». Умерла она в'1892 году. Куда разошлось принадлежавшее ей семейное собрание портретов, среди которых, безусловно, должны были быть и работы Бестужева, никаких сведений нет. Известно только, что в послереволюционные годы в Государственный исторический музей поступил от правнучки С. Й. Бибиковой бестужевский портрет А. Г. Муравьевой.

Позволю себе высказать предположение, что девочка лет трех-четырех, изображенная на воспроизводимой здесь акварели Бестужева, быть может, и есть Нонушка. Нечто глубоко трогательное запечатлено в этом личике, во всем облике девочки. После революции акварель находилась в одном из московских собраний, откуда в двадцатых годах поступила к М. Ю. Барановской. После того, как я разыскал основное собрание исполненных Бестужевым и принадлежавших ему портретов декабристов и их жен она любезно подарила мне эту акварель. Справа на акварели буквами латинского алфавита проставлены вязью инициалы художника. Судя по манере исполнения, акварель следует датировать 1830-ми годами. Но, повторяю, это всего лишь предположение, что на данной акварели изображена Нонушка Муравьева. В некоторой степени оно подтверждается отысканной мною в Отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина фотографией, на которой Софье Никитичне около двадцати пяти лет. Думается, что художнику позировала именно Нонушка, которую, уже взрослую, два десятилетия спустя снял фотограф. Но окончательно решить вопрос, изображена ли на акварели Нонушка, можно будет лишь тогда, когда отыщется ее бесспорный портрет в детском возрасте или описание ее внешности тех лет.

Если Федор Михайлович Достоевский, встретив дочь Анненковых в трагическую пору своей жизни, навсегда запомнил ее сердечное участие и заботу, то для другого великого русского писателя, Льва Николаевича Толстого, знакомство с дочерью Александры Григорьевны и Никиты Михайловича Муравьевых было памятным в ином отношении. В начале 1860-х годов Толстой задумал роман «Декабристы». Познакомился он с Софьей Никитичной Бибиковой (Нонушкой) в 1862 году, приехав в Москву для собирания материалов к этому произведению. Документальных свидетельств об этих встречах почти нет. Зато имеются данные об их беседах в 1878 году, когда Толстой вновь вернулся к своему замыслу.

Сообщая жене 9 февраля 1878 года из Москвы, что он встретился с «двумя декабристами» (А. П. Беляевым и П. Н. Свистуновым), Толстой далее пишет: «...а вечер был у Бибикова, где Софья Никитична мне пропасть рассказывала и показывала».Тогда же Лев Николаевич взял у нее для прочтения несколько книг. Не вернув их в обещанное время, он отправил С. Н. Бибиковой письмо (не сохранилось), на которое она ответила ему 11 марта того же года: «Сейчас только что получила, граф, Ваше любезное письмо от 14 марта и спешу отвечать Вам. Разумеется, Вы можете оставить книги у себя и не спешить их возвращением. Еще когда Вы были у нас, муж мой и я просили Вас навещать нас, Вы обещались побывать у нас и мы поджидали Вас. Вы всегда доставите нам истинное удовольствие, бывая у нас; и я никогда не откажусь говорить с Вами об отце моем, память которого я свято чту. Чем более Вы узнаете его, тем только более можете оценить его. Одно только смущает меня – я боюсь, что не сумею передать Вам во всей полноте характер отца моего и воспоминания моего детства о его товарищах. И потому заранее прошу Вашего снисхождения».

К сожалению, роман «Декабристы» не был завершен Толстым. До нас дошли лишь три главы, написанные осенью 1863 года, четыре «плана», семнадцать вариантов «начал», подготовительные наброски к роману в записных книжках и на отдельных листах, а также пометы Толстого на копии списка декабристов.

Кисти Бестужева, вне сомнений, принадлежал портрет Вани Фонвизина, родившегося 21 ноября 1832 года в семье декабриста и умершего в феврале 1834 года в Петровском заводе. М. П. Апухтина многократно просила свою дочь Н. Д. Фонвизину прислать портрет внука: «С нетерпением ожидаю Вавин портрет», – писала М. П. Апухтина 1 января 1835 года. В следующем письме к дочери от 8 января та же просьба: «Не забудь, мой друг Наташа, прислать Вавин портрет». Наталье Дмитриевне было, очевидно, трудно расстаться с этой дорогой для нее памятью о сыне. И все же она отправила портрет матери.

Вот что написала ей в ответ М. П. Апухтина 20 мая 1835 года: «С каким восхищением получила я портрет милушки моего ангела Вавы – точно слово ангел ему одно свойственное, незабвенному и милому дитяти нашему – какая любезность и прозрачность, как ты говоришь, друг мой Наташа, в этом милом ребенке. Портрет так хорош, что же он был существенно? Глаза по твоему описанию не сходны, ты говоришь темные, блистательные, а тут томные и как будто уже болезненные! Я хочу закрыть портрет в двух стеклах, с одной стороны портрет, с другой его волосы. От сердца тебя благодарю, моя душа, за этот драгоценный подарок. Он заставил меня от избытка чувств пролить много слез, много... Я нахожу, что Вавинька, как все мы находим, очень похож на Михаила Александровича был, черты, разумеется, нежнее – прелестное дитя!» Далее идут строки, которые могут служить косвенным подтверждением того, что автором портрета Вани Фонвизина был Бестужев": «Я к тебе писала, Наташа, что я давно уже благодарила любезнейшую княгиню Катерину Ивановну [Трубецкую] и Н. А. Бестужева за твой драгоценный портрет. Теперь у меня в драгоценной моей коллекции недостает только одного, а именно твоего портрета, друг мой сердечный Михаил Александрович, – как бы ты меня утешил-порадовал присылкою ето. Если это возможно, не откажи, пожалуйста, мне в этом и пришли... Пришли, мой друг Наташа, вид Петровского, с большим удовольствием приму его».

Бестужев к тому времени хорошо овладел акварельной живописью, как портретной, так и пейзажной. С Фонвизиными его связывали дружеские отношения, и он не раз писал их портреты. К тому же М. П. Апухтина уже получила портрет дочери, исполненный Бестужевым. Поэтому есть все основания предположить, что она имела в виду работы Бестужева, когда просила прислать портрет М. А. Фонвизина и вид Петровского завода.

Посаженным отцом и матерью на свадьбе В. П. Ивашева и К. П. Ле Дантю, состоявшейся 16 сентября 1831 года в Петровском заводе, были С. Р. Лепарский и М. Н. Волконская. Участие Лепарского в свадебном обряде объясняется тем, что, прослужив полвека в армии, он неоднократно встречался с отцом декабриста, Петром Никифоровичем Ивашевым, в частности и на поле брани. Так, С. Р. Лепарский и П. Н. Ивашев 11 декабря 1790 года были активными участниками взятия штурмом города Измаила, и обоих наградили за мужество, проявленное в этом сражении.

На протяжении восьми лет П. Н. Ивашев был начальником штаба у А. В. Суворова, а затем стал командиром Таганрогского драгунского полка и генерал-майором. С. Р. Лепарский дослужился до того же чина, командуя Северским конно-егерским полком. Сохранилась связка писем Лепарского к П. Н. Ивашеву, свидетельствующая о том, с какой заботливостью комендант острога относился к декабристу Василию Петровичу Ивашеву и к жене его Камилле Петровне. В одном из этих писем, датированном 10 апреля 1833 года, Лепарский извещал П. Н. Ивашева, что 8 апреля Камилла Петровна родила мальчика. Спустя неделю после первого письма Лепарский шлет второе, в котором сообщает, что мать и ребенок здоровы. Для декабристов, заключенных в Петровской тюрьме, это событие стало общей радостью, так как они принимали близко к сердцу судьбу самоотверженной молодой девушки, решившей разделить участь любимого человека. Н. В. Басаргин, один из тех, кто был особенно близок с Ивашевыми, писал в своих мемуарах: «У них родился сын, мой крестник, и это событие, можно сказать, удвоило их счастье».

