Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 11 страница 20 из 67

11

Глава 11

Английский живописец

     
У цесаревича Николая Павловича, помимо Аничкова дворца на набережной Фонтанки, где он обитал с супругой Александрой Федоровной, были еще комнаты в Зимнем дворце, над покоями матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Именно туда, в непритязательно обставленный кабинет на третьем этаже дворца, теплым августовским утром 1825 года постучался нежданный гость.
— Войдите! — ответил принц, с утра облаченный в сине-голубую форму Измайловского гвардейского полка, полковым, бригадным, а затем и дивизионным командиром которого он являлся. Дверь открылась, впустив широко улыбающегося гостя. Хозяин не был удивлен, узнав в раннем посетителе придворного портретиста, англичанина Джорджа Доу. Тридцатилетний Николай, имевший классически красивую внешность, атлетически сложенный, высокий и стройный, не раз изображался придворным живописцем в виде античного героя. Мистера Доу цесаревич знал как отличного художника, но в то же время человека очень корыстолюбивого.
— Чем обязан? Хотите предложить еще один портрет?
— Нет, тема другая. Ваше высочество…
— Да?
— Я хотел бы провести с вами переговоры настолько деликатные, настолько, смею полагать, и важные для осуществления предопределенной вам свыше великой судьбы! Можете ли вы дать мне свое слово, что никто не узнает содержания нашей беседы?
…Николай вспомнил, как старший брат привез этого англичанина, обладавшего идеальным глазомером, с Ахенского конгресса держав. Государь, как казалось, случайно заказал ему портрет, был доволен работой и поручил художнику написание портретов своих героических генералов и членов своей семьи.
Однако вскоре же его роль стала совершенно ясна проницательному цесаревичу. Не иначе как старый добрый Веллингтон напутствовал живописца на тайную службу Властительнице морей… Четверть века тому назад англичане, организовав заговор, привели императора Александра к власти. Он был опутан благодарностью и привязанностью к ним, словно цепями, и стал их надежным военным тараном против Наполеона… Не случайно в двенадцатом году военный агент, генерал Вильсон, являлся на самом деле цепным псом, оком и рыком Лондона при императорском дворе, грозящим гибелью тому, кто проявит нерешительность в битве с Бонапартом.
Но после войны Россия стала сильна — император считал себя властелином, определяющим судьбы материковой Европы, — и так оно во многом и было… Тогда уже стали невозможны прежние отношения, и новый человек с мягкими светскими манерами был назначен играть роль связующего звена между дворами. Бульдога заменила сладкоречивая змея… И Доу уже не раз вел с Николаем скользящие, необязательные, но возбуждающие, точно дичь, пронесенная мимо носа голодной гончей, туманные разговоры…
— Это несколько неожиданно… — Цесаревич оторвался от минутных размышлений. — И предполагает высокую ответственность. Да, я даю вам свое слово чести, что все останется в тайне!
— Тогда я могу вздохнуть спокойно: все, что ваше высочество обещает, претворяется в жизнь. Итак, вспомним недавнее время, — улыбка сошла с уст художника, взгляд сделался напряженным. — Мне не раз доводилось слыхивать ваши жалобы на то, что вас держат в черном теле, не дают настоящего дела, достойного талантливого принца. На протяжении многих лет государь доверял вам лишь одну бригаду Гвардии, словно держа вас в подозрении, и только недавно дал гвардейскую дивизию? Не он ли поставил вас, шефа и создателя Инженерного корпуса, в зависимость от своего верного Аргуса, косного генерала Аракчеева, контролировавшего каждый ваш шаг? Не он ли мешал вам проявить себя в реформировании армии, когда вы представили ему проект намного лучший, чем эти военные поселения? Наконец, доверял ли он вам, достигшему лет, когда Александр Македонский был в зените славы, хоть часть своих полномочий?
— Твоего ли это ума дело, Джордж? — Проницательный цесаревич скрипнул зубами от нахлынувшей ненависти к брату. — Куда ты метишь? — Он вспомнил все: и темную ночь убийства отца, в которую, точно ожидая для себя важной вести, нервно расхаживал по комнатам старший брат; и слегка омраченную угрызениями совести радость Александра, орошенную слезами облегчения, когда убийцы ему сообщили, что он наконец обрел власть. Александр, который, как выяснилось позднее, сам уговаривал плац-майора Михайловского замка Аргамакова примкнуть к заговору! Александр обманывался, точнее, делал вид, что обманывается, только лишь в чаянии того, что отец его останется жив: но весь исторический опыт переворотов в России должен был убедить его в обратном, — что для коронованных особ это несбыточно. Ибо переворот должен быть необратим… Так что Александр знал все заранее…
Вспомнил цесаревич и унизительные отказы поручить ему, Николаю, хоть что-нибудь значительное, могшее прославить его имя. Ревнивый к своей власти брат не давал ему возможности проявить свои таланты. Точно Аргус стерег все подходы к власти. И только после того, как Николай выпестовал Инженерный корпус, этот второй мозг войска, его заслуги были, сквозь зубы, признаны…
— Помните ли, принц, ваши слова в юные годы о том, что вы непременно будете великим государем? Мы, британцы, всегда считали их пророческими…
— И что из того? Живы пока и государь, и старший брат Константин. О чем речь, Джордж?
— Человек сам творец своей судьбы — так говорим мы, сыны сурового Альбиона. Я должен вас спросить откровенно: желаете ли вы верховной власти? Хотите ли вы ее так, как хотят женщину?
— Да! Хочу. Но и что из этого?
— Я уполномочен предложить вам помощь правительства Его Величества. Дело в том, что наши разногласия с ныне царствующим государем достигли невозможных размеров! Сейчас в Британии разразился экономический кризис, и государь Александр, вероятно, решил, что это окончательно развязывает ему руки… Он позабыл, что его отец, император Павел, погиб тогда, когда противопоставил себя интересам Британии… В ту пору мы поддержали молодого принца в заговоре против его отца — и все сошло удачно. Я вижу для вас это не новость, не так ли?
— Вы смеетесь? Дальше.
— Наши интересы в Средиземноморье решающие. Ключевой пункт — Балканы, Греция. В Греции потеряли надежду продолжать борьбу одними собственными силами, и в июле месяце по предложению нашего сторонника, господина Маврокордато, составлен был акт, которым греческий народ предавал неограниченному покровительству Великобритании свою национальную независимость и свое политическое существование. Между тем только на днях император Александр объявил во всеуслышанье, что Россия теперь, не обращая внимания на союзников, будет действовать в своих интересах в греческом вопросе. В Санкт-Петербург приезжал генерал Витгенштейн, командующий Второй армией, стоящей на молдавской границе. Эта армия предназначена для удара по туркам. И она не остановится у подножия Балкан, она может войти в Константинополь и Грецию! Император ясно дал это понять.
Николай попробовал привести аргумент contra:
— Однако еще в начале двадцать третьего года был снят первый и бессменный начальник Главного штаба, Петр Михайлович Волконский, который поддерживал двойной, военного времени, бюджет Второй армии.
— Теперь же вы видите, — Волконский отозван с посольства во Франции и снова при императоре, — возразил Доу. — Теперь его турецкие планы снова пригодятся. Государь, насколько мне известно, собирается на смотр войск в украинских губерниях, не так ли?
— Да.
— И его будет сопровождать нынешний начальник Главного штаба, Дибич, также сторонник войны.
— Да, это верно.
— Ну, из всего этого можно сложить два и два и вывести, что начнется война против турок, которых вы легко разобьете. И возьмете проливы, ведущие в Средиземное море. И Грецию. Так вот, интересы Британии на Средиземном море требуют, чтобы не Россия была дарительницей свободы грекам, — а мы. И не Россия контролировала проливы, но мы или турки под нашим присмотром. Для этого необходимо предотвратить войну сейчас, когда мы еще не готовы действовать в полную силу. А этого можно достичь лишь одним средством — если Александр погибнет… как погиб его античный тезка во цвете лет… От лихорадки…
— Да, не знал я, что вы… — протянул Николай, вперив взор своих пронзительных сине-голубых глаз в лицо художника. Лишь немногие люди могли выдержать взгляд его левого глаза, наделенного странным особым блеском.
Доу не забегал глазами, как лгун, но опустил их, как человек, чья совесть нечиста.
— Хорошо, если мы допустим, что император умрет… — тон Николая был холоден и решителен. — Какая от того польза мне? Как быть с правами моего старшего брата?
— Вы его нейтрализуете, — предложил без тени смущения Доу.
— Смерть двух братьев слишком подозрительна. К тому же Константин почти не выбирается из варшавского Бельведера.
— Блокируйте его при помощи войск.
— Легко сказать. Кроме русских полков у него еще и польская армия — это восемьдесят тысяч солдат.
— Мы имеем прочную связь с польскими патриотами, которые очень сильны в войсках. Вы ведь помните, их основа — польский корпус Наполеона, сражавшийся против русских. И мы сумеем им внушить, что поддержка Константина не приблизит час польской независимости… Итак, если вы решаетесь, — мы вам поможем. Но — еще прежде, чем вы возьметесь за Александра, вы должны нейтрализовать его правую руку, его наместника — генерала Аракчеева, командующего поселенными войсками…
— Без тебя это знаю… шпион, — с некоторым презрением бросил Николай. Доу поклонился, подавив уязвленное самолюбие. — Сам все сделаю. Какие деньги вы предоставите на осущетвление этого плана?
— Могу предложить в распоряжение вашего высочества триста тысяч фунтов…
— Миллион. Ты имеешь дело с будущим государем. Мне надо многих подкупить — не просить же денег у министра финансов Канкрина? Денег в государстве итак нет.
Доу побледнел от жадности. Возможно, в его намерения входило прикарманить часть субсидии правительства Его Величества:
— Могу пока твердо обещать полмиллиона…
— Я дважды не повторяю. Посол Уитворт роздал убийцам отца три миллиона. А я тебе не Ольга Жеребцова [9], чтобы на мне экономить!
— Четверть века назад Британия вела смертельную войну с Наполеоном, ваше императорское высочество! Необходимость в перемене русской власти была куда более насущной. Зато лондонские банки не рушились один за другим, как сегодня. Возможно, именно временное финансовое ослабление моей страны сделало государя императора более решительным, нежели обычно…
— Ладно, пошел вон пока, я буду думать! — Николай небрежно махнул кистью руки.
Поспешно откланявшись, английский агент вышел. Цесаревич сделал несколько шагов по кабинету.
Значит, действительно, Александр пригрел на груди гробовую змею, подпущенную ему давними британскими «друзьями», — подобно князю Олегу Вещему…
Однако Николай подозревал, что одному Доу не под силу провернуть всю комбинацию, что, кроме явных агентов, Британия располагала при русском дворе и теми, кто работал во тьме и молчании. Но кто? Искать было недалеко…
…Образованные придворные медики, втиравшиеся в доверие государям восточных стран, были коньком британской тайной дипломатии того времени. Придворный лейб-медик государя, Яков Васильевич Виллие, от рождения — шотландец Джордж Уэйли. В конце восемнадцатого века шотландские эмигранты, ненавидящие Англию, являлись анахронизмом. Шотландцы были среди передовых строителей британской империи. Решительный, талантливый, памятливый — Уэйли сумел войти в доверие императору Павлу. После гибели отца, с которой шотландец, казалось, никак не был связан, он перешел к сыну, еще более приблизившись к престолу. Впрочем, с самого своего появления в России он и некоторые другие англичане были близки к молодому наследнику… Он остерегался действовать в открытую: исторический урок, преподанный придворным лекарем Лестоком, которого царица Елизавета Петровна за его нахрапистость отправила в ссылку, был вполне усвоен всеми заграничными агентами при русском дворе. Однако высокое медицинское искусство позволяло многого достичь не только при персидском дворе, но и в несколько более избалованном цивилизацией обществе… Ну а для военной медицины первой половины девятнадцатого века доктор Виллие сделал столь же неоценимо много, сколь во второй половине века совершил великий Пирогов. Он продвинул многие таланты, но мстительно преследовал тех, кто не чесал его вдоль шерсти. Медик жил одиноко и был крайне скуп. Если кто и был достоен сменить посла Уитворта в качестве британского агента в самых недрах российской власти, — то это Виллие…
Николай выглянул в окно — вот она, Петропавловская крепость, с ее ледяными казематами! Надежное, пожизненное пристанище тех, кто покушался на верховную власть. Но как же сладка эта власть — он до судорог сжал кулаки. Надо решаться. Николай выглянул в прихожую и, обнаружив там своего флигель-адъютанта, полковника Ивана Бибикова, приказал:
— Командира Саперного батальона, полковника Геруа, ко мне!
Саперный батальон состоял из тысячи человек, лично преданных Николаю. Цесаревич знал там по имени едва не каждого солдата. Батальон состоял из четырех рот — двух минерных, укомплектованных опытными взрывниками, и двух саперных, солдаты которых представляли собой отъявленных головорезов и отменных стрелков, вооруженных нарезными штуцерами и пистолетами. Именно этими янычарами и командовал полковник Александр Геруа, безмерно обласканный Николаем и безмерно ему преданный.
— Здравствуй, Александр Клавдиевич! — приветствовал цесаревич своего мамлюка.
— Чем могу служить вашему высочеству? — отвечал бравый полковник.
— Видишь ли, задание это требует от тебя всей твоей преданности. Но наградою будет по меньшей мере генерал-адъютантство.
— Что я должен выполнить? — Глаза полковника преданно пожирали цесаревича.
— Ты знаешь, что только закончен Исаакиевский собор и государь желает присутствовать на его освящении?
— Так точно.
— Я хочу, чтобы ты отобрал наиболее преданных людей и заминировал собор. Он должен обрушиться в день освящения, но так, чтобы казалось, что он развалился сам. Мы свалим все на ошибку строителей. Понятно?
Полковник сглотнул и, точно загипнотизированный глядя на Николая, ответил сипло:
— Будет сделано, ваше высочество!
— Награды не за горами, полковник! — Цесаревич похлопал командира по плечу, и голубые глаза его вспыхнули дьявольским огнем.

