Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Бестужев Александр Александрович


Бестужев Александр Александрович

Сообщений 1 страница 10 из 33

1

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕСТУЖЕВ

https://img-fotki.yandex.ru/get/131894/199368979.b/0_1a6d62_43e6feac_XXXL.png
 

Портрет работы Н.А. Бестужева. 1823-1824.
Оригинал хранится во Всероссийском музее А.С. Пушкина в С.-Петербурге.

(1.11.1797 — 7.6.1837).

Штабс-капитан лейб-гвардии Драгунского полка.

Родился в С.-Петербурге. Крещён 4.11.1797 в церкви Рождества Христова, что на Песках.

Отец — Александр Федосеевич Бестужев (24.10.1761 — 20.3.1810), артиллерийский офицер, служил во флоте, с 1800 правитель канцелярии Академии художеств, писатель, друг И. П. Панина; мать — Прасковья Михайловна (1775 — 27.10.1846), вышла из мещанской среды; после смерти А.Ф. Бестужева вдове досталось с. Сольцы Новоладожского уезда Новгородской губернии (в 1826 в нём 34 души), получала пенсию в 2 тыс. руб.

Воспитывался в Горном корпусе, но вышел до окончания курса, поступил юнкером в лейб-гвардии Драгунский полк — 12.4.1816 в эскадрон, стоявший под Петергофом в Марли (отсюда псевдоним), фанен-юнкер — 6.6.1817, прапорщик — 8.11.1817, поручик — 1.3.1820, назначен адъютантом к главноуправляющему путями сообщения А.Ф. Бетанкуру — 5.5.1822, а затем 7.7.1823 — к принцу Александру Виртембергскому, штабс-капитан — 6.1.1825.
Прозаик, критик, поэт.
С 1818 начал печататься в журналах, сделавшись деятельным сотрудником «Сына отечества», «Соревнователя просвещения и благотворения», «Северного архива», «Невского зрителя» и др.
В 1823—1825 издавал вместе с К.Ф. Рылеевым альманах «Полярная звезда».
Действительный член Вольного общества любителей российской словесности — 15.10.1820, член Вольного общества любителей словесности, наук и художеств (Петербург).

Член Северного общества (1824), активный участник восстания на Сенатской площади.

В ночь на 15.12.1825 явился с повинною в Зимний дворец, в тот же день отправлен в Петропавловскую крепость («присылаемого Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строжайший арест»), из-за недостатка места помещён в №1 Никольской куртины; 18.12 повелено его заковать («адъютанта герцога, Александра Бестужева, заковать, ибо по всем вероятиям он убийца штыком графа Милорадовича»).

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.7.1826 приговорён в каторжную работу на 20 лет, срок сокращён до 15 лет — 22.8.1826.

После приговора отправлен в Роченсальм — 17.8.1826, а затем по особому высочайшему повелению обращён прямо на поселение в г. Якутск.
Выехал из Петербурга — 6.10.1827 (приметы: рост 2 аршина 7 2/8 вершков, «лицо белое, чистое, круглое, глаза карие, нос большой, широкий, волосы на голове и бровях тёмнорусые»), из Иркутска — 7.12.1827, доставлен в Якутск — 31.12.1827, высочайше повелено определить рядовым в действующие полки Кавказского корпуса — 13.4.1829, оставался в Якутске до июля 1829.
В середине августа 1829 прибыл в Тбилиси, зачислен в 41 егерский полк — 18.9.1829, переведен в Дербентский гарнизонный батальон — 8.12.1829, во 2 батальон — 9.12.1833, произведён в унтер-офицеры и отправлен в один из Черноморских линейных батальонов, находившийся в экспедиции против горцев — 4.6.1835, за отличие произведён в прапорщики в Черноморский 5 батальон, стоявший в Гаграх — 3.5.1836, переведён в Черноморский 10 линейный батальон — 18.10.1836.

Погиб в стычке с горцами на мысе Адлер. Труп не обнаружен. Ходили слухи, что он жив и переписывался с сестрой Еленой.

Сёстры:
Елена (1792-1874),
Мария (между 1793 и 1796-1889)
и Ольга (между 1793 и 1796-1889).

Братья:
Михаил,
Николай,
Пётр,
Павел (7.07.1806-8.12.1846), в 1825 юнкер артиллерийского училища, год провел в Бобруйской крепости, затем отправлен на Кавказ, где участвовал в русско-персидской (1826 — 1828) и русско-турецкой (1828-1829) войнах.

ВД, I, 423-473; ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 53.

0

2

Алфави́т Боровко́ва

БЕСТУЖЕВ Александр Александров.

Штабс-капитан лей6-гвардии Драгунского полка.

Принят в Северное общество в 1824 году, а в 1825 поступил в верхний круг, т. е. в разряд убежденных.
Знал цель общества во всем пространстве и пристал к мнению ввесть республику с изведением императора и всего царствующего дома, но уверял, что говорил сие, как крикун, а не злодей. Сначала был совершенно не деятелен и принял в члены одного только брата своего мичмана Бестужева. Но по отречении цесаревича, участвуя в совещаниях у Рылеева, разделял преступные замыслы противиться новой присяге, увлечь полки своим примером, арестовать и даже в случае надобности истребить императорскую фамилию, а в России огласить республику.
14-го декабря поутру он ходил по ротам Московского полка, возбуждая нижних чинов к мятежу, и грозил пистолетом  генерал-майору Фридрихсу и капитану Моллеру.
На площади он построил каре и отвращал сделанные начальством предложения.
Но прежде сего он отклонил Якубовича и Каховского от покушения на жизнь покойного императора, а также уговорил Каховского отказаться от поручения, возложенного на него вечером 13 декабря, нанесть удар ныне царствующему императору; во время возмущения удалил генерал-адъютанта Нейдгарта от угрожавшей ему опасности, избавил от раны генерал-адъютанта Левашова и cпас от черни какого-то Павловского капитана. Он изъявляет совершенное раскаяние и в ответах был весьма чистосердечен.
По приговору Верховного уголовного суда осужден к лишению чинов и дворянства и к ccылкe в каторжную работу на 20 лет.
Высочайшим же указом 22 августа повелено оставить его в работе 15 лет, а потом обратить на поселение в Сибири.

0

3

Бестужев Александр Александрович - выдающийся писатель, известный под псевдонимом Марлинского.

https://img-fotki.yandex.ru/get/38941/199368979.b/0_1a6d60_a2c22bcd_XXXL.jpg

Николай Александрович Бестужев (1791 – 1855). Портрет Александра Александровича Бестужева (Марлинского). 1828 г.
Бумага, акварель, белила. 11,3х9,2 см (в свету).
Литературный музей Пушкинского дома, СПб.

Происходил из старинного дворянского рода; родился 23 октября 1797 г. в высококультурной и талантливой семье, давшей России нескольких замечательных деятелей.
Недюжинный человек был его отец, Александр Феодосьевич (1761 - 1810), весьма образованный артиллерийский офицер, издававший в 1798 г. вместе с И.П. Пниным "С.-Петербургский журнал", занимавшийся различными науками и вопросами педагогии и написавший "Опыт военного воспитания" и "Правила военного воспитания"; в своих научных и художественных интересах А.Ф. Бестужев был настоящий энциклопедист и из своего дома создал "богатый музей в миниатюре", как выразился один из его сыновей.

