Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Письма А.Н. Дубельт к мужу.


Письма А.Н. Дубельт к мужу.

Сообщений 71 страница 80 из 80

71

Письмо 71

25 февраля 1852 г. Рыскино*

Как мне прискорбно, дорогой Левочка, что твой Александр сделался вором. Его бы следовало отдать в рекруты, но это мы всегда успеем. Ты спрашиваешь, мой ангел, что с ним делать? Пришли его сюда в Рыскино, авось он здесь исправится. Только сделай милость, не отдавай ему хорошего платья, я его сперва в горницу не возьму, то ему немецкое платье и не нужно. Пусть походит в Аром кафтане, за наказанье. Все здешние дворовые и лучше его поведением, да ходят же в Арых кафтанах, и ему это послужит к исправлению.

Ему даже и опасно отдавать хорошее платье. Он его пропьет и тем будет иметь средство поддерживать свои порочные склонности. Ежели он исправится, он будет нужен мне, ежели будет продолжать дурно вести себя, то при первом наборе отдам его в рекруты. Но прежде надо испытать, может быть он исправится.

* Вверху написано Л.В. Дубельтом: «Переговорим» (прим. публ.).

26-го февраля

Вчера получила я письмо твое, Левочка, где ты пишешь, что нашему Николиньке такая дурная дорога. Неужели по шоссе проезду нет? Надо надеяться, что дальше, то меньше будет снегу и на колесах будет ехать хорошо. Но как же это полозни у него под дормезом изломались? Верно, были не кованые?

Ну, как я рада, Левочка, что иконостас не так дорого стоит, как я думала. А как ты пишешь, мой ангел, что образа и дерево с позолотою, с рамами, все это обошлось даже меньше тысячи серебром, так это уж и очень дешево, особенно по нынешней дороговизне. Ангел мой, ты радуешься, что мне нравятся иконостас и образа, да как же не нравиться? Ведь так мило и прекрасно; живопись примечательно хороша, иконостас чистенький и красивый, как же не нравиться? Сверх того, твой это дар, от чего эта святыня для меня вдвое драгоценнее.

Скажу тебе, Левочка, что есть одно обстоятельство, которое меня немного беспокоит. Нико-линька мне сказывал, что к его обозу ты хотел приставить жандарма. Вот я и боюсь, чтобы тебе за это не было какой неприятности. Поедет обоз по Варшавскому шоссе, кто-нибудь увидит жандарма при обозе, спросит, донесет об этом. Беда! Уж ежели и дал ты жандарма, то уж графу своему скажи, чтобы в случае он мог постоять за тебя. Впрочем, ты, конечно, сам лучше знаешь, как поступить, только признаюсь тебе, что меня этот жандарм при обозе как-то беспокоит.

По милости твоей я получаю новые номера Иллюстрации. Скажи, Лева, прочитав их, к тебе отсылать или посылать их прямо к Николиньке? Но я думаю, если отсюда послать в Слоним, оно долго будет в дороге — как прикажешь распорядиться с этим, мой ангел?

Скажи, пожалуйста, что мне отвечать Благовой? Она просила о сыне и о внуке. О сыне Николинька просил П.Н. Игнатьева, чтобы его перевести на Кавказ, и Павел Николаевич обещал. А о внуке ее, круглом сироте, чем решено? Принят он или будет принят в Московский корпус или нет? Уж не знаю, поймешь ли ты это. Спать хочется.

0

72

Письмо 72

<1852>

На сдачу гусарского полка никогда менее не берут и не дают, как 40 <тысяч рублей ассигнациями>, как бы полк хорош ни был. Я слышала это от М.П. Родзянки, от его родственников, в Михайловке от гусар, которые там стояли в окрестностях, и в Петербурге, и в Москве, от всех, знающих это дело. В течение шести лет моего здесь в Рыскине заточения, я никого не вижу и ни с кем не говорю о приеме и сдаче Гусарских полков; но, вероятно, в такое короткое время такие давнишние законы не могли измениться, и, ежели Николинька поделикатится, он может потом дорого за это поплатиться. Мне кажется, Левочка, всего лучше бы ему обратиться за советом на этот счет к ген<ералу> Типольду, который служа так долго в кавалерии, зубы съел на этом деле. Твои советы насчет поведения с офицерами превосходны, но в финансовом отношении насчет приема полка, ты, мой ангел, не можешь так знать хорошо, как Типольд, который сам командует Кавалерийским полком, и это у него не первый. Ум хорош, два лучше; но мне кажется, непременно надо с ним посоветоваться. Гусарские полки самые дорогие и потому и не надо зевать, когда принимаешь такой полк. Скажи пожалуйста, Левочка, от кого Николинька будет принимать свой полк?

