Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Письма А.Н. Дубельт к мужу.


Письма А.Н. Дубельт к мужу.

Сообщений 1 страница 10 из 80

1

Письма Анны Николаевны Дубельт к  мужу

В ГАРФ в личном фонде Леонтия Васильевича Дубельта хранятся 106 писем его жены — Анны Николаевны за 1833—1853 гг. адресованные «бесценному другу Левочке». Это, очевидно, большая часть писем, которые за тридцатилетнюю супружескую жизнь написала к мужу Анна Николаевна. Писем за 1833—1848 гг. немного, так как в эти годы Анна Николаевна подолгу жила с мужем в Петербурге. Основная часть писем относится к 1849—1853 гг., когда она практически безвыездно жила в своем тверском имении Рыскино. Судя по содержанию писем, можно предположить, что это не все письма, написанные Анной Николаевной к мужу за эти годы. Вероятно, некоторые письма не сохранились. К сожалению, неизвестно, сохранились ли письма самого Дубельта к жене. Лишь малая часть их была опубликована в 1888 г. в ноябрьском номере «Русской Старины», двоюродным племянником Леонтия Васильевича — Евгением Ивановичем Дубельтом. Тем большую ценность приобретают письма Анны Николаевны: ее обстоятельные ответы на вопросы мужа позволяют представить содержание писем самого Леонтия Васильевича.

Анна Николаевна Дубельт (1800—1853) происходила из старинного дворянского рода Перских. «Фамилии Перских многие Российскому престолу служили разные дворянские службы и жалованы были от Государя в 7160/1652 и других годах поместьями. Все сие доказывается жалованными на поместья грамотами, означенным в присланное из Тверского дворянского собрания родословной книге и справками с отказных книг»*.

Мать Анны Николаевны, Елизавета Семеновна, была из древнейшего русского рода Мордвиновых и приходилась родной сестрой Николаю Семеновичу Мордвинову (1792—1869), адмиралу, члену Государственного Совета, члену Российской Академии Наук, председателю Вольного экономического общества. Отец Анны Николаевны, Николай Афанасьевич (1760—1832). служил по гражданскому ведомству, семья Перских долгое время жила в Киеве и была хорошо знакома с семьей Раевских.

В июле 1815 г. дежурным штаб-офицером корпуса, которым командовал генерал от кавалерии Н.Н. Раевский был назначен двадцатитрехлетний Л.В.Дубельт (1792—1862). По словам С.Г. Волконского, Дубельт стал «своим человеком» у Раевских. Очевидно, там и познакомилась Аннинька Перская с «бесценным другом Левочкой». В 1818 г. они поженились, в октябре 1819 г. у них родился сын Николай, а в 1822 г. Михаил. В мае 1822 г. Леонтий Васильевич получил Старо-Оскольский полк, которым командовал до 1828 г. Затем отставка «по домашним обстоятельствам», и семья Дубельтов переехала в Тверскую губернию, где находилось родовое имение Перских Рыскино, полученное Анной Николаевной в приданное. Анна Николаевна оказалась деловой и предприимчивой женщиной. Она прикупила близлежащие земли у соседских помещиков и повела хозяйство так, что имение постоянно давало доход, который позволял не только помогать мужу, с 1830 г. находившемуся постоянно в Петербурге, но купить и подарить ему дом в столице. В 1842 г. Анна Николаевна получила в наследство поместья в Московской губернии: село Петрищево и деревню Медведково Богородского уезда.

Умерла Анна Николаевна в феврале 1853 г., похоронена в Петербурге на Смоленском православном кладбище. После ее смерти по завещанию имения перешли к сыновьям: тверское к старшему Николаю, московское к Михаилу.

Николай Леонтьевич Дубельт (1819—1874) воспитывался в Пажеском корпусе, в 1837 г. был выпущен корнетом и определен в Кавалергардский полк, в 1841—1844 гг. был начальником школы кантонистов

* Бобринский. Дворянские роды, внесенные в общий гербовник. Спб. 1890. ч. II, с. 229.

этого же полка. В 1844 г. назначен в чине штабс-ротмистра флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству и старшим адъютантом управления делами Императорской Главной квартиры и собственного Его Величества конвоя. В 1849 г. по Высочайшему повелению он был направлен в Вену для поднесения австрийскому императору ордена Св. Георгия, в том же году участвовал в «сражении против мятежных венгров» и за мужество и храбрость под крепостью Коморно награжден орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом и произведен в полковники. В 1852 г. он был назначен командиром Белорусского Гусарского генерал-фельдмаршала графа Радецкого полка, в 1856 г. произведен в генерал-майоры. В 1869 г. он подал прошение об отставке по болезни. За выплату Дубельту полной пенсии ходатайствовал Вел. Кн. Николай Николаевич (старший): «Генерал Дубельт прослужил около 30 лет в войсках Гвардии как в мирное, так и в военное время, постоянно отличался добросовестным и отличным исполнением всех возлагаемых на него поручений и вполне заслуживает особой монаршей милости»*. В письмах Анны Николаевны за 1852 г. говорится о намерении Николая жениться. Называются две претендентки: Н.Львова и Сенявина. Однако, женился Николай Леонтьевич значительно позже на Александре Ивановне Базилевской. Детей у них не было. Умер Н.Л. Дубельт в 1874 г., «страдая сильными невралгическими припадками с ослаблением нижних конечностей». Похоронен в Петербурге на Смоленском кладбище вместе с родителями. Согласно последнему формулярному списку за 1869 г. за Н.Л.Дубельтом «состояло имений в губерниях: С.-Петербургской, Тверской, Тульской и Псковской 8207 десятин земли, на которых поселено 1252 души»**.

Михаил Леонтьевич (1822—1900), как и брат, воспитывался в Пажеском корпусе и также был зачислен корнетом в Кавалергардский полк. Служил он преимущественно на Кавказе в Апшеронском полку. В 1852 г. «за отличие в делах против горцев « произведен в подполковники, в 1853 г. — в полковники. В 1853 г. М.Л. Дубельт как состоящий для особых поручений у министра внутренних дел был командирован в Смоленск для исследования причин развития цинги в воинских командах, в том же году освидетельствовал запасы продовольствия в Бессарабии, Новороссийском крае, в 1857 г. наблюдал за действиями по рекрутскому набору, производил инспекторский смотр Московского военного госпиталя. В 1856 г. Высочайшим приказом был назначен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству. В ноябре 1863 г. уволен в отставку с мундиром «по домашним обстоятельствам». Жил в Москве, Петербурге, за границей. В 1886 г. подал прошение на имя Александра III об определении вновь на службу с предоставлением какой-либо должности. Император начертал: «Можно было бы попробовать дать ему место хоть коменданта, посмотрим будет ли способен. Уволить всегда есть возможность, если не годится»***.