0

12

Глава 12

Тщетные приготовления

     
Исаакиевский собор мрачной громадой возвышался над Сенатской площадью. В проект Андре Монферрана еще не были внесены изменения комиссии Стасова, придавшие собору больше света и величия. Внутри продолжались отделочные работы — Александр Первый торопился освятить собор, на который он не жалел средств страны, еще не восстановившейся после наполеоновского нашествия.
Немец Геруа был опытным и аккуратным минером и очень храбрым человеком, но его сердце трепетало при мысли о том, что он должен сделать. Грех другого немца, графа Беннигсена, который бил в висок табакеркой отца нынешнего государя, казался ему не таким значительным, как его собственное грядущее преступление. Готовя выполнение задачи, он пришел к выводу, что ему необходимо обеспечить обрушение купола. Вряд ли высокопоставленные жертвы покушения могли находиться в притворе во время торжественного богослужения. Разумеется, погибнут сотни, может быть, тысячи людей, присутствующих на освящении. Однако для человека, помнившего огненный ад Бородинского сражения, смерть тысяч людей не казалась невозможным событием.
Он отобрал шестнадцать особенно доверенных унтер-офицеров минерных рот. Собрав всех, велел им к девяти часам вечера переодеться в одежду мастеровых и, покинув казарму, собраться у оружейного склада. Сам он, облачившись в гражданский сюртук и подклеив накладную бороду, подошел туда же. Дальше Геруа повел своих людей по еще светлым петербургским переулкам. Встречавшимся прохожим представлялось, что подрядчик ведет людей на спешное исправление недоделок. «Мастеровые» несли инструмент — ломы, коловороты, кувалды и кирки. Один из них тащил ящик, в котором находились огнепроводные шнуры. Когда они подошли к забору, еще ограждавшему собор, там стояла линейка, груженная мешками, видимо, с известью или цементом. Сторож послушно открыл собор — ночные работы были нередки в это время. Люди принялись разгружать линейку. Однако любой, кто взялся бы вместе с мастеровыми перетаскивать мешки в собор, был бы удивлен, ощутив внутри не сыпучий материал, а твердые бочонки, соответствующие по размеру двухпудовым бочонкам с порохом. Было уже десять часов вечера.
Перетаскав бочонки в придел, «подрядчик» дал сторожу полтинник на водку и заперся в соборе. Здесь было темно, лишь узкие лучи света из потайных фонарей освещали серьезные лица заговорщиков в приделе. Геруа разделил своих людей на четыре группы и разделил между ними восемь участков под барабаном купола, в каждый из которых надо было заложить по четыре пуда пороха. Саперы полезли на леса, и вскоре зазвучали глухие удары кирок и молотов. Вырубая взрывные ниши, они втаскивали наверх и помещали в отверстия бочонки с порохом. Запальные шнуры выводили через специальные трубки. После этого ниши заделывали заподлицо цементом, убирая все следы минирования.
Геруа предпочел старый испытанный способ подрыва — поджог запала с помощью бикфордова шнура. Хотя наука шагнула далеко вперед и еще три года назад офицер военно-морского штаба Павел Шиллинг произвел подрыв морской мины гальваническим способом. Александр Клавдиевич считал электричество штукой капризной и, на его взгляд, ненадежной.
Адская работа продолжалась всю ночь. Закончилась она под утро. Геруа и его людям удалось незаметно покинуть собор. Он отвел их в дом на окраине города, там все переоделись. Полковник раздал им по сто рублей серебром и выправленную подорожную до Оренбурга.
— Прокатитесь за Урал, через годик вас оттуда верну, и верность вашу не забуду. Кто сболтнет — тому могила, — сказал он унтерам, отправляя их в казенных тарантасах прочь из Петербурга под видом дистанционной команды.
Почерневший от недосыпа, он явился к Николаю и доложил:
— Приказ выполнен, ваше императорское высочество!
— Молодец, Геруа! — потрепал его по плечу цесаревич. Он надеялся, что при взрыве погибнет не только его старший брат, но и наместник Аракчеев, избавив таким образом от забот о своей персоне.
Но все пошло не так, как предполагалось. Тридцатого августа, возвращаясь с молебна в Александро-Невской лавре, государь пригласил цесаревича Николая в свою коляску.
— Так что, Николай Павлович, — уезжаю я завтра в Таганрог. Елизавете Алексеевне, супруге моей, врачи велели курорт от чахотки. Со мною едут Дибич, Чернышев. Бог знает, когда свидимся еще. Сам знаешь, что на Балканах война. Петербург оставляю на графа Милорадовича, градоначальника. — Император с каким-то странным выражением посмотрел на брата.
— А мне что велите делать, государь? — наклонил голову цесаревич.
— Вы генерал, командир гвардейской дивизии, шеф инженеров! Съездите, хотя бы проинспектируйте строительство Бобруйской крепости!
— Благодарю за доверие, государь! — Николай склонил голову, пряча вспыхнувший яростью взор. Отъезд брата был совсем некстати, а отсылка на инспекцию недостроенной крепости походила на оскорбление.
План покушения рушился. Но Николай Павлович был очень упорным человеком, с богатым воображением. Вскоре он разработал новое решение проблемы…
…Петр Андреевич Клейнмихель вернулся в свою квартиру в здании Главного штаба в прескверном настроении духа. Прямо в генеральском мундире и сапогах он повалился на кушетку и крепко о чем-то задумался. Когда к нему в комнату заглянула родственница жены Варенька Нелидова, симпатичная фрейлина и любовница цесаревича, он, не сдерживаясь, заорал:
— Что тебе тут надо, б-дь?! — И бедная девушка поспешно ретировалась. Петру Андреевичу было сегодня ненавистно все, связанное с цесаревичем Николаем. Потому что именно сегодня он вручил начальнику аракчеевского штаба маленький флакончик с прозрачной жидкостью и пожелал, чтобы еще до истечения этого года содержимое флакончика попало в питье государя Александра. Вместе с флаконом он вручил увесистый мешочек золотых английских соверенов «на первый случай».
— А если…
— Карьера, Петр Андреевич, может идти не только вверх, к генерал-адьютантству и выше, но и круто вниз, к званию прапорщика. Прошу об этом помнить…
— Понял, ваше императорское… высочество. — Петр Андреевич был человек хваткий и все отлично осознал — и именно это ввело его в состояние отчаянной хандры. С одной стороны, благорасположение императора Александра обеспечивало вроде бы его дальнейшую карьеру. С другой стороны, император, казалось, истомлен ношей власти и мог решиться передать ее цесаревичу Константину, который Клейнмихеля терпеть не мог. Было о чем задуматься.
Через несколько дней он стал собираться с докладом о поселенных войсках в Таганрог.