Благодарю тебя, мой ангел, за твою милость, что ты приказал дать 10 <рублей сереб-ром> моему крестнику на рубашечку. И он, и я, и его родители благодарят тебя. Деньги эти я положила особо для твоего тезки и отдам в сохранную казну при первом случае. Но, Бог знает, будет ли жить этот ребенок. Такой хворый, что каждый день при смерти.

Я все думаю, как лучше ехать мне к Николиньке. Мне хочется ехать на Петербург, чтоб и с тобою повидаться и чтобы ехать в Слоним по Варшавскому шоссе, а не проселком. Я рассчитываю, что на машине тоже будет стоить, ка!к и на почтовых, а в своей карете покойнее. Я свободна пить, есть, почивать, отдохнуть, как мне угодно. На машине, говорят, очень надоедает стук машины, рев ее, когда выпускают пар перед станциями, постоянное трепетание вагонов, храпение от хода всего поезда, шум кипящей воды, дребезжание всего железа, стукотня рам в окошках, а также и то, что нельзя уснуть спокойно; хотя кресла широкие, но все же в креслах мудрено уснуть. Притом, для поклажи очень неудобно и дорого за нее платить, по 60 <копеек серебром>> с пуда. Ежели ехать только в Петербург недели на две, то поедешь налегке, а ехать за тысячу верст на несколько месяцев, надо и белья побольше и вещей себе и людям. Поэтому я хочу поставить карету на полозки и ехать на почтовых, а из Слонима придется возвращаться уже на колесах, то я и колеса от кареты возьму с собою. Как ты думаешь, Левочка, посоветуй мне, как лучше ехать. Ведь в своем экипаже покойнее, хоть оно и дольше. Если бы я отсюда и на машине до Петербурга доехала, все же из Петербурга до Слонима не в чем ехать. Ежели в нашем большом возке, то как же я назад попаду, ежели в почтовой карете, то в мои лета и с непривычки очень беспокойно быть постоянно в зависимости. Так уж всего лучше ехать в своей карете до места и обратно так же. Не так ли?

0

73

Письмо 73

3-го марта 1852 г. Рыскино

Ты удивишься, Левочка, нашедши здесь кредитный билет в 3 <рубля серебром>? Эта бумажка фальшивая; не знаю, откуда она мне попала, но чем ее жечь, как бы оно следовало, я вздумала переслать ее к тебе. Может статься, не послужит ли она как-нибудь к отысканию мошенников, которые ее состряпали.

Ангел мой, благодарю тебя за справку о ремнях из гуттаперчи. Но зачем же их покупать? Они слишком дороги, да и тут сказано, что их надо употреблять, когда колеса в воде, а наша машина не в воде работает, и потому это была бы дорогая и напрасная издержка. Между тем, благодарю тебя за предложение купить эти ремни, но прошу тебя их не покупать — и дороги и не годятся нам. Я только об этих ремнях узнать хотела, что они такое. Теперь по крайней мере думать о них не стану и отложу всякие намерения заводить их у нас. А тебя, мой ангел, тысячу раз благодарю за твою всегдашнюю готовность помогать мне.

Сокрушаюсь я крепко о положении нашего Николиньки и страх боюсь, чтобы он не поплатился своим здоровьем. Скажи, пожалуйста, нельзя ли бы ему полка не принимать, пока смотр не отойдет. А то все вдруг, это можно в постель слечь, да и как же ему брать на свою ответственность чужие ошибки и недостатки. А не знаешь, Лева, от чего Государь послал из Петербурга делать смотр именно этой дивизии? Всегда так делается или вышел какой особенный случай?

Слава Богу, что ты, как пишешь, доволен так Мишинькой. За твои добродетели Бог посылает в детях утешение. А помнишь, как ты бывало унывал. Мое сердце угадывало вернее, когда я уверяла тебя, что и Миша будет хорош. Что ж делать, не всякий родится таким отменным, как Николинька. Он-то нас и избаловал, что видя от него одно утешение, мы не могли сносить пылкости Мишиной, которая была причиною всех его ошибок. Коля родился, рос и возмужал каким-то фениксом; Миша перенес все слабости и недостатки человеческие и теперь, очистившись в горниле опытности, почти сравнялся в нравственном отношении с Николинькой. А как они умны оба? Когда они вместе и их слушаешь, то надивиться не можешь, чтобы столько нашлось ума, рассудка, логики, даже мудрости в двух таких еще молодых головах. К Николиньке я привыкла, а Миша всегда такой резвый, ветреный, софист, как он сделался рассудителен, это меня восхищает. Иногда слушаю его с восторгом, сердце так и прыгает от радости, что он так умело и мило говорит. Славные дети, нечего сказать. Благодарю Бога, в особенности, что они тебя так утешают. Ты так много для них сделал по службе, так счастливил их своею добротою и щедростью, что надо тебе получать от них утешение, зато и любовь их к тебе неописанна. Дай Бог тебе здоровья за Шепелева. Как он будет рад получить свои деньги.