Не мог остаться равнодушным к радостному событию в жизни своих друзей и Николай Бестужев. Исполненный им акварельный портрет ребенка Камилла Петровна отправила в подарок своей сестре Сидонии Григорович в Петербург. У нее, а затем у ее потомков в общей сложности около ста лет хранился портрет Саши Ивашева: в 1930-х годах он поступил в Государственный литературный музей, но так как на акварели отсутствовала пояснительная надпись, она оставалась неопознанной и неопубликованной. И лишь в недавние годы Е. К. Решко. правнучка Ивашевых, установила, что это изображение их сына Саши.

В личике большеглазого мальчика как бы светится все то прекрасное, что может проявиться в таком младенческом возрасте. Выразительны глаза ребенка, его пухлые розовые губки. Вся акварель написана в нежных тонах, которые гармонируют с внешностью мальчика.

При всем том изображение не разработано. Весьма возможно, что перед нами всего лишь первый набросок, сделанный в считанные минуты с тем, чтобы затем использовать его для создания законченного портрета. На акварели справа внизу обычные для художнических работ Бестужева инициалы «N\В:», написанные вязью.

Легко себе представить, с какой гордостью отправляла Камилла Петровна даже этот эскизный набросок в Россию, сколько радости принесло родным это изображение. Но недолго продолжалось счастье матери и отца: в августе 1834 года Саша умер, прожив всего шестнадцать месяцев. На следующий день после смерти ребенка Лепарский отправил гонца с письмом в Ундоры – имение П. Н. Ивашева в Симбирской губернии. 30 августа Петр Никифо-рович по дороге из Ундор в город встретил гонца. И хотя Лепарский в письме своем старался ободрить стариков Ивашевых, это был для них жесточайший удар.

Горе Камиллы Петровны и Василия Петровича разделяли декабристы и их жены. А когда летом 1836 года Ивашевы были отправлены на поселение в Туринск, ее подруги по изгнанию, продолжавшие оставаться в Петровском, ухаживали за могилой умершего малютки. Так, спустя две недели после отъезда Ивашевых, М. Н. Волконская первая отправляет Камилле Петровне письмо, начинающееся словами: «Дорогой и добрейший друг, я только что вернулась с могилы вашего ангелочка, где отслужила панихиду. Миша [четырехлетний сын Волконских] по собственному побуждению положил букет к его ногам... Я с Марией Казимировной Юшневской нарвала незабудок, которые она вам перешлет». Через неделю Ивашевой пишет Юшневская. Сообщая, что вместе с Волконской «были мы у Саши», и посылая «незабудки от этого ангела», далее она пишет: «У Сашеньки лилий желтых и саран (полевых лилий) множество, много и разного сорта цветов, все так же, как было при вас, и будьте уверены, что покуда я здесь, буду все исполнять, как исполняли Вы сами».

Спустя еще месяц Юшневская вновь пишет Камилле Петровне: «Иван Иванович [Пущин] здоров, третьего дня ходил к Саше и сказал мне, что хочет посадить деревья. Вчерась я была у Сашеньки; все там исправно, цветов много; он молит о счастье своих добрых родителей». А через пять недель М. Н. Волконская отправляет Ивашевой еще одно письмо: «Решетка [на могилке Саши] выкрашена в цвет железа, и деревья скоро будут посажены. Сергей [С. Г. Волконский] хочет сделать деревянную ограду, кроме большой стены, которая должна окружить все кладбище, и мысль его очень удачна, так как тогда деревья и цветы будут в большом порядке. К будущей весне Вы получите вид этой местности, столь дорогой Вашему сердцу».

Так, друзья Ивашевых, их соузники по Петровскому всячески старались облегчить горе молодых супругов, не имевших возможности ухаживать за могилкой сына, так как находились от нее за много сотен верст. Что же касается вида, той местности, обещанного Марией Николаевной, то его, конечно, должен был выполнить и, думается, выполнил Бестужев.

0

15

Бестужев, по-видимому, писал портреты еще одного ребенка Камиллы Петровны. Когда в августе 1834 года она хоронила Сашу, то уже знала, что ей вскоре предстоит стать матерью вторично. Действительно, 6 января 1835 года у Ивашевых родилась дочь Маня. И снова Лепарский шлет своему бывшему боевому соратнику П. Н. Ивашеву одно письмо за другим, сначала о рождении девочки, а затем о состоянии здоровья ее и матери. У Петра Никифоровича были, как видим, все основания называть Лепарского благородным и даже образцовым человеком! Говоря в своих воспоминаниях о рождении Мани, Н. В. Басаргин пишет: «Потеряв сына на втором году, Ивашевы испытали все, что родительская нежность может испытывать в подобных случаях, но вскоре рождение дочери, тоже моей крестницы, утешило их и мало-помалу залечило их сердечные раны». Кстати сказать, крестной матерью новорожденной девочки была шестилетняя Нонушка Муравьева, ставшая после гибели Александры Григорьевны общей любимицей декабристов, находившихся в Петровском. Когда Ивашевы 13 июня 1836 года были отправлены на поселение в Туринск, их дочери было около полутора лет. Трудно себе представить, что Бестужев не исполнил ее портрета: не говоря уже о родителях, у Ивашевых было столько родственников, желавших иметь изображение ребенка! В дальнейшем Мария Васильевна, в замужестве Трубникова, стала видной общественной деятельницей (она скончалась в 1897 году).

По всей вероятности, кроме детей Волконских, Давыдовых, Анненковых, Муравьевых, Фонвизиных и Ивашевых, художник исполнил портреты детей и других декабристов, находившихся в Чите и в Петровском заводе, например, Трубецких, у которых было пятеро детей.

В конце 1841 года Николай Бестужев из Селенгинска, где он жил на поселении, отправился на время в Иркутск, чтобы писать портреты для заработка. По просьбе декабристов, в частности Трубецких, жчвших в селениях Иркутской губернии, он ездил и к ним писать портреты их близких. Делясь с братом своими планами, Бестужев, в частности, сообщал: «...еду в Оёк к Трубецким, где меня тоже просили сделать с детей портреты». Следовательно, есть основание предположить, что если Трубецкие, обрадовавшись приезду Бестужева в Иркутск, просили его заехать к ним и исполнить портреты детей, то в Чите и в Петровском заводе, где Трубецкие жили рядом с художником на протяжении двенадцати лет, таких портретов было им написано немало.

Таковы документальные свидетельства, которые удалось отыскать об исполненных Бестужевым портретах детей декабристов в годы их пребывания в Чите и в Петровском. Эти свидетельства, а также ряд бесспорных предположений лишь в слабой степени отражают созданное им в данной художнической области. Таким образом, из многих написанных Бестужевым в этот период акварельных портретов детей декабристов дошли до нас всего лишь три.