0

13

Глава 13

Убийство в Грузино

     
Роль человека, стоявшего перед цесаревичем, в чем-то касательно деликатных поручений можно было бы сравнить с ролью адъютанта Михаила Лунина при цесаревиче Константине. Но в этом плане скорее с Луниным, пожалуй, можно было сравнить полковника Геруа, ибо их офицерские взгляды на честь вряд ли позволяли собственноручно орудовать мясницким ножом. Но для капитана 16-го пехотного Ладожского полка Терехова подобных ограничений не существовало. Это был смугловатый высокий, широкоплечий человек с мало запоминающимся лицом и водянистыми голубыми глазами. Терехов вечно жил в долг, пока его не нашел Николай и не извлек из служебной лямки для своих целей.
— Ты должен сделать так, чтобы генерал Аракчеев потерял дееспособность, не мог бы действовать против меня, если возникнут обстоятельства…
— Понятно.
— Но помни, что Аракчеев — русский вельможа, и с его головы волос не должен упасть. Однако предупреждение должно быть весьма явственно.
— Понял. Говорят, его сиятельство граф — трусоват. И есть у него любовница, у которой он под каблуком ходит — белорусская дворянка Шумская. Но ходят слухи, что она и не дворянка вовсе, а из графских крепостных происходит. Если с ней что случится, он спужается. — Терехов осклабил желтые зубы. Николай подумал, что русский народ крайне испорчен в душе, и согласно кивнул головой.
После этого Николай отправился в Царское Село, к Александре Федоровне, своей жене, в девичестве принцессе Шарлоте Прусской. Село с его парками представляло настоящий рай. Александра, несмотря на рождение четырех детей, сохранила красоту, унаследованную от покойной матери, прусской королевы, одной из признанных красавиц Европы, к которой был неравнодушен и император Александр Павлович. Всего пару месяцев назад родилась их третья дочь — тоже Александра. Любящий супруг нежно поцеловал любимую жену.
— Смотри, дорогая, — я привез тебе кушак, чтобы ты могла подтянуть свою талию. — Он достал из коробки украшенный золотом и драгоценными камнями дамский кушачок и, вручив его, ласково обнял жену за талию.
— Боже, какое чудо! Надеюсь, оно не обошлось слишком дорого, Никс?
— Нет, милая, — каких-то три тысячи рублей.
— А что ты подарил Вареньке Нелидовой? — шутливо спросила жена.
Николай погрозил ей пальцем:
— Этой темы в доме гвардейского генерала не касаются!
Оба супруга рассмеялись.
…Уныло серая мощеная улица была обрамлена одинаковыми домами, выкрашенными в казенный желтый цвет. Позади первой линии виднелись такие же желтые цейхгаузы, амбары, здания школы, почты, присутствия, станции и ресторана. И даже церковь была выкрашена в тот же казенный цвет. Посреди улицы какой-то унтер-офицер с палкой в руке муштровал людей в мешковатых мундирах поселенных войск.
Это было большое село Грузино, расположенное под Новгородом — вотчина генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева. Подарок императора, превращенный им в образцовое военное поселение и штаб-квартиру округа поселенных войск.
Утром 10 сентября Аракчеев отсутствовал в Грузине. Он инспектировал полк своего имени — Аракчеевский гренадерский. В инспекционных поездках он занимался любимым делом — распекал не угодивших ему офицеров, а затем посылал провинившегося и его подчиненных на гауптвахту.
Между тем к станции подъехал верховой офицер в мундире майора поселенных войск. Он справился, у себя ли граф, и, узнав, что отсутствует, пожелал оставить у него дома срочно доставленный пакет.
В доме графа проживала его домоправительница и любовница Анастасия Шумская, в девичестве Минкина. То есть до того, как граф исправил ей подложные документы о дворянстве. Четверть века назад чернявая цыганская дочка пленила сердце, или то, что ниже, Алексея Андреевича, и пока не выпускала это из своих цепких ручек.
Собственно, проживала она во «флигеле», роскошном особняке по другую сторону улицы от двухэтажного графского дома. За домом располагался богатый сад, куда выходила разукрашенная веранда, с которой Минкина отдавала распоряжение дворне. Вот и сейчас она там задержалась:
— Всыпьте ей горячих, да так, чтобы встать не могла! — крикнула она во двор. И не ушла прежде, чем послышался свист розог и крики наказываемой девушки.
Настасья Филипповна чувствовала приближение критического для женской красоты возраста и поэтому старалась самых красивых девушек забрать к себе в прислуги, чтобы они не соблазнили ее любвеобильного патрона. Здесь она могла измываться над ними как хотела. Беспричинная злоба теперь на нее накатывала часто.
Минкина решила прилечь передохнуть в большой зале. Однако не успела она опуститься на кушетку, как в комнате бесшумно, как привидение, появился офицер в форме поселенных войск. Настасья Филипповна успела подумать, что внешность у него ничего и можно было бы воспользоваться отсутствием графа… Но в этот момент в руке у него появился большой нож, и Минкина поняла, что — все… Офицер нанес профессиональный удар ножом по горлу жертвы, которое рассек до позвоночника. Затем он придержал содрогающееся тело, помогая ему без лишнего шума опуститься на пол. Уже умирающей женщине он нанес несколько беспорядочных ударов в грудь и живот — не из садизма, а чтобы имитировать непрофессиональное нападение. Для того же резанул ее по ладоням — создавая впечатление, что она пыталась защититься. Окровавленный нож, удачно подобранный на пустой кухне, бросил тут же на пол — улика того, что убил кто-то из прислуги.
Офицер настороженно огляделся водянисто-голубыми глазами. Но никого не было. После того как Минкина наказала свою комнатную девушку, крики которой все еще доносились из сада, к ней вряд ли кто-то решится приблизиться, пока настроение ее не улучшится… Все складывалось удачно. Убийца так же незаметно, как и появился, покинул дом, и вскоре скакал в Санкт-Петербург с докладом.
…Получив из Грузина известие о том, что «Настасья Федоровна очень больна!», Аракчеев вскочил в карету и велел гнать до Грузина не останавливаясь. С ним ехали командир полка фон Фрикен и главный доктор военных поселений Миллер.
Узнав, что на самом деле она умерла, Аракчеев впал в дикую истерику, а затем в прострацию, из которой не выходил сутки. В это время полковник фон Фрикен принял свои меры к расследованию: всю дворню Минкиной, двадцать четыре человека, заковали по рукам и ногам и поместили под замок.
Когда к Аракчееву вернулась способность соображать, он понял, что конечно же не забитая дворня прикончила его ненаглядную госпожу. Он написал письмо императору Александру, где сообщал об убийстве любовницы и то, что, по его мнению, «смертоубийца имел помышление и обо мне…». В том же письме, не спрашивая дозволения, он уведомлял, что «по тяжкому расстройству здоровья» передал все дела генерал-майору Эйлеру.
Отдельным рескриптом государя начальник штаба Отдельного корпуса военных поселений генерал-майор Петр Андреевич Клейнмихель был немедленно командирован из Таганрога в Новгород, чтобы курировать расследование. По дороге он заехал в Санкт-Петербург, где заглянул к цесаревичу.
— Граф Аракчеев полагает, что покушались на него.
— Ну, он не так далек от истины. — Острый взгляд сине-голубых глаз Николая заставил молодого генерала потупиться.
— Как мне вести расследование? — спросил Клейнмихель.
— А как бывало в Риме, когда раб убивал хозяина дома, — что делали с рабами?
— Казнили всех.
— Ну, у нас в России, слава богу, смертной казни нет, — зато есть кнут, после которого не все выживают, — сказал Николай. — Подарочек братцу не удалось передать?
— Только частично. Государь приболел. Теперь очень опасается отравления. Раз как-то камешек в хлебе ему попался — так он начштаба Дибичу поручил расследовать это дело.
— Да… Трудно. Но ты придумай уж что-нибудь, Петр Андреевич… У Аракчеева еще помощник ведь есть, подполковник Батеньков, если не ошибаюсь. Говорят, талантливый человек… — Клейнмихеля перекосило при упоминании его главного соперника по службе.
…Николай понимал, что его клевреты элементарно трусят. Дать слишком большую дозу — значит попасть под подозрение в цареубийстве. Нужен был человек, для которого такое деяние будет лишено ореола святотатства. Тот, кто был участником предыдущего ночного темного дела в Михайловском замке, — а таких Александр от себя почти всех удалил. Но некоторые остались…
И фельдъегерь повез письмо от цесаревича к лейб-медику Виллие, в котором помимо выражения беспокойства о здоровье государя (тревожные сведения от Клейнмихеля) был вписан еще шифрованный сигнал от Джорджа Доу. Получив послание, медик нахмурил узкое чело: он не любил действовать своими руками, хотя решительности ему было не занимать. Когда-то, более четверти века тому назад, несколько эмигрантов с туманного Альбиона — Уэйли, Шервуд и некоторые другие — приехали, чтобы помочь молодому цесаревичу Александру, имеющему склонность к Британии… Теперь настала пора перевернуть последнюю страницу этой истории…
Между тем Клейнмихель чужими руками вынудил признания у несчастных рабов Минкиной. После допросов с пристрастием суд Уголовной палаты осудил первую группу виновных в составе поваренка и пяти женщин к наказанию кнутом. Из них несовершеннолетний парень, якобы убийца, и две девушки умерли во время наказания. Военные поселения были устрашены и почувствовали твердую руку нового начальника…

0

14

Глава 14

Дурное известие

     
Петр Ломоносов вместе со своей женой гостил у тестя — помещика Жукова. Вскоре после возвращения из княжеств он уехал в Грецию — сражаться с турками под началом Дмитрия Ипсиланти. Пробыв там год, воротился разочарованным: потомки Ахилла не показали себя отчаянными воинами. Пребывая там, он регулярно ссылался с полковником Пестелем, сообщая наиболее интересные моменты происходящего. После того как Англия решила прямо вмешаться в борьбу, у нее появилось немало сторонников, которых возглавлял ненавидящий русских грек Маврокордато. Возвратившись домой через Пруссию, Петр некоторое время искал себе занятия по душе. На гражданской стезе он ощущал себя рыбой, выброшенной на сушу. Но к тому времени вернулся из Франции Михаил Лунин, вновь поступивший на службу в войска. Он был приписан к гродненским гусарам, стоявшим в Варшаве, и стал адъютантом цесаревича Константина Павловича.
Возвращение Лунина из Франции, где он вел рассеянную жизнь философа, много общался в салонах с выдающимися умами страны и с самыми отчаянными реакционными клерикалами, как подозревал Петр, было вовсе неслучайно. По-видимому, оно было прямым следствием недавно состоявшегося прихода к власти во Франции реакционной клики наследника, будущего короля Карла Х. Обретению власти этим кабинетом, надо сказать, сильно способствовали весьма многочисленные, но, как один, неудачные заговоры карбонариев, открывшиеся во Франции совершенно неожиданно. Они заставили реакцию действовать решительно, чтобы предотвратить новую революцию. Однако Петр подозревал, что половина этих заговоров не обошлась без Михаила, почему и шансов на успех они не имели изначально. Недаром английские агенты, пересекавшиеся с Луниным в Париже, сообщали на Альбион, что это чрезвычайно опасный человек, которого невозможно переиграть. Мавр сделал свое дело и вернулся.
И сейчас именно новое реакционное правительство Франции наконец решилось вторгнуться в революционную Испанию, вопреки воле Англии, чего никак не делали предыдущие, более либеральные кабинеты. В Петербурге наконец могли вздохнуть спокойно, ибо еще один очаг революции, раздутой островитянами, был затушен.
Именно Лунин, благодаря своему положению, помог Петру вновь попасть на службу, несмотря на тот хвост, что тянулся за Ломоносовым после случая с Клейнмихелем. Петр был без должности приписан к Подольскому кирасирскому полку, стоявшему в Варшаве. Тогда же он посватался к Марии Жуковой, женился на ней, и теперь у них рос сын.
Петр был без ума от своей жены. Он любил ее страстно, и ему трудно теперь было провести вдали от нее даже две недели. Однако то, что находилось вне семьи, не давало столько поводов для оптимизма. Жизнь в Польше пришлась Петру не очень по душе — слишком многое здесь напоминало о том, что только десять лет назад Варшавское герцогство вошло в состав Российской империи. Несмотря на благоволение к полякам Константина, женатого на графине Грудзинской, они не отвечали взаимностью. В Царстве Польском, в наступившую мирную эпоху, жизнь большинства обывателей была лучше, чем в России. Быстро росли промышленность, торговля и население. Но местные жители все это не связывали с покровительствующей русской властью. Много говорили о незалежности и шляхетности. Русских считали захватчиками, и такому открытому человеку, как Петр, не нравилась скрытая за притворными улыбками неприязнь поляков.
Но тут, как говорят, не было счастья, да несчастье помогло. Слухи о возможной войне с Турцией оживились. Однако Подольский кирасирский полк на эту войну наверняка не пошел бы. Между тем Петр имел неплохой опыт в молдавских делах. Под этим предлогом он попросил помощи по переводу в войска Второй армии, которая наверняка приняла бы участие в походе. Здесь ему посодействовал и Павел Пестель, который несколько лет был старшим адъютантом командующего армией. И вскоре Петр оказался приписан к 19-й пехотной дивизии Седьмого корпуса, стоявшей в Умани.
На дивизию недавно был поставлен один из государевых любимцев, боевой генерал-майор Сергей Григорьевич Волконский. Такая замена старых начальников на более молодых и боевых генералов и полковников проходила с некоторого времени в Шестом и Седьмом пехотных корпусах, нацеленных на Турцию. Кстати, успешному переводу Ломоносова именно в эту дивизию способствовало и то, что некогда как раз Волконский инструктировал Лунина для поездки во Францию, передавая свои парижские связи…
…Ломоносов явился лично к командиру дивизии. Худощавый князь Волконский встретил его добродушно, протянул руку и улыбнулся своей своеобразной улыбкой, которая происходила оттого, что все верхние зубы были выбиты в бою и вместо них стояли искусственные. Он говорил слегка шепелявя:
— Наслышан я о ваших поездках на юг. Думаю, что ваш опыт может нам пригодиться через некоторое время.
— Буду очень рад. Как скоро приступать к службе?
— Вы ведь недавно женились? Пока никаких дел нет, летом можете располагать собой — это ваш отпуск. Наслаждайтесь семейной жизнью, она может быть недолгой. Вероятно, осенью у нас побывает государь и отдаст нам свои распоряжения. Поэтому вам к ноябрю следует решить все свои личные дела и быть здесь.
В это время в кабинет командира дивизии стремительно вошла молодая женщина невысокого роста. Ее смугловатое лицо, обрамленное темными волосами, не было очень красивым, но в ее порывистых движениях кипела энергия, лучившаяся в ее карих глазах. Генерал нежно привлек ее к себе.
— Познакомьтесь, майор, — это моя новая женка, Мария Николавна.
Молодая женщина сделала небольшой книксен. Майор наклонил голову:
— Петр Ломоносов!
Жена Волконского с любопытством на него поглядела.
— Очень приятно, — ответила она красивым контральто.
— Кстати, жена — ваша четвероюродная кузина — дочь нашего корпусного начальника, генерала Раевского. Вы не знакомы?
Теперь Петр уловил в ней нечто общее — в округлости лица, решительном подбородке, непокорных кудрях волос, горящем энергией взоре — с героем Отечественной войны.
— Увы, нет, — ответил он.
— Между прочим, почему вы не попросили протекции родственника при переводе ко мне? — полюбопытствовал генерал.
— Мы не близки с семьей моей троюродной тетушки, — дипломатично ответил Петр.
К чему было объясняться, что представителю захиревающей, хотя и наиболее прямой, ветви ломоносовского рода, у которой остался от прежнего благополучия лишь баронский титул елизаветинских времен да доходный дом, не хотелось быть бедным родственником при знаменитом полководце и богатейшем помещике.
— Ну что же — я вас не задерживаю, ступайте, — отпустил его Волконский.
— Слушаюсь! — Майор отдал честь и удалился. Уезжая из дивизионного штаба, он вспомнил историю, рассказанную ему Пестелем под большим секретом, для того чтобы он не был запросто со своим новым дивизионным командиром:
— …Когда союзники, только одолевшие корсиканского льва в его логове, в конце 1814 года собрались в Вене, зашел вопрос о вознаграждении победителям. Государь Александр потребовал себе Герцогство Варшавское, воевавшее против России, и с ним — польскую корону. Своему свату и союзнику, Прусскому королю, он запросил еще больший кусок — Саксонию, курфюрст которой был верным клевретом Наполеона.
Но тут вмешался Талейран, представлявший Людовика Восемнадцатого, ныне умершего, а тогда считанные месяцы назад усаженного на трон союзниками. Он повел интриги с Меттернихом, и дело кончилось тем, что англичане, до того воевавшие только на море (не считая десанта в Португалию), австрийцы и французы объединились. Они стали вслух подсчитывать, сколько войск они смогут выставить против русских и пруссаков, проливших больше всего крови в войне с Наполеоном. Александр запальчиво ответил, что война его не пугает. А меж тем вспомнил, что император Бонапарт легко отдавал своим союзникам то, что ему никогда не принадлежало (например, Финляндию и Бессарабию — России). Государь вызвал к себе князя Сергея Волконского, решительность которого ему была известна по совместным с полковником Бенкендорфом партизанским действиям в двенадцатом году, и сказал ему:
«Езжайте сударь в Париж, поговорите с бывшими генералами Бонапарта, и пошлите кого-нибудь на остров Эльбу, сказать пленнику: русский царь от войны устал и ему и за Одером дел хватает». И в 1815 году Наполеон вернулся с Эльбы, и начались его знаменитые «Сто дней». И союзникам пришлось пролить немало крови, чтобы снова окончательно победить его. Англичанам, австрийцам и менее — пруссакам, подоспевшим лишь к самому исходу роковой битвы Ватерлоо. Русская же армия не торопилась на поле боя. Поэтому ее новый вход в Париж был блистательным, слова совета, которые государь повторил вновь восстановленному Людовику, были лучше поняты, и союзники больше не помышляли о войне с Россией из-за Польши…
История была поучительна и выставляла князя Сергея более искушенным в интригах человеком, чем могло показаться при взгляде на его открытое лицо.
— Вряд ли он опишет эту историю в своих мемуарах, если таковые будут, — заметил Пестель в конце рассказа.
Теперь Ломоносовы всей семьей гостили в поместье Жуковых.
— Как тебе служится у цесаревича? — Каждый приезд тесть задавал зятю один и тот же вопрос.
— Прекрасно, — так же ответил Петр. — Константин — деспот, но такой, которого можно убедить словом в его неправоте. А именно это отличает государя от тирана. Армию он любит и уважает, солдаты служат всего семь лет, а не двадцать пять, как у нас, они прекрасно обмундированы и обучены. Фрунт, парады, конечно, как и все Павловичи, он. Резок на разводах, груб ужасно — бывало, что польские офицеры со шляхетским гонором даже стрелялись от его публичного выговора. Но, если поймет, что был неправ, — потом так же публично извинится.
Константин прост, скромен. Даже и часть поляков ему предана. Дворяне наши, правда, не сильно его любят — он бы екатерининские «Вольности дворянские» никогда не подписал. Он считает — раз ты дворянин, помещик — значит служи Отечеству, как при Петре Великом было!
Ко мне был насторожен, что начну я блистать образованностью: как все старого закала офицеры, умников он не любит. Но я не заношусь, и вскоре меня приняли за своего. А если у кого-то и возникнет вопрос, положено ли офицеру книжки читать, вместо того чтобы последние пожитки за ломберным столом закладывать, то секунданты нам всегда помогут найти верный ответ.
— Да, убеждаюсь, что за словом ты в карман не лезешь. Отчего же такую фортуну при цесаревиче поменял на службу в дивизии?
— Оттого, что армия там про запас. Русские полки — чтобы поляки не забылись, кто в доме хозяин. А польские — чтобы боевую польскую шляхту под надзором держать. Потому с государем заранее решено, что ни в каких войнах, кроме европейских, участвовать польская армия не будет. А слух ширится, что с Турцией у нас много споров накопилось, которые турки по упрямому зазнайству решить не хотят. Мне живого дела надобно, парады я всегда не любил.
— Ты о жене тоже должен помнить.
— А разве я не люблю ее? Не предан ей?
— Ну ладно, добре балакать, пойдем поснидаем, чем господь наградил…
Хозяева и приезжие направились в столовую, где был уже накрыт обед. Кроме зятя, у Жукова гостил дальний родственник с женой и соседний помещик. Господь послал им украинский борщ, заправленный солониной, вареники со сметаной, пироги, кулебяку, турецкие засахаренные фрукты и штоф польской водки, варшавской очистки, привезенной Ломоносовым. Дамы пили мозельское вино. Беседа текла размеренно, переходя с предмета на предмет.
После завершения трапезы гости вышли на воздух, в тенистую беседку, завитую траурным плющом. Стоял теплый осенний день. Внезапно на дороге послышался топот копыт и в ворота усадьбы постучался безусый гусарский прапорщик, вероятно, исполнявший роль фельдъегеря. Он попросил напиться и напоить коня, и конечно, ему предложили перекусить, на что он, видимо, и рассчитывал.
— Какие известия везете, господин офицер? — спросил его Жуков, когда прапорщик насытился.
— Я не должен этого говорить по службе, но, видя вас людьми благородными, поскольку это касаемо всех россиян, скажу: нынче был фельдъегерь в округ из Таганрога, государь болен. Смотры отменены, войска остаются на квартирах. Меня послали оповестить начальников частей.
— Стало быть, болезнь серьезная?
— Не могу знать, в сообщении этого не говорилось.
— Серьезная… Спасибо, господин офицер.
— Ну, я тогда поеду, господа. Честь имею, спасибо за гостеприимство!
— Счастливой дороги!
Как только прапорщик уехал, Жуков обратил тревожный взгляд на зятя:
— Государи наши Романовы подолгу не жили, и Александру под пятьдесят уже. Думаю, тебе надо ехать по службе.
— В Умань?
— Нет, в Варшаву. Предвижу, что может случиться разное.
— Почему так полагаете?
— Трое братьев у государя, и все в возрасте.
— Но есть же наследник, Константин Павлович?
— Он в царстве польском сидит. У нас, на Руси, пошло так, что права наследника не уважают, ежели нет у него войска. Сам про такие «случаи» говорил. Так что, езжай и будь в этом войске. Жену с сыном пока оставь у меня, я за ними присмотрю. Тебе может быть не до них.
На следующий день Петр уехал в Варшаву один на легких дрожках с кучером.