Свою энергию и любовь к знанию он передал детям, из которых два сына, декабристы Михаил и Николай , были такими же образованными, деятельными, разносторонне способными людьми, как отец; выдающейся натурой была их старшая сестра Елена, любящая и самоотверженная, добрый гений этой семьи. Педагог по призванию, А. Ф. усердно заботился о воспитании своих детей, из которых быстро выделился второй сын, "прилежный Саша", особенно восприимчивый, впечатлительный, жадный к чтению.
Десяти лет он был отдан в горный корпус. В его дневнике, который он тогда завел, ярко определился будущий "Марлинский", - "с его складом ума и сердца, с его оригинальностью, саркастической речью, наблюдательным взором и пылким воображением", как говорит его брат, Михаил, читавший этот документ, впоследствии уничтоженный. Уже на школьной скамье Бестужев обращал на себя внимание пылкостью и честолюбием. Учился он вообще хорошо, но не любил точных наук и, не преодолев своего отвращения к ним, вышел из корпуса, не окончив курса.
Под влиянием старшего брата, моряка Николая, он хотел поступить во флот, рисуя себе в заманчивых чертах жизнь моряка; но та же математика преградила ему дорогу к гардемаринскому экзамену, и ему пришлось начать службу юнкером в лейб-драгунском полку.
"Самолюбие, желание отличия на каком бы то ни было поприще, - рассказывает его брат, - сделали из него славного солдата и еще более наездника".
В 1818 г. он был произведен в офицеры. Служебные дела и серьезные литературные занятия чередовались в его жизни с легкомысленными любовными увлечениями и веселыми, подчас бесшабашными проказами.
Он увлекся дочерью главноуправляющего путями сообщения Бетанкура , при котором он состоял одно время адъютантом, но важный сановник не согласился выдать свою дочь за небогатого молодого офицера; этот отказ тяжело подействовал на Бестужева.
В 1823 г., состоя адъютантом при сменившем прежнего начальника герцоге Александре Вюртембергском , Бестужев был штабс-капитаном гвардии, и перед ним открывалась блестящая служебная карьера, но дружеские связи и пламенный темперамент вовлекли его в заговор, разрешившийся 14 декабря 1825 г. открытым восстанием на Сенатской площади.
Не играя особенно видной роли в заговоре, далеко не крайний в своих политических убеждениях, не шедших, в сущности, далее умеренного конституционализма и вполне согласовавшихся с тогдашним общим настроением, Бестужев, популярная фигура которого всем бросалась в глаза, погубил себя несколькими бестактными остротами и резкими выходками, за которые товарищи не раз называли его фанфароном. На суде он пал духом и "первый сделал важное открытие о тайном обществе", как указала в своем приговоре разбиравшая дело комиссия, признававшая, что он "умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии, возбуждал к тому других, соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии, участвовал в умысле бунта привлечением товарищей и сочинением возмутительных стихов и песен, лично действовал в мятеже и возбуждал к оному нижних чинов". Откровенность, о которой он впоследствии жалел, смягчила его участь, и после полуторагодового сиденья в Петропавловской крепости и в одной из финляндских крепостей он был отправлен на поселение в Якутск, где прожил до июля 1829 г. Там, как видно из его писем к братьям Николаю и Михаилу, находившимся в Читинском остроге, и к Петру и Павлу, которых общий жребий, постигший семью, загнал на Кавказ, Бестужев по-прежнему был бодр и деятелен, много читал и работал, интересовался новым для него краем и всячески старался не опускаться. Он мечтал о возвращении в Россию, но понимал, что до забвения правительством прошлого еще очень далеко, и стал хлопотать о переводе на Кавказ.
С радостью принял он весть о назначении его рядовым в кавказскую действующую армию.
Паскевич определил его в 14-й егерский полк, и он сразу окунулся в ту обстановку войны и приключений, которой жаждал не только в Сибири, но везде и всегда. Хотя кавказскому начальству было предписано его "и за отличие не представлять к повышению, но доносить только, какое именно отличие им сделано", надежда на дальнейшее улучшение судьбы у него была не совсем отнята; к тому же, вдали от подозрительного центрального правительства, местное начальство большей частью относилось к опальным мягко и не стесняло их надоедливым надзором и служебными придирками.
Окружающих располагала к Бестужеву его литературная известность, в руках у него всегда были изрядные денежные средства, доставляемые пером, и, если не считать нескольких обычных и не для ссыльного служебных неприятностей, Бестужеву жилось лучше, чем многим его товарищам. Походная жизнь вполне удовлетворяла его жажду внешней деятельности, которой не могли утолить даже усердные занятия литературой; она дала ему возможность хорошо изучить Кавказ.
В 1835 г. за ряд боевых отличий он был произведен в унтер-офицеры, а новые отличия через год доставили ему офицерский чин, который он "выстрадал и выбил штыком".
Он уже подумывал об отставке, о переводе хотя бы в гражданскую службу, но эта надежда не сбылась.

7 июня 1837 г. Бестужев был убит в бою с черкесами на мысе Адлере.

- В литературе и вообще в жизни Бестужев - один из немногих людей, не знавших разлада между течением внешних событий и внутренними переживаниями. Вот почему его личная история, богатая страданиями и переменами, не производит тяжелого впечатления. Его нельзя назвать жертвой; если судьба швыряла им по своему произволу, он не был в ее руках пассивной игрушкой и сам шел навстречу ее ударам, спокойно храня свою обычную жизнерадостность, отразившуюся с той же ясностью в его литературной деятельности. Она после нескольких слабых опытов началась (1819) весьма удачно.

Бестужев быстро стал заметным участником целого ряда периодических изданий, близко сошелся с Пушкиным , Грибоедовым , Рылеевым , Булгариным , Гречем , братьями Полевыми.
В 1821 г. он издал книжку "Поездка в Ревель", помещал в журналах (преимущественно в "Соревнователе просвещения и благотворительности" и в "Сыне Отечества") стихи, критические статьи и рассказы, а в 1823 и 1824 годах вместе с Рылеевым издал знаменитый альманах "Полярная Звезда", открывший этого рода сборником двадцатилетний ход. "Полярная Звезда", в которой, кроме издателей, участвовали Пушкин, Баратынский , Воейков , Вяземский , Греч, Давыдов , Дельвиг , А. Измайлов , Крылов , Дмитриев , Жуковский , Сенковский , Глинка , имела небывалый успех и упрочила положение Бестужева в литературе и в литературных кругах.

Суд и ссылка на время прервали его литературную деятельность, но, быстро оправившись, он продолжал ее и в течение десяти лет написал большую и лучшую часть своих произведений, сделавших его одним из самых популярных и любимых писателей того времени.
Биограф Бестужева, Н.А. Котляревский , делит его главное, беллетристическое наследие на четыре группы: "Повести сентиментально-романтические по стилю и замыслу, в большинстве случаев исторические, сюжет которых взят либо из далекого прошлого, либо из более близких времен; повести или очерки с сильным преобладанием этнографического элемента, - рассказы из сибирской или кавказской жизни, частью вымышленные, частью написанные с натуры; повести бытовые из современной жизни или очень близкой к современности; автобиографические рассказы с очень интимными страницами, своего рода дневники или листки из записной книги автора". В первых своих рассказах, с историческим, quasi-историческим и фантастическим содержанием, Бестужев выказал себя сентименталистом и романтиком. Они отличаются богатством фабулы, разнообразием старательно выписанных подробностей, патриотическим одушевлением и благомыслящим морализмом. Здесь он был еще далек от действительности ("Гедеон", "Изменник", "Наезды", "Роман и Ольга", "Ревельский турнир", "Замок Нейгаузен", "Замок Эйзен"), но значительно приблизился к ней, когда настали для него годы творческой зрелости, ускоренные обрушившейся на него катастрофой.
Бестужев один из первых в русской литературе стал описывать русскую природу, русское общество, жизнь обыкновенных русских людей. Он не растерял впечатлений, которые дали ему Сибирь и Кавказ, и на фоне роскошной, угрюмой или величавой природы рисовал человека с бурной, энергичной душой, который на долгие годы, до торжества натурализма, царил в русской прозе.

С конца двадцатых до конца тридцатых годов в журналах появились "Военный антикварий", "Испытание", "Вечер на кавказских водах", "Лейтенант Белозор", "Аммалат-бек", "Красное покрывало", "Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев", "Мулла-Нур"; последние четыре посвящены кавказской жизни. Его особенно привлекал военный и гражданский героизм, который он рисовал в повестях "Мулла-Нур" и "Аммалат-бек". В них много неестественности и аффектации, объясняемых отчасти экзотизмом героев, но много верности местному бытовому колориту и много несомненной психологической правды, делающей их в сравнении с произведениями предыдущего периода значительным шагом вперед, к реализму.
Еще большей творческой победой Бестужева были его наблюдения над окружавшими его русскими военными типами (в "Письмах из Дагестана", "Испытании", набросках к задуманному роману "Вадимов"), реальными картинами и фигурами военного быта. Бестужев первый открыл тот мир, где Лермонтов нашел впоследствии своего Максима Максимовича, Лев Толстой - Платона Каратаева и серых героев Севастополя и того же Кавказа; здесь наглядная действительность как бы сама удерживала необузданную фантазию Бестужева и оказала его творчеству самую дорогую услугу.
Уже настоящим бытовиком-жанристом выказал себя Бестужев в тех повестях ("Фрегат Надежда", "Поволжские разбойники"), где он сатирически изображал большой свет и жизнь дворянства, а также в тех, где он рисовал простой народ ("Будочник-оратор", "Мореход Никитин"); в них он вывел ряд удачных типов и, хотя они впоследствии были лучше выяснены и осложнены крупными художниками-реалистами, за Бестужевым остается великая заслуга пролагателя пути.
Новатор в русском искусстве, справедливо жаловавшийся, что "не может жить ни со стариной, ни с новизной и должен угадывать все-на-все", Бестужев с инстинктивной верностью угадал потребности эпохи и подготовил возможность блистательного расцвета в русской прозе и романтизма (Гоголь ), и реализма (Пушкин, Гоголь, Лермонтов). Ясно сознавая ребяческий характер литературы своего времени, отсутствие в ней прочно установленных принципов, он говорил, что если "для Руси еще невозможны гении, то вот и разгадка моего успеха. Сознаюсь, что я считаю себя выше Загоскина и Булгарина, но и эта высь по плечу ребенку... Сегодня в моде Подолинский, завтра Марлинский, послезавтра какой-нибудь Небылинский, и вот почему меня мало радует ходячесть моя".
А "ходячесть" Бестужева была выдающаяся.
Каждая новая повесть "Пушкина в прозе", как называли Марлинского, вызывала сенсацию; он был самым читаемым автором своей эпохи, и соперничать с ним в популярности мог только Пушкин, который называл его русским Вальтер Скоттом и думал, что он в России будет "первый во всех значениях слова" (влияние Бестужева на Пушкина запечатлено в "Выстреле", "Дубровском").