Характерно, что, сообщая родным 10 августа 1839 года об отъезде на поселение своих товарищей по изгнанию, Николай Бестужев в этом письме упоминает и их детей: «Мы с братом, проводя и простясь со всеми нашими соузниками и с добродетельными дамами и с малыми их детьми, остались одни, на берегу Селенги, в самом печальном расположении духа. Дружба, приязнь, привычка, все связи, соединявшие сердца наши, были разорваны; наше положение не оставляет никакой надежды возобновить их, и потому судите, больно ли было нам, и как кровенились сердца наши...» День спустя Михаил Бестужев, который вместе с братом находился в заключении сначала в Читинском остроге, а затем в Петровской тюрьме, вспоминает в письме к родным о том же: «Двое суток прошло с тех пор, как мы простились с ними, и я, как теперь, вижу этот корабль, стоящий у берега роскошной Селенги, нагруженный екипажами, из которых высовываются херувимские головки детей наших женатых товарищей, – их детский лепет, заботливые хлопоты матерей, прощальный привет товарищей, слезы и благословения бедных, пришедших издалека, чтобы проводить их; наконец, корабль сорвался с последней веревки, привязывавшей его к берегу, и быстрое течение реки понесло вдаль. Мрак наступающей ночи поглотил его... Он исчез, как призрак, от взоров наших, отуманенных слезами, и мы остались одни. Вы понимаете это слово? Довольно!»

Эти два отрывка из писем Николая и Михаила Бестужевых дают представление о том, с какой нежностью они относились к детям декабристов, родившимся в неволе.

Чтобы завершить рассказ о детских портретах, написанных Бестужевым в Сибири, расскажем о тех из них, что были исполнены в годы его пребывания на поселении (1839 – 1855).

Находясь в качестве поднадзорного поселенца в Селен-гинске, Бестужев стал для заработка выполнять портретные заказы, на которые богатые сибиряки не скупились. Естественно, его часто просили изобразить детей. С такими же просьбами к художнику обращались и сибиряки, с которыми он подружился. Едва ли не первым из них был купец Н. Г. Наквасин, в доме которого и поселились братья Бестужевы в Селенгинске. Семья Наквасиных отнеслась к ссыльным декабристам с большим радушием. Бестужевы старались отплатить, чем могли. Михаил стал воспитателем их единственного сына, девятилетнего Гриши, Николай оказывал хозяину всяческую помощь в его делах и, несомненно, исполнял портреты Наквасиных.

По-видимому, с этой семьей и был связан один из первых детских портретов, написанных Бестужевым на поселении. Этот портрет относится к началу его пребывания в Селенгинске и изображает обаятельного мальчика. Таким и был Гриша Наквасин. И хотя на акварели фамилия изображенного не указана, я убежден, что перед нами портрет, написанный Бестужевым для родителей Гриши. Перпендикулярно изображению на левой стороне акварели художник подписался: «N : Ве5(ои§е{{», а на правой стороне написал: «1840. Кош 11. 8е1еп§шп5к». Под портретом карандашная пометка известного литературоведа и библиографа прошлого века П. А. Ефремова: «Работа декабриста Н. А. Бестужева, в Селенгинске. 11 авг. 840 г. П. Е.». Тот факт, что художник написал на портрете свою фамилию полностью и указал дату и место, свидетельствует о его удовлетворенности своей работой. И действительно, эта акварель является убедительным доказательством того большого мастерства, которого порой достигал художник в детских портретах.

Спустя месяц с небольшим после того, как был написан этот портрет, семью Наквасиных постигло тяжелое горе: купаясь в Селенге, Гриша утонул. Родителей, не чаявших души в сыне, его гибель потрясла настолько, что они решили продать дом со всем хозяйством и уехать в Россию. Сохранилось письмо Николая Бестужева к сестре, в котором он обо всем этом рассказывает. Строки, посвященные гибели мальчика, полны скорби. «Кажется, мы тебе писали, что живем в доме Наквасиных, – говорится в письме. – Этот Наквасин, чрезвычайно добрый человек, но не изменяя назначению всех добрых людей, очень, очень несчастлив». Рассказывая далее о ряде невзгод, постигших Наквасина, Бестужев пишет: «Я не стану их пересчитывать и расскажу тебе последний удар, нанесенный судьбою. У Наквасиных был сын, прекрасный собой 9-летний мальчик, который при рождении едва не стоил жизни матери своей, и, как обыкновенно случается, что дорого купленное мы более ценим, то любовь родителей к ребенку была безмерной. Сверх того, он был один: первый и последний. Ныне летом отец уехал в Удинск за кое-какими получениями, матери понадобилось переехать за реку; мальчик остался один дома. Мишель [Михаил Бестужев] был на Торсоновском покосе. Гриша целое утро был со мною. Когда я пошел обедать к Торсону, простился с уходившею матерью и хотел не запирать своей квартиры, чтобы он оставался у меня, но он сказал мне, что поиграет с мальчиками, которые его звали на улицу. Когда я выходил из ворот Торсона, отобедав, я увидел несколько человек, Наквасина работников, бегущих мимо. И когда я спросил их, куда так спешат, они отвечали мне, что нищая старушка пришла им сказать, что нашла на берегу Гришино платье, а его самого нигде не видала. Мы все бросились туда, на берег, в воду, бродили, наконец бросили невод и через полтора часа поисков нашли мертвое тело утонувшего мальчика. Между тем мать только что успела переехать, как ей закричали с нашего берега, чтоб она вернулась. Она переехала снова и встретила меня. Материнское сердце тотчас угадало все: «Гриша утонул!» – были первые слова! Я увел ее домой, отдал на попечение Катерине Петровне [сестра декабриста К. П. Торсона] и поспешил к тому месту, где искали его. Все предписанные опытами и благоразумием меры приняты были, чтобы помочь ему, но два с половиною часа наших трудов прошли в напрасных усилиях. Мы тогда только отказались от надежды, когда тело начало терять свою гибкость...»

По этим скорбным строкам можно себе представить, какой тяжелый след оставила в душе Бестужева бессмысленная гибель «прекрасного собою 9-летнего мальчика», которого, как мы считаем, художник запечатлел за несколько недель до его смерти.

К сожалению, из портретов детей, исполненных Бестужевым на поселении, ныне известны весьма немногие. Так, уцелело и находится в Историческом музее изображение Сережи Баснина, сына богатого купца В. Н. Баснина, сначала жившего в Кяхте, а затем поселившегося в Иркутске, где он впоследствии, в конце 1849 года, был избран городским головой. Еще тогда, когда декабристы томились в Петровском, Баснин имел возможность видеться с ними, так как привозил туда для продажи чай, ткани, вино и многое другое. Очевидно, к тому времени и относится его знакомство с Бестужевым. А когда художник уже находился на поселении и получил возможность ездить из Селенгинска в Иркутск, чтобы зарабатывать писанием портретов, он в 1842 году исполнил изображение Сережи Баснина.

То был заказ особого рода. Художнику предстояло воссоздать облик мальчика таким, каким родители видели его день-два назад: веселым, шустрым, улыбающимся, хотя теперь он уже лежал на смертном одре. Вот что написал отец на бумаге, в которую вложил этот лист:

«Акварельный портрет умершего апреля 28, 1842 г. пятилетнего сына моего Сергея Васильевича Баснина, чудно-милого малютки. Вечно останется в памяти моей воспоминание мое об нем и тот невыразимо-поразительный вид умершего, чрез несколько минут после кончины. Это было как бы изящнейшее мраморное изваяние величайшего художника. Портрет писал Николай Александрович Бестужев (брат известного русского писателя Марлинско-го) уже с усопшего; и надобно сознаться: не совсем был потрафлен...»