Михаил Леонтьевич был определен комендантом Александропольской крепости. В 1890 г. в связи с упразднением должности коменданта уволен с пенсией и мундиром. В годовой аттестации о нем сказано: «здоровья слабого, умственных способностей удовлетворительных, нравственных качеств посредственных, воли слабой, не отвечает своему назначению, по преклонным летам и слабому здоровью не способен к самостоятельной деятельности ****

Умер М.Л. Дубельт в Петербурге, похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Одним из самых ярких и вместе с тем самым трагичным эпизодом его жизни была женитьба в феврале 1853 г. на дочери А.С. Пушкина — Наталье. О подготовке к свадьбе много говорится в письмах Анны Николаевны. Брак этот оказался неудачным, супруги разъехались в 1861 г., в 1864 г. Наталья Александровна получила вид на право проживания отдельно от мужа, а в 1868 г. — развод. Ее вторым мужем был принц Николай Вильгельм Нассауский. От брака Дубельта с Пушкиной осталось трое детей: Наталья (1854—1926), Леонтий (1855—1894), Анна (1861—1919). Двое старших детей воспитывались в семье Ланских, младшую дочь Анну воспитывала Александра Ивановна Дубельт (урожд. Базилевская) и ее сестра Елизавета Ивановна Суворова. Наталья Михайловна Дубельт впоследствии уехала к матери в Висбаден, в 1881 г. она вышла замуж за полковника Арнольда фон Бесселя (1826—1887). Их сын погиб во французском плену в 1945 г.

Леонтий Михайлович Дубельт учился в Пажеском корпусе, откуда из-за несчастного случая (ранения в грудь) был отчислен, затем обучался в Морском корпусе, который кончил с отличием. Был женат на княжне Агриппине Оболенской, детей у них не было.

* РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 5192.

** РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 5192.

*** РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 26439.

**** РГВИА. Ф. 400. Оп. 9. Д. 26439.

Анна Михайловна (в семье ее называли Ниной) вышла замуж за А.П. Кондырева, служащего Министерства внутренних дел. Овдовев в 1900 г., она осталась с тремя маленькими детьми: Павлом (1892— 1919), Натальей (1894—1903), Александром (1897—1915). Она постоянно нуждалась в средствах, неоднократно обращалась за помощью в Постоянную комиссию для пособий нуждающимся ученым, литераторам и публицистам при Петербургской Академии наук, продавала и некоторые бумаги из семейного архива.

Письма Анны Николаевны Дубельт были проданы родственниками A.M. Кондыревой литературоведу Н.О. Лернеру. Лернер собирался подготовить их для публикации в сборнике «Звенья», издаваемом В.Д. Бонч-Бруевичем. Смерть Лернера в 1934 г. помешала осуществить эти замыслы. Вскоре письма были куплены Литературным музеем, где и хранились до 1951 г. После ликвидации рукописного отдела музея письма были переданы в ЦГАОР (ныне ГАРФ), где они хранятся и сейчас (Ф. 638. Оп.1. Д. 26, 27).

Текст писем публикуется с сохранением орфографии середины XIX в. и языковых и стилистических особенностей автора, вышедшие из употребления буквы и буквосочетания заменены на современные; подчеркивания сохраняются, курсивом воспроизводятся приписки.

Полное соответствие текста печатному изданию не гарантируется. Нумерация вверху страницы. Разбивка на главы введена для удобства публикации и не соответствует первоисточнику.
Текст приводится по источнику: «Российский архив»: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII-XX вв. Альманах: Вып. XI — М.: Редакция альманаха «Российский архив». 2001. — 672с.; ил.

0

2

Письма А.Н. Дубельт к мужу

Письмо 1

1833. 28 майа. В. Волочек

Милый Лева, вот я и в Волочке. Славно доехали! Я не чувствовала, как доехала, так было приятно; настоящая прогулка! Верно, и тебе будет приятно, мой друг, слышать и знать, что я весела, здорова и качусь припеваючи. Машинька и муж ея такие добрые, такие милые, что, кажется, каждый день, каждую минуту любишь их больше и больше. Какое это милосердие божие, что я с ними поехала! Жаль только, что бедный Степан Поликарпович не очень здоров, все время страдает флюсом и кашлем, все эти дни правая щека была так распухши, что жаль смотреть. Колин1 кашель почти прошел, а кроме того он совсем з доров.

Душинька Левочка, здоров ли ты? Мой ангел, береги себя хорошенько, и не забудь Карпу приказать сей час позвать доктора, если ты будешь нездоров. Пожалуйста, голубчик, спроси Ве-риньку, не забыла ли она отдать один Эрмитажный билет Марье Васильевне? А сию последнюю спроси, получила ли.

Хлопочи поскорее, душечка, найти жильцов вместо Наташи2, чтоб эти комнаты недолго стояли пустыми.

Поклонись Вериньке и Львовым.

Ты думаешь, что я из Волочка так и сворочу в Рыскино? Совсем нет, я провожу наших милых Лавровых до Выдропуска, там переночуем и завтра разъедемся. Уж ехать вместе до самого нельзя, так ли душинька?

Когда мы выехали из Петербурга, Дуняша забыла Надеждин камлотовый салоп, который ей было велено надеть в дорогу, и забыла его на дворе, повешенным на веревке. Спроси Карпа, видел ли он этот салоп и прибрал ли его? Как скучны наши девушки, всю дорогу ехали простоволосые и без всего, дали им салоп — так надо было его забыть! И вот то худо, если он пропадет. Прощай, душечка милый мой, целую тебя от всей души.

От всего сердца обнимаю вас, бесценный Леонтий Васильевич, Слава богу, путь наш до сего времени был благополучен и к неизъяснимому моему удовольствию, как Анна Николаевна, так и милые молодые друзья мои Николинька и Мишинька3 здоровы. Сегодня мы с ними расстаемся и сколько жалеем, об этом уже и рассказать трудно. Желаю, чтоб вы были совершенно здоровы.