Ты пишешь, Левочка, что не советуешь Александре Ал<ексеевне> выходить замуж. Но знаешь пословицу: «хоть щей горшок, да сам большой». Ей надоела зависимость и хочется пожить своим домком. Жить со мною, надо мне угождать, меня покоить, делать мою волю, а не свою, но уж она и немолода, ей хочется и на своей воле пожить и себя попокоить. Как же это иначе сделать, как не замужем? Не будет она жить богато, ни роскошно, но будет сама хозяйка, сама себе госпожа; а это-то ей и дорого в ее лета. Служить другим, зависеть от других ей наскучило. Хочется для себя пожить. Бог с нею, Левочка, пусть выходит замуж, не мешай ей.

Я сегодня получила твое письмо, мой ангел, где ты пишешь, что Кат<ерина> Ник<олаев-на> Орлова приводила тебе дочь55 Марьи Ник<олаевны> Волконской, вышедшую замуж за Молчанова, чиновника особых поручений при Муравьеве. Ты жалеешь о молодой этой женщине и говоришь, не то бы она была, если бы отец'6 не попортил ее будущности. Но слава Богу и то, что она вышла хоть за титулярного советника Молчанова. Фамилия хорошая, и ежели он сам порядочный человек, то родные жены подвинут его вперед очень скоро. Но как странно думать, что у Машиньки Раевской, этой еще в Киеве при нас едва выровнявшейся девице, которую замужем за Волконским я даже и не видела, — что у нее уже дочь замужем!

Забываешь, сколько лет прошло, а все представляется человек в том виде, в каком помнишь его в последнее свидание. Это чувство Вальтер Скотт сколь чудесно выразил в Астрологе, помнишь, там учитель Самсон, который потерял своего ученика Генриха лет шести, когда тот возвратился домой двадцатилетним молодым человеком, то бывший его гувернер Самсон при первой радостной встрече по его возвращении говорит ему, обнимая его со слезами:

«Ah! Bonjour mon cher Henri! Comment je suis content de vous revoir. A priisent nous reprendrons nos 1езопэ interrompues par votre disparition. Nous reprendrons votre grammaire et calcul, etc.*

Самсону казалось, что его ученик все тот же маленький Генрих, который учился у него первым началам арифметики, а этот Генрих уж думал о женитьбе, был в Индии и так далее. Вот и мне все еще кажется, что я вижу Машиньку Раевскую лет семнадцати, высокую, тонкую, резвую, едва вышедшую из детства — а тут слышу, что уж у нее дочь замужем.

Увидишь Екатерину Николаевну Орлову, очень кланяйся ей от меня, спроси о ее сестрах Елене и Софье37, а также о брате ее Александре Николаевиче38 и его дочери. Какое там было цветущее семейство в Киеве, а теперь как все разбросаны! Кто в земле, кто в Италии, кто в Сибири, а какое было семейство.

Скажи пожалуйста, Левочка, чем кончилась история с власовской ревизией?

Возвращаюсь к Николиньке. Ты опасаешься, чтобы он не делал таких же промахов по службе, как сделал со своей ревизией; но я примечала всегда, что касается службы, то он очень аккуратен. Как он учился в корпусе, как приготовлялся к экзаменам — это была служба. Как были им довольны, когда он был полковым адъютантом; даже Великий Князь Михаил Павлович был доволен. В прошлом году в Кинбурге** он исполнил данное ему поручение с полным усердием. Теперь утопает в польской грязи для отыскания порученных ему рекрутских партий, и я уверена, не даст себе покою, пока не исполнит в точности все, что должно. Поэтому я и думаю, что он газеты читает только тогда, как нечего делать, а как скоро дело есть, он так же исправен, как и ты сам. Но ведь и газеты, особенно иностранные, составляют современную историю, и их нельзя не читать.

Благодарю, мой ангел, за чудесный чай и за все остальные закуски, которые я получила.

* «Ах! Здравствуйте, мой дорогой Анри! Как я рад вновь видеть вас. Теперь мы опять примемся за уроки, прерванные вашим исчезновением. Мы вновь возьмемся за грамматику и счет и т.д.» (пер. с фр.).

** Описка. Правильно Кинбурн (прим. публ.).

0

74

Письмо 74

7 марта 1852 г. Рыскино

Ты пишешь, Левочка, чтобы я не боялась 52-го года, что годы високосные опасны только до 29 февраля. Хоть я вполне в этом уверена, но я високосов не боюсь, но боюсь того, что в 1832 году скончался батюшка, в 1842 г. скончалась матушка, а ныне 1852 год. Вот чего я боюсь.

Странно, что у нас здесь происходит сильная натуральная оспа. Захватила всех детей, и те ее не избегли, у которых была привильная коровья оспа. Спроси, пожалуйста, знакомых медиков, от чего такой феномен?