Неудовлетворенность отца этим портретом вполне объяснима: как бы Николай Бестужев тогда ни старался выполнить эту работу получше – а она все-таки представляется, учитывая сложность задания, вполне удачной, – «потрафить» отцу, обожавшему умершего сынишку, даже «величайшему художнику» было бы трудно. Ведь воскресить кистью облик умершего – задача сверхтрудная!

Акварель хорошо сохранилась, не выцвела, благодаря этому можно судить о ее качествах. Хорошо переданы одухотворенное личико мальчика, жест правой ручонки, как бы выражающий удивление от того, что на его руку села бабочка. Бестужев, возможно, изобразил символ мимолетности: бабочка гибнет, успев недолго просуществовать, – так и этот ребенок, совсем немного проживший на свете, ушел в небытие. На мальчике светлое платьице с кружевным воротником, подпоясанное розовым шнурком, завязанным бантом. Все в акварели пленяет теплотой отношения художника к этому ребенку, только начавшему познавать жизнь и уже угасшему. На листе справа внизу монограмма «N6:».

В недавние годы в Москве находился исполненный Бестужевым акварельный портрет Алеши Лушникова, сына другого кяхтинского купца, М. М. Лушникова. Как свидетельствует в своих воспоминаниях Михаил Бестужев, брат его учил Алешу рисованию. Он же в одном из своих писем того времени сулил юноше незаурядную будущность. Это предсказание сбылось. А. М. Лушников стал видным общественным деятелем Сибири. Большую роль в этом сыграло его общение в юные годы с Бестужевыми. Встречи с ними, а затем и с другими декабристами способствовали развитию прогрессивных взглядов А. М. Лушникова. Впоследствии на его дочери Вере Алексеевне женился известный революционер И. И. Попов. В своих мемуарах он подробно охарактеризовал положительные качества А. М. Лушникова. У Веры Алексеевны Поповой, скончавшейся в 1927 году в Москве, и хранился портрет ее отца в юношеском возрасте, исполненный Бестужевым. Где находится эта акварель сейчас – неизвестно.

Одновременно или почти одновременно с портретом Алеши Лушникова художник написал Клаву Кондинскую, дочь кяхтинского купца X. X. Кондинского. Со временем она стала женой Лушникова и вместе с мужем принимала самое деятельное участие во всех его прогрессивных начинаниях. Бестужеву этот портрет удался: ему явно пришлась по душе необычайно высокая для девушек ее круга образованность, любознательность. На портрете она была изображена в светлом платье. Ее красивые вьющиеся волосы спадают до плеч. Но особенно тщательно было выписано обаятельное и умное лицо девушки. Обо всем этом сейчас приходится судить лишь по сохранившейся фотографии, так как где теперь эта акварель – неизвестно. Еще недавно она находилась в Москве у Н. И. Стечкиной, внучки К. X. Кондинской-Лушниковой.

По приезде в Селенгинск Бестужевы полтора месяца жили у местного купца Д. Д. Старцева. Их приняли в этом доме с таким радушием и душевностью, что с той поры Бестужевы и Старцевы стали близкими друзьями. «Брат Николай очень любил все это семейство, крестил почти всех их детей... учил всех крестниц и крестников французскому языку, рисованию и проч.», – вспоминал позже Михаил Бестужев. И, конечно же, добавим, писал их портреты. Куда же делись все эти акварели?!

Многим Николай Бестужев был обязан В. Я. Руперту, на протяжении десяти лет – с 1837 по 1847 год – состоявшему генерал-губернатором Восточной Сибири. И в благодарность, как свидетельствует тот же Михаил Бестужев, «брат снял портреты очень похожие» со всего семейства Руперта. В дальнейшей части своих воспоминаний мемуарист пишет: «В Удинск брат ездил единственно по просьбе жены Руперта, чтоб кончить начатые портреты с ее детей». А было их немало – пятеро сыновей и дочерей. Но из этих акварелей в настоящее время ни одна не известна.

Приехав в 1855 году на несколько месяцев в Иркутск, художник остановился у своего большого друга доктора И. С. Персина. Еще за несколько месяцев до того, как Бестужев отправился в Иркутск, Персии написал ему 23 ноября 1854 года о «пламенном» желании показать своих сыновей – четырехлетнего Сережу и двухлетнего Мишу – и о готовности ради этого привезти детей в Селенгинск. Нет сомнений, что когда Персии решил предпринять такое утомительное путешествие, он не только хотел похвалиться своими детьми перед Бестужевым, но и просить его сделать их портреты. Вероятно, портреты были исполнены, и художник, конечно, вложил в эту работу все свое умение. Приходится жалеть, что эти акварели, видимо, погибли. А сколько других такого же рода работ художник создал по просьбе своих друзей, обретенных им на поселении! Неужели все это кануло в Лету?

Ряд детских портретов Бестужев исполнил в те годы для заработка. Он писал их не только акварелью, но и маслом, к тому же немало. До нас подлинники таких работ маслом не дошли. Сейчас известны два полотна, являющиеся копиями, оригиналы которых, ныне утраченные, приписываются Бестужеву. На них- изображены взрослые вместе с детьми.

Созданная Николаем Бестужевым на каторге портретная галерея декабристов и их жен воспринимается как проникновенная акварельная повесть о судьбах лучших сынов и дочерей России. В творческом наследии художника портреты детей занимали скромное место. Ныне известны лишь единичные образцы бестужевских детских портретов. Но если бы все они сохранились, то получилась бы еще одна портретная галерея – детей и внуков декабристов, а также детей и внуков людей, ставших друзьями Бестужева во время его пятнадцатилетнего пребывания на поселении. А то, что Бестужев проявлял порой большое мастерство в этом жанре, можно судить по портрету Гриши Наквасина. Хочется надеяться, что эти работы еще обнаружатся и расширят наши представления о декабристе-художнике Николае Бестужеве – мастере акварельных портретов.

Что касается дальнейшей судьбы отысканных мною семидесяти шести исполненных Николаем Бестужевым акварельных портретов декабристов и декабристок (основное собрание), то это собрание, как и вся моя коллекция произведений русского и западноевропейского изобразительного искусства, станет собственностью Родины, взрастившей меня и сделавшей возможным развитие того, что стало потребностью моего сердца.

0

16

Декабрист-магнетизер

Публикация дневниковых записей декабриста Н. А. Бестужева об упражнениях в магнетизме

Публикуемый нами документ принадлежит руке декабриста Н.А. Бестужева и является систематической записью опытов магнетического лечения, проведенных Н.А. Бестужевым над его товарищем по заключению – декабристом князем А.П. Барятинским 1, страдавшим тяжелой хронической болезнью.

Этой записью начинается небольшая тетрадка Бестужева, хранящаяся ныне среди бестужевских бумаг в Пушкинском доме Академии наук СССР, в котором, кроме того, находятся различные заметки ее владельца из многочисленных интересовавшихй и его областей. Н.А. Бестужев, один из главнейших участников восстания 14 декабря, был, как известно, весьма разносторонним человеком: моряк и историограф русского флота до своей ссылки, он вместе с тем бл выдающимся техником, автором ряда изобретений, незаурядным, хотя и не имевшим строгой школы, художником, автором ряда очерков, рассказов и повестей. Все это, наряду с широким его общественно-политическим кругозором и самостоятельным и строгим характером, создало ему выдающееся место в кругу товарищей по тюрьме, среди которых он пользовался неизменным уважением и влиянием.