0

15

Глава 15

Великий князь Михаил

     
Михаил Павлович был младшим из братьев. Внешне довольно привлекательный, рыжий, с красивыми густыми бровями, превосходящий ростом даже Николая, физически мощный, он был прост в обращении и казался бесхитростным. Но это было лишь внешним впечатлением — он был весьма остроумен, хитер, дипломатичен в отношении с офицерами (в отличие от упрямого Николая) и способен был быть безжалостен более, чем даже брат. Глубоко не любя Александра, он выражал это слепым карикатурным подражанием манерам и поступкам их старшего брата. Идей глубоких, как у Николая Павловича, у него не было, во фрунте же он был педант и еще более жучил за непорядок, чем тот. Умственное учение не любил — окончив его, забил гвоздями шкаф с книгами. За эту простоту и кажущуюся верность его и полюбил Константин. На самом деле, Михаил вполне предан был лишь Николаю… Одновременно с назначением Николая в марте 1825 года командующим 2-й гвардейской дивизии и он также получил под начало 1-ю дивизию гвардии. Новая военная игрушка, большего размера, приводила его в служебный восторг.
Николай вызвал брата в конце октября:
— Ко мне приходят дурные вести. Государь болен.
— Серьезно?
— Очень.
— Да. Значит, тогда Константин Павлович императором будет? Старик ко мне неплохо относится.
— Я полагаю, что старики уже достаточно правили Империей, пора и молодым заняться делом. Эх, сколько бы я сделал, какие бы горы свернул и как поднял бы Россию, если бы мне стать императором! — Николай сжал кулак и слегка прищурился.
— Думаешь, Константин запросто отречется? Не думаю, — заметил Михаил. — Зачем же тогда он пестовал Польскую армию?
— Так ты со мной?
— Да брат, ты знаешь — я всегда с тобой, с детства — куда ты, туда и я! — Михаил протянул брату руку, и тот крепко пожал ее.
— Тогда, слушай. Мы с тобой оба являемся командирами гвардейских дивизий; генерал-адъютант Бенкендорф, командир Гвардейской кирасирской дивизии, вполне мне предан; с генерал-лейтенантом Чернышевым, командиром Легкой гвардейской кавалерии, мы тоже договорились. Гвардия в наших руках, за исключением Отдельного корпуса в Варшаве; теперь необходимо взяться за армию. Поселенные войска вне игры, Аракчеев уже сдался. Михаил слегка прищурился, догадавшись, что недавнее событие в Грузино могло иметь совсем не те причины, о которых говорили вслух.
— Остались пехотные корпуса и приданная им кавалерия. Ты выедешь к Константину, взяв из Царского Села лейб-гвардии Уланский полк. Вот подписанное императором временное назначение полка тебе под команду, на время маневров. — Николай протянул брату приказ с государственной печатью. — По дороге встретишься с войсковыми начальниками, в первую очередь — с нашим бывшим отцом-командиром и наставником, генерал-лейтенантом Паскевичем, командующим Первым корпусом. Переговоришь с генералом от инфантерии Остен-Сакеном, начальником Первой армии, — хотя бы о нейтралитете. Вторая армия нам не столь важна. Ты приедешь к Константину и будешь терпеливо ждать роковых известий… Дальше ты понимаешь, что нужно делать…
Командир лейб-гвардии Уланского полка, бравый генерал-майор Степан Степанович Андреевский, получив приказ о временном подчинении великому князю, взял под козырек и велел своим тысяче двумстам кавалеристам готовится к походу. Андреевский был из тех гвардейских командиров, которые получили назначение еще до отставки Петра Михайловича Волконского, «каменного князя», бывшего начальником Главного штаба Александра. Вместо него был назначен Иван Иванович Дибич, сын прусского офицера, перешедшего на службу к Александру, участвовавший во всех наполеоновских войнах. Новый начальник Главного штаба олицетворял неразрывную связь русской и прусской короны, был по-немецки храбр, сметлив и решителен, а также весьма услужлив по отношению к государю.
И, видя, как возносятся и рушатся фортуны, Степан Степанович был полон решимости выполнить любой приказ непосредственного начальства. Он не князь Хилков, командир гвардейских гусар, — больших поместий у него нет. Значит, удержаться на службе необходимо.
На усиление полка Николай прислал лейб-гвардии Конно-пионерный эскадрон из двухсот самых отчаянных рубак, под командой своего любимца, начальника конно-пионерного дивизиона, полковника огромного роста и силы Константина Константиновича Засса.
На следующее утро полк выступил и самым скорым маршем двинулся по большому Рижскому тракту на Польшу. Дождей не было, и поэтому колонна, предшествуемая дрожками великого князя, двигалась быстро. Меньше чем через неделю войско вошло на мощеные мостовые Риги. Оттуда, опередив полк, он выехал на коляске в Митаву [10], распологавшуюся в полусотне верст юго-западнее. Туда он прибыл к вечеру, и по дороге его встретил герой Смоленска и Бородина, бывший дивизионный и корпусной начальник младших великих князей, генерал-лейтенант Паскевич.
— Иван Федорович, «отец-командир», здравствуй, дай тебя расцеловать! — обратился Михаил к генералу, вылезая из дрожек. Высоколобый, с лицом южнорусского типа и с по-модному «байронически» зачесанными вперед волосами, Паскевич выскочил из коляски навстречу и горячо обнял своего высокопоставленного «питомца».
— Как Елизавета Алексеевна [11]? Как твое полтавское поместье?
— Все благополучно, ваше императорское высочество. Лью слезы над болезнью государя, вашего брата. Говорят, серьезно болен наш отец!
— Да, это так, Иван Федорович. Может случиться самое страшное — все мы осиротеем…
— Не дай бог! — человек искренний, Иван Федорович сокрушенно покачал головой.
— Константин Павлович следующий по старшинству. Но он не молод, и его дети ему не могут наследовать. Ведь он женат морганатическим браком на графине Грудзинской, польке. Хоть ей и дали титул княгини Лович, но это лишь флер. Может возникнуть династический конфликт… Ну и потом, среди приближенных его почти одни поляки, не считая старого адмирала Куруты… — заметил Михаил, отводя генерала в сторону.
— Ваше высочество, мне не доводилось служить под началом великого князя Константина, но зато я служил с вашими высочествами, вами и вашим старшим братом. Всей душой я за вас, русская династия должна быть прочна! Мой Первый корпус, случись что, грудью закроет полякам путь на Петербург! Хоть он и уступает полуторократно польской армии и мои русские солдаты, к сожалению, не так хорошо обмундированы, как солдаты подвластной русскому царю Польши!
— Иван Федорович, слезно тебе благодарен за твою преданность! Генерал-адъютантство твое и новое назначение не за горами.
— Благодарю, ваше высочество! Желал бы ревностно служить там, где могу пролить кровь за Отечество! Кавказ — вот куда зовет сердце, вот где надо сдвинуть горы! Правда, старик Ермолов там давно сидит, однако от долгого сидения старание притупляется… Как говаривал покойный князь Михаил Илларионович Кутузов, — у меня два всего генерала, но один хочет, да не может, — это покойный светлой памяти Петр Петрович Коновницын, а другой может, да не хочет, — это уж наш здравствующий Алексей Петрович, об ком речь, — и ныне он все такой же, как и тогда…
— Понял тебя, Иван Федорович. Жди своего часа, он не за горами… Кавказскими… — Михаил призадумался, они уже довольно далеко отошли от колясок во время своей беседы.
— Как думаешь, Иван Федорович, — генерал Остен-Сакен, командующий Первой армией, поддержит твою позицию?
— Фабиану Вильгельмовичу уже за семьдесят, он человек опытный. С поляками воевал не раз при государыне Екатерине — с тем же Костюшкой. Армию держит в ежовых рукавицах. Ежели бы речь шла о его прежнем начштаба, Иване Ивановиче Дибиче, — тот всегда поддержит цесаревича, женатого на прусской принцессе, супротив обвенчанного на польке. Но курляндское дворянство — оно себе на уме… — Паскевич слегка поскреб подбородок.
— …Однако поляки у трона никому не нужны — они будут думать о восстановлении Великой Польши, в которую и мои полтавские пенаты забрать пожелают, и литовские поместья Остен-Сакена. Государь Александр, по доброте душевной, их поощрял… И устоит ли Константин перед ними? Полагаю, вам надо съездить в Могилев, в штаб-квартиру Первой армии. Во всяком случае, генерал Толь Карл Федорович, начальник штаба, определенно поддержит вас. Может быть, он и сам к вам приедет?
— А как полагаешь, Иван Федорович, как поведут себя остальные корпусные начальники?
— Логгин Осипович Рот, командир Третьего корпуса, как подлинный французский аристократ пойдет за тем, кто больше ему даст. Исключая революционеров, конечно, которых он ненавидит бескорыстно. Алексей Григорьевич Щербатов, командир Четвертого корпуса, — он русский аристократ, человек чести… Трудно сказать. Командир Второго корпуса, Евгений Вюртембергский, как настоящий немец, будет за того, за кого встанет его тетушка, вдовствующая императрица, ваша матушка… Начальник Пятого корпуса, Петр Александрович Толстой, в Москве… — Он, как и все Толстые, повинуется верховной власти. И сделает так, как они порешат с московским генерал-губернатором, Дмитрием Владимировичем Голицыным. Тот же, насколько я знаю, в большой доверенности у Николая Павловича. Вот и считайте… — Однако о Второй армии я бы тоже не забывал: в чаянии похода на турок она готовилась к войне, а не к скачкам, и эти войска считаются самыми боеспособными… Витгенштейн в хороших отношениях с Константином Павловичем.
— Ну спасибо, Иван Федорович. Дал ты мне советов много — дай мне бог всеми воспользоваться… — Они вернулись к коляскам.
— Поедемте ко мне, ваше высочество, я распорядился уже приготовить покои для высокого гостя, — пригласил его генерал.
— Спасибо, охотно принимаю твое приглашение, Иван Федорович!
В Митаве Михаил разместился в большом доме, где жил командир Первого корпуса. После великолепного ужина и недолгой застольной беседы, гость удалился в отведенные ему покои.
Вечером великий князь подробно описал результаты разговора с Паскевичем в письме цесаревичу Николаю и, запечатав его, отправил со вторым своим адъютантом Вешняковым в Санкт-Петербург. После таких умственных трудов он почувствовал себя необычно усталым и лег спать.
Примерно через две недели после выхода из Царского Села гвардейский полк, возглавляемый великим князем, прибыл в Варшаву.