Нравился он Грибоедову, Кюхельбекеру , Сенковскому; высокого мнения был о нем Н. Полевой .
На общество Бестужев сильно влиял созданными им характерами, страстными, пылкими, не знающими меры ни в добре, ни в зле, эффектными ситуациями, в которые ставил он своих героев, игрою контрастов, резкой отчетливостью красок, среди которых преобладали белая и черная. Недаром его любимым автором был эффектно-причудливый Гюго, глава молодого французского романтизма; Бестужев писал о нем: "Перед Гюго я ниц, это уже не дар, а гений во весь рост". В героях Гюго он нашел прототипы своих бурнопламенных героев с их демонически-бешеными страстями, порывистыми движениями, театральными позами, вечной патетической приподнятостью, напыщенным языком. Они говорят, например: "все, о чем так любят болтать поэты, чем так легкомысленно играют женщины, в чем так стараются притворяться любовники, - как растопленная медь, над которой и самые пары, не находя истока, зажигаются пламенем... Пылкая и могучая страсть катится как лава; она увлекает и жжет все встречное; разрушаясь сама, разрушает в пепел препоны; и хоть на миг, но превращает в кипучий котел даже холодное море". "Огненная кровь текла в моих жилах", - говорит один; другой "готов источить кровь по капле и истерзать сердце в лоскутки"... Как ни ходульны эти страсти, как ни трескучи выражения, - в них сказалась душа писателя, который в чувства и речи своих героев вложил всю силу собственного патетизма. Он не только оправдывал свои психологические крайности и стилистические излишества, но дорожил их буйством и гордился своей писательской манерой: "Перо мое смычок самовольный, помело ведьмы, конь наездника... Бросаю повода и не оглядываюсь назад, не рассчитывая, что впереди. Знать не хочу, заметает ли ветер след мой, прям или узорен след мой. Перепрыгнул через ограду, переплыл за реку, хорошо; не удалось - тоже хорошо... Надоели мне битые указы ваших литературных теорий chaussees, ваши вековечные дороги из сосновых обрубков, ваши чугунные ленты и повешенные мосты, ваше катанье на деревянной лошадке или на разбитом коне... Бешеного, брыкливого коня сюда! Степи мне - бури! Легок я мечтами, - лечу в поднебесье; тяжел думами, - ныряю в глубь моря"... Для Бестужева в этих словах не только образный канон романтизма, но и прямой язык души (таков он и в своих письмах, вплоть до самых интимных), искренний и естественный по-своему, лишь у подражателей его обратившийся в тот смешной "марлинизм" (образец его в стихах дал Бенедиктов), на который напал, сам одно время бывший под влиянием Марлинского, Белинский , сокрушивший литературную славу Бестужева.
Белинский восстал на "внешний" романтизм, "псевдо-романтизм" Бестужева; но при всей своей антипатии к Бестужеву великий критик не мог не признать, что он был "первый наш повествователь", "зачинщик русской повести".

В самой приподнятости его авторской психологии и стиля С.А. Венгеров справедливо видит "протест против пошлости окружающей среды, подготовивший ту выработку презирающей житейскую действительность свободной личности, которая легла в основу новой русской общественной мысли".
Не меньшее значение имел Бестужев как критик. "Ты достоин создать критику", писал ему (1825) Пушкин, всю жизнь мечтавший, когда-то явится в России "истинная критика".
Сам Белинский говорил о Бестужеве: "Многие светлые мысли, часто обнаруживающие верное чувство изящного, и все это, высказанное живо, пламенно, увлекательно, оригинально и остроумно, - составляют неотъемлемую и важную его заслугу. Он был первый, сказавший в нашей литературе много нового... Марлинский не много действовал как критик, но много сделал, - его заслуги в этом отношении незабвенны"... В критике он, при всей природной нелюбви к абстракции, при романтической ненависти к предвзятой теории, руководствовался непосредственным эстетическим чутьем. На критику Бестужев смотрел как на "краеугольный камень литературы".
Понимая, что молодое общество, в котором "литературное имя можно подчас купить и завтраками", надо "водить под ручку", Бестужев, стоя с начала двадцатых годов на критической страже, "кричал как гусь капитолийский", не брезгая, как впоследствии и Белинский, и самыми ничтожными поводами: "кого бы и как бы ни разбирали, все-таки рано, поздно ли, это принесет пользу; в спорах критических образуется вкус, и правила языка принимают твердость". Элементарные воззрения его на критику быстро развились и усложнились, и уже в "Полярной Звезде" на 1823 г. появилась его большая и серьезная статья: "Взгляд на старую и новую словесность России". После множества отрывочных, по большей части, комплиментных отзывов о современных писателях, Бестужев пришел к заключению, что русская литература находится, несмотря на множество писателей, еще в младенческом состоянии, что доказывается бедностью прозы и преобладанием стиха - этой "детской гремушки"; причины этого явления он усматривал в территориальной огромности России, мешающей "сосредоточиванию мнений", т. е. возникновению центров образованности, а также в пренебрежении общества к родному языку, в писательской кружковщине. В следующем обзоре: "Взгляд на русскую словесность в течение 1823 г." ("Полярная Звезда" за 1824 г.), Бестужев констатировал общий застой в литературе, наступивший, по его мнению, после периода войн (1812 - 1814), и недостаток творческих мыслей. Гораздо ценнее была его третья статья "Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов" ("Полярная Звезда" за 1825 г.); в ней он прямо заявил, что "у нас нет литературы" (за ним это повторили Надеждин , Н. Полевой, Белинский), потому что нет воспитания, нет общественной жизни, где было бы поприще уму и характеру. Средства для борьбы с таким положением вещей Бестужев указал в напечатанной им в 1825 г. переводной статье о поэзии XIX в., где удостоверял, что в литературе уже проявилась наклонность к реализму, удовлетворить которую может народность: "...нам нужно народное содержание. У нас народ остается вне литературы... Будем же ровесники нашему времени, будем оригинальны и самобытны и совокупим воедино все точки зрения, вместим в себе все системы". В этой формуле видна попытка создать эклектическую связь между реализмом и романтизмом. Развивая несколько лет спустя ("Московский Телеграф", 1833) свои мысли о последнем, Бестужев снова отнес к нему все самобытное, органически-народное, оригинальное; в этом определении, по которому, как заметил Белинский, все талантливые писатели - романтики, а романизм - ключ ко всякой мудрости, выразилась теоретическая слабость Бестужева, но сказалось и верное практическое чутье, влекшее его к художественной свободе и независимости от цепей предустановленного канона. Этого чутья, впрочем, было бы мало для более или менее правильного руководства шагами Бестужева как критика; но им придавали относительную твердость его общественные взгляды.
Систематическое выражение их находим в письме к Николаю I , писанном в крепости. Царю Бестужев указал на то же явление, на которое указывал в критических статьях читающей публике, - что в России нет общественной жизни. В стране мало денег; крестьянство угнетено; буржуазии не дают развиваться: "Мещане, класс почтенный и значительный во всех других государствах, у нас ничтожен, беден, обременен повинностями, лишен средств к пропитанию". Войско эксплуатируют и просто грабят. Сельское духовенство, нищее и лишенное нравственного авторитета, не оказывает никакого доброго влияния на народ. Дворянство разоряется в праздности и сутяжничестве. В государственной службе неслыханно развиты протекция и капральство; в судах царит лихоимство. Эта мрачная картина, сама по себе не новая и в общих чертах сходящаяся с показаниями многих других членов тайного общества, показывает, как внимательно изучал окружающую жизнь блестящий гвардеец-писатель, как сильно было в нем гражданское чувство. Оно насквозь пропитало его критические опыты; им дышат его отзывы о Пушкине, которые мы должны принять с рядом оговорок, для Бестужева и тридцатых годов необязательных; но они ясно показывают, какие общественные требования предъявлялись Бестужевым писателю. Он был "готов схватить Пушкина за ворот, поднять его над толпой и сказать ему: "Стыдись! Тебе ли, как болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой подушке детского успеха? Тебе ли поклоняться золотому тельцу, которого зовут немцы "маммон", а мы, простаки, "свет"?"... "Скажите ему от меня, - писал он однажды Н. Полевому, - ты надежда Руси, не измени ей, не измени своему веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах"...
Во всех его произведениях, особенно в критических статьях, чувствуется публицистическая жилка, и некоторые рецензии Бестужева дали министру С.С. Уварову благодарный материал для обвинительного акта против "Московского Телеграфа".
Не только философской и исторической стороной своей критики, но и публицистической Бестужев уготовал путь критике Белинского. То повышенное чувство, которое вложил Бестужев в своих героев и в свой стиль, роднилось в нем с беззаветным оптимизмом; рядом с восторженностью и страстностью у него нет места пессимизму или пассивному квиетизму. Бестужев был убежден, "что если один народ коснеет в варварстве, если другой отброшен в невежество, зато десять других идут вперед по пути просвещения, и масса благоденствия растет с каждым днем; это льет бальзам в растерзанную душу честного человека, утешает гражданина, обиженного обществом".
Поколение тридцатых и сороковых годов черпало в произведениях Бестужева нравственную бодрость и волю к жизни, с которыми ему легче было терпеть и бороться с жестокими общественными условиями.

Сочинения Бестужева были изданы несколькими собраниями: "Русские повести и рассказы", 8 частей, 1832 - 1834 годы; 2-е издание, 8 частей, 1835 - 1839 годы; 3-е издание, 9 частей, 1838 - 1839 годы; "Полное собрание сочинений", IX - XII частей (продолжение 2-го издания повестей), 1838 - 1839 годы; полное издание 2-е (вообще 4-е), 12 частей, 1843 г. Биографические и библиографические сведения собраны у С.А. Венгерова ("Критико-биографический словарь русских писателей и ученых", III т., 147 - 177, и "Источники словесности русских писателей", т. I). Лучший биографический очерк и полная оценка литературной деятельности Бестужева принадлежат Н.А. Котляревскому ("Декабристы кн. А.И. Одоевский и А.А. Бестужев-Марлинский", СПб., 1907).

Н. Лернер.

0

4

Александр Бестужев-Марлинский: Кунак и невольник.

Автор: Елена Тагирова,  журнал "Дагестан", №5  // 05.2010

Известно, что декабрист, известный русский писатель Александр Бестужев-Марлинский провел несколько лет в ссылке в Дербенте. Как ему жилось в Дагестане? Об этом рассказывает Елена Тагирова.

В верхней части Дербента, недалеко от древних крепостных ворот Орта-капы, стоит каменный двухэтажный дом. Его архитектура так же незатейлива, как и у большинства построек. Единственное, что его отличает от старинных магальских домов – это окна, выходящие на улицу. В Дербенте, как и в других городах мусульманского Востока, обычно на улицу выходили глухие стены домов и заборов. Дом у Орта-капы составлял исключение.