Власовский правитель, Евстигней Абакумов, доставит тебе тысячу рублей серебром. Когда примешь от него эту сумму, мой ангел, сделай милость для его поощрения подари ему из этих денег по копейке с рубля, то есть ежели он выручит тебе тысячу <серебром> дай ему 10 <рублей серебром> , ежели меньше, дай меньше, ежели больше, дай больше, по расчету. Притом скажи ему два-три ласковых слова, чтобы он всеми силами старался служить Николаю Леонтьевичу, а мы за то не оставим его. Чтобы возвышал доходы, улучшал пашню, берег леса, скот и вообще наблюдал бы все господские выгоды. Полученные от него деньги потрудись прибрать у себя, пока я или Николинька попросим тебя о том, что с ними делать.

Сделай милость, Левочка, пришли мне почтовой бумаги в листиках и такой же тонкой как эта, на которой теперь пишу. У меня как-то была, но такая толстая и грубая, что на ней писать трудно, да и больше лота тянет, а эта очень хорошая. Такой пришли. Ольга Александровна Благова спрашивает меня о переводе ее сына на Кавказ и о приеме внука ее Кондрат-ского в Московский кадетский корпус. Что мне отвечать ей? О ее сыне Николинька просил П.Н. Игнатьева и он обещал. Сын этот вот что такое. Он дурно учился и его выгнали из Московского благородного пансиона. Он тогда вступил вольно-определяющимся в войска, около Черного моря, но как там долго не производят в офицеры, то ему хочется выслужиться на Кавказе и просит мать хлопотать о нем, а она мне покою не дает. Он служит рядовым, не помню в каком полку. Коля подал об этом записку Игнатьеву, где служит молодой Благов и куда просит, что б его перевели. Перевести его рядовым же в такой полк, который всегда в деле против горцев, не составляет огромной милости, а между тем молодому человеку открывает дорогу к выслуге. Сделай ты милость, Левочка, окажи помощь не для него, а для бедной матери. Как ни огорчил он ее, а все-таки материнское сердце болит за него.

Что касается до внука Кондратского, она пишет, ей говорили ее знакомые, будто бы читали в газетах, что он принят. Она сама в газетах не читала, а знакомым не верит и просит тебя, чтобы ты потрудился в этом удостовериться и меня уведомить, точно ли ее внук, Александр Кондратский, принят в Московский корпус, чтобы не пропустить срока, когда его туда представить. Сделай что можешь, Левочка. Еще раз благодарю тебя за помощь, оказанную Шепелеву. Общий ты благодетель всех и всякого. Дай Бог тебе здоровья.

0

75

Письмо 75

12 марта 1852 г. Рыскино

Ну вот видишь, мой ангел Левочка, ты не пустил меня к Николиньке, а ведь он может и много таких ошибок сделать в Слониме, как сделал в Петербурге; что поехал в дальнюю дорогу зимою на колесах? Оно проще было бы поставить дормез на полозки в Петербурге, а по своей неопытности он сделать этого не догадался, да и промучился дорогой, да и пролежал на боку. Точно такие же простые случаи могут встретиться с ним и в Слониме, он не приметил или не сумеет предвидеть, да и опрокинется как-нибудь, чего Бог сохрани, но всякое может случиться. Если бы я была в Петербурге, я бы не допустила его ехать на колесах, потому что так много ездила зимою и знаю, в России в феврале ездить на колесах невозможно. То же самое может случиться и в Слониме, что он самой пустой вещи не приметит, а я бы смотрела во все глаза, да подчас и надоумила бы его. Ты боялся, Лева, что мое присутствие наделало бы ему развлечений? Да разве я гостья чужая, мой друг, что ему бы надо было возиться со мною? Я слишком люблю своих детей и могу сказать, слишком рассудительна, чтобы обременять их собою по-пустому. Когда им досужно, очень натурально, что я желаю их видеть побольше, но где служба, тут совсем другое дело. Нужна я, со сцены не сойду, мешаю, я сейчас и за кулисы.

Что я не поехала, мне же лучше. На месте покойнее и тысяча серебром остались в кармане; но я желала ехать, чтобы ему быть полезной, а после истории о полозках еще более уверена, что я во многом бы помогла ему и его бы надоумила.

Ты говоришь, Лева, что как за Гатчиною есть люди, так они тоже люди и потому продали Николиньке дрянные полозки под его экипаж. Но я думаю, других, лучших не было. Где ж там достать хороших полозков? Коле следовало бы поставить дормез на зимний ход на месте в Петербурге, на полозки, крепкие прочные окованные железом, как следует. А то где же можно достать дорогой на какой-нибудь маленькой станции хорошие полозки, да еще окованные? Извини меня, Левочка, что я так много толкую о полозках, но это опять от того, что я опасаюсь, чтобы такие же истории и промахи не встретились с нашим гусаром и в Слониме. Несмотря на свои 32 года, живя постоянно под твоим крылышком, он мало знает трудности жизни и не привык с ними бороться.