Преданный Вам душою С<тепан> Лавр<ов>.

0

3

Письмо 2

30-го майа. Рыскино

Третьего дня писала я тебе мой милый друг, из Волочка, что мне грустно было расстаться с Машинькою, пока была возможность ехать еще с нею хоть одну станцию. Итак, мы из Волочка пустились в 9-ть часов вечера на своих лошадях в Выдропуск. Тут шоссе уже нету, а станция 33 версты, и мы приехали на место часу в третьем утра прямо в гостиницу, где, не раздевавшись, прилегли и уснули до семи часов. Тут встали, напились чаю, распростились и разъехались: Машинька в Торжок, а мы сперва к Благочинному на полчаса, а там в Рыскино. Погода последние два дня была чудесная, но вчера, в день нашего сюда приезда, почти в ту минуту, как мы въехали в наши владения, пошел дождь, который лил весь день и всю ночь. Сегодня немножко попрыскало, но зато холодно и очень ветрено. Я забыла тебе сказать, что мы долго ехали до Волочка по двум причинам: 1-е потому, что две ночи ночевали, а 2-е от того, что нашу коляску два раза чинили, ось сперва, а там шину, что взяло у нас по крайней мере часов шесть или более. Но нам не скучно было. Я в жизни не помню, чтоб мне была такая приятная дорога, кроме только, как когда мы ездили с тобою в коляске, одни, в Белоруссию, в первый год нашей женитьбы, тогда тоже мне было очень весело. Это удивительно, что за добрая, что за славная, что за милая Машинька.

31-го утро

Левочка, душинька, сделай милость, примись хорошенько похлопотать о том камне, за который нам денег не выдают. Подрядчик Митрофан Астафьев и сам не платит, и ссылается на майора Шванибаха, что тот ему денег не выдает, а за несколько сажень битого камня и совсем не заплатил ни гроша, говоря, что майор удержал эти деньги у себя. Похлопочи, душечка, прошу тебя не ленись.

Приехав сюда, я застала здесь первое письмо твое, милый друг. Ты был прав, душа моя, эта белая башня в Ижоре был точно пограничный столб, а не колокольня. Ты пишешь, что тебе приносят для корректуры листы моего романа Думаю я4. Пожалуйста, поправляй осторожно, чтоб не исправить навыворот. Да еще, мой друг, не забудь, что первый том оригинальный, аглицкий, у Смирдина9, для вырезки того листка, который по ошибке вырезали не по русски. Пожалуйста, душечка, постарайся, чтобы не пропал этот листок, чтоб его вклеили назад в книгу и чтоб книга не пропала. Когда кончут всю эту операцию, то возьми эту книжку к себе и прибери ее у себя, да не потеряй, и посмотри хорошенько, чтоб этот вырезанный листок был вклеен на место.

Когда я поехала из Петербурга, там остались неубранными: 1-е мои образа, привезенные отсюда, в позолоченном окладе: Божья матерь и Николай Чудотворец. Первый в твоем кабинете, а другой, кажется, в зале. Пожалуйста, береги их, чтоб были целы. Со стены их не снимай, но вели Карпу очищать с них пыль, также и с других образов. 2-е осталась зимняя лакейская ливрея, новая, на медвежьем меху в темной кладовой, ничем не завешена. Прикажи Карпу завернуть ее в толстую простыню, выколачивать мех почаще и беречь, чтоб моль не завелась. 3-е остались в комнате две коленкоровые занавески на стеклянных дверях. Вели их или прибрать, или беречь, чтоб не пропали, особливо когда Александра Константиновна6 будет у нас гостить, так чтоб ея девушки не увезли этих занавесочек. Ты не смейся, душинька, что я так хлопочу о них, ведь они сделаны были и висели, где ты думаешь? В Путивле! В новой пристройке! То как же мне расстаться с ними?

2-го июня

Вчера был у меня Благочинный, и я его расспрашивала о камне, точно ли майор Шванибах удержал деньги, он также утверждает, что деньги им задержаны, он во всем околодке задержал плату, у нас одних задержал более 150 <рублей>, ибо за иные совсем не заплатил. Похлопочи, душечка, он такой обидчик, что это ужас. Он же и прошлаго года обижал и Потапа и будовских крестьян. Пожалуйста, не откладывай этого дела в долгий ящик. Бедные мужики работали целую зиму и им теперь платы не отдают. Подрядчика зовут Митрофан Астафьев, он живет в Выдропус-ке, а майор Федор Антонович Шванибах.

Хотела прислать тебе денег на этой почте, но Потап встретил меня только с 80-ю <руб-лями>, и то на серебро, да я довезла 100 <рублей> ассигнациями, вот и все тут. Хлопочу, чтоб продать муки и послать к тебе хоть сколько-нибудь денег. Похлопочи же и ты за нас. Мельница готова, но все еще мелит с починкою. Все навещают меня да мешают мне, а я еще ни у кого не была. Всякой день гости, такая скука, да еще что за гости!

Досадно, что все больны: М»* Benoot и Миша в такой же сыпи, как был Коля в Петербурге и оба лежат в постеле.

0

4

Письмо 3

1833. 6-го июня. Рыскино

Душа моя, я получила твои письма и посылку с прищепами, за все крайне благодарю тебя. Только досадно мне, что ты не знаешь себе цены и отталкиваешь от себя случай сделаться известным Государю7, когда этот так прямо и лезет к тебе в рот. Зачем ты не послушал Адлерберха8? Напрасно! Адлерберх не дитя, уж верно не предложил бы тебе ничего такого, что бы не могло быть сделано. Читая твое письмо, мне было смешно и досадно. Смешно сравнению твоему с журавлем, а досадно, что ты пятишься назад, когда добрые люди тянут тебя вперед. Поверь, что смелостию всегда выиграешь более. Отчего брат Петр, отчего А.Н. Мордвинов9 выигрывают? Смелостию. А напротив, боязливый человек всегда теряет. Нынче скромность вышла из моды, и твой таковой поступок не припишут скромности, а боязливости и скажут: «Видно у него совесть нечиста, что он не хочет встречаться с государем!» Послушайся меня, Левочка, ведь я не могу дать тебе худого совета, не пяться назад, а иди навстречу таким случаям, не упускай их, а, напротив, радуйся им.

Извини меня, мой голубчик, за мою проповедь, право от души говорю, желая тебе и детям добра. Не сердись душечка!