К дому примыкает тесный, обнесенный каменной стеной, двор. Нижний этаж дома со слуховым окном служил загоном для скота, или складом домашнего скарба и снеди, верхний этаж был жилым. Туда ведет узкая, с высокими ступенями лестница, обмазанная глиной. Лестница так узка, что двоим не разойтись. Она выводит в маленький коридорчик с двумя дверями в смежные комнаты. Обе комнаты одинаково тесны, с низкими потолками, небольшими решетчатыми окнами. Одна комната – с тупым углом, двусветная. Из окна, обращенного к западу, видна громадина цитадели Нарын-Кала, грозно поднявшаяся над городом. Отсюда, если присмотреться, можно разглядеть выбоины на камнях – следы ядер и пуль. Из ругих окон открывается вид на магалы Дербента, на Джума-мечеть и на северную крепостную стену с «Воротами Вестника» (Джарчи-капы).

Сколько раз к этим окнам, открывающим вид на север, подходил и подолгу смотрел вдаль усталый, болезненно-бледный, с горящими глазами человек. Он был словно прикован к туманной дали, в которой пытался разглядеть очертания далекого Петербурга. Как хотелось вырваться из этих стен, освободиться от оков ссылки и вернуться туда, в Северную столицу, где еще недавно гремела его слава!

Но человек отходил от окна и садился писать. Писал письмо за письмом, рассказ за рассказом, книгу за книгой. Так проходили годы – в тоске и трудах. В этой убогой комнате были созданы замечательные произведения, восхищавшие и покорявшие русского читателя. Их автором был зачинатель русской романтической повести, декабрист, ближайший сподвижник Рылеева и друг Грибоедова – Александр Александрович Бестужев, прозванный в Дербенте Искендер-Беком.

Он родился в 1797 году в Петербурге, в замечательной семье, из которой четверо братьев стали декабристами. А начал литературную деятельность в 1818 году, когда ему было чуть больше 20 лет и когда он служил в чине прапорщика в лейб-гвардии в драгунском полку. Полк был расположен под Петергофом в Марли – отсюда и псевдоним «Марлинский», под которым Бестужев вскоре стал известен – сначала в критике, а потом и в литературе.
Во второй половине 1823 года Рылеев принял Бестужева в Северное тайное общество. В ту пору это уже блестящий адъютант герцога Вюртембергского, бывающий в большом петербургском свете.

В это же время он начинает вести подпольную работу. 14 декабря 1825 года в столице Российской империи произошло вооруженное восстание с целью свержения самодержавия.

Под командованием Бестужева был выведен на Сенатскую площадь Московский полк. После того, как восстание потерпело поражение, он сам явился на гауптвахту Зимнего дворца, и был арестован. В письме к Николаю I из Алексеевского равелина Бестужев с удивительной смелостью заявил, что если бы к декабристам присоединился Измайловский полк, он бы «принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове… вертелся уже и план». По приговору суда Бестужев должен был отправиться на каторжные работы на 20 лет. Срок был сокращен затем до 15 лет. После вынесения приговора он был заключен в крепости в Финляндии, потом его отправили на поселение в Якутск и, наконец, по личному ходатайству перед царем, он был определен рядовым в Кавказский корпус. Наступил 1830 год. В это время Александр прибыл в Дербент.

Очень тяжело добирался он сюда. Вначале по Военно-Грузинской границе, а затем по побережью Каспийского моря, где ничто не говорило о близости населенных пунктов. На Кавказе разжалованные офицеры пользовались некоторыми льготами. Они могли находиться в обществе офицеров, при отличии в боях их награждали и создавали благоприятные условия. Однако положение Бестужева в Дербенте было совсем иным. Он перенес длинную вереницу унижений. Особенно он страдал от командира батальона Я.Васильева. Началось с того, что, узнав, кто перед ним, командир смачно выругался. Обычно за малейшую провинность солдата избивали палками, а так как Бестужев был солдатом, то, чтобы не быть наказанным, ему приходилось выполнять самые нелепые приказы Васильева. Это было очень обидно, ведь солдат в данном случае был гораздо умнее своего начальника.

За участие в обороне Дербента батальону, в котором служил Бестужев, были пожалованы два креста. Солдаты и ротные командиры определили: один крест – Бестужеву, но Васильев отложил награждение в долгий ящик, с казарменной откровенностью дав понять, что награды тому не видать. В дагестанской ссылке находился и брат Александра – Петр Бестужев. Всего 100 верст отделяло братьев, но видеться им категорически запрещалось. Петр Бестужев служил в Тарках, там он впоследствии сошел с ума. Александр держался ценою больших усилий. Своеобразной отдушиной для него стали литературные занятия.

Именно к дербентскому периоду относится бурное пробуждение творческой деятельности Бестужева. Штрафной солдат, больной и притесняемый, он создает все новые и новые произведения. Круг его тем необыкновенно широк и разнообразен. Он пишет повесть «Мореход Никитин», «Лейтенант Белозор». В Дербенте же создаются «светские повести» Бестужева «Испытание» и «Фрегат «Надежда», дописывается историческая повесть «Наезды». А в 1832 году, когда ссыльный декабрист томился в Дербенте, в России вышел сборник его произведений «Русские повести и рассказы», что явилось событием в литературной жизни. Издатель «Московского телеграфа» Н. Полевой писал о Бестужеве: «Можно сказать решительно, что из живущих ныне повествователей ни один не сравняется с ним в силе творчества… Теперь перед ним все на коленях».

Каково было его настроение в годы ссылки, как ему жилось, говорят его строки: «Брошен в климат, убийственный для здоровья, в общество, удушающее душу, я не нахожу в товарищах людей, которые бы могли понять мои мысли, не нахожу в азиатцах, кто бы разделял мои чувства. Все окружающее меня так дико или так ограниченно, что берет тоска и досада. Скорей добудешь огня, ударяя лед о камень, чем занимательность из здешнего быта». Достойно удивления: откуда писатель черпал духовные и физические силы, создавая свои произведения? «Бытие мое, бог знает, что такое, – смертью назвать грешно, а жизнью – совестно», – писал он своим братьям-декабристам.

Жизнь в Дербенте ничем не отличалась от сибирской каторги. Не случайно Дербент в то время называли «Кавказской Сибирью».

Но все же тяжесть казарменного быта скрашивали поездки по Дагестану. Бестужев много ездил по нашему краю. Будучи в Касумкенте и Курахе, он наблюдал природу южного Дагестана, видел покрытые вечными снегами вершины Базар-Дюзи и Шах-Дага, слышал рев бушующих рек Самура и Гюльгери-чая. Во время похода в Чиркей он был поражен угрюмостью скал Салатау и Гимринского хребта. Писатель бывал в кумыкских аулах: Буйнак, Тарки, Кафыр-Кумух, Чумескент, в аулах Табасарана. Ему удалось побывать в сердце гор – ауле Кумух. Тут, в Нагорном Дагестане, перед писателем одна за другой возникали картины суровой и величественной природы неведомого края. Они будили воображение и рождали образы. Возвратившись из той или иной поездки, он писал письма родным и знакомым. В письмах то и дело мелькали фразы: «Я слышал… воинственные песни аварцев и наблюдал нравы горцев», «...Я по целым часам прислушиваюсь к ропоту горных речек и любуюсь игрой света на свежей зелени и яркой белизне снегов», «О, люблю я горы!». Чтобы лучше познать быт горцев, он изучает азербайджанский и кумыкский языки, мечтает переодеться и уйти в аулы Табасарана или Аварии и пожить жизнью самих обитателей гор. День за днем он накапливает материалы по истории, этнографии Дагестана, записывает песни и сказания горцев.

Он писал: «Аварцы – народ свободный. Не знают и не терпят над собой никакой власти. Каждый аварец называет себя узденем, а если имеет есыря (пленного), то считает себя важным барином. Бедны, следственно, храбры до чрезвычайности; меткие стрелки из винтовок; славно действуют пешком; верхом отправляются только в набеги, и то весьма немногие. Лошади их мелки, но крепки невероятно. Верность аварского слова в горах обратилась в пословицу. Дома тихи, гостеприимны, радушны, не прячут ни жен, ни дочерей; за гостя готовы умереть и мстить до конца поколений. Месть для них – святыня, разбой – слава. Впрочем, нередко принуждены бывают к тому необходимостию».

Бестужев пользовался неограниченным доверием и уважением у горцев. «Все горцы от меня без ума», – писал он, вернувшись из поездки по южному Дагестану. В другом письме он сообщал: «Меня любят очень татары за то, что я не чуждаюсь их обычаев, говорю их языком». О любви дербентцев к писателю свидетельствовало много документов. Кавказский ссыльный Я. Костенецкий в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Русская старина», писал: «Когда Бестужев покидал Дербент, все городское население провожало его и верхом и пешком верст за двадцать от города, до самой реки Самура, стреляя по пути из ружей, пуская ракеты, зажигая факелы; музыканты били в бубны и играли на своих инструментах, другие пели, плясали… и вообще вся толпа старалась всячески выразить свое расположение к своему любимому Искендер-Беку».

В 1832 году в Москве за подписью «Александр Марлинский» была напечатана его известная повесть «Аммалат-Бек». В предисловии автор говорил: «Описанное выше происшествие не выдумка. Имена и характеры лиц сохранены в точности». В повести даны яркие, характерные для Дагестана, пейзажи. Подробно и точно описаны Хунзах, Буйнакск, Дербент. Писатель хорошо знал историю Дербента. В «Аммалат-Беке», а затем в «Мулле-Нуре» он дал образное описание древнейшего города Кавказа. Хорошо переданы писателем в повести кумыкские народные празднества. Даны колоритные картины дагестанской природы. Показал людей с сильными страстями и сложными характерами. В повести много мест, которые рассказывают о взаимоотношениях горцев и русских. В ней нет и тени шовинизма: сочувственно относился к простым горцам, восторгался их храбростью и удалью, восхищался трудолюбием горцев.