А я как помогала ему в детстве и в юношестве, так помогала бы и теперь, не полком командовать, а усматривать те простые случаи жизни, которые кажутся иногда ничтожны, но бывают иногда чрезвычайно важны по своим последствиям. Жаль, что ты с Николинь-кой не пустили меня ехать за ним.

16 марта

Третьего дня, в пятницу, были у меня дорогие мои Корсаковы, обедали, пили чай и ввечеру уехали часу в осьмом, уже при свечах. Я так была им рада, что трудно выразить. Люблю их до безумия, а уже лет пять не видела. Они так меня расшевелили, что я чуть не поехала вслед за ними в Тарусово. Какие милые, умные, добрые, образованные люди! Как с ними весело время идет, да и то много значит, что эта привязанность с детства.

Целую твои ножки за чудесные закуски. Этакие славности ты прислал!

0

76

Письмо 76

23 марта 1852 г. Рыскино

Господи, какой ты добрый, Левочка! Как твое внимание драгоценно. Так ты занят, а всякую безделицу помнишь. Какой чудесной провизии ты прислал для Корсаковых и как много. Этакие славности, это чудо, как все вкусно и свежо. Еще же и почтовых листиков как ты скоро мне прислал; уж я их получила и на них пишу. Вместе с листиками я нашла много почтовых пакетов однолотных и двулотных, за которые также приношу много чувствительную благодарность; но прошу тебя, мой ангел, более этих пакетов мне не присылать, потому что в Вышневолоцком почтамте их можно достать сколько угодно, и я уже несколько раз их покупала там.

Еще ты спрашиваешь меня о зонтике, отчего я заказывала зонтик в Твери, а не просила тебя об этом. Так это вот что было: у меня был старый зонтик, которого скелет весь был цел, а только изорвалась материя. Приехала ко мне Благова из Твери и увидела этот зонтик, посоветовала обтянуть его новой материей и взяла с собой этот оборванный зонтик. Из Твери она мне написала, что эта переделка будет стоить 4 <рубля серебром> — я послала ей деньги, а она при случае доставила мне зонтик, который очень хорош и еще послужит долго. Тебя беспокоить переделкою зонтика я бы не осмелилась; да в Петербурге оно и дороже и пересылка затруднительна, а тут Благова взяла старый с собою в коляску, а новый привезла мне с собою Дурнова в возке, вот и все, скоро, дешево, удобно. Тебя, мой ангел, я о том прошу, что здесь не достать, а что здесь достать можно, то зачем же тебя беспокоить?

А что Благова желает сына перевести в те полки, где служба, как тебе говорил Наследник, равняется каторжной работе, так она этого желает по просьбе сына, которому хочется быть поскорее офицером; вероятно, по трудностям службы и производство в тех полках больше, — о переводе сына, Левочка, ты мне писал; теперь напиши мне что-нибудь о ее внуке, Кондрат-ском, которого они просили определить в Московский корпус. Она меня беспрестанно об этом спрашивает, а я не знаю, что отвечать.

Каково-то у вас, а здесь погода чудесная, тепло, светло, снег тает, в оных местах уже земля начинает показываться. Нетерпение мучит однако ж, хочется поскорее настоящей весны: сухих дорожек, травы, зелени на деревьях. Предвесеннее время кажется очень продолжительно, потому что хочется, чтобы оно скорее прошло. Время распутицы очень надоедает, никуда послать нельзя — а сама ходить по снегу я никак не умею. Как-то была в Ильинском у обедни, зашла к священнику, а выходя от него, чтоб садиться в свои сани, поскользнулась да и полетела со всех ног ничком. Оно и смешно и неприятно да и можно ушибиться. А без снегу то ли дело, ходи себе сколько угодно по сухой земле. Прощай, Лева.

0

77

Письмо 77

31 марта <1852>

Христос Воскрес!

Дорогой Левочка, поздравляю тебя с праздником и желаю, чтобы ты провел его беспечально. Не знаю что у вас там делается. Ты пишешь, мой ангел, что нет надежды удержать Мишу в Петербурге, ты сокрушаешься об этом. Но что же делать? Видно Богу так угодно. Миша сам виноват, что стремился на Кавказ, никого не слушая, ни на кого не смотрел и думал, что там заключается все его блаженство. Теперь сам видит, что на Кавказе служба тяжелая и самая неблагодарная. Ее бы надо поставить выше гвардейской, а она хуже армии, где награждаются за смотры точно так же, как за кавказские раны. Может статься, отъезд Миши на Кавказ послужит к его пользе.