Вот что дурно, что мы как приехали сюда, все больны.

Mme Benoot очень была больна, еще и теперь насилу бродит и не может на свет смотреть и кашляет ужас как, и похудела бедняжка. Миша тоже прохворал сыпью, как Коля, и дней пять не выходил из горницы, а двое суток пролежал в постеле, в жару. Теперь моя очередь, у меня сыпи нет, но вся болезнь сосредоточилась в горле, которое так болит, да так болит, что хоть караул кричать. Особливо по ночам, это ужас! Я каждую ночь думаю, что у меня в горле воспаление. Ни глотать, ни говорить, ни дышать не могу без ужасной боли, голову всю разломит, жар несносный, пульс бьется шипче часовых секунд, во всем теле волнение, а боль в горле, как помнишь, зимою была у меня боль зубов? Ну, почти такая, и что всего досаднее, что ничто не помогает. Я переменяла полосканий разных, а боль тут как тут. Днем полегче, но к ночи усиливается, и всю ночь мучусь ужасно. Это с субботы, а сегодня вторник. Боль засела в горле, да и все тут! Что хочешь делай, а она не идет прочь. И так досадно, дела пропасть, надо везде присмотреть, а не смею из горницы выдти; жара ужасная, а я в теплой кацавейке, вся обвязана, окна и двери все закрыты — каково мучение! Зато погода славная. Дождичек изредка помачивает землю, но так осторожно, что грязи вовсе нет, а только смачивает землю сколько нужно. Дай, Бог, чтоб такая погода простояла все лето.

По твоему последнему письму, которое я получила вчера (оно от 1-го июня), ты должен быть теперь в Фалле10. Напиши, голубчик, все подробно, как ты доедешь и вернешься, все расскажи без изъятия. Я люблю знать, где, когда, что ты делал.

А вот что скверно! Деньги не даются как жар птица. Нет денег, да и только! Ничего не могу с рук сбыть. В шкатулке всего на все 130 <рублями>, на все расходы, да и к тебе мне страх как хочется послать, ты, я думаю, также без денег, бедняжка. Я столько у тебя забрала, что не знаю, как и отдать. Уж настоящий журавль в болоте, увязла с носом и с ногами! Ты нос, а я ноги — ни того ни другого не могу вытащить! Напиши, Лева, как ты перебиваешься и можешь ли потерпеть моего подкрепления недельки две, три? Зачем ты мне ничего не пишешь о пребывании государя в Фалле, верно А.Н. Морд<винов> тебе рассказывал. Напиши, душечка, ведь знаешь, как я люблю слышать все, что касается до нашего славного Царя.

А у нас вот какие вести: 1-е — сегодня начали навоз возить, такая суматоха, что ужас. Хлопочут, кричат, настоящая ярмонка. 2-е — Анна Прокофьевна оставляет Медведевых и едет гостить к нам опять в Рыскино. Я рада ей, потому что люблю ея веселый нрав, и боюсь много иметь хлопот с нею. Она любит во всем учить и во все мешаться, а я этого не люблю.

Нынче малейшая неприятность вредна моему здоровью, и я боюсь, что я часто буду больна от того, что должна буду молчать или говорить по пустому.

Не знаю, писала ли я тебе, что мельница готова и очень красива, еще худо мелит, то ветру нет, то встретится починка. Сначала всегда так. Дай Бог только, чтоб уцелела. Прощай, мой милый, целую ручки твои за прищепы. Сегодня уж их привили.

Душечка, не забыл ли ты о студенте для математики. Коля совсем здоров.

0

5

Письмо 4

6-го июля. Рыскино

Вообрази, Лева, как обидно, что я, такой аккуратный человек, пропустила Машиньку, не выставив для нее лошадей в Выдропуске, и допустила ее нанять в яму лошадей, чтоб снова приехать. Не знаю почему я ожидала ее только к 10-му, и потому надеялась, что до того еще получу от нее письмо, и только 4-го послала в город, послала, а она и тут. Прежде, чем человек вернулся из города, Машинька под вечер 4-го числа приехала к нам. Я себе простить не могу моей оплошности. Только что Машинька приехала, и письмо ее привезли, где она пишет, что 4-го полагает быть в Рыскине. Получи я это письмо днем раньше, я бы успела послать лошадей в Выдропуск. Так нет, провозилась, пока опоздала. Настоящая возюхина! Не правда ли?

Добрая Машинька пробыла у нас двое суток, завтра едет. Жаль будет и пусто будет очень, как они уедут, они такие добрые, такие милые люди, что нельзя их не любить от всей души. Эти два дня пролетели как две минуты.

Видайся с ними почаще и люби их, как они того достойны, прошу тебя, мой ангел. Степан Поликарпович так добр, умен, рассудителен, мил, что нельзя не любить и не уважать его от всего сердца. Я такого достойного человека, право, редко встречала. Только ты с ним похож да Сенюш-ка. Добрее вас трех и скромнее, право, на свете нет.

Машинька привезла мне счастье, только она приехала и деньги появились. Продала я ржи 60 четвертей за 930 <рублей> на монету, 210 <рублей> задатку оставлю себе на расходы, а 720 <рублей>, когда получу, пришлю тебе. Так я рада, что могу прислать тебе денег! Мне хотелось было послать их тебе со Степ<аном> Поликар<повичем>, но еще не получены. Обещают принесть в конце этой недели. Уж нечего делать, пришлю по почте.

Я хочу проводить наших милых Лавровых до Волочка и объехать туда на Выдропуск, потому что прямая дорога на Волочек очень грязна и очень дурна.

Вообрази, как обидно, оба эти дни, что Машинька здесь, все дождь идет, изредка прояснеет, и опять дождь. Ни разу не могли мы ни обедать, ни чаю пить на воздухе, ни даже на балконе. В саду гуляли раза два, все поднявши платье от мокроты, в калошах и то беспрестанно боясь промочить ноги. Нельзя ни посидеть, ни порядочно погулять по саду. Все бежит домой от дождя. Беда, да и только!

Я получила твое последнее письмо от 27-го июня. С нетерпением буду ожидать известия о Думаю про себя, а еще с большим нетерпением буду ждать от тебя присылки хоть двух или хоть одного экземпляра. Ежели останется за нами, то уж ты не пожалей трудов, чтобы напечатать и объявить об этой книге в газетах. Только надо просто делать, как делают другие — объявить самому в газетах на свой счет да самому и похвалить, по крайней мере хоть объявлять почаще. Надо раздать и книгопродавцам, и на буксир потянуть Андрея Глазунова, нашего приятеля. Особливо объявлять в газетах как можно больше и чаще.