0

16

Глава 16

Смерть императора

     
— Я рад, что ты приехал, Мишель! Дай обниму тебя. — Цесаревичу Константину Павловичу было сорок шесть лет — немногим менее, чем императору. Он был среднего роста, немного сутуловат, но строен, круглолиц и довольно некрасив, брови имел густые, рыжие и маленький курносый нос. Лицо его, обычно добродушное, имело все признаки порывистого, деспотичного, гневливого характера, какой был у его отца Павла. Но при этом важными чертами его характера были великодушие и рыцарственность. У него не было глубинных замыслов, он был человек довольно прямой и в отличие от старшего брата не стремился свершать деяния. Однако опыт правления Польшей и военных походов, начиная с суворовских, сделал из него неплохого администратора и сносного командира. Кроме того, Константин искренно был привязан к великому князю, чувствуя в нем довольно простую натуру в отличие от замкнутого Николая и был рад его приезду.
Михаил поселился в Бельведерском дворце — его покои отделяла от покоев старшего брата только одна комната. В Варшаве пока еще никто, кроме цесаревича, не знал о болезни государя. Очаровательная Жанетта Грудзинская, получившая от государя титул княгини Ловичской, преданно заботилась о своем муже, сейчас погруженном в печальную задумчивость. (Ей не суждено будет надолго пережить его, когда он скончается несколькими годами позднее.) Обедать нередко садились княгиня Ловичская и князь Михаил вдвоем, Константин оставался в своих покоях.
Приехавшие петербургские уланы встретились в Варшаве со своими товарищами из лейб-гвардии Уланского Цесаревича полка, набранного из природных поляков. Несмотря на знаменитый польский гонор, встреча воинов из двух гвардейских полков произошла довольно дружески. Конно-пионерный эскадрон в этом празднестве участия не принимал, так как полковник Засс сразу увел своих людей в караульную казарму при дворце, в которой их разместили.
Немного позднее Константин Константинович Засс, прогуливаясь возле дворца, обратил внимание на богатыря в серой форме Подольского кирасирского полка, который оказался в компании хорошо ему известного адъютанта цесаревича, подполковника Михаила Лунина. На Лунине был голубоватый мундир лейб-гвардии гродненских гусар, у которых он командовал эскадроном. Поздоровавшись с собеседниками, Засс поинтересовался компанией Лунина и был удивлен, услыхав академическую фамилию Ломоносова.
Он раскланялся и продолжил прогулку. Вообще, он проявил большое любопытство по поводу плана Бельведерского дворца и расположения его караулов.
Между тем Петр лишь на несколько дней отстал от фельдъегеря, привезшего цесаревичу тревожное известие из Таганрога. Однако никаких признаков тревоги в администрации он не увидел, поэтому и не был удивлен, когда Михаил Лунин посоветовал ему никому не говорить о болезни государя. Лунин был доверенным адъютантом Константина и мог уверенно говорить о многих вещах.
— Зачем великий князь Михаил привел полк? — задал ему вопрос Петр.
— Не знаю. Не думаю, что для того, чтобы проветрить гвардию, как он говорит, — сказал Лунин. — Может быть, я попробую разговорить генерала Андреевского или его адъютанта. Думаю, это неспроста.
Между тем великий князь Михаил пожелал развеяться небольшой осенней охотой в лесу к западу от Варшавы. Он уехал туда в сопровождении своего адъютанта и нескольких конных пионеров Засса. Погода стояла холодная и пасмурная, первый снег уже выпал. Возле небольшого селения к великому князю подъехали верхами его адъютант Долгоруков, посланный из Митавы в Могилев, и военный в генеральском плаще, светло-русый, с волевым и решительным лицом. Это был генерал-лейтенант Карл Федорович Толь, начштаба Первой армии, присланный, как и говорил Паскевич, командующим Остен-Сакеном.
Когда-то именно начштаба Первой Западной армии Барклая-де-Толли полковник Толь нашел Бородинское поле для генерального сражения 1812 года (тогда он фактически исполнял обязанности генерал-квартирмейстера соединенных Первой и Второй Западных армий). И это о нем немилосердный Ермолов говорил: «жестокий человек». Правда также и то, что Толь был честен в том, что касалось денег: во время взятия Вильно в 1812 году только он и бывший военный министр Коновницын, в деле Бородина прикрывавший Шевардинский редут, не поживились в местных ювелирных магазинах. Зато на ступенях служебной лестницы для него не существовало ни друзей, ни приятелей. Генерал отдал честь, и, отъехав в сторону от спутников, они заговорили о деле.
Получив от Михаила предложение присоединиться к столичной гвардии, которая поддержит петербургского цесаревича против варшавского, генерал Толь с решительностью ответил согласием. Они стали обсуждать конкретные шаги.
— Вам следует остерегаться Второй армии, там на высших постах слишком много природных русских, — отметил Толь. — И, пожалуй, Кавказского корпуса Ермолова. Впрочем, последний слишком далеко.
— От Юго-Западного края до Петербурга тоже путь неблизкий, — заметил Михаил.
— Надеюсь, вы нас прикроете с юга?
— К сожалению, не на всех начальников корпусов можно положиться с одинаковой уверенностью.
— Передайте все мое уважение его превосходительству будущему фельдмаршалу!
— Разумеется! Все что зависит от меня, будет предпринято, ваше высочество!
Энергичный Толь уехал, а великий князь возвратился в Варшаву.
Каждый день прибывали фельдъегери с сообщением о здоровье государя. Между тем Засс с тревогой сообщил Михаилу, что в Варшаву съехалось довольно много военных из соседних округов.
За ужином он заговорил об этом с братом.
— Так ведь 26 ноября военный праздник Святого Георгия, будет торжественная церемония для георгиевских кавалеров! — сказал Константин.
— Ах, и верно, я позабыл, — ответил Михаил. — Но в прошлые годы ведь этого не было?
— В такой трудный час надобно сделать варшавянам напоминание о числе героев в наших войсках, — заметил Константин. Он не стал говорить, что идею устроить церемонию ему подал Лунин.
На следующий день Константин снова не вышел к столу, и, отобедав с княгиней Ловичской, Михаил отправился в свои покои.
Внезапно он услышал голос брата, зовущий его из комнаты, разделявшей их покои. Накинув сюртук, он выбежал к цесаревичу.
— Мишель, — сказал ему Константин. — Приготовься, нас постигло страшное несчастье!
— Что такое?! — вскричал великий князь.
— Мы и вся Россия с нами осиротели: мы потеряли государя!
Михаил бросился на шею брату и крепко его обнял.
— Настают трудные времена для всех нас, — сказал он.
Это было 25 ноября, после семи часов вечера, когда прискакал фельдегерь из Таганрога.
Выйдя из комнаты, великий князь нашел Константина Засса:
— Печальное событие нас постигло. Государь скончался. Однако времени печалиться мы не имеем. Время действий настало, полковник, время настало… — сказал он, отправляя Засса.
Константин между тем, даже не предупредив жену, вызвал графа Новосильцева, дежурного генерала Кривцова, начальника своей канцелярии Гинца, князя Голицина и доверенного адъютанта Лунина, в этот день не дежурившего. Все они находились в разных частях города. Первым прибыл граф Никита Новосильцев — ровесник цесаревича, былой конфидиент Александра, пока тот не охладел к реформам. Он занимал должность председателя Государственного совета Польши, надзирая за польским правительством и за самим великим князем. Он первый обратился к Константину «ваше величество».
— Подождите, князь, мы должны дождаться присяги россиян и помазания, прежде чем получим на это право, — предостерег цесаревич приближенного. В это время пришла Грудзинская, обеспокоенная отсутствием мужа. Узнав о том, что государь скончался, молодая женщина воскликнула: «Матка бозка!» — и бросилась на грудь мужу. Александр был добрым деверем для морганатической супруги Константина. Через некоторое время цесаревич попросил жену выйти, так как было необходимо срочно заняться делами.
— Я рад, что ты привел еще один русский полк — он не помешает для сохранения спокойствия в Польше в это тяжелое время, — сказал Константин брату.
Затем он попросил графа Новосильцева набросать проект обращения к Сенату.
— Дорогой брат, мы можем поговорить наедине? — спросил Михаил, в руках которого был новый портфель, привезенный им из Петербурга.
— Разумеется, давай пройдем ко мне, — ответил Константин.
Они вышли из зала. Как только они вошли в его покои, Михаил запер дверь и повернул ключ, затем оборотился к брату:
— То, о чем я тебе скажу, Константин, не предназначено для чужих ушей.
— Да, и что же это? — Цесаревич слегка прищурился, подозревая, что новость может не быть приятной.
— Ты помнишь, что наш отец пришел к власти в том же возрасте, а еще и помоложе, чем ты? И к чему это привело? — спросил Михаил, пристально глядя на старшего брата. — Я скажу: к тирании и мятежу!
— Ты куда это клонишь? — Цесаревич слегка покраснел.
— Также ты не сможешь передать свое звание наследникам, они останутся простой знатью. Задумайся над всем этим!
— Поэтому я, чтобы не плодить смуты на Руси, предлагаю тебе сразу отречься от прав на трон и остаться в прежнем положении. Бумаги об отказе от короны в пользу Николая находятся в этом портфеле; там есть ссылка на обсуждение этого вопроса с покойным государем.
— Ты ли мне это говоришь, Мишель, — мой брат, мой друг?! Или ты Брут? — Теперь цесаревич был красен как рак и его небольшие глазки пылали гневом. — К чему это вранье?! Ты предлагаешь мне это в моем дворце, охраняемом моей гвардией?!
— Дворец окружен в настоящий момент моими уланами, они не пропустят сюда и не выпустят отсюда никого, — заметил твердо Михаил.
— Да я здесь запрусь как в крепости, никого не впустим, и через час, на выстрелы, здесь будут все полки гвардейской дивизии! — рявкнул Константин. — Выбрось это из головы, если не хочешь залететь в крепость [12]!
В это время снаружи раздался грохот, Константин рванулся вперед, оттолкнув Михаила, не оказавшего никакого сопротивления, и, повернув ключ, распахнул двери. Перед дверьми, скрестив штыки, стояли четверо солдат в форме конно-пионерного эскадрона. Неподалеку, также скрестив руки, возвышался полковник Засс.
— Дело исполнено, ваше императорское высочество! — громко доложил он Михаилу, игнорируя цесаревича.
— Я забыл сказать, дорогой брат, что полковник Засс поменял караул во дворце, все входы заминированы, и, если мы не придем к соглашению, бесценной княгине Ловичской придется погибнуть под руинами Бельведера… — сказал Михаил.
— Да, я вижу, — сквозь зубы процедил цесаревич. — Ну а как твоя бесценная персона?
— А я собой пожертвую ради брата Николая, — просто ответил великий князь.
— Хотел бы я иметь от тебя такую же преданность. — Константин, видя, что ситуация безвыходна, опустил голову. — Хорошо, давай я подпишу, что ты хочешь. Если это что-то тебе даст. Господь всем воздаст по заслугам…
Они вернулись в комнаты. Константин сел за стол, и Михаил подал ему заранее заготовленный акт письма к императрице-матери Марии Федоровне и к цесаревичу Николаю, где он писал о своем отказе от короны, ссылаясь на якобы существующий рескрипт брата Александра о перемене наследования от 1822 года. Затем он отшвырнул перо. Манифест об отречении, приготовленный вместе с другими документами, подписывать отказался наотрез:
— Я не был императором ни секунды, какое право я имею составлять манифесты?! — И Михаил был вынужден с ним согласиться. Затем, проставив дату, великий князь спрятал подписанные документы в портфель и поднялся на ноги.
— Прощайте, ваше высочество, мне искренно жаль, что я вынужден был прибегнуть к столь решительным действиям. Передайте мои наилучшие пожелания княгине.
— Чтоб тебе ногу сломать, мерзавец, — любезно напутствовал его цесаревич, даже сейчас не пожелавший брату смерти.
— Его высочество пожелал отречься от престола в пользу брата Николая, — объявил великий князь графу Новосильцеву, князю Голицину и генералу Кривцову, которых беспрепятственно впустили во дворец и тут же взяли под стражу. — Через несколько часов вас освободят, господа!
Затем он приказал генералу Андреевскому:
— Людей — в седло, уходим на Ригу. Скакать за мной не останавливаясь, опасаться нападения поляков или изменников!
— Слушаюсь! — отдал честь генерал-майор.
Михаил вышел на улицу, оглянулся на темный дворец, вздохнул и сел в дрожки, где уже ожидал его адъютант Вешняков. Ему не чужда была поза благородства, и он не любил совершать поступки, в нее никак не вмещающиеся.
— Трогай быстро! — приказал он кучеру.
Через десять минут полк скакал в ночь вослед за дрожками великого князя. Впереди колонны и замыкая ее шли конные пионеры полковника Засса. Однако сам он, с одним полуэскадроном, остался стеречь пленников. В четыре часа пополуночи и они, наконец, покинули дворец и поскакали нагонять своих.