Скажи, пожалуйста, Левочка, Слоним в Царстве Польском или нет? Я писала к Нико-линьке давно уже и до сих пор не вижу, чтобы он получил мое письмо. Как писать к нему, чтобы доходили письма повернее и поскорее.

Что-то у вас делается? Я давно не посылала за письмами, оттого что дорога совсем испортилась. Ни на санях, ни на колесах проезду нет, даже и верхом опасно, скользко, и лошади скользят и падают. Снегу сошло больше половины с полей, а на дороге ни снег, ни земля, где бугры ужасные, а в другом месте голая земля, смерзшаяся комками. Самое неприятное время для праздника. Еще большая для меня неприятность, что все мои горничные нездоровы, их у меня пять: Надежда, Матрена, Ирина, Фекла и Дуняша. Из них Матрена лежит, Ирина лежит, Фекла давно лежит, остается в горничной одна Надежда с Дуняшей; к ним в помощь я взяла дочь Земского, — зато Надежда все по больным, то ходит, то ездит, а в горнице две девочки, которые еще и служить не умеют. Не знаю, скоро ли это кончится, а скучно жить без прислуги.

Извини, Лева, что я тебе пишу неинтересные вещи; да что ж делать, как интересного написать нечего. А как я тебе благодарна за эти листики, мой ангел. Эта бумага так хороша и на ней писать ловко и приятно. Обнимаю вас всех и поздравляю с праздниками — тебя, Мишу, сестру, Соничку. Скучны нынче праздники, что погода не хороша.

Ты говел, Левочка, на страстной неделе и я также, и мы в тот же день причащались в страстной четверг. Я все дни тебя вспоминала. Верно? и Миша с тобою и Коля в Слониме также причащались в тот же день.

Я получила присланные тобою чай, окорок и колбасы. Благодарю тебя, мой добрый Левочка, за все твои милости. Целую твои ручки.

0

78

Письмо 78

<1852> 9 апреля. Рыскино

Мой ангел Левочка, сделай милость, передай или перешли прилагаемое письмецо к нашему старинному приятелю Шольцу. Тут заключается его рецепт, по которому я на днях брала лекарство из Волочка; но мне кажется, что в вышневолоцкой аптеке сделана ошибка. И поэтому я прошу доброго Шольца сказать мне, так ли понял вышневолоцкий аптекарь его предписание и то ли вещество положено, какое следует. Кроме того, что кажется слово не то, но и действия оказываются другие. В 1831 году у нашего Миши была рвота — Шольц прописал ему рецепт, по этому рецепту рвота унялась очень скоро и я прибрала рецепт как спасительное средство от рвоты в деревне. В настоящее время есть у меня больная, которой муж по неосторожности дал рвотного недели четыре тому назад. С тех пор что ни съест она, что ни выпьет, все ее рвет, как, помнишь, было с покойным князем Гурьяловым в Киеве, тому также дали рвотного, его рвало три месяца и наконец он умер. Вот и мою больную также. Это жена нашего ильинского священника, женщина молодая, хороша собой, славная женщина, как и муж ее, славный человек и бесподобный священник. У них двое детей, из коих меньшая Наташа, моя крестница. А дети-то какие малютки: старшей 3 года, меньшой 5 месяцев. Муж и жена нежно любят друг друга, ему 30-ть, ей 22 года и она почти при смерти от этой рвоты. Кроме того, что мужу жаль жену потерять, но священнику не позволено жениться на другой. То посуди, каково в его лета остаться осужденным на вечное вдовство с крошечными детьми. Да это и меня замучит. Видя его горестное положение Ильинское так близко, сделавшись его кумою, я часто вижу и очень люблю его: этакого священника я еще нигде не встречала — по уму, образованности, добродушию, деликатности. По всем этим причинам я взялась лечить его жену, но что-то плохо идет. Ничем унять рвоты не можем. Был и доктор из Торжка, но он больше повредил больной, пробыв у нее короткое время и не успел хорошенько рассмотреть ее болезни. Чтобы унять рвоту, я отыскала рецепт Шольца, который во время оно удивительно скоро помог Мише, послала рецепт в Волочек, привезли капли, дали больной, но ее стало пуще рвать от них. Я сличила аптечный ярлык с рецептом Шольца и мне кажется, что в аптеке сделана ошибка, опасная для больной. Чтобы в этом удостовериться, посылаю рецепт самому Шольцу, он его писал, то лучше всех знает, что тут написано, посылаю также аптечный ярлык, чтобы Шольц мог судить, сделана ли в аптеке ошибка или нет. Больная в опасном положении, то мне нужен ответ и нужно получить рецепт Шольца обратно с пояснением как можно скорее. Сделай доброе дело, добрый мой Лева, устрой все это как можно поспешнее и перешли мне ответ Шольца елико возможно скоро. Жаль мне нашего священника до крайности, так что ничем заняться и развлечься не могу.