«Аммалат-Бек» произвел в России глубокое впечатление. Им зачитывались. Композитор Афанасьев впоследствии написал оперу «Аммалат-Бек». Александр Дюма, путешествовавший по России, также горячо заинтересовался повестью и использовал ее сюжет для своего романа из дагестанской жизни «Селтанета». Вслед за «Аммалат-Беком» появилась другая его крупная повесть «Мулла-Нур». Герой повести Мулла-Нур, так же, как и Бек, историческое лицо. Этот необыкновенно смелый и отважный «разбойник» был современником автора и пользовался широкой известностью в южном Дагестане и Азербайджане. Он грабил богатых и раздавал свою добычу бедным. Бестужев таким его и изобразил – благородным и романтическим разбойником. В повести выведен и образ мужественного и честного юноши из Дербента Искендер-Бека. Нет сомнения, что писатель наделил его автобиографическими чертами.

В Дербенте в редкие часы отдыха Бестужев наблюдал уличные сценки, общался с жителями, рисовал, записывал, не доверяя цепкой памяти. Он уже владел кумыкским языком, понимал по-азербайджански, по-лезгински – в образованных семьях считался своим человеком. Знакомые знали, что в России его повести печатаются, что от них все в восхищении, что их ценит даже сам Пушкин. Казалось, что Александр вскоре будет освобожден от надзора, что его перестанут преследовать, он получит разрешение на въезд в Россию. Дела складывались хорошо еще и в другом отношении. Полюбил девушку, 19-летнюю Ольгу, дочь отставного унтер-офицера Нестерцова. Девушка отвечала взаимностью. В верхнем магале Бестужев снял две комнаты. Ольга приходила к нему, прибирала по дому, стирала и гладила солдатское белье. Оба были счастливы. Но в один из таких вечеров произошло несчастье.
В марте 1833 года из Дербента писатель отправил письмо брату Павлу, в котором писал: «Я держу всегда под изголовьем кинжал или пистолет… Не хотел бы без бою погибнуть в постели от руки разбойника. Надобно тебе сказать, что ко мне иногда ходила за шитьем белья девушка Ольга, дочь умершего унтер-офицера. Она пришла в мою квартиру 23 февраля, часу в восьмом… Она рассказывала мне много смешного: я громко хохотал. Она резвилась на кровати, то вскакивая, то прилегая на подушки, и вдруг кинулась на них правым плечом… в этот миг пистолет, лежавший между двух подушек… выстрелил и ранил ее в плечо, так, что пуля прошла внутрь груди. Я обомлел… Я кинулся к свечке… уронил… свечку, потом сбежал вниз… попросил позвать лекаря, известить дежурного по караулам… Больная рассказала все им, что описал я, очень подробно и потом повторила это разным особам: и матери со священником, наедине, и не однажды… она жила 50 часов… и умерла от излияния крови в легкие… Я почтил ее память приличными похоронами…».

Всем случившимся Бестужев был раздавлен. Предсмертные показания Ольги сняли с него обвинение. Однако случай этот дошел до Петербурга, и, конечно же, был не в его пользу.

Жизнь Бестужева была сложной, воззрения противоречивыми. Декабрист-вольнодумец, он порой высказывал покорность монарху; желая жизни, он искал смерти. Иногда его охватывало стремление выслужиться, получить офицерский чин и уйти в отставку, чтобы заняться русской словесностью. В 1834 году он был переведен в Ахалцих, а затем на черноморское побережье Кавказа. Тяжелые походы, сырой климат продолжали подтачивать здоровье писателя. «Ей богу, лучше пуля, чем жизнь, которую я веду», – писал он брату Павлу. Через три года, после отъезда из Дербента, он услышал о гибели Пушкина. 23 февраля 1837 года, в четвертую годовщину трагической гибели Ольги, он поднялся на гору святого Давида в Тифлисе, постоял на коленях у могилы А.С. Грибоедова и плакал по А.С. Пушкину.

7 июня 1837 года у мыса Адлер высадился десант, в котором командовал взводом Грузинского полка. Здесь его ранило. Он остался лежать в лесу под дубом. На другой день был обмен убитыми, но тело писателя не нашли. Это породило множество версий, догадок, предположений. Находились «очевидцы», рассказывающие самые невероятные «факты», вплоть до того, что будто писатель перешел на сторону Шамиля и служит советником у имама Дагестана… Бесспорно одно: Россия преждевременно потеряла еще одного достойного сына.

0

5

https://img-fotki.yandex.ru/get/46412/199368979.b/0_1a6d5b_e5afdb86_XXXL.jpg

 
А.А. Бестужев-Марлинский.
Авторское повторение Н.А. Бестужева портрета написанного в Читинском остроге в 1828 году.
Государственный музей А.С. Пушкина, Москва.

0

6

Тахнаева Патимат

«…ЕДИН НА ВСЮ РОССИЮ" (О ДЕРБЕНТСКОМ ПЕРИОДЕ ПИСАТЕЛЯ И ДЕКАБРИСТА А.А. БЕСТУЖЕВА-МАРЛИНСКОГО).

Александр Александрович Бестужев-Марлинский (1797-1837) — известный русский писатель и декабрист происходил из семьи обедневшего дворянина А. Ф. Бестужева, известного своими радикальными взглядами, смелого проповедника идей просвещения и гражданского равенства. Не удивительно, что пятеро его сыновей - Николай, Александр, Михаил, Петр и Павел - стали декабристами.

Александр Марлинский был отдан на учение в Горный корпус, учился хорошо, но возненавидел математику и вскоре поступил юнкером в лейб-гвардии Драгунский полк, стоявший в «Марли», близ Петергофа (отсюда и псевдоним «Марлинский»). Спустя год, в 1818 году Марлинский был произведён в корнеты и назначен адьютантом к главноуправляющему путями сообщений генералу Бетанкуру, a после - к герцогу Вюртембергскому. В 1824 г. Марлинский сходится с Рылеевым, вместе с ним издаёт знаменитый альманах «Полярная Звезда». Перед молодым человеком открывалась блестящая служебная, светская и литературная карьера, но дружеские связи вовлекли его в заговор, разрешившийся 14 декабря 1825 г. открытым восстанием на Сенатской площади.
Как и другие руководители восстания был приговорен к смертной казни, замененной по конфирмации 20-ти летней каторгой (срок был сокращен до 15 лет) и поселением в Якутске. Отсюда, в 1829 году, спустя 21 месяц, Бестужев по его личному прошению будет переведен рядовым на Кавказ, в действующую армию (с особым указанием императора не повышать его в чине независимо от боевых заслуг). Наместник Кавказа И.Ф.Паскевич, который с 1827 стал вместо А.П. Ермолова (уволенного в отставку, замеченного в симпатиях к декабристам) определил его в 14-й егерский полк, квартировавший в Тифлисе.

Однако переезд из сонного Якутска на романтический Кавказ вскоре закончился нелепой высылкой в Дербент, в дербентскую крепость. Еще в Тифлисе было ясно: в Дербенте Бестужева ждало беспросветное прозябание в качестве гарнизонного солдата. О причинах такого неожиданного поворота судьбы Бестужев с досадой писал в Москву своим друзьям, братьям Ксенофонту и Николаю Полевым: «….Паскевич сыграл со мною штуку, заставя больного, с постели, зимой, без теплой одежды (ибо все мои пожитки оставались в штаб-квартире полка), без копейки денег ехать верхом сюда из Тифлиса. Это было, не говорю жестоко, но бесчеловечно. И за что же?.. Г-ну Стрекалову сказали, что я удачно волочусь за одной дамой, которой он неудачно строил куры - и вот зерно преследований».

Дербент Бестужеву не понравился. Это у Дюма «заря ахнула», увидев древний город, а Бестужев в письме к своему приятелю доктору Эрману уныло делится первыми впечатлениями: «…Теперь я живу, то есть дышу в Дербенте, городе с историческим именем и с грязными улицами. Здесь Кавказ, рассыпавшись холмами, исчезает в волнах Каспия… Ни один минарет, ни одна высокая мечеть или какое величавое здание не красит города: он погребен между двух дряхлых стен, и лишь крепость нагорная разнообразит немного вид его. Кровли плоски, дома набросаны друг на друга, обмазаны землей и вовсе без окон. Улицы так узки, что иной буйвол чертит рогами узоры по обеим стенам… Город довольно многолюден, но если что заслуживает здесь внимания, так это неисчислимое народонаселение кладбищ, на несколько верст, окружающих Дербент…». Его отношение к новому месту службы так и не изменится, позже в одном из писем он напишет: «Я живу на склоне Кавказа и не вижу его. Вдали пустое море, кругом безрадостная степь, вблизи грязные стены».

Бестужеву предстоит прожить здесь больше трех лет, с 1830-го по 1834-й. Об этом периоде Бестужева-Марлинского, спустя чуть более полувека, в 1897 г. известный историк кавказских войн генерал В.А.Потто напишет: «…Тяжелая однообразная служба в гарнизоне с ружьем в руках и с ранцем за спиною, он целые часы проводит в утомительных строевых занятиях, назначается в караулы или держит секреты. Среди такой обстановки Бестужев, человек с высоким образованием, страдал физически и нравственно. Бестужев попал под начальство грубого и жестокого командира, одного из тех выслужившихся солдат, которых в армии называют Бурбонами. …Но и в Дербенте находились люди, которые умели ценить великий талант писателя, и для Бестужева нашелся уголок, где он отдыхал душою. Это было семейство тамошнего коменданта Ф.А. Шнитникова».