Приостановись давать денег, душечка, за нашего садовника. Его барин здесь, и садовник здесь просит денег* для уплаты оброку, так это будет двойная плата. Садовник говорит, что в Петербурге этот господин совсем ему не барин, а барин здешний майор Шванибах и что здесь ему надо и оброк вносить. Так эдак мы можем вдвойне платить нашему садовнику, что будет довольно убыточно — он очень добрый малый, послушен, смирен, но плохой садовник.

* Далее зачеркнуто: давать (прим. публ.).

7-го июля, утро

Вообрази, Лева, что мы так вчера хохотали, что давно я не помню такой хохотни между нами; все нас смешило, а больше всех Анна Прокофьевна. Степан Поликарпович тебе расскажет, какая она шутиха. К этому, вздумала я подчивать моих гостей шеколадом после обеда. Павел, повар, сварил его и принес в горницу наливать. Он никогда не бывал с парадного крыльца ни в старом, ни в новом зале и заблудился; что всего смешнее, это то, что, беспрестанно желая скрыть себя и шеколадницу от нас, он поминутно попадал в ту комнату, где мы сидели, и не нашед ни приготовленных чашек, ни Аристара, кои оба были налицо в буфете, он с шеколадницею побежал стремглав назад в кухню, и опять мимо нас, и таким образом унес предмет наших ожиданий, шеколад, с собою. Нам так смешна стала эта беготня, что мы хохотали, как дети, и после уж все смешило нас.

Вечер

Машинька хотела сегодня ехать, но осталась за погодою, дождь ливмя льет целый день, сыро, холодно — достойное вознаграждение за прошедшие жары. Между тем Родивон Васильевич принес и остальные деньги за рожь, 720 <рублей> на серебро, которые я просила наших Лавровых к тебе довезть. Они взялись, и так, ты получишь от Степана Поликарповича 720 <рублей> на серебро, то есть 180 целковых <рублей>, что составляет 675 <рублей> на ассигнации. Я полагаю этим заплатить 500 <рублей>, что ты мне дал на дорогу, а остальными 175 <рублей> заплати какой хочешь долг. Кроме того, я еще останусь тебе должна, уж тут прошу тебя, мой голубчик, потерпи, пожалуйста — денег в виду нет, а коли будут, то еще пришлю для уплаты остальных долгов моих.

Посылаю тебе на показ рыскинский колос, еще незрелый, чтоб ты видел, как он хорош, и как зерна будут велики. Посылаю тебе еще две мерки задвижек к окнам. В зале у нас только

2 задвижки у 7-ми окон, а в Торжке больше нет. Без задвижек же окна не держутся, и в большой ветер мы принуждены привязывать их платками к стульям. Сделай милость, пришли нам 5 пар задвижек по этой паре мерок; тут одна большая, другая маленькая, но обе к одному окну, надо по паре к каждому окну, итак, 5-ть больших и 5-ть маленьких задвижек, всего 10-ть, но не 10-ть пар, а 10-ть задвижек, что составит 5-ть пар к 5-ти окнам. Задвижки медные все, на мерке нарисовано, где должны быть пуговки, за которые отворяют задвижки. Надо, чтоб все пуговки были в равном расстоянии от края, а то будет безобразно, если иначе. Пожалуйста, купи мне таких задвижек и пришли посредством дилижансовой конторы. Я за них в Торжке платила по 3 <рубля> 50 <копеек> за пару, или еще, кажется и по 3 <рубля> ровно, то уж ты не плати дороже 3 <рублей> 50 <копеек>.

Ты не писал ни однажды, Лева, что ты сделал с нашим мальчиком, Ванюшкою, которого мы хотели в столяры отдать. Напиши, пожалуйста, что с ним делается, и где он.

Прощай, мой ангел, целую тебя от всей души, дети просят твоего благословения. Все здоровы.

Твой друг А. Дубельт

0

6

Письмо 5

1833. 10-го июля. Рыскино

Ну, Лева, проводила я своих Лавровых. Вчера вечером вернулась я из Волочка, куда провожала их. С ними отправила я к тебе письмо и 675 <рублей> денег по петербургскому> курсу, а по здешнему 720 <рублей>, то есть 180 целковых. Не взыщи, Лева, что я на Машиньку надела свою красную кацавейку, которую ты мне подарил. Это не значит, чтобы я тебя любила меньше Машиньки, а только то, что я Машиньку люблю больше кацавейки. Не брани меня, что я тебе не прислала варенья, сама привезу и вместе будем кушать.

Я просила тебя прислать мне задвижек, теперь попрошу еще прислать мне вместе с тем 3 пары медных крючков: широких, прямых, для балконных дверей, которые от ветра никак не держатся, что весьма неприятно. Я прилагаю здесь вырезанный бумажный крючок, по которому прошу тебя купить мне три пары таких, только потолще и на разные руки, ибо пара крючков должна быть на разные стороны, чтобы быть действительною. Пара платится 120 <копеек>, так это сделает 3 <рубля> 60 <копеек>. Прости меня, душинька, что я тебя так обижаю: послала денег, чтоб долг заплатить, да надавала коммисий!

Проводив Машиньку до Волочка, я там получила три письма твоих, из коих последнее от 7-го июля, писанное на двух пароходах при поездке твоей в Кронштадт. Прежде всего скажу тебе, мой дружечик, что я согласна с тобою, что надо оставить Думаю про себя за Смирдиным и не рисковать самим. Мы и не умеем хлопотать, да нам и не везет, так лучше и не браться. Только вот какой уговор я хотела бы сделать с Смирдиным, что если бы посчастливилось продать все первое издание, то второе уж было бы наше, а не его. Ты смеешься о 2-м издании, я не смею и надеяться на оное, но кто посчастливее, тем удается. Семейство Холмских также перевод, слог не лучше моего, а чрез полгода после появления его в свет уж не было ни одного экземпляра в книжных лавках. Впрочем, теперь не говори ни слова, пришли мне только отпечатанных экземпляра два сюда, когда будут готовы, а я буду стараться кончать скорее 2-й том.