По-видимому, среди обширных своих занятий, Бестужев интересовался и гипнотизмом, который тогда, под названием магнетизма, начинал применяться для лечебных воздействий. Результатом этих интересов и явилась попытка его, - очевидно, не совсем удачная, - лечить таким путем своего товарища А.П. Барятинского, одного из виднейших деятелей южного тайного общества и сподвижника Пестеля.

В лечении, как видно из текста, принимал участие и «диктатор 14 декабря» - декабрист кн. С.П. Трубецкой. Мы затрудняемся точно установить год, к которому относится нижеследующая «история болезни». Судя по другим заметкам, имеющимся в той же книжке, Бестужев пользовался ею во время пребывания в Петровском заводе, в специально построенном для государственных преступников остроге. И Бестужев, и Барятинский и Трубецкой находились в нем с сентября 1830 г. по июль 1839 г.

* * *

«Барятинский хотел, чтобы я его магнетизировал для его болезни, если не для получения непосредственного облегчения, - то по крайней мере, для узнания посредством сомнамбулизма каких-нибудь медицинских пособий.

1 мая я приступил к действию.

Больной сидел в креслах, я против него, большие пальцы рук против моих больших пальцев, его колени между моих ног и ноги вместе.

Приемы руками следующие:

1. Действие как сказано выше.

2. Руки на плечах.

3. Проводя от плеч и до больших пальцев 5 или 6 раз.

4. Большие пальцы против ложки 2 , прочие по ребрам.

5. Большим током, от головы до колен и ниже.

В первом положении до тех пор, пока руки не примут одинаковую теплоту.

Во втором – 4 или 5 минут, для третьего – минуты 2, для четвертого – около 5 минут.

Остальное с предыдущим составляло 45 минут.

Я производил большой ток, проводя по самому телу.

После действия больной не чувствовал ничего, кроме некоторого ощущения при моем упорном взгляде.

Я устал чрезвычайно духом и телесно.

2 маия.

Я положил больного на кровать в способнейшем для него положении и действовал попрежнему с тою разницею, что при большом токе не касался руками.

Действие продолжалось 45 м., больной после действия жаловался на слабость в ногах и во всем теле, но не чувствовал расположения ко сну, хотя после одолевала его зевота.

Я устал менее вчерашнего.

3 маия.

Из вччерашнего и прежнего действий заметил я, что воля моя сильнее, когда я держу его за руки или за плечи или над ложкою и напротив развлекалась более, когда действую большим током и потому полчаса сегодня посвящено было первым четырем действиям, а остальная четверть только большому току.

Такая же усталость в больном, еще меньшая усталость во мне.

4 маия.

То же самое, кроме того, что я употребил спрыскивание и (зач. неразб. 4 буквы) водил большими персстами напротив глаз и ложки.

Такая же усталость с его стороны, с моей напротив.

5 маия.

Больной жаловался, что поутру он чувствует такую же усталость в членах, как после магнетизма, хотя спит очень хорошо. Сегодня он зевнул при конце большого тока.

Взаимное наше положение то же, я приметно менее устаю.

6 маия.

Я магнетизировал при Трубецком и в то время ькак положил руки на плечи, больной начал зевать и всю четверть часа, пока я держу их в этом положении, зевота не прекращалась, однако не имела никаких последствий.

По окончании я поднял больного с кровати, и он жаловался менее на усталость.

Я чувствовал мало усталости, - вообще с начала действия краска видимо вступала ему в лицо, температура возвышалась и легкая испарина показывалась по всему телу.

Единственное ощущение, говрил больной (зач. «он что»), когда я провожу мои большие пальцы над ложкою, то он слышит это даже когда его глаза закрыты.

7 маия.

Действие то же, и ничего особенного, кроме того, что зевота продолжалась долго.

Больной объявил, что изгога (изжога – И.Т. 3) его, которою он страдал беспрерывно, почти вовсе оставила его с тех пор, как я начал магнетизировать.

Однако, сегодня он жаловался на головную боль, которая не прошла от действия.

NB. Я должен прибавить, что со второго дня я гляжу прямо в глаза больному.

9-го мои имянины, и потому я не магнетизировал.

10 маия.

Во время действия стучали в дверь, больной был развлечен, однако последствия те же.

11-го.

Действия и последствия те же.

12-го.

Полагая, что надо усилить магнетизм и действовать двойным током, я пригласил сегодня Труб. и сообщившись с ним, я попросил его действовать, а сам стал сзади его, положа руки на плечи.

Больной был очень беспокоен, магнетизм продолжался только полчаса, ибо мы оба с Т. очень устали.

Бар. объявил, что сегодня он чувствовал что-то необыкновенное и особенно род судороги в бровях и в носу, которые тотчас проходили, как скоро Т. клал ему под ложку пальцы и особенно приемом успокаивающим.

Изгога совершенно прекратилась.

13 маия.

Действие то же при двойном токе; судорожные движения лба и носа менее, - зевоты не было ни вчера, ни сегодня; но после магнетизир. больной устал менее.

14-го.

То же, - действовал я, - судороги не было; зевота снова показалась, усталость больного более.

15-го.

То же, - действов. Трубецкой, больной говорил, что был готов заснуть, но три раза был развлекаем вопросами или движениями Т. Он чувствовал тяжесть в ресницах, которая тотчас проходила с вопросами. Дейст. ¾ ч., изгога менее, - при действии проходила.

NB. Больной заметил, что самое сильное ощущение для него, когда держат за пальцы или за плечи: большой ток не производил на него никакого впечатления.

16-го.

То же. Зевота продолжается, тяжесть в глазах, но сна нет. Изгога возвратилась, но в весьма слабой степени. NB. Мы думали, что больной заснет, и потому магнетизировали 1 ч. и 5 м.

17-го.

То же. Зевота и тяжесть глаз и более ничего.

19-го.

Больной объявил после действия, что он первый раз почувствовал успокоение всех чувств при большом токе – даже потяготу и наклонность ко сну. Действие продолжалось 55 мин.¸ ибо мы думали, что он заснет.

20-го.

Я магнетиз. один, Д0.

21, 22, 23

Д0 сегодня больной в каземате, и я действую в 9 час.

24, 25

Больной споказывал более наклонности ко сну и особенно сегодня. Сверх того (зач. «он»), по словам его, он чувствовал какое-то приятное ощущение во всем теле и будто щекотание около небной ранки.

26-го.

То же. То же самое приятное ощущение. Прошедшую ночь он очень хорошо, спал до утра без просыпу, как говорит он, очень давно с ним не случалось.

27-го.

Д0. Сегодня посреди действия большим током я переменил приемы ладонями на успокоительный и водил всеми сложенными 5 пальцами, и больной, который почти с самого начала закрыл глаза, вдруг открыл их, приподнялся, чтобы посмотреть, что я делаю, и потом снова закрыл их, оставаясь чрезвычайно спокоен до конца действия. После же сказал, что он ту же минуту почувствовал какое-то неизъяснимое приятное ощущение, которое его удивило, и что с сим приемом он почувствовал разливающуюся по груди теплоту.

28-го.

То же самое, - я продолжаю магнетизировать по-вчерашнему.

29-го.

То же.

30-го.

То же. Теперь Б. при самом начале закрывает глаза и едва может открывать их. Сегодня он сказал, что был недалек он сна.