Казарменное положение тяготило Бестужева. Он обратился к командиру батальона с просьбой разрешить ему жить на квартире - в Кавказском корпусе разжалованным офицерам допускались подобные вольности. Очень скоро Бестужев снял комнату неподалеку от цитадели, в двухэтажном доме «татарина Ферзали». Комната плохо протапливалась. «Мороз у нас сильный и, вообразите, что у меня мерзнут руки на письме - так холодна моя хата, хотя дров жгу без милости», - писал он несколько месяцев спустя братьям Полевым в Москву. Зато являться в казарму вовремя ему не составляло никакого труда.

Боевых действий в Дербенте, увы, не предвиделось. Выявить себя в бою, чтобы восстановить свое имя, пока не представлялось возможным. Единственной надеждой на перемену в его мучительном положении бесправного ссыльного оставалась литература.

С 1830 года Бестужев получает возможность вернуться к литературному труду. Публикации в столичных изданиях последуют одна за другой, подписанные псевдонимом Марлинский или инициалами А.М., А.Б. - с пометкой «Дагестан», так как имя Бестужева в 30-х годах было под запретом. Этими произведениями Бестужев-Марлинский в короткое время приобрёл себе огромную известность и популярность у читающей публики. И. С. Тургенев вспоминал, что Бестужев-Марлинский «гремел как никто - и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним». А горячие поклонники творчества Марлинского, издатели журнала «Московский телеграф» братья Полевые называли Марлинского русским Гюго и Гофманом, отзываясь о нем как о счастливом опасном сопернике Ф. Купера. Его «Аммалат-Беком» зачитывалась вся Россия. О стихах из «Аммалат-Бека» Белинский говорил, что «…и Пушкин не постыдился бы их назвать своими». Бестужев написал много очерков и рассказов из жизни Дагестана – «Шах Гусейн», «Кавказская стена», «Прощание с Каспием», «Письма из Дагестана» и др. В них и по настоящее время представлен интереснейший исторический и этнографический материал. А в январе 1833 г. в Петербурге выйдет долгожданный пятитомник его повестей, очерков и рассказов «Русские повести и рассказы». Собрание сочинений включало в себя произведения, написанные еще в Петербурге и подписанные фамилией Бестужев, и новые, кавказские вещи, которые ему пришлось подписать псевдонимом Марлинский. На титуле томов не значилось ни фамилии, ни псевдонима автора.

Занятие литературой приносит Бестужеву неплохие доходы, если не сказать – очень хорошие. Известный столичный книгоиздатель А.Смирдин предлагает ему 300 р. за лист, но Бестужев настаивает на 500-х. Он даже не скрывает своего недовольства – Смирдин платит ему 5 тысяч в год за 12 листов, в то время как Пушкину в то же время платил «по червонцу за каждую строчку стихов, а за помещенное в «Библиотеке для Чтения» в 1834 г. стихотворение «Гусар» заплатил 1200 рублей».

На первый взгляд, служилось рядовому Бестужеву в Дербенте довольно пресносно. Все свои досуги Александр Александрович проводил у Шнитниковых, у «премилого и преумного семейства», как писал он брату Павлу. Шнитниковы стали Бестужеву как родные. С ними можно было говорить о литературе, о том, что вот «насилу дочел 4-ю песнь Дантова «Paradiso» и отчего у Данта «так пышен ад мучениями и так скучен рай иносказаниями», о том, как чуден Гюго, что он «на плечах своих выносит в гору всю французскую словесность и топчет в грязь все остальное и всех нас, писак», о Бальзаке, о романтизме…

Находясь в Дербенте, Бестужев оставался в курсе всех происходящих событий и в свете, и литературе. Он читал столичные газеты, держал обширную корреспонденцию, но ему хотелось побольше знать обо всем, о том, как движется российская словесность. «Сюда же долетают только блестки, падающие с платья новой литературы», — жаловался он Полевым. Когда же до него дошли слухи о том, что А.Пушкин, его старинный знакомец и любимый поэт, «огончарован» и собирается жениться, он с тревогой писал матери в Петербург: «Он вовсе перестанет петь, если это правда». «Скажите ему от меня, - писал он Н.А. Полевому, - ты надежда Руси, не измени ей, не измени своему веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах»...

В письмах его часто встречаются такие строчки, как «…благодарю за все посылки. Ложки и ноты получил вчерась», «…живу один. Ленюсь... частию виноваты в том и сердечные проказы. Каюсь - и все-таки ленюсь», «…получил от вас книг и пелеринки для Шнитниковой и помады». А однажды Полевой присылает своему ссыльному другу белую круглую пуховую шляпу, которая по тем временам являлась верным признаком карбонария (члена тайной революционной организации Италии 1830-х гг., борца за конституционные преобразования)!
А в ноябре 1832 года в Дербент прибыл со своим штабом главнокомандующий всеми войсками Кавказской линии барон Розен, в котором служил младший брат Бестужева, Павел. Встреча с любимым братом доставила Александру Бестужеву большую радость. Они хоть несколько дней пробыли вместе.

Но было и другое. Караулы. Посты. Лазарет. И многочасовые подготовки к смотрам. Невыносимо тяжелая, бессмысленная муштра - эта вытяжка носков, этот гусиный шаг, который приходилось проделывать в полном боевом снаряжении, с тяжелым кремневым ружьем, когда учились держать ногу на весу при тихом шаге. Шнитников, на правах коменданта, иногда вызывал к себе плац-майора Васильева, грубого солдафона, мучившего Бестужева придирками по службе, и говорил ему: «Прошу вас помнить: солдат в батальоне у вас много, а писатель Марлинский - един на всю Россию». Васильев желчно отрезал: «Марлинского у меня по спискам не значится! А солдат Бестужев есть солдат, и только». Шнитников не сдавался: «Верно, что солдат. Но ежели не цените в нем писателя, так имейте хотя бы уважение к бывшему офицеру лейб-гвардии...»

Во время осады Дербента имамом Газимухаммадом рядовой Бестужев первым бросался в огонь (в одном из сражений пуля сбила шапку, в двух местах прошила шинель да насквозь пробила ложе ружья), храбро вступая в «гомеровские» стычки с неприятелем. И когда на батальон 10-го Грузинского линейного полка прислали два Георгия, солдаты единодушно признали, что один Георгиевский крест бесспорно заслужил рядовой 1-й роты Бестужев. Офицеры полка присоединились к этой оценке. Бестужев говорил: «Я заслужил этот крест грудью, а не происками». Он уже предвкушал свободу, как неожиданно случилось, как он сам позже об этом напишет - «важное несчастье»…

«…23 февраля 1833 года на квартире рядового Бестужева, в его отсутствие, девушка Ольга Нестерцова, которую он искренне любил, …нечаянным случаем ранила себя из пистолета в правое в плечо… и померла на третий день»,- сообщал в рапорте комендант Дербента майор Шнитников военно-окружному начальнику в Дагестане. Лишь спустя неделю Александр Бестужев будет в состоянии сесть и написать брату о том, что произошло в тот роковой вечер. Начиналось письмо со слов: «Любезный друг и брат Павел! Неумолимая судьба не перестала преследовать: у меня случилось важное несчастье…». Заканчивалось письмо словами «…невинный и несчастный брат твой Александр». Бестужев сделал все, чтобы почтить светлую память Ольги. По его настоянию Олю похоронили на самой верхушке холма, где раскинулось южное христианское кладбище. Он заказал местным каменщикам-ремесленникам надгробие по собственному эскизу. На плите изображалась роза, которую поражали молнии. Под розой стояло одно слово: «Судьба».
Молва жестоко обвинила Бестужева. Следствие, длившееся в течение трех месяцев, признало Бестужева невиновным.

Гибель девушки стала одной из причин отказа в награждении и производстве офицеры. Боевые подвиги Бестужева, его безрассудная храбрость и мужество не получили заслуженной награды. Он не скрывал своей искренней досады по этому случаю: «Грусть смертная, - писал он в Тифлис брату. - Когда же я могу вновь заслужить сей крест, трижды заслуженный? Меня лишают средства к отличию и говорят — отличись более. Забросили в гарнизон и, когда необычный случай дал средства оказать храбрость, лишают награды!»
Оставаться в Дербенте после всего этого казалось бессмысленным. Чего он добился за четыре года дербентского прозябания? Утвердился как литератор и талантливый писатель Александр Марлинский? Александр Бестужев продолжал оставаться все тем же разжалованным рядовым полуроты 10-го Грузинского линейного полка. Бесправным солдатом. Терялась всякая надежда на выслугу, на офицерские погоны, которые могли избавить его от тягостного положения. Он забросал письмами брата Павла, который служил при штабе в Тифлисе, прося его помочь перевестись из Дербента в какой-либо действующий на кавказской линии полк.

А пока он переменил квартиру. Его новое жилище в небольшом, в две комнаты, одноэтажном домике у Старой мечети. Все это время он ничего не пишет. Кроме писем. Трагическая гибель Ольги выбила его из колеи. Из письма к Николаю Полевому: «Я очень грустен теперь, очень; я плачу над пером, а я редко плачу! Впрочем, я рад этому: слезы точат и источают тоску, а у меня она жерновом лежала на сердце...»