0

17

Глава 17

Совещание в Бельведере

     
Когда Михаил Лунин добрался до цесаревича (это произошло немного раньше, чем последние пионеры полковника Засса покинули дворец), на том лица не было.
— Что происходит, ваше в…
— …ысочество! — рявкнул Константин. — Мой брат мне угрожал смертью, смертью жене, и этим вынудил меня подписать отречение!
— Так скоро? — Лунин задумался. — Это делает честь его предприимчивости. Я ожидал чего-то подобного, но, увы, не думал, что он так резв! Георгиевские кавалеры нас не выручили. Что же! Ваше высочество, в Варшаве стоит гвардейская кавалерия. Я полагаю, что стоит отправить в погоню мой лейб-гвардии полк гродненских гусар. Полковник Штродман посадит их на конь в течение получаса, я ручаюсь. Для надежности вместе с ним отправить ваш гвардии Уланский полк и Конно-егерский полковника Славитинского — три полка способны отобрать один портфель с бумагами даже у великого князя!
— Он слишком опережает нас. Вероятно, он уйдет вперед, будет скакать день и ночь. За сутки он достигнет русской границы. Даже если вам удастся его настигнуть, гвардия Михаила будет драться! И вы хотите, чтобы поляки видели, как русские полки дерутся друг с другом?! Никогда! Или от нашей власти в Польше через две недели ничего не останется!
— Можем настичь их и на русской территории…
— Если все так, как я полагаю, то Паскевич обещал им свою поддержку. Возможно, даже командующий Первой армией. На границе будут ждать армейские полки. Нет, тремя гвардейскими полками ничего не сделать. Придется поднимать войско.
— Против Первой армии?
— Не думаю, что все корпуса будут за них. Срочно вызывай начштаба Куруту, генерал-квартирмейстера Данненберга, командиров дивизий и гвардейских полков. Я назначаю военное совещание.
— И все-таки, мне кажется, вы делаете ошибку. Может быть, мне с несколькими эскадронами верных людей все-таки попробовать настичь его высочество и отобрать бумаги? — Лицо Лунина — волевой подбородок, кошачьи усы и грозный взгляд — изобличало человека действия.
— Нет. Я сказал, оставь это, мне надо установить связь с Петербургом и с армией. Вот в чем проблема. Я пошлю людей к командующим. В Могилев поедет мой старый адъютант, полковник Александр Голицын. Но кого послать во Вторую армию? Ты мне нужен здесь.
— У меня есть такой человек, майор Ломоносов из Подольского кирасирского. Прошел Бородино и Европу, имеет греческий опыт.
— А, этот? Согласен. Приготовь бумаги на его полномочия и пускай едет с фельдъегерем в Тульчин, в Витгенштейну.
Через некоторое время, спешно вызванные во дворец, начали прибывать русские и польские генералы. Среди первых — начштаба наместника генерал Курута, дипломатичный грек и генерал-квартирмейстер Петр Андреевич Данненберг, сухощавый громкоголосый германец. Среди вторых — начальник пехоты — граф Станислав Потоцкий.
Рассадив их, Константин начал заседание, сразу взяв быка за рога:
— Господа генералы, должен вам сообщить два ужасных известия: первое — государь император скончался в Таганроге.
— Бог мой, какое горе! Очень печально! — воскликнули все, кроме тех, кто уже все знал.
— Второе известие таково: мой брат Николай не признает моих прав и желает возложить корону на себя! — Это заявление было встречено напряженным молчанием.
— Я являюсь главнокомандующим Польской армии. И я хочу вас спросить, господа генералы: как вы поступите, если я прикажу Польской армии перейти русскую границу и идти на Санкт-Петербург? Что скажете, генералы Потоцкий, Хлопицкий, Трембицкий, Дембинский, Цементовский, Новицкий? [13]
Спрошенные начальники дивизий опустили головы. Затем поднялся усатый генерал Хлопицкий, который сражался против русских войск не только под знаменами Наполеона, но еще в рядах армии Костюшко. Он был известен своим резким нравом и прямотой.
— Ваше высочество! — обратился он к Константину громким голосом. — Если польская армия перейдет русскую границу, против нее поднимется ненависть всего населения, как это уже было в 1812 году! Можно было бы идти в Литву и Белую Русь, где немало поляков, но, как уже сказано, великорусские земли нам грозят еще одним истреблением. Во время похода Наполеона на Москву Польша оставила в русских снегах девяносто тысяч своих сыновей! Это не должно повториться! Таким образом, мы не можем действовать за польской границей. Однако если бы ваше императорское высочество приняли бы сейчас на себя корону польского государства и объявили Польшу независимой, каждый поляк встал бы под ваши знамена! Мы могли бы присоединить старые польские земли, отнятые у нас еще Екатериной Второй, и таким образом под вашей полной властью оказалось бы большое европейское государство!
— А за королевскую столицу, Краков, вы предлагаете мне драться с Австро-Венгерской империей? — язвительно предположил Константин. — Если я соглашусь на ваши условия, я сделаюсь марионеткой в руках польского правительства. К тому же здесь вопрос стал бы не о короне, а о целостности империи — и я не смог бы рассчитывать на преданность тех русских военачальников, на которую нынче могу надеяться! Польша погибла бы наверняка!
— В таком случае, я, вероятно, прав, если скажу, что верные вам войска будут оборонять вас, если ваши враги задумают настигнуть вас в сердце Польши! — сказав это, Хлопицкий сел.
— Согласны вы с ним, господа генералы, граф Потоцкий?
— Да, ваше высочество, к сожалению, это так, — отвечал Станислав Потоцкий, а остальные в знак согласия наклонили головы.
— Хорошо, тогда приводите свои войска в готовность, отпуска отменяются. Пускай храбрые поляки меня охраняют, пока неутонченные русские мужланы будут за меня сражаться! Все свободны!
Некоторые из генералов покраснели от негодования, но ответить было нечем — цесаревич был прав! Они поднялись и, понурясь, вышли.
— Я просил у Александра польской короны, но он не дал мне ее! — сказал Лунину Константин. — А пытаться владеть ею, когда русский царь твой враг, — безумие!
— Итак, чем мы располагаем, ваше превосходительство? — обратился он к генералу Куруте.
— Сводно-Гвардейская кавалерийская дивизия: четыре полка и конно-артиллерийская рота и пять пехотных полков Литовского корпуса.
— Да, этого мало… Необходимо, чтобы нас поддержали русские корпуса и гвардия…
Как по-вашему, можно ли рассчитывать на заграничные дворы? — обратился цесаревич к Новосильцеву.
— Безусловно, Карл Десятый французский вас поддержит. Морально. Лорды Британии определенно будут против. Австрийцы, возможно, возьмут нейтралитет. Прусский король, мне кажется, воздержится поддержать зятя войском. Но втайне будет нам вредить.
— Значит, нам следует заняться внутренними российскими делами. Лунин, позовите ко мне гонцов!
Лунин вызвал Ломоносова к цесаревичу.
— Ломоносов! — сказал Константин, кладя руку на плечо своему офицеру.
— Государь умер, мы осиротели. В этот час наш брат Николай решился похитить у нас права на русский престол. Я хочу, чтобы армия поднялась на защиту моих прав, и верных людей я вознагражу. Я велю тебе и прошу тебя — езжай к генералу от кавалерии Витгенштейну и передай ему мое повеление и на словах передай, что я его не забуду после победы!
— Приложу все усердие, ваше императорское высочество! — сказал Петр, отчетливо понимая, что обратного пути уже не будет. Но он привык рисковать собой, и только слабое беспокойство о том, что может случиться с женой и детьми, если противники победят и решат вернуться к обычаям истреблявшего врагов до корня Петра Первого, которого цесаревич Николай считает идеалом, шевельнулось у него.