Напиши, пожалуйста, какие полковники произведены в генералы, нет ли знакомых? 24 человека не шутка, я думаю теперь недалеко и до Брозе!

Ты думаешь, мои коммисии уж и все, совсем нет. Мне нужны еще башмаки, ботинками; они стоят два <рубля> пара, кожаные. Вот тебе и мерка длины, в подъему чтоб были пошире. Мера длины башмака составляет меру подъема кругом ноги.

Ты часто ездишь в Петергоф, и оттуда бываешь на даче у дядюшки, как бы ты хорошо сделал, если б когда-нибудь предложил Машиньке с мужем ее побывать там. Она, голубушка, ведь очень будет скучать в городе все лето одна, это была бы для нее прогулка. Втроем вы славно можете прокатиться в четырехместной коляске. Левочка, предложи им, пожалуйста. Да еще, прошу тебя, видайся с ними почаще, они тебя очень любят, и в их обществе, право, делаешься добрее и лучше. Они оба такие кроткие, такие рассудительные, такие милые люди; люби их, Левочка, и поддерживай нашу связь с ними, пожалуйста.

Что ты мне ни слова не пишешь о Катер<ине> Влад<имировне> Родзянко, где она, что ее дело о детях, взяла ль она наше фортепиано, кровати и диван, который ты хотел дать из своего кабинета? Когда она поедет из Петербурга, пожалуйста, возьми это все назад, чтоб не растерялось. Кланяйся от меня очень усердно Катер<ине> Влад<имировне> да напиши мне об ней.

Пока Машинька здесь была, дождь лил ливмя, так что она ничего не могла судить о нашем саде; везде было мокро, сыро, нельзя было ходить по дорожкам, не подняв платья, чтоб не замочить, везде лужи, даже ни разу не могли пить чаю на воздухе, не только в саду, но ни даже на балконе. А только что она уехала, как вот сегодня день прекрасный, тепло, сухо, и мы провели на воздухе много преприятных часов. И Анна Прок<офьевна>, и я, и все мы вздыхаем, что не было такой погоды при Машиньке. Слава Богу, моя дурнота стала полегче, зато голова болит, но это все-таки лучше дурноты, которая всего несноснее.

Дети были очень рады твоим письмам. Они здоровы, умны, как нельзя больше, славные мальчики.

0

7

Письмо 6

1833. 24-го июля. Рыскино

Я столько писем получила от тебя, Лева, на прошедшей неделе, что не знаю, на что и отвечать. Три письма по случаю да два по почте. А куды как весело их получать. На два первые я уже отвечала, третьего дни получила письмо чрез Петра Ивановича, да вчера два письма с почты от 17-го и 19-го см. Получила и Рижский бальзам, который очень кстати и за который очень тебя благодарю, голубчик. В письме твоем с Петр<ом> Ив<ановичем> ты обещаешь мне и детям подарки, которые будут нам очень приятны. Вот мы и стали думать, что бы это было такое, и не поверишь как любопытно знать, что это такое. Пришли поскорее, пожалуйста.

Жандарм твой из Москвы приехал сюда сей час, и я с ним пишу это письмо. С ним же посылаю тебе 22 целковых, что составляет по вашему курсу 82 <рубля> 50 <копеек>. Это в щет тех ста <рублей>, которые я тебя просила приплатить за Бенуа, по его поручению, в Петербурге. Я послала к тебе для этого 50 <рублей> ассигнациями — получил ли их? Итак, за мною еще 17 <рублей> 50 <копеек>, которые также пришлю, как только будет возможность. Напиши, пожалуйста, все ли получил и отдал ли, как я тебя просила, по принадлежности.

Я забыла тебя попросить снестись с Наташей насчет ревизии. Мы с нею уговорились при первой ревизии переписать крестьян, которые перепутаны, то есть мои записаны у нее, а ея у меня, то она и была согласна это сделать, чтоб во время ревизии их переписать на свои места. Спроси ее, пожалуйста, хоть письменно, согласна ли она на это и если согласна, то устрой, что тут надо, — просьбу ли нам обеим подать, доверенность ли тебе дать. Пожалуйста, позаботься об этом, голубчик, а то после это будет стоить гораздо дороже. Если нужен будет писарь для ревизии, я попрошу тебя его прислать. Теперь у нас еще ничего об этом не слыхать.

Благодарю тебя, дружочек, за письма твои из Гатчины и Красного села. Описание кадетского праздника, которое вы сочиняли с Гречем11, прекрасно. Только мне не нравятся эти слова на конце: приидите и узрите! Они ни к чему, кажут или неискренны, или можно их почесть за шутку. Меня они очень насмешили, а после стало жаль, что они тут. Надо было бы так кончить без них.

Очень рада афишке, и еще более Веринькиному письму. Вот на него и ответ. Перешли, пожалуйста, или сам доставь. Очень рада была читать, что Наследник12 вспомнил о Николиньке. Смеялась разговору твоему с Константином Николаевичем13. Голубчики, если б они знали, как каждое их слово тешит нас!

Вторая часть Думаю я про себя приходит к окончанию. Я бы продавала и первую без второй, потому что сказано в предисловии, что вторая часть явится в свет, когда благосклонность публики к первой части обнадежит переводчицу. Впрочем, ты лучше знаешь, если все советуют дождаться второй части, так, пожалуй и подождем.

Кажется, что я стала немного поздоровее, нежели с начала лета. По крайней мере, не думаю умирать каждый день. Еще надеюсь пожить хоть сколько-нибудь. Голова побаливает и дурнота бывает, но все-таки полегче, а на прошедшей неделе были денька два, что я совсем была здорова.

Прощай, голубчик. Посылаю тебе наружный план, или чертеж, или рисунок нашего дома. Это делал наш студент Аникин. Цветник перед балконом тот самый, который сделан в честь твоей треугольной шляпы и о котором Миша тебе писал. Посылаю тебе еще окорок домашней ветчины. Она очень вкусна, только прикажи ее хорошенько поварить, чтобы не была ни жестка ни солона. Хотела прислать домашнего сыру, да не хорош, хотела прислать варенья, да боюсь, что банка разобьется. Прилагаю еще два пакета от Бенуа и Аникина. Доставь их, пожалуйста, по принадлежности.

Дети целуют твои ручки. Я дала Коле прочитать, что Наследник о нем спрашивал. Вообрази, что он даже заплакал от радости.