NB.

Вообще больной здоров; аппетит хорош, изгоги нет. Лицо его получило полноту и краску, глаза сделались светлее, - он довольно много ходит на воздухе.

Июнь.

То же без всякой перемены.

1 июля.

Я начал магнетизировать оржад с волею, чтобы это послужило лекарством от его недуга.

2 июля.

Он просил меня намагнетизировать оржад с мыслию, чтобы его прослабило, и на другое утро действительно оржад послужил ему слабительным».

*

>На этом запись Н.А. Бестужева обрывается.

И. Троцкий.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. В тексте неверно даны инициалы – «А.И.», далее – то же. Трубецкой далее тоже почему-то назван «С.И.». Все исправлено. - прим. Кеменкири.

2. В публикации – «ляжки». Но так пальцы одной ладони физически не могут растопыриться! Видимо-таки «ложки», далее неоднократно упоминаемой в тексте – ср. выражение «сосет под ложечкой», - видимо, примерно место солнечного сплетения. - К.

3. В публикации – «И.Г.» - К.

0

17

О. Моренец   

Угольное месторождение описывает Бестужев

В 1853 году обществом испытателей природы при Московском университете был основан журнал «Вестник естественных наук». Редактор журнала профессор К. Ф. Рулье поместил в первом номере издания очерк Н. Бестужева «Гусиное озеро» за подписью «Забайкальский житель».

Своим очерком Н. Бестужев пробудил в России большой интерес к Гусиному озеру. Из самых разных мест сюда потянулись заинтересованные путешественники и исследователи. А спустя некоторое время даже царское правительство обратило свое внимание на этот вопрос. А секрет заключался в том, что «забайкальский житель» открыл месторождение каменного угля, хотя задача у него была гораздо скромнее; Совершая путешествие вокруг Гусиного озера, Николай Бестужев изучал природные богатства края. Он обнаружил минеральные краски, горный хрусталь» строительные материалы.

Пытливый краевед в своем очерке подробно описал жизнь и быт бурят, рассказал историю происхождения озера, описал причины изменения воды в озере, опускания и поднятия почвы в этом районе, о последствиях землетрясений. Ничто не ускользнуло от его внимательного взгляда: «Везде лава, — пишет Н. Бестужев, — везде обожженная докрасна, а во многих местах и остекловавшаяся глина, вздутая, перевороченная, исковерканная во всех направлениях. Бурый уголь толстыми и тонкими пластами залегает во многих местах, к примеру, местность на восточном берегу озера, там, где в наши дни шла открытая добыча угля на Южном разрезе гусиноозерской шахты № 7/8. Я бывала там и удивлялась холмам с красным обожженным камнем на них. Читая очерк Николая Бестужева, спустя 120 лет после его написания, я будто бы стою вместе с автором на этом месте и зрительно ощущаю строчки из очерка: «По берегу видны следы вулканических извержений — лавы и ошлакованные глины, образующие конусообразные холмы, разбросанные между озером и Селенгою. Существует даже целый увал до 10 сажен вышины, покрытый лавою, бурым углем, вулканической золою и ошлакованными глинами».

Позже Николай Бестужев обратился к материалам производства квасцов из бурого угля. Благо на берегу Гусиного озера в ту пору работал квасцовый завод, состоящий в ведении Селенгинского солеваренного завода. В очерке он использовал сообщения лекаря-краеведа Кельберга. Мы читаем: «Производившиеся здесь работы обогатили науку фактами, поясняющими сложение почвы здешней местности. Шурфы углублялись не более четырех саженей. Первая сажень почти вся прошла в буром угле, вторая, третья и четвертая в квасцовой руде, которая есть смесь того же угля с колчеданом и глиною и, вероятно, принадлежит к третичной эпохе. Между тонкими прослоями бурого угля, руда, по местному выражению, попадается углекислая магнезия. Уголь идет и далее четвертой сажени...»

Обнаруженный Николаем Бестужевым каменный уголь, судя по его очерку, представлял несомненный государственный интерес. Ценным было сообщение о том, что уголь залегал на поверхности, залегал во многих местах и многими пластами, а описание глубинного изучения местности посредством шурфа, пусть даже если это было всего на десять метро», утверждало наличие ценного топлива.

Только в советское время были осуществлены мечты первого открывателя гусиноозерского месторождения угля. Более тридцати лет здесь ведется подземная добыча угля, с каждым годом ширится открытая добыча топлива. На северо-восточном берегу озера строится .мощная тепловая, электростанция, которая будет вырабатывать миллионы киловатт энергии на гусиноозерских углях. Здесь же, на берегу озера, с каждым днем растет молодой город горняков и энергетиков, как бессмертный памятник Николаю Бестужеву.

Когда-то декабриста поразило обилие гусей и другой дичи в районе острова Осередыш на озере Гусином. Давно уже нет такого острова на озере. Улетели гуси...И право, будь сегодня Николай Бестужев на этом месте, он еще больше бы восхищался не гусиными шеями и клекотом птиц, а «лебедиными» шеями могучих экскаваторов на Холболджинском угольном разрезе, их мощному трудовому рокоту. И мы снова услышали бы оптимистически благородные бестужевские слова: жить — значит действовать!

Возможно придет время, когда на одной из самых красивых площадей шахтерского города Гусиноозерска благодарные потомки установят памятник патриоту селенгинского края, одному из первых русских революционеров Николаю Бестужеву.

0

18

Э. ДЕМИН

Сейсмостанции старого Селенгинска

В истории естественнонаучных исследований в нашей республике есть несколько малоизвестных страниц, связанных с изучением местных землетрясений.

Перенесемся в старый, патриархальный Селенгинск прошлого века. Сюда в 1839 году после отбытия каторжных работ в Петровском заводе прибывает на поселение декабрист Николай Александрович Бестужев. А в 1846 году в  Селенгинск в качестве медика переведен уроженец Забайкалья Петр Андреевич Кельберг. Именно этих двух удивительно разносторонних по научным интересам людей можно считать пионерами инструментальных сейсмических наблюдений в Восточной Сибири.

В одном из своих писем в это время Николай Бестужев пишет: «Частые, хотя незначительные землетрясения здесь навели меня на идею повесить на проволоке 20-фунтовое ядро со шпилькой внизу. Эта шпилька опущена концом в ящик с мелким песком и при каждом землетрясении чертит его направление; но тут открылось другое: шпилька показывает тихое колебание почвы, и как я веду метеорологический журнал, где записывается также возвышение и понижение воды в Селенге, то согласие убыли и прибыли воды поразительно. Сверх того, ты, я думаю, слышал, что я устроил верные часы: погрешности их также точно соответствуют колебаниям почвы. Если шпилька неподвижна, часы мои делают погрешности, не превосходящие нескольких десятых секунд, но за секунду не переходят.

...Но как скоро шпилька начинает уклоняться, часы погрешают в первые дни на 2—3 секунды, и потом принимают опять правильный ход. Я хочу поставить другие часы в ящик с отвесом, чтобы более убедиться в справедливости моих выводов. Теперь переделываю отвес; вешаю его на проволоке в 3 сажени и, вместо шпильки, вставляю свободно двигающийся в трубке карандаш...»

Модель сейсмоскопа Бестужева сегодня можно увидеть в экспозициях Кяхтинского и  Ново-Селенгинского краеведческих музеев.