0

18

Глава 18

Тульчин

     
Штаб Второй армии находился в местечке Тульчин Подольской губернии, в шестидесяти верстах к югу от Винницы. От Варшавы туда было семьсот пятьдесят верст. В день фельдъегерские дрожки делали по мерзлой земле двести пятьдесят верст, и к месту назначения они должны были приехать к концу третьих суток. Непрерывная езда выматывала Ломоносова. Его спутник, худощавый капитан Железнов, со впалыми от усталости глазами, действовал как механизм. Он грозился Сибирью станционным смотрителям за малейшее промедление в смене лошадей и поощрял нагайкой ямщиков, казавшихся ему слишком медлительными. Ни отогреться на станциях, ни толком напиться чаю они не успевали. Поднятый верх защищал людей от ветра, но не от холода.
К счастью, дорожные трудности не дополнились опасностью нападения, которая существовала со стороны враждебной партии. Хотя Петр вспомнил былые подвиги, и перевязь с шестью пистолетами заняла свое место у него на груди под кавалерийской шинелью.
Двадцать девятого ноября генерал-фельдцехмейстер Михаил Павлович Романов в сопровождении двух свежих эскадронов Клястицкого гусарского полка проехал Ригу. Гвардейские уланы почти все отстали, как и Сумской и Лубенский гусарские полки, встречавшие его на русской границе по приказанию командующего Первым корпусом Паскевича.
В тот же день, под вечер, Петр Ломоносов и его сопровождающий въехали в Тульчин, казенные улицы которого оживлялись тополями и чахлыми березками. Этот городок был расположен у слияния двух небольших речек — Сильницы и Тульчинки. Лет сто назад он перешел во владения графов Потоцких. Здесь возвели дворцовый ансамбль с богатой библиотекой. Когда же Суворова назначили главнокомандующим Юго-Западной армии, он жил в этом дворце. Теперь дворец занимал командующий Второй армией граф Витгенштейн.
Подъехав к зданию штаба армии, Петр слез с дрожек, растирая задубевшие ноги.
— Из Варшавы к командующему армией! — объявил он дежурному офицеру, подошедшему на зов часового.
— Пойдемте со мной, его превосходительство в штабе! — сказал дежурный майор и повел его внутрь.
Командующий Первой армией, пятидесятисемилетний генерал от кавалерии Петр Христианович Витгенштейн, российский немец, был человеком храбрым. Об этом говорило его волевое лицо с перебитым еще в польскую кампанию носом — там, под началом Суворова, он получил свое боевое крещение. В 1812 году он прикрыл Петербург от корпуса Удино, победив его под Клястицами, но последующий ход боевых действий показал, что стратегическими талантами он уступает даже маршалам Наполеона, не говоря о самом императоре. Осознавая это, он проявил осторожность на Березине, которую многие сочли излишней и благодаря которой Бонапарт сумел уйти от русских. Это подтвердили два генеральных сражения, которые он проиграл Наполеону в роли союзного командующего в 1813 году, после чего уступил этот пост Барклаю-де-Толли.
В штабе находится сам главнокомандующий, седой, с осунувшейся типично немецкой квадратной физиономией. Здесь же находился его начштаба генерал-адъютант Киселев Павел Дмитриевич — несколько мелковатые черты его высоколобого лица выдавали осторожность, присущую этому умному и в общем незлому человеку. В свое время по поручению государя он проверял хозяйственную часть Второй армии, после чего командующего Бенингсена сменил Витгенштейн, человек не столь корыстолюбивый, хотя, конечно, не без греха. С ними находились генерал-интендант армии Юшневский, старший адъютант Фаленберг, адъютант Витгенштейна ротмистр Ивашев и бывший старший адъютант командующего, полковник Вятского полка Пестель.
— Здравие желаю, ваше превосходительство! — отдал честь командующему Ломоносов.
— Прибыл от его императорского высочества, цесаревича Константина!
— Какие вести вы привезли от нового императора в этот трудный час? Везде ему уже приносят присягу.
— Прочтите письмо, ваше превосходительство, — сказал Ломоносов.
Генерал разломал печати и пробежал письмо глазами. Затем поднял недоумевающий взор на Петра:
— Что сие значит?
— Все ли присутствующие заслуживают доверия?
— Да.
— Тогда позволите ли мне на словах изложить суть дела?
— Позволяю, черт меня возьми! — То, что всегда хладнокровный генерал от кавалерии выразился образно, показало, что полученное известие задело за живое. Присутствующие насторожились.
— Не успело тело государя остыть, как великие князья Николай и Михаил под смертельной угрозой вынудили цесаревича отречься от трона. Для того чтобы вступить в борьбу за свои права, ему нужна ваша поддержка. Тех, кто ему поможет в трудную минуту, он не забудет.
Наступила долгая тишина. Первым молчание нарушил полковник Пестель — решительный и разумный. Ему, сыну уволенного восточно-сибирского губернатора, которому с трудом удалось получить полк, чтобы сделать его лучшим в лучшей армии, теперь, быть может, удастся завоевать генеральские эполеты, а то и нечто большее…
— Нам следует на что-то решиться, господа: последовать зову чести и законного наследника, или трусливо помолчать в нашей провинции. Знаю, что Константина в армии любят, а Николая — нет. Глас народа — глас божий…
— Мы должны все взвесить, — подал голос Киселев. — Чубы, в случае чего, будут трещать не у них, а у нас.
— Присяга обязывает нас подчиниться законному наследнику, — возразил Витгенштейн. — Думаю, нам следует выступить. Необходимо немедленно известить генералов Раевского и Сабанеева. — В командире Седьмого корпуса я не сомневаюсь, а Сабанеев, даром что суворовский генерал, — хитр аки змий! Как бы не решил выждать, — заметил Павел Дмитриевич.
— У меня выждет! — Витгенштейн показал кулак. — Хотя совсем оголить турецкую границу, конечно, нельзя… Но для прикрытия хватит и одной бригады.
— Нам нужна в первую очередь кавалерия: поход пехоты растянется на два месяца, кавалерия сможет пройти это расстояние вдвое-втрое быстрее. — Витгенштейн оперся рукой на расстеленную на столе карту Российской Империи. — У нас имеется Третья драгунская дивизия при Седьмом корпусе Раевского — четыре тысячи человек…
— Но при Шестом корпусе генерала Сабанеева состоит поселенная Бугская уланская дивизия, шесть тысяч всадников. Она входит в резервный кавалерийский корпус графа Витта, начальника Южных военных поселений, — заметил Киселев. — Необходимо привлечь графа к нашему делу.
— Нигде нам без потемкинского наследства — что племянник Раевский (на самом деле Н. Н. Раевский — внучатый двоюродный племянник Потемкина), что… гм, Иван Осипович, — хмыкнул командующий.
…Матерью Ивана Осиповича Витта, потомственного польского аристократа, была прекрасная гречанка Глявоне — любовница и шпионка Потемкина. И по поводу подлинного отца Ивана Осиповича ходили досужие домыслы, хотя легкую смуглоту кожи и южный тип лица он унаследовал от матери.
— Иван Осипович — себе на уме. Запросит, пожалуй, — сказал задумчиво Витгенштейн. — Однако и правду надо с ним снестись… Только кого направить туда? Единственно, я слышал, что они с Сергеем Волконским хорошо знаются, еще по французским делам…
— Со мной так же, ваше превосходительство, — заметил Пестель.
— Ах, да, и верно! Значит, вам и карты в руки, полковник, — тонко улыбнулся командующий. — Но хочу сказать, что я предполагаю ваш полк, как самый подготовленный, послать вместе с конницей. Как говаривал наш великий враг: «Конница — дым без огня». Посему ваши две тысячи стрелков надо посадить на повозки, и вместе с конно-артиллерийской ротой они составят необходимое прикрытие.
— Да. — Он только теперь заметил Ломоносова, по-прежнему стоящего в стороне. — Майор, вы с дороги, верно, озябли и проголодались, подите отдохните в соседнем кабинете. Ивашев, распорядитесь подать ужин курьеру… Кстати, вы в курсе — упредили ли штаб Первой армии?
— Да, туда также был посланный из Варшавы…
— Не знаю, какую позицию займет генерал Остен-Сакен, — сказал Юшневский, дотоле молчавший. — Но генерал Толь будет за Николая. Командир Первого корпуса Паскевич — тоже. И начштаба Дибич также выступит за зятя прусского короля.
— Тогда следует, минуя команду, обратиться к корпусным начальникам? — полувопросительно молвил Киселев.
— Майор, — обратился к еще не ушедшему Ломоносову Витгенштейн, — мы в Варшаву пошлем своего человека. Вы же езжайте в Петербург от нас и от императора разом, в Главный штаб. Пускай гвардия нас поддержит. А по дороге, в Киеве, заедете к командующему Четвертым корпусом Алексею Григорьевичу Щербатову. И попросите его о том же… Вторым корпусом командует генерал Вюртембергский — речь идет о двух его кузенах, за кого он выступит, или вовсе уклонится — трудно сказать. Генерал Рот…
— Генерала Рота Константин как-то изволил назвать плутом и мошенником — вряд ли зная это, он выступит в поддержку законного наследника в расчете на продолжение карьеры… — сказал Киселев.
Затем генералы углубились в обсуждение военных мер.
Петр, увлеченный адъютантом командующего, вышел в другую комнату. Ивашев приказал вестовому подать ужин курьеру. В это время в комнату вошел Пестель.
— Решение принято, теперь надо действовать, — сказал он.
Петр сидел, а Пестель расхаживал по комнате и продолжал говорить:
— Нам нужна пара дней, чтобы начать выдвижение. Желательно также, чтобы из Петербурга армия была регулярно извещаема о положении дел. В Киеве можете обратиться к полковнику князю Сергею Трубецкому, дежурному офицеру корпусного штаба. Когда достигнете столицы, обратитесь там к дежурному генералу Главного штаба Потапову, он был адъютантом Константина, и если пойдет против него, значит, в нем нет чести. Можете рассчитывать также на понимание генерала Карла Ивановича Бистрома, командира гвардейской пехоты. Адмирал Мордвинов, я уверен, тоже будет на стороне законного императора… Думаю, вряд ли мы можем рассчитывать на Аракчеева, хотя он и враг Николая, — это жестокий трус. Поселенные войска формально в руках генерала Эйлера, но фактически — они подчинены Клейнмихелю, а это — николаевский клеврет. Однако у Аракчеева есть еще один заместитель — Гаврила Степанович Батеньков, герой Дрезденской битвы. Попробуйте поговорить с ним — может быть, ему удастся дать нам хоть часть гренадерной пехоты из новгородских поселений… Не мне вас предупреждать об осторожности.
— Думаю, мне лучше не навещать родительский дом?
— Да. Можете обратиться к капитану гвардейского штаба Никите Муравьеву, или его брату Александру, полковнику в отставке. Или поехать в дом Русско-Американской компании на Мойке, 72, там живет ее непременный секретарь, отставной поручик Кондратий Рылеев.
— Поэт?
— Все они надежные люди, даже и поэт. Ко всем этим лицам вам будут даны бумаги. Если почувствуете, что попадете к клевретам Николая, — уничтожьте их…