Ни что не приносило утешения, даже сны. Из письма к Ксенофонту Полевому: «23 ноября 1833. Дербент. Да, в эту ночь я видел себя ребенком, видел отца моего, доброго, благородного, умного отца; видел, будто мы ждем его к обеду от графа Александра Сергеевича Строганова, который бывал именинник в один день с нами... И все заботы хозяйства, раскладка вареньев на блюдечки, раскупорка бочонка с виноградом, и стол, блестящий снегом скатерти, льдом хрусталя, и миндальный пирог с сахарным амуром посредине, и себя в новой курточке, расхаживающего между огромными подсвечниками, в которые ввертывают восковые свечи, - и все это виделось мне точь-в-точь как бывало. Но кругом было сумрачно, внутри меня холодно… Я проснулся с досадою...»
15 апреля 1834 года А. Бестужев покинул Дербент.

Кавказский ссыльный Я. Костенецкий в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Русская старина», писал: «…когда Бестужев покидал Дербент, все городское население провожало его и верхом и пешком верст двадцать от города, до самой реки Самура, стреляя по пути из ружей, пуская ракеты, зажигая факелы; музыканты били в бубны и играли на своих инструментах, другие пели, плясали… и вообще вся толпа старалась всячески выразить свое расположение к любимому своему Искендер-Беку».

PS. После Дербента А.Бестужев в чине прапорщика продолжил службу на Черноморском побережье Кавказа. Погиб в бою с горцами 7 июня 1837 года на мысе Адлер.

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/9558/199368979.b/0_1a6d5c_1f038a3f_XXXL.jpg

Александр Александрович Бестужев - Марлинский.
Портрет работы неизвестного художника. 1830-е гг.
Оригинал хранится в Государственном Историческом музее в Москве.

0

8

https://img-fotki.yandex.ru/get/62935/199368979.b/0_1a6e24_a63f934e_XXXL.jpg

Александр Бестужев. Акварель Н.А. Бестужева. 1839 г.

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/32234/199368979.b/0_1a6d5e_75016c99_XXXL.jpg

Роман Вильчинский (Roman Wilczynsky) (1807 – не ранее 1846). Портрет Александра Александровича Бестужева-Марлинского. 1835 г. Кость, акварель, гуашь. 8,5х6,8 см. Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

10

Валентин Саввич Пикуль

ГЕРОЙ СВОЕГО ВРЕМЕНИ

Этот человек легендарен — и в жизни и в смерти.

Декабрист — Бестужев, писатель — Марлинский.

Сосланный в морозы Якутска, он был переведен в пекло Кавказа; в ту пору можно было слышать такие наивные суждения:

— Бестужева-то декабриста оставили в Сибири на каторге, а писателя Марлинского послали ловить чеченскую пулю…

Кавказ — обетованная земля для ссыльных и неудачников, для всех, кто не выносил однообразия и пустоты столичной жизни. Унтер-офицерский чин и солдатский «Георгий» поверх шинели — это уже завтрашний прапорщик. Декабристы искали на Кавказе спасения от солдатской лямки. А лямка была тяжела!

Недаром же, когда декабрист Сергей Кривцов получил наконец чин прапорщика, он, седой человек, пустился в пляс. Правда, к нему тут же подошел осторожный князь Валериан Голицын (тоже декабрист) и шепнул на ухо:

— Mon cher Кривцов, vous deroger a votre dignite de pendu.

(Милый Кривцов, вы роняете ваш сан висельника.) Кавказ пленял Бестужева не только выслугой — здесь он мог писать, и это главное. И. С. Тургенев вспоминал, что Бестужев-Марлинский «гремел как никто — и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним». Герои Марлинского предвосхитили появление лермонтовского Печорина; им подражали «в провинции и особенно между армейцами и артиллеристами; они разговаривали, переписывались его языком; в обществе держались сумрачно, сдержанно — с бурей в душе и пламенем в крови… Женские сердца пожирались ими.

Про них сложилось тогда прозвище: фатальный». Секрет успеха яркой и взрывчатой прозы Марлинского в том, что он как никто разгадал дух своей эпохи — это был дух романтиков мятежа и благородных рыцарей, тонких акварельных красавиц и мечтательных моряков-скитальцев.

И средь пустынь нагих, презревши бури стон, Любви и истины святой закон…

По мнению современников, ни один из портретов не передавал подлинной внешности Бестужева-Марлинского. «Это был мужчина довольно высокого роста и плотного телосложения, брюнет с небольшими сверкающими карими глазами и самым приятным, добродушным выражением лица». На большом пальце правой руки Бестужев носил массивное серебряное кольцо, какое носили и черкесы, — с его помощью взводились тугие курки пистолетов. Писатель Полевой прислал ссыльному поэту белую пуховую шляпу, которая по тем временам являлась верным признаком карбонария… Таков был облик!

В гарнизоне крепости Дербента с Бестужевым случилась беда.

Через двадцать пять лет Дербент посетил французский романист А. Дюма, сочинивший надгробную эпитафию той, которую ссыльный декабрист так сильно любил:

Она достигла двадцати лет.

Она любила и была прекрасна.

Вечером погибла она, Как роза от дуновения бури.

О могильная земля, не тяготи ее!

Она так мало взяла у тебя в жизни.

Но прежде, читатель, нам следует представиться по всей форме коменданту Дербента — таковы уж крепостные порядки!

***

Комендантом был майор Апшеронского полка Федор Александрович Шнитников; он и жена его Таисия Максимовна славились на весь Кавказ хлебосольством и образованностью. Понятно, как тянуло Бестужева по вечерам в уютный дом коменданта, где царствовала молодая красивая женщина, где танцевали под музыку маленького органа, где до утра тянулись умные разговоры… А куда еще деть себя? Историк кавказских воин-генерал Потто писал: «Тяжелая однообразная служба в гарнизоне с ружьем в руках и с ранцем за спиною, он целые часы проводит в утомительных строевых занятиях, назначается в караулы или держит секреты. Среди такой обстановки Бестужев, человек с высоким образованием, страдал физически и нравственно». Шнитников, на правах коменданта, иногда вызывал к себе подполковника Васильева, грубого солдафона, мучившего Бестужева придирками по службе, и говорил ему:

— Прошу вас помнить: солдат в батальоне у вас много, а писатель Марлинский — един на всю Россию.

— Марлинского у меня по спискам не значится! А солдат Бестужев есть солдат, и только.

— Верно, что солдат. Но ежели не цените в нем писателя, так имейте хотя бы уважение к бывшему офицеру лейб-гвардии…

При штурме Бейбурта декабрист дрался столь храбрецки, что «приговор» однополчан был единодушен: дать Бестужеву крест Георгиевский! Однако в далеком Петербурге император начертал: «Рано», — а тут и война закончилась, линейный батальон снова занял дербентские квартиры. Солдаты искренне жалели Бестужева.

— Не повезло тебе, Ляксавдра! — говорили они, дымя трубками. — Вот ране, при генерале Ермолове, ины порядки были.

Выйдет он из шатра своего. А в руке у него, быдто связка ключей от погреба, гремит целый пучок «Егориев». Да как гаркнет на весь Кавказ: «Вперед, орлы! » Ну, мы и попрем на штык. А после свары Ермолов тут же, без промедления, всем молодцам да ранетым на грудь по «Егорию» вешает… Да-а, брат, не повезло тебе, Ляксандра!

Бестужев не жил в казарме, а снимал две комнатенки в нижнем этаже небольшого домика; здесь он сбрасывал шинель солдата, надевал персидский халат и шелковую ермолку на голову, садился к столу — писать! Русский читатель ждал от него новых повестей — о турнирах и любви, о чести и славе. А по ночам он слышал дикие крики и выстрелы в городе… Шнитников его предупреждал:

— Александр Александрович, будьте осторожны, голубчик!

Вокруг бродят шайки Кази-Муллы, и в Дербенте сейчас неспокойно.

— Я свою жизнь, если что случится, — отвечал Бестужев, — отдам очень дорого. Сплю с пистолетом под подушкой!

Кази-Мулла (учитель и пестун Шамиля, тогда еще молодого разбойника) неожиданно спустился с гор и замкнул Дербент в осаде. Начались сражения, Бестужев ринулся в схватки с таким же пылом, с каким писал свои повести.

— Один «Георгий» меня миновал, — признавался он друзьям, — но теперь пусть лучше погибну, а крест добуду…

Шайки Кази-Муллы отбросили, и в гарнизон прислали два Георгиевских креста для самых отличившихся рядовых.

— Ляксандру Бестужеву.., ему и дать! — галдели солдаты. — Он и пулей чеченца брал, он и на штык неробок.

«Приговор рядовых» отправили в Тифлис, и Бестужев не сомневался, что Паскевич утвердит его награждение. В это время он любил и был горячо любим.

Ты пьешь любви коварный мед, От чаши уст не отнимая…

Готовишь гибельный озноб — И поздний плач, и ранний гроб.

Оленька Нестерцова, дочь солдата, навещала его по вечерам — красивая хохотунья, резвая, как котенок, она (именно она!) умела разгонять его мрачные мысли.

— Вот, Оленька! Добуду эполеты, уйду в отставку и вернусь в Питер, чтобы писать и писать.

— А меня с собой не возьмешь разве?

— Глупая! Мы уже не расстанемся…

Женитьба на солдатской дочери Бестужева не страшила, ибо отец его, дворянин старого рода, был женат на крестьянке.

Майор Шнитников и Таисия Максимовна обнадеживали декабриста:

— Быть не может, чтобы в Тифлисе не утвердили «приговор» о награждении вашем. Вот уж попразднуем!..

Однако в восемь часов вечера 23 февраля 1833 года какой-то злобный рок произнес свое мрачное слово: нет. Оленька Нестерцова, как обычно, пришла навестить Бестужева, но в комнатах его не оказалось, а денщик Сысоев раздувал на крыльце самовар.