В 1864 году в Записках Сибирского отдела Русского Географического общества в Иркутске опубликовано составленное Кельбергом описание инструмента для определения направления и силы ударов землетрясения.

«...четырнадцать лет тому назад,— писал Кельберг,— я устроил для наблюдений особый отвес, состоящий из двенадцатифунтового чугунного ядра, привешенного к потолку амбара на трехаршинной тонкой медной проволоке; на нижней выпуклости ядра ввинтил карандаш, под очиненным концом которого лежала постоянно бумага. Этот инструмент при волнообразном колебании земли всегда давал верные результаты... Частые удары землетрясения, особенно бывшие в последнее время за Байкалом, дали возможность испытать удобство и прочность этого отвеса...»

Общность научных интересов декабриста и медика в области сейсмологии возникла и развивалась вместе с глубокой человеческой дружбой, связавшей Кельберга со всей декабристской колонией Селенгинска. Талантливый самоучка, ученик и друг декабристов Николая и Михаила Бестужевых, Константина Петровича Торсона, Кельберг был, кроме того, их домашним врачом и верным связным с внешним миром.

К сожалению, в настоящее время не представляется возможным достаточно точно оценить объем и значение проводимых Николаем Бестужевым сейсмических наблюдений. И связано это с тем, что пока не удалось обнаружить значительную часть селенгннского архива декабриста. А ведь не приходится сомневаться, что на своей простейшей сейсмостанции он вел журнал сейсмических наблюдений, как это делал (а затем опубликовал) его ученик Кельберг.

О постоянном интересе Николая Бестужева к местным сейсмическим явлениям свидетельствует его замечательный краеведческий очерк «Гусиное озеро», при составлении которого использованы и научные материалы Кельберга. В этом многоплановом произведении Бестужев, используя современные ему научные знания, рассматривает колебания почвы, объясняя их «действием подземного огня». Понятно, что не все выводы декабриста сохранили сегодня свое научное значение, но мнение его о связи землетрясений с образованием разрывов и разломов в грунтах стоит на уровне современной науки. «Шрамы на лике Земли» — так назвал подобные явления иркутский ученый член-корреспондент АН СССР В. П. Солоненко, развивающий на этой основе палеосейсмогеологический метод прогнозирования землетрясений.

Как очевидец некоторых местных землетрясений, Бестужев дает в очерке «Гусиное озеро» их красочное описание:

«..Не далее как третьего дня (20 ноября), в 6 часов вечера, когда мы все в семействе и человек два чужих сидели у самовара, вдруг послышался стук и шум, подобный тому, когда тяжело нагруженная телега скоро катится по мерзлой земле. Брата в это время не было дома, и все мы думали, что приехал он: только дивились, почему его вздумали привезти в колесном экипаже, когда все ездят на санях. Грохот остановился, как будто бы экипаж выпустил сегодня и потом с таким же гулом укатился со двора... Этот шум был предвестником землетрясения».

А вот еще одно выразительное описание.

«Такие землетрясения здесь нередки и бывают значительны, например, в 1839 году августа 6 земля тряслась на всем протяжении реки Селенги... и колебание почвы было так сильно, что мы с братом, сидевшие в избе в деревне Твороговой, видели, как две лампадки, повешенные одна против другой в переднем углу перед образами, стукались одна об другую. В то же время в другой избе денщик Як. Безносикова, варивший ему обед, с ужасом увидел, что горшок с ухою выскочил сам из печки и вслед за ним обвалилась труба. Живописец, расписывавший свод в приходской церкви и лежавший тогда на подмостках с кистью, видел, как свод треснул, сомкнулся и снова разошелся, а железная полоса, его связывающая, сначала согнулась, потом вытянувшись запела, как тетива на луке...»

Напомним, что в данном случае Бестужев описывает землетрясение, сравнимое по силе с сильнейшим землетрясением 1742 года, о котором иркутская летопись П. И. Пежемского сообщает: «В мае было сильное землетрясение в Иркутске о всему Забайкалью. В Иркутске повредило Спасскую церковь, с соборной каменной колокольни упал шатер, а с церкви крест; во многих домах разрушились печи и трубы. Это одно из самых страшных землетрясений бывших по сие время в Иркутске...»

В очерке Бестужева есть и еще одно упоминание о местном землетрясении: «В первых числах того же года (т.е. 1839), поутру часов в 6 был такой же удар, от которого своды здешней церкви дали трещины и несколько труб повалилось...»

Сейсмическим исследованиям Кельберга исторически больше повезло, они достаточно хорошо освещены в изданиях того времени. После смерти Николая Бестужева, последовавшей в 1855 году, Кельберг продолжил и развил ранее проводимые в Селенгинске сейсмические исследования, чем внес заметный научный вклад в изучение сейсмичности нашего края.

Особая ценность сейсмических наблюдений «ученика сибирских академиков» (по выражению Е. Д. Петряева) заключается также и в том, что работа его простейших сейсмостанций охватывает значительную часть пятидесятилетнего периода жизни Кельберга в Селенгинске. Например, в 1847—1857 годах он зарегистрировал и элементарно описал 26 землетрясений в Селенгинске, а в период с 30 декабря 1861 по 24 февраля 1862 года, т. е. во время серии байкальских землетрясений, связанных с образованием всем известного Провала, в его журнале наблюдений содержится запись почти о 150 колебаниях почвы. Выписка из журнала метеорологических наблюдений о землетрясениях в Селенгинске с 1-го января 1870 по 1 января 1874 г. дает нам описание еще 11 землетрясений.

Немалый вклад сделал Кельберг в изучение последствий Цаганской катастрофы, приведшей 120 лет назад к опусканию под воды Байкала значительной части густонаселенной территории побережья в районе дельты реки Селенги, названной, как уже говорилось. Провалом. Как член-сотрудник Сибирского отдела Русского Географического общества, Кельберг был направлен в район бедствия в составе весьма представительной группы ученых. Собранный им научный материал лежит в основе современных представлений об этом сильнейшем местном землетрясении.

И сегодня приятно читать похвалу в адрес Кельберга, высказанную видным ученым того времени Шварцем: «...результаты наблюдений его заслуживают доверия: их не мало и они столь интересны и относятся к краю, для которого покуда будут единственными данными...»

Сейсмостанций старого Селенгинска... Сегодня в городах и поселках нашей республики их сменили станции единой службы сейсмических наблюдении и инженерно-сейсмометрической службы. Но немеркнущим примером служит научный подвиг первых естествоиспытателей нашего края.

0

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/62142/199368979.c/0_1a708f_2ae64ca2_XXXL.jpg


М.И. Теребенев. Портрет Николая Александровича Бестужева. 1825 г.
Бумага, акварель, гуашь, лак, карандаш. 14,9х12 см (овал).
Государственный Эрмитаж.

0

20

Николай Александрович Бестужев и его литературное творчество

Елена Виткаускас

Исполнилось 187 лет со дня восстания декабристов. В памяти народной никогда не изгладится революционный подвиг тех, кто в начале прошлого века самоотверженно выступил против деспотического режима монархии. Среди них был и Николай Александрович Бестужев. Нам дорого это имя, так как оно связывает нас с прошлым Забайкалья. Все привыкли видеть его как художника, благодаря картинам которого мы знаем о многих декабристах. Я хочу рассказать о Николае Александровиче, как о писателе, мемуаристе и поэте. Он внёс огромный вклад в развитие литературы Сибири и Забайкалья. Он первым сумел рассказать нам о жизни простого народа, об их думах, о жизни бурят – коренного населения Забайкалья.