0

8

Письмо 7

<1835 г.> 9-го января. Рыскино

Милый Левочка, не можешь ли ты мне сказать словечко о моем переводе Блера? Извини, что я тебя беспокою этим вопросом, но как-то хочется знать судьбу моего детища. 18-го письмо это начато, девять дней тому, и все что-нибудь мешает продолжить. Осыпали меня здесь и свои дела и чужие, кто просит, кто за советом идет и едет. Думаю, что я ужасть как много помочь могу. Более всего меня занимает дело Алексея Степановича, которого явною злонамеренностию хотят погубить со всех сторон, хватаясь за все, что подает тень обвинения и упуская все, что может служить к его оправданию. Например, кричат: взял 2 <тысячи рублей> от исправника, а что он из этой суммы заказал поминовение в трех церквах и заплатил за самое погребение около 350 <рублей>, — об этом не хотят ни справок, ни росписок принять. Обвиняют: взял ложки из кладовой и шелковый платок, а молчат, что ложки взял к столу, платок же надел на покойницу. Зачем распоряжался, говорят, но есть пословица: если бы знал, где упадешь, соломки бы подложил. Если бы он знал, что назовут расхищением заботу о погребении безродной женщины, не поехал бы на зов людей ее и вотчинного старосты, которые, как она умерла, не знали, что им делать и как ее хоронить.

Трудно пересказать все злонамеренные и пристрастные действия следователей и судей, в чьих руках было это дело. Больнее всего, что тот же самый уездный предводитель Завальевский, который так жестоко поступал при этом следствии и старается погубить человека за 2 <тысячи рублей>, принятые на погребение и поминовение бездетной женщины, которая оставила праправ-нучатным племянникам имения, хлеба и денег более чем на 200 <тысяч рублей>, этого он губит, а извергов, которые жили 20-ть лет в Волочке воровством, грабежом и зажигательством, так тот же Завальевский старается оправдать. Я недавно видела одного священника из Вышневолоцкого Казанского Собора, который, будучи человек совсем посторонний, полковнику Станкевичу не может нахвалиться его действиями. Завальевский распускает слухи, будто Станкевич морил голодом обвиненных и употреблял разные истязания, чтоб исторгнуть от них сознание, но этот священник — вышневолоцкий житель и говорит, что ни истязаний, ни каких строгостей не было употребляемо, а виновные или доказывали друг на друга, или сознавались сами по убеждениям Станкевича. Вышневолоцкие жители, проведшие столько лет в беспрестанном страхе от грабежей и пожаров, не знали, как благо<дарить>*

0

9

Письмо 8

7-го февраля. Рыскино

Голубчик мой бесценный, бесподобный мой Левочка, уж как ты добр, так уму непостижимо. Как ты принял просьбу мою помочь Алексею Степановичу! При множестве твоих беспрерывных занятий другой бы посетовал на меня, что я еще тебя утруждаю, но ты сам чувствуешь столько участия. Не мудрено мне входить в это, у меня и время больше и я больше слышу об этом деле. Не мудрено содрогаться при мысли, что старик, отец 10-ти детей, приговорен в Сибирь за то, что имел неосторожность принять на себя хлопоты и расходы по погребению женщины, которую некому было похоронить. Если б я и не знала его, все бы содрогнулась, но зная это семейство столько лет, зная Алексея Степ<ановича> всегда с хорошей стороны, имев его около десяти лет отцом духовным, зная его нравственную жизнь, считая его всегда примерным священником и видя теперь, что он гибнет по злобе, по наговорам, потому только, что хотят погубить его, — как не приложить всего старания и не искать всех средств помочь ему!

Но ты, мой добрый и прекрасный, ты, обремененный кучею дел, не имея тех причин, как я, сильно чувствовать положение Алексея Степ<ановича>, ты так же горячо, как и я, за него вступаешься и хвалишь меня за то, что я желаю помочь ему. У кого же, как не у тебя, мой ангел, научилась я желать добра ближнему и помогать ему, когда он того заслуживает?

Прошу тебя помочь Алек<сею> Степ<ановичу> не слепо, не только веря моим словам, но упросить кого следует рассмотреть дело и все находящиеся при нем бумаги, сличить, сообразить с желанием отыскать справедливость, а не подписывать решение только, чтоб прикрыть следователей, или, чтоб не читая дела, отделаться от него поскорее.

Например, показаний исправника есть два, первое, диктованное Завальевским, где он все слагает на Оглоблина; второе, писанное им самим в полной памяти, где он говорит, что первое его показание вынужденное, что его заставили все показывать на Оглоблина, угрожая посадить его в острог, если он этого не сделает. Первое показание, вынужденное, принимают за достоверное, второе же, которым он опровергает то, которое было ему диктовано, о втором молчат. Во всем производстве этого дела видна злоба, притеснение, пристрастие, злонамеренность и по меньшей мере незнание и лень. Вышневолоцкий уездный судья положил первый решение: лишить чести и звания! — а сам дела совсем не читал. Он сам это доказал, быв у меня, говорил то, чего совсем в деле нет и не было никогда. Утверждал, что есть такие-то бумаги, письма, справки, выражения, которых или нет, или совсем другое, нежели он говорил. Потом я слышала от человека, который за этим делом следил, что этот судья действительно дела не читал, проводя ночи за картами, и когда придет поутру в присутствие, то, не выспавшись, скорее торопит все и всех, ничего не читает и не понимает, а о деле Алексея Степ<ановича> все бегал спрашивать предводителя Завальевского, как он прикажет. Уездный суд и дворянская опека в одном строении и комнаты рядом, притом судья зависит от председателя и притом еще судья человек очень слабоумный, а предводитель очень злой, хитрый и пронырливый. Все это очевидно из поступков Завальевского и незнаний судьи. Этот последний так врал мне самой об этом деле, что я ушам своим едва могла верить.

* Окончания письма нет (прим. публ.).

Мне кажется, милый мой Левочка, надо сыну Алексея Степ<ановича> подать просьбу в Сенат и написать письмо к графу Бенкендорфу, чтоб ты имел право вмешиваться официально в это дело. Как ты думаешь, не правда ли?