— Аксен, — спросила его девушка, — не знаешь ли, где сейчас Александр Александрович?

— Да наверху.., у штабс-капитана Жукова с разговорами.

Вишь, самовар им готовлю, да не разгорается, язва окаянная!

— Скажи, что я пришла.

— Ага. Скажу…

Выписка из архивов дербентской полиции: «Бестужев явился на зов.., между им и Нестерцовой завязался разговор, принявший скоро оживленный характер. Собеседники много хохотали, Нестерцова в порыве веселости соскакивала с кровати, прыгала по комнате и потом бросалась опять на кровать. Она „весело резвилась“, — по ея собственному выражению, но вдруг…»

Раздался выстрел, комнату заволокло пороховым дымом.

— Ну, вот и все.., прощай, дружок! — сказала она.

Свеча, выпав из руки Бестужева, погасла. Он выбежал в сени, чтобы разжечь вторую, а когда вернулся, пороховой угар в комнате уже разволокло на тонкие нити. Ольга лежала поперек кровати, платье ее намокало от крови, она безжизненно и медленно сползала вниз головою на пол, при этом продолжая еще шептать:

— Это я.., одна лишь я виновата. Бедный ты…

— Нет! — закричал Бестужев, разрыдавшись над нею.

Он совсем забыл, что сегодня ночью, проснувшись от криков, взвел курок и сунул пистолет под подушку. Оружие лежало между стенкою и подушкой; Ольга нечаянно тронула его — и пуля вошла в нее! Со второго этажа спустился штабс-капитан Жуков:

— Самовар готов. А чего здесь стреляли?

— Сашка не виноват, — сказала Ольга, зажимая ладонью рану, и пальцы ее казались покрытыми ярко-вишневым лаком.

Жуков остолбенел от увиденного.

— Беги к Шнитникову, — попросил его Бестужев. — Расскажи ему все, что видел…

Врачи не могли спасти девушку. Ольга умирала в жестоких страданиях, но до самого последнего мгновения (уже в бреду) благородная подруга декабриста повторяла только одно:

— Бестужев не виноват.., резвилась я, глупая. И не знала, что пистолет… Сашка любил меня, а я любила моего Сашку…

Казалось бы, все ясно: роковая случайность. Шнитников, выслушав следователей, посчитал дело законченным. Но не так думал командир батальона Васильев.

— Он и на помазанников божиих руку поднимал, — говорил Васильев, намекая на участие Бестужева в восстании декабристов. — Так что ему стоит шлепнуть из пистоля какую-то безродную девку?

Началось второе — придирчивое — расследование.

— Зачем вы держали заряженный пистолет наготове?

— А как же иначе! — отвечал Бестужев. — На днях в соседнем доме изрубили целое семейство, в доме напротив зарезали женщин, под моими окнами не раз находили убитых… Я не страшусь погибнуть в бою, но мне противна сама мысль, что я могу быть зарезан презренным вором. Потому и держал пистолет под подушкой!

Ольга перед кончиной столь часто повторяла о невиновности Бестужева, что это дошло и до Тифлиса, откуда Паскевич устроил нагоняй Васильеву, а дело велел «предать воле божией». Но Георгиевского креста декабрист, конечно, не получил.

— Теперь и не надо! — сказал он Шнитникову, а перед Таисией Максимовной не раз плакал:

— Себя мне уже давно не жаль, но я век буду мучиться, что погибла юная жизнь…

Отныне уже никто не видел его смеющимся. Он часто говорил о смерти, которая уберет его с земли как солдата и оставит жить на земле как писателя. Александр Александрович начал сооружать над морем памятник. Сохранилась фотография могилы Оленьки, сделанная в начале нашего столетия. Надгробие представляло собой массивную колонну из дикого камня. Со стороны запада на обелиске была изображена роза без шипов, пронзаемая зигзагом молнии (намек на выстрел! ), а под розою одно лишь слово: «Судьбам. Трехгранную призму, на которой высечены слова эпитафии Дюма, свергла наземь чья-то злобная рука…

***

Через год он был произведен в чин прапорщика и пришел проститься с могилою Оленьки; из крепости уже трубил рожок…

О дева, дева, Звучит труба!

Румянцем гнева Горит судьба!

Уж сердце к бою Замкнула сталь,

Передо мною — Разлуки даль.

Но всюду-всюду,

Вблизи, вдали, Не позабуду

Родной земли;

И вечно-вечно -

Клянусь, сулю! -

Моей сердечной

Не разлюблю…

Современник пишет, что почти все дербентцы провожали его «верст за 20 от города, до самой реки Самура, стреляя на пути из ружей, пуская ракеты, зажигая факелы; музыканты били в бубны и играли на своих инструментах, другие пели, плясали.., и вообще вся толпа старалась всячески выразить свое расположение к любимцу своему Искандер-беку (как называли горцы Бестужева).

1837 год застал его в Тифлисе — в этом году погиб на дуэли Александр Пушкин; полковник Мирза-Фатали Ахундов прочел декабристу свои стихи на смерть великого русского поэта.

Бестужев перевел стихи Ахундова с азербайджанского на русский язык — они разошлись по всему Кавказу в списках.

Это был его венок на могилу убитого друга.

А весною на рейде Сухуми уже качались корабли Черноморской эскадры, шла погрузка десанта на палубы. Оставались считанные дни до отплытия.

Ветер наполнил паруса, унося эскадру к мысу Адлер.

На палубе сорокачетырехпушечного фрегата «Анна» солдаты распевали сочиненную Бестужевым песню:

Эй вы, гой-еси, кавказцы-молодцы,

Удальцы да государевы стрельцы!

Посмотрите, Адлер-мыс недалеко,

Нам его забрать и славно, и легко…

Ай, жги-жги, говори,

Будет славно и легко!

Вот и мыс Адлер… День был теплым.

Легкая волна напомнила Бестужеву его повести…

Сердце кольнуло болью о былом — невозвратном:

Я за морем синим, за синею далью

Сердце свое схоронил.

Я тоской о былом ледовитой печалью

Грудь от людей заградил…

Прямо из бурунов прибоя десант шел в атаку, и белое прибойное кружево великолепно рифмовалось с фамилией самого Бестужева.

Здесь, на мысе Адлер, все и закончилось навеки!

Никто не видел ран Бестужева, не видел его убитым.

В трескотне выстрелов, размахивая шашкой, он ускакал в чащу чеченского леса, словно в легенду, и увел за собой свою легендарную жизнь писателя, декабриста, воина…

Кавказская литература наполнена версиями о его гибели.

Один сослуживец Бестужева в старости вспоминал, что «тело его не нашли меж убитыми, а на одном из черкесов найдены были его пистолеты и кольцо, и поэтому сначала долго думали, что он взят в плен». За точные сведения о судьбе Бестужева штаб Кавказского корпуса объявил награду! Явился за наградой чеченец с гор, который (в знак примирения с русскими) повесил шашку себе на грудь.

— Искандер-бека не ищите, — сказал он. — Конь занес его прямо в толпу черкесов, они взяли его, долго разговаривали о чем-то, а потом изрубили его своими шашками…

Говорили, будто главнокомандующий на Кавказе получил от Бестужева записку: «Я в плену. Меня зорко стерегут, я опутан какой-то сетью… Вере отцов не изменил и продолжаю любить родину. Я написал большое произведение, которое меня прославит. Привет братьям и всем, кто не забыл изгнанника Александра Бестужева».

Народная молва приукрасила эту легенду одной деталью.

— Передайте Бестужеву, — наказал якобы Паскевич, — чтобы сидел в горах, пока мы весь Кавказ не завоюем. Если же с гор спустится, то будет до смерти заключен в крепости…

Сухумские старожилы свято верили, что где-то высоко в аулах живет, словно горный орел, какой-то русский офицер, которого зовут Искандером; он высок, строен, умен и образован, пользуется средь горцев почетом, но они стерегут его денно и нощно, чтобы он не бежал в долину…

Писатель П. В. Быков со слов своего отца, лично знавшего Бестужева, писал: «Какой-то казак будто бы клялся и божился ему, что видел Александра Бестужева в богатой сакле, что у него жена-красавица, за которой он взял хорошее приданое, и что он по секрету (от горцев) выкупает наших пленных, а они этого даже не подозревают…»

Иногда пленных выкупали за поваренную соль, в которой горцы всегда остро нуждались. Старый кавказский воин Г. И. Филипсон писал в своих мемуарах: «В 1838 году я узнал, что у убыхов есть в плену какой-то офицер, но когда его выкупили за 200 пудов соли, оказалось, что это был прапорщик Вышеславцев, взятый горцами в пьяном виде и надоевший своим хозяевам до того, что они хотели его убить… Бестужев пропал без вести. Мир душе его! Он не дожил до серьезной критики своих сочинений, которые читались всегда с упоением».

***

Бестужев-Марлинский, как и его соратник Рылеев, умел сочетать романтику литературы с романтикой революции. В мемуарах декабристов он представлен «запальщиком» активности, «горячей головой» — в буре восстания он вывел Московский полк на Сенатскую площадь. После поражения восставших Бестужев решил не скрываться от суда — сам явился на гауптвахту Зимнего дворца и сдал шпагу. Благородный рыцарь, он не страшился расправы и в письме к Николаю I открыто признал, что хотел привлечь Измайловский полк, чтобы во главе его атаковать дворец…

Пропал без вести! За этими словами всегда есть надежда, и всегда в таких словах кроется непостижимая тайна. Когда я был на Кавказе в тех местах, мне все казалось, что сейчас с гор спустится стройный офицер в белом бешмете с газырями и, подав мне руку, печально спросит:

— Неужели моих повестей больше не читают? Жаль…

0


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Бестужев Александр Александрович