Бестужев Н. А. с юных лет жил интересами искусства и культуры. Ещё в Читинском остроге, где он пробыл два с половиной года, им были задуманы четыре литературных произведения. Там же он приступил к работе над ними, но завершил их в более позднее время.

В его разрозненных записках, повестях и рассказах нередко встречаются имена выдающихся мастеров искусства, особенно мастеров живописи. Так в своей повести «Русский в Париже 1814 года» он устами одного из персонажей высказал мысль об изобразительном искусстве Жан-Батиста Изабе и назвал его «славным живописцем миниатюрных портретов». [] Многие страницы упомянутой повести посвящены спорам героев о характере мастерства художников разных эпох, они пестрят указаниями на произведения живописи, хранившиеся в  картинных галереях Парижа. В повести названы полотна выдающихся художников. Произведения и особенности творческой индивидуальности этих замечательных мастеров живописи разбираются в повести весьма углубленно.

Творчество Бестужева–мемуариста имело высокую оценку в печати. В такой же степени самых положительных отзывов удостоились и беллетристические творения декабриста. Но было обнаружено ещё одно литературное произведение, написанное в Чите – рассказ под названием «Похороны». Предназначая своё произведение для печати, Бестужев не мог сказать в полный голос всё, что ему хотелось. Тем не менее, в рассказе звучит социально-обличительная тема. Он явно направлен против тех, кто не был чужд передовых общественных устремлений, а потом охладел к ним. Николай Александрович выступает в нём обличителем лицемерия и бездушия высшего общества. Мастерской рукой срывает он маску приличия, скрывающую холодный эгоизм и полное равнодушие к людям «в этой обширной пустыне, которую зовут большим светом». Если учесть, что написан рассказ, по-видимому, не позже 1829 г., придётся признать его одним из первых по времени прозаичных произведений, в которых обличаются фальшь и душевная пустота «высшего общества». Рассказ был напечатан лишь в 1931 году.

С полным основанием следует считать, что в своей художественной прозе Николай Бестужев в какой-то степени предвосхищает критику светской среды, зазвучавшую в тридцатых годах в прозаичных произведениях В. Ф. Одоевского и Александра Бестужева. Когда Николай Бестужев писал «Похороны», не только не появились в печати, но и не были созданы те произведения, в которых бы обличается «большой свет». Только в 1834 г. В. Ф. Одоевский опубликовал повесть «Княжна Мими», где писатель говорит, что оно «держит в руках и авторов, и музыкантов, и красавиц, и гениев, и героев», что «оно ничего не боится – ни законов, ни правды, ни совести» []. А

за год до этого вышла повесть Александра Бестужева «Фрегат Надежда», где изображён «ледяной свет», в котором «под словом не дороешься мысли, под орденами – сердца», где свет – это сборище пустых самовлюблённых людей.

Важно отметить, что ни Петропавловская крепость, ни Шлиссельбургский каземат, ни Читинский острог не сломили Николая Бестужева, не изменили его идейной направленности, присущей его прозе в годы, предшествовавшие декабрьскому восстанию. Он и в тюрьме не утратил чувства ненависти к той социальной несправедливости, против которой с оружием в руках выступил на Сенатской площади.

Темы его рассказов свидетельствуют также об интересе Бестужева Н. А. к вопросам личной и общественной морали. Но в исторических условиях николаевской поры литературно-художественные замыслы писателя-декабриста не могли получить полного осуществления. Рассказы, написанные в период сибирского изгнания, не только значительны по мысли: они написаны умелой рукой и по своему художественному уровню не уступают произведениям Бестужева первой половины 20-х гг.

Те немногие произведения, которые в виде томика «Рассказов и повестей старого моряка Н. А. Бестужева» были выпущены Е. А. Бестужевой в 1860 г., уже после смерти автора, вызвали глубокое сочувствие читателей. Вот один из откликов того времени: «Прочитав его «Повести и рассказы старого моряка», всякий видит, что это только пробы писателя в разных родах, но пробы, обещавшие писателя не одностороннего, не пристрастного, не отличавшегося каким-нибудь наружным способом выражения, а писателя умного, дельного, наблюдательного, произведения которого могли долго жить в литературе и долго пользоваться уважением критики. В нём вырабатывался писатель, которым бы гордилась русская литература».[]

Единственное отдельное издание произведений Николая Александровича Бестужева вышло много лет назад. Его повести, рассказы, путевые записки, очерки и сейчас представляют интерес как памятники реалистической литературы эпохи декабризма.

Самым замечательным памятником литературного наследия декабриста Бестужева стало произведение, написанное о жизни бурят в Забайкалье – «Гусиное озеро».

«Гусиное озеро» – это цельное литературное произведение с продуманным отбором материала, подчинённым единой сюжетной линии. Сочувствие к угнетённым бурятам-беднякам, ненависть к правящей верхушке – тайшам, зайсанам, ламам (ламству Н. А. Бестужев дал удивительно  точное  афористическое   определение,  сказав,  что  «ламское

сословие есть язва бурятского племени») – проходят красной нитью через все описания, детали, характеристики. Даёт ли Николай Бестужев описание юрты бедного бурята, в которой его поразила пустота, рисует ли портрет главы буддийской церкви («едва ли не толстейшего человека во всём мире»), воспроизводит ли облик бедного деревенского мастера (он был на вид «столь худой и сухой, что по его наружности можно было учиться остеологии»), излагает ли улусное предание о больном Марко, которому ламы приписали обкладывать себя овечьими внутренностями, в результате чего «требуха досталась больному, а мясо ламам», – во всём ощутима безошибочно точная обрисовка и оценка социальной жизни бурят середины прошлого века. Первым Н. А. Бестужев в своём произведении показал социальные типы бурятского народа, нарисовал развёрнутые картины его быта, описал обстановку, обычаи, привычки, одежду людей. Обобщение, сделанное в конце произведения, свидетельствует о глубоком интернационализме автора: «Несмотря на стесняющие обстоятельства, бурят сметлив и на всё способен… Что же касается умственных способностей бурят, то, по моему мнению, они идут наравне со всеми лучшими племенами человеческого рода».

В своём произведении Николай Бестужев использовал три бурятские сказки, услышанные из уст кузнеца Цыдена Баклановича, и одну бурятскую песню о горькой доле бедного сироты, которую исполнила ему собравшаяся молодёжь. Содержание этих народных сказок и песни полностью согласуется с выводами автора о бурятском народе, как народе способном и сметливом, они утверждают общую идейную направленность произведения и органически входят в его композицию. К фольклорным произведениям Бестужев Н. А. подошёл как к самым верным свидетельствам тяжёлого положения бурятского народа, его помыслов и надежд.

Николай Александрович был первым, кто познакомил русского читателя с подлинными произведениями фольклора, увидев в нём выражение души народа, и в этом отношении  «Гусиное озеро» было прогрессивным явлением

среди публикаций о бурятах и бурятском фольклоре того времени. В этом же произведении он сумел показать географические и геологические сведения о Забайкалье, как крае богатом различными ископаемыми и крае необыкновенной красоты.

Жизнь Бестужева Н. А. – это жизнь революционера, человека многосторонних дарований и неиссякаемой творческой энергии.

Под влиянием его литературных произведений народы Сибири смогли критически относиться к действительности, воспитывать в себе новые идеи и формировать новые отношения к обществу.

0


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Бестужев Николай Александрович