0

79

Письмо 79

13 апреля 1852 г. Рыскино

Дело Мишиньки, мой ангел Левочка, конечно так важно, что нельзя не задуматься над ним от всего сердца. Вот увижу его послезавтра, наговоримся вдоволь. Дай Бог, чтобы его выбор послужил к его счастию. Одно меня беспокоит, что состояние у нее невелико, и то состоит в деньгах, которые легко прожить. Миша любит издержки, а от 100 <тысяч рублей ассигнациями> только 4 <тысячи рублей ассигнациями> доходу. Как бы не пришлось им нужды терпеть. Но деньги дело нажитое. Мы с тобой женились бедны, а теперь богаты, тогда как брат Иван, Оболенские, Орловы были богаче, а теперь беднее нас. Всего важнее личные достоинства и взаимная привязанность. Кто бы ни были наши невестки, лишь бы не актрисы и не прачки, они всегда будут нам любезны и дороги как родные дочери. Не так ли, Лева? Но я не понимаю, отчего же не дали слова теперь, а отложили до осени? Ну, а как Миша передумает, как было с Сенявиной.

Ты не пишешь, как зовут нашу будущую невестку, но я спрошу Мишиньку об этом. Когда я заплачу долги свои, то мне будет чем поделиться с Мишинькой, но теперь я ничего не могу ему назначить больше того, что я даю, то есть тысячи <рублей> серебром. Разумеется, все что будет в моей власти отнять от себя и дать ему, будет ему отдано, но уплата процентов в опекунский совет много меня подкашивает. Твои золотые прииски59 также идут хуже прежнего. Много ли ты можешь дать Мишиньке в год?

Ежели это дело состоится, Левочка, Ланские60 согласны ли будут отпустить дочь свою на Кавказ, или Миша тогда перейдет в Петербург? Ты говоришь, Лева, что это дело пока надо содержать в тайне, а Николиньке можно писать об этом? Сестра Алек<сандра> Кон-ст<антиновна> знает про то или нет? Напиши мне, для кого это не тайна?

Верно, уже Николинька писал тебе, как он желает, чтобы ты употребил полученные из Власова деньги — на заказ для себя нового дормеза? Он пишет тебе о тысячи рублях, но ты получил только 900. Однако у Евстигнея есть еще 100 <рублей серебром>, которые он тебе доставит как только дорога позволит проехать от Власова до большой дороги. Умоляю тебя, Левочка, целую твои ручки и ножки, употреби эти деньги на сооружение для тебя нового дормеза. Ты нас всех этим разутешишь. Не упрямься, Левочка, это необходимо для твоего здоровья, которое всем нам так дорого.

Ты писал Лева, что жена Федора Федоровича при смерти. Что с нею теперь? А здесь наша ильинская попадья умерла 10-го апреля, вчера ее похоронили. Каково теперь нашему священнику век вековать одному?

Прощай, Левочка, береги свое здоровье. А как бедный Коля наш скучает! Хоть бы теперь ты позволил мне съездить к нему. Что смотреть на людские толки? Неужели мать не может навестить сына, когда он пропадает от скуки и одиночества? Или высватай его на Наташиньке Львовой61, теперь бы ему необходимо жениться, а она невеста славная. Жаль упустить. Вот бы осенью обоих сыновей под венец в один день — то-то было бы славно, как бы душа радовалась. Похлопочи об этом, Лева, разумеется, с согласия Николиньки. Он тебя послушает. Прощай, мой ангел.

0

80

Письмо 80

16 апреля 1852 г. Рыскино

Дорогой Левочка, вчера утром приехал Миша со своей большой собакой Татаром, которая преважно сидела возле него в коляске. Удивительно смирная собака по величине своей, красавица видом и шерстью и очень мне нравится привязанностью своею к Мише. После первых лобызаний и аханий над собакой пошли расспросы и толки о невесте. Первое дело мое было спросить его имя, а как узнала, что она Наталья Александровна62, что мать ее Наталья Николаевна, а старшая сестра Марья Александровна63 — ну я так и залилась страстною охотою женить нашего Николиньку на Наташеньке Львовой. И там невеста также Наталья Александровна, старшая сестра Марья Александровна, а мать Наталья Николаевна64. В один бы день сделать свадьбы и обе невестки и тещи одного имени, обе милые и славные, оба семейства чудесные. То-то бы радость, это чудо! Но конечно, надо чтобы Николинька сам захотел соединиться с Натальей Александровной Львовой, точно так как Мишинька сам желает быть мужем Натальи Александровны Пушкиной, а все бы не худо Николиньке это приговаривать, а сам он, пожалуй, жениться никогда не вздумает.