Еще скажу тебе некоторые обстоятельства в пользу Алек<сея> Степ<ановича>. Он священником 38 лет, и все в одном Выдропуске, из этого лет 25 благочинным, устроил церковь свою до возможного совершенства; и тогда как здесь везде, во всех приходах, множество раскольников, в его приходе нет ни одного, решительно, и даже во всем благочинии очень мало, а в его собственном приходе ни одного раскольника, чего нельзя иначе приписать ничему, как тому, что его прихожане, видя его назидательную жизнь, не отклонялись от православия, почему же в других местах и священники меняются беспрестанно и раскольников пропасть. Это много зависит от самих священников. Алексей же Степанович прослужил почти 40 лет все на одном месте, был и молод и состарился, и всегда жизнь его была так похвальна, что прихожане любили его всегда, как отца, и когда везде кругом раскольники, у него в приходе ни одного. Человек, который так провел всю жизнь свою, может ли сделаться вором в 64 года? И можно ли такому старику не оказать вот столько снисхождения, чтобы не отнимать у него средств к оправданию?

Да и приговор незаконный. Нельзя приговорить без улики или сознания. Улик не было, ни доказательств неоспоримых, ни сознания никакого, а приговор сделан жестокий, безжалостный, почему? — Более не почему, как по слухам, а разве можно приговорить человека в Сибирь по слухам?

По делу он не только не виноват в такой степени, но почти прав. Вот и жанд<армский> капитан Васильев14 был в Волочке, узнавал об этом деле и написал записку, которую я тебе отдам, когда увижусь. В этой записке он говорит: «Невинный в том случае протоирей Оглоблин, который, видя в исправнике законного распорядителя, принял от него деньги на поминовение, не считая себя вправе требовать от него доказательств, была ли на то воля умершей, и не полагая такое действие противузаконным, потому что сие делалось отнюдь не тайно, и притом, подобные случаи по духовенству весьма обыкновенны. Следователями же употреблено самовластное распоряжение, не давая никакой возможности к оправданию, угрожая заточением всех в острог, и придав этому случаю значение необычайного преступления».

Это говорит капитан Васильев, который Алек<сея> Степ<ановича> и не знает, а только как жандарм следил за этим делом из под руки.

Прощай, Левочка. Целую твои ручки и ножки.

0

10

Письмо 9

1835. 14-го июня. Рыскино

Мы приехали сюда вчера, до обеда, ночевали в Выдропуске, доехали порядочно. Все здоровы, только маленький Колюшка частенько плакал в дороге, и очень было жарко и душно в карете. Вот все наши похождения, милый Лева. Я не вхожу в подробности, потому что нечего рассказывать, все одно и то же, только мы этот раз дольше ехали. Первую ночь от Ижоры ночевали в Подберезьи, вторую в Яжелобицах, а третью в Выдропуске. Тут поутру я только что начала вставать и собираться ехать в Рыскино, как пришли мне сказать, что Муравьев Андрей Ник<олаевич>15 проезжал в Москву, очутился в Выдропуске и желает меня видеть. Я поскорее оделась и видела его минуточку, потому что он ехал в дилижансе вместе с другими и не мог ждать. В Подберезье, в 2 часа утра, обогнал нас и отдал мне твое письмо. Спасибо за его отправку и за крестик, но этот крестик не Колюшкин, а Надеждин, от того он и нашелся не в кроватке, а в кирпичинке. Теперь я хорошенько расспросила, оне говорят, что это не крестик у них остался в кроватке, а образок финифтной с изображениями Св. Николая и Митрофания по обеим сторонам, образок на розовой ленточке и привязан был внутри, в кроватке, в головах. Вели, душечка, еще поискать, пожалуйста. Может быть, когда в день отъезда вынимали тюфячок из кроватки, так не вытащили ль тогда и образок. Вели поискать по всем углам, и в сору, и в коридоре, и в кухне, и везде, и в кладовке вели поискать, прошу тебя.

Колюшка очень смешил нас дорогой, когда был весел; он такой веселый и забавный мальчик, сколько у него штук разных и выдумок, что это прелесть. Я иногда хохотала до слез от него. Этого ребенка можно любить до безумия. Он, слава Богу, здоров, скажи это Александре Семеновне, когда ее увидишь, и поклонись ей от меня. Скажи также Александре Семен<овне>, что Коля очень весел здесь в деревне, все гуляет, спит хорошо, кушает также и сегодня ни разу не плакал, тих и добронравен как всегда. Скажи также Алек<сандре> Семен<овне>, что у Колюшки прорезался еще зубочек, это уж другой с тех пор как он у меня, и оба коренные.

Как мы все трое рады быть в Рыскине, Лева, ты не поверишь. У меня сердце так и прыгает от радости, одна только мысль, что ты один, меня тревожит, но ведь ты мало дома сидишь, так и не почувствуешь нашего отсутствия, а когда и дома, то занят. Не сердись на меня, Левочка, что я Коле куртку сняла и надела на него легкий сертучок, и галстук сняла. Нет возможности вынести этого жара, каков эти дни. Ему в куртке было так жарко, что жаль смотреть на него, она суконная, да еще и толстого сукна, да еще и на подкладке, настоящая мука. Уж прости меня, что я велела ему надеть легинький сертючок и снять галстук. А кабы ты видел, как он прекрасен в этом платье. Шея у него так бела, как у самой пренежной девушки, и к тому красивое лицо, ну загляденье, да и только. Притом же так велик, так ловок, и с голою шеею такое дитя — все это вместе прелестно. Этот костюм Колин напомнил мне старину, и я невольно поплакала. Вспомнила, как я была счастлива, когда Коля был мой собственный. И теперь я счастлива, что его мне дали, но теперь он дан мне взаймы, а не принадлежит собственно мне, как прежде. < С коль > ко счастья отнял у меня этот корпус.

Твои десять золотых остались у меня целы, и потому их при сем возвращаю с превеликою благодарностию. Вот что худо, говорят, что в Каменном дурные дела делаются, что нанятой управитель заодно с Никифором, вместе пьют, продают бумагу в свою пользу и во всем очень плутуют. Я ничего с ними не сделаю, Лева, право, надо тебе приехать их унять. Я это не шутя говорю, ведь Каменное — дело не шуточное: ежели запустить это имение, жить нам очень будет худо. Я послала за управителем, увижу, что он скажет и что привезет, потом сама побываю в Каменном, и если увижу, что сама не в состоянии с ними справиться, то буду просить тебя приехать образумить этот народ.

Прощай, мой друг, дети целуют твои ручки, и мы все поздравляем тебя с наступающими твоими именинами.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Письма А.Н. Дубельт к мужу.