Получила я рецепты, записку Шольца и по милости твоей купленные в Сергиевской аптеке лекарства. Но увы! Больной уже не существует. Она была очень слаба, но казалось ей будто стало лучше; в среду рвоты не было, боль под ложечкой миновалась — больная два раза уснула, два раза поела куриного бульона, сама собой без касторового масла и без промывательного имела натуральное испражнение. Чего бы лучше? Но к вечеру она захотела, чтобы поправили и перестлали ее постель, ее приподняли и ей сделался обморок. Не успела она придти в себя и отдохнуть от обморока, как в три часа ночи приехала к ней мать из-за 299 верст, которую больная давно не видела. Она много плакала, много говорила, много слушала, говорила сряду пять часов, не отпускала мать от своей кровати, все держала ее за руку — потом сказала, что хочет отдохнуть. Ее оставили, муж ее прилег на диванчике в той же комнате и сбирался уснуть, не спав всю ночь — как больная твердым голосом кликнула его по имени: «Никанорушка, поди сюда». Он подошел, она сказала ему: «Ну, простимся теперь, я умру скоро». Перекрестилась сама, минуты две подышала очень редко и скончалась в 8 час<ов> утра, в четверг на прошедшей неделе. Завтра будет ровно неделя как она умерла.

Теперь о дормезе. Левочка, не упрямься, мой ангел, сделай себе новый дормез, это необходимо для твоего здоровья, следовательно для нашего спокойствия. Почему ты не любишь нас и нашему счастию видеть тебя здоровым предпочитаешь щекотливость своего самолюбия? С твоим высоким умом, с такою любовью к семейству, ты отвергаешь наши просьбы, не хочешь потешить нас сбережением твоего здоровья, которое нам так дорого. Как можно считаться с родными детьми? У тебя есть деньги, ты им даешь, у тебя не случилось, ихние бери. Это в семействе должна быть вещь общая. На что это похоже, чтобы дети с родителями делились как чужие: это твое, это мое? Все должно быть общее. Воля твоя, Левочка, а это не хорошо. Это в тебе такая тайная гордость, которая не похвальна для христианина и отца семейства. Мы все умоляем тебя сделать себе дормез для твоего спокойствия и здоровья, а ты и слушать не хочешь. Ты этим доказываешь, что твое самолюбие дороже тебе твоего семейства, а разве это годится?

Извольте, сударь, ваше превосходительство, алмазный кавалер Александра Невского, извольте непременно сделать дормез, точно такой, как вы отдали Николиньке. Денег у вас теперь нет, возьмите власовские. Можете их отдать, когда у вас будут деньги, а теперь не мучьте нас опасением, что вам не в чем покойно ездить по службе за город. Не то я поссорюсь с вами и в Петербург никогда не приеду, как не зовите. Неужели вам не страшен гнев мой? Где же это видано, чтобы муж жены не боялся?

Уж как хочешь, Левочка, ты мне и писем не пиши, пока не напишешь, что у тебя новый дормез, покойный и прочный, как тот, который ты отдал нашему гусару. Еще бы ты мог мне противиться, если бы я просила тебя сделать мне бриллиантовый убор на мою седую голову. Ты бы мог сказать тогда: «душинька, на что тебе бриллианты в деревне?» Но ты мне отказываешь в таком деле, которое касается до моего спокойствия, потому что тут твое здоровье в игре, то ежели ты меня не утешишь и не послушаешь, я тогда буду уверена, что ты тиран, самый упрямый тиран, буду это всем говорить, всем писать, даже своему вологодскому старосте напишу и в Париж, президенту республики напишу и каково тебе будет, что от Вологды до Парижа будет известно твое непослушание законной жене твоей, к которой сам Бог велел тебе прилепиться так, чтоб ты отлепился от отца и матери и прилепился бы к жене. Это значит, что все послушание, которым ты был обязан отцу и матери, ты должен переносить на жену и во всем ее слушаться, особенно когда она тебе дело говорит. Вот и выходит, что ты тиран, даром что у тебя явились алмазные знаки Александра Невского! Алмазные знаки сами по себе, а дормез сам по себе, а жена надо всеми, и над алмазами, и над дормезом, и над самим тобою. Из этого явствует, что ты должен прибавить сколько нужно к власовским деньгам и с покорностию написать мне: «Я заказал себе дормез и он будет готов тогда-то». Слышишь, Левочка, никаких отговорок не принимаю, слепое повиновение, да и только!

19 апреля

Миша уехал вчера перед вечером. Он скучал ужасно и жаль, что, отпустив своего человека для свидания с матерью в Каменное, не мог раньше уехать. Если бы существовала между нами искренность, как бы следовало между матерью и детьми, он бы облегчил свою душу, сообщив мне свои тревожные мысли; но у них уже давно со мною такая упорная скрытность, что не добьешься ни одного откровенного слова на их собственный счет. Мое участие им не нужно, всегда у них чужие впереди.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Письма А.Н. Дубельт к мужу.