0

19

Глава 19

Перехват

     
Утром Петр был ни свет ни заря разбужен вестовым, подавшим чай. Ему сказали, что дрожки готовы и можно выезжать. Утро было морозное, рассвет поднимался в красноватой дымке. Наскоро умывшись и выпив чаю, майор выехал. Рядом с ним в тесных дрожках дремал Пестель, всю ночь писавший бумаги, оттопыривавшие теперь мундир на груди Ломоносова. Дрожки легко катились по выпавшему мелкому и нестойкому южному снегу. Мелькали у дороги поселения, хаты, тополя. Пестель уже отправил в местечко Линцы, где стоял его полк, адъютанта с приказанием готовиться к походу. Сейчас они ехали в Гайсин, расположенный в сорока с небольшим верстах восточнее Тульчина, на полпути к Умани. Там находилась резиденция генерал-лейтенанта графа Витта, когда он не жил в Херсоне. За дрожками бежал привязанный конь полковника. К обеду они приехали в Гайсин — небольшое местечко, имевшее довольно цветущий вид благодаря своему высокоположенному хозяину. Дрожки подъехали к самому графскому дому, стоявшему на берегу речки. Петр хотел ехать дальше, но Пестель посоветовал ему зайти, чтобы вдвоем быстрее уговорить графа. Кавалергард только сбросил плащ, по какому-то капризу не пожелав снять перевязь с пистолетами, хотя полковник ему это посоветовал.
Сорокапятилетний Иван Осипович Витт, с высоким лбом, который делали еще больше зачесанные кверху волосы, иронично изогнутыми бровями над детски-прозрачными глазами прожженного интригана и аккуратными усами под приличных размеров греческим носом, встретил гостей в зале.
Граф тепло поздоровался с Пестелем, с которым их, очевидно, связывали какие-то общие дела, и приветливо кивнул майору. Он предложил офицерам сесть, и когда Пестель сказал, что беседа конфиденциальная, позвал своего адъютанта Лихарева и велел никого не пускать.
— Итак, господа, что привело вас ко мне? — светским тоном спросил Витт.
Ломоносов припомнил все, что слышал об этом польском аристократе. Сын любовницы Потемкина и генерал-майора Витта, пасынок Потоцкого, блестящий кавалергард, после Аустерлица подал в отставку и после Тильзита поступил на службу к Наполеону. Затем — какие-то тайные поручения французского императора в Герцогстве Варшавском, а перед войной 1812 года — резкий поворот: он уже на русской службе, выполняет тайные поручения русского царя. В Отечественную войну на свои деньги формирует четыре полка украинских казаков и во главе их воюет с французами, получает генерал-майора. Потом заграничные походы, участие в Венском конгрессе, генерал для особых поручений при Воронцове, возглавлявшем оккупационный корпус во Франции… Последние восемь лет — создание и руководство военными поселениями на юге России… Но Петр также помнил ту нелестную характеристику, что Константин дал не одному генералу Роту, но обоим им вместе с Виттом.
— Иван Осипович, привело нас к вам нелегкое дело… — И далее Пестель изложил все известные детали о раздоре между цесаревичами. — Присоединитесь ли вы к правому делу? — закончил он.
Витт побарабанил пальцами:
— Я согласен при одном условии. Уж старость близится, а чинов я не нагулял. Хотелось бы мне назначения военным министром. Как вы смотрите, Павел Иванович, сгожусь я на этой должности?
— Мне трудно говорить за нового государя, но майор Ломоносов привез от него письмо, подтверждающее, что тех, кто поможет Константину, ждет большая награда…
— Да, это, конечно, многообещающее начало… — Граф не успел закончить фразу, как в комнату, втолкнутый снаружи, попятился Лихарев. А за ним в дверях возник весьма раздосадованный генерал-лейтенант гвардии Александр Иванович Чернышев.
— Что у вас тут за приватные свидания, Иван Осипович? И не с дамой, как я посмотрю!
— Мы тут обсуждаем деликатные проблемы престолонаследия, Александр Иванович. — С невинной улыбкой Витт жестом пригласил Чернышева войти.
— Чер-те что! — Гость рыскнул глазами, лицо его перекосилось: — Вы! — Он узнал Пестеля. И тут он обратил внимание на цвет мундира Ломоносова — это был серый мундир Подольского кирасирского полка — другого Петр не успел пошить. Поняв, что перед ним человек от Константина и слова Витта не были даже наполовину шуткой, Чернышев зарычал: — Эй, сюда!
В комнату тотчас вломились десяток гвардейских гусар, как видно дожидавшихся дивизионного командира в прихожей.
— Взять этих двоих! — прорычал гвардейский генерал, указывая на гостей Витта.
В этот критический момент Пестель оказался с глухой стороны зала и был оттеснен в угол четырьмя выхватившими сабли гусарами. Наоборот, когда шестеро накинулись на Ломоносова, ему оставалось сделать несколько шагов до окна. Его палаш сверкнул молнией и дважды обрушился на сабли двоих солдат, которые отлетели в сторону под этими ударами, подобными ударам молота; а следом за ними в угол отлетели еще двое, принявшие богатырский кулак. Последние двое гвардейцев отступили, растерявшись. Петр хотел броситься на выручку Пестелю. Но в этот момент в зал вбежал еще десяток гусар с обнаженными клинками, а один или два уже доставали пистолеты. Похоже, Чернышева сопровождал целый эскадрон. Тогда, помня о своей задаче, Петр с разбега со звоном выскочил через большое стеклянное окно. Осыпанный стеклом, он сбил с ног нескольких людей, карауливших с этой стороны, подбежал к коню Пестеля, вскочил верхом и дал шенкеля. Конь взбрыкнул было, почувствовав чужого всадника, но, ощутив железную руку, понесся стрелой по заснеженной дороге на Умань. Вслед прожужжали несколько пуль, но они не причинили ему вреда.
— Вахмистр! — заорал Чернышев.
— Слушаюсь! — возник перед ним унтер-офицер.
— Взять полувзвод, догнать и доставить беглеца живым или мертвым! — велел генерал.
— Есть! — Вахмистр опрометью бросился наружу, сзывая людей, и через две минуты отряд из полутора десятков всадников мчался в карьер вслед за Ломоносовым.
Чернышев теперь обратил внимание на хозяина и плененного гостя.
— Ну что, попался, заговорщик! — зарычал он на Пестеля. — Вы опасную компанию выбрали для себя, Иван Осипович, — повернулся он к Витту.
— Выступить на стороне законного государя не есть заговор, — бросил Пестель.
— Пока еще не примкнул, Александр Иванович, — сказал Витт, только теперь поднимаясь на ноги. — Быть может, ни к кому не примкну. Кстати, очень глупо было затевать этот арест здесь, между Тульчином и Уманью, где стоит дивизия Волконского. Если вы едете от Николая Павловича к Витгенштейну, я бы не советовал. Поздно.
— Во-первых, поздно никогда не бывает, — но вы правы, нынче не поеду. Во-вторых, меня, старого партизана, здесь вся дивизия Волконского не возьмет — сейчас уйду на юг, откуда приехал, — и поминай как звали. Итак, Иван Осипович, кого вы выберете: Николая или Константина?
— Думаю, что у того, кто сейчас в столице, больше шансов. Но я все-таки подожду развязки. Если победа останется за вами — можете на меня рассчитывать, если нет — вряд ли.
— Откровенно, но разумно. Что же, придерживайтесь этой позиции и все будет в порядке, Иван Осипович, — слегка насмешливо бросил Чернышев. Витт ответил улыбкой рубахи-парня. Оба старых шпиона знали цену друг другу.
Между тем Петр скакал в сторону Умани. Он не гнал коня во весь опор, чтобы не запалить его: скакуну предстояло одолеть расстояние шестьдесят верст. Чернышев действительно, как определил Петр, скача мимо растерявшихся гусар, имел с собой гвардейский эскадрон, вероятно входивший в конвой покойного государя. Однако он правильно рассудил в первый же миг, что на покровительство графа Витта, располагавшего двумя дивизиями, надеяться не стоило.
Как и ожидал Ломоносов, вскоре он заметил позади погоню — за ним мчалось пятнадцать или шестнадцать гусар. Он проверил свои пистолеты и убедился, что все они заряжены. Еще два оказались в кобурах у седла Пестеля. Гусары приближались медленно — вскоре выяснилось, что догоняет его половина всадников, а остальные отстают. Однако легкие гусары имели преимущество перед тяжелым кирасиром, которого выручал только отличный полковничий конь.
Но часа через два между ним и передним всадником оставалось полсотни сажен.
— Оставьте, братцы, богом прошу! Не хочу вас бить! — донесся голос беглеца до передних преследователей. Но «братцы» в азарте продолжали делать свое дело. Наоборот, пущенная твердой рукой пуля пронеслась где-то совсем рядом. Тогда Петр решился, замедлил бег скакуна, выбросил назад руку с пистолетом и, мельком оглянувшись, чтобы прицелиться, сделал выстрел. Это было последнее предупреждение: пуля повалила коня на месте, обезножевший всадник едва успел выдернуть ногу из стремени, чтобы его не придавило. В ответ раздалось еще несколько выстрелов, одна из пуль попала в седло, напугав коня, который сделал большой скачок, едва не выбросивший Петра из седла. Успокоив скакуна, он достал новый пистолет, отбросил руку назад, быстро прицелился, выстрелил. Убрал разряженное оружие и достал новое, не глядя, как валится из седла подстреленный всадник, снова откинул руку назад, новый выстрел, еще одна лошадь вместе со всадником летит на обочину… И так пять раз подряд — в кого попадет — в коня или в человека. Затем пришла очередь пистолетов Пестеля. Первый дал осечку. Зато второй сработал как надо. Поблизости за спиной оставался один всадник — Петр повернул коня с палашом в руке — навстречу вспыхнул огонек, и пуля обожгла плечо. Второго выстрела сделать времени не было, гусар выхватил саблю, но Петр уже махнул своим мечом… Коня, потерявшего хозяина, он подхватил за повод и заставил бежать рядом в качестве заводного. Далеко позади него растянулась серая цепочка из восьми отставших всадников. Петр продолжал скакать дальше, меняя коней и отрываясь все больше.
Когда он в темноте въехал в Умань, отставшая погоня развернулась обратно.

0

20

Глава 20

На пути в Петербург

     
При въезде в город Петра остановили часовые.
— Я майор Ломоносов, с важным известием к командиру дивизии Волконскому. Меня преследовали изменники, — обратился он к начальнику караула, доставая свои бумаги.
При свете фонаря увидев на подорожной подпись и печать нового императора, тот отдал честь и распорядился:
— Открывай!
— Проезжайте, господин майор, — сказал он, когда подняли шлагбаум. Миновав плохо различимый в темноте парк, разбитый магнатом Потоцким в честь своей ненаглядной Софьи, Ломоносов подъехал к зданию штаба. Тут он уже побывал почти полгода тому назад, и сразу сориентировался, куда идти. Волконский был у себя на квартире, откуда его вызвал дежурный офицер. Генерал явился в наброшенной на плечи шинели.
— Вы, майор? — удивился князь, увидев Ломоносова. — Зная ваши обстоятельства, не чаял вас так скоро в дивизию.
— Я еду в Киев от штаба армии, куда прибыл с пакетом из Варшавы. Обстоятельства чрезвычайные. — Он изложил всю предысторию, чем вверг князя в нелегкие раздумья.
— Мы с Пестелем въехали к графу Витту, чтобы убедить его присоединиться, — тут подъехал генерал Чернышев и арестовал полковника, а я ушел, уложив на землю семерых гусар, — кого на минуту, кого навсегда.
— Жаль, что сии подвиги приходится совершать на родной земле, — посмурнев, сказал князь. — Я пошлю пару эскадронов, стоящих у меня в городе, на выручку полковнику. Но не уверен в успехе — Чернышев старый партизан, опытен и хитер как лиса. Что касается императорского дела — моя дивизия выступит согласно общему решению штаба армии. Надеюсь, мой старший брат, генерал-губернатор Полтавы Репнин-Волконский, примет нашу сторону…
— А как вы думаете, что Воронцов?
— Генерал-губернатор юга России — человек тонкий. Думаю, Чернышев, приехавши с юга (через Умань он не проезжал), у него уже побывал и уговорил не вмешиваться (Волконский не знал, что на Воронцова Чернышев и Дибич насели еще в Таганроге, в доме таганрогского градоначальника Папкова, где, ловя отблески моря угасающим взором, скончался государь).
На следующий день Петр продолжил путь на север. Он скакал верхом, с переменной лошадью, и с ним вместе были отправлены о двуконь двое драгун. Свежее утро, сверкающий неглубокий снег, разлетающийся из-под копыт, — Петру сегодня все казалось по плечу.
Они мчались до позднего вечера, меняя коней, и ночевали в Белой Церкви — древнем городе, памятном по казацкому восстанию Конецпольского и Наливайки конца XVI века, позднее послужившем Гоголю сюжетной основой для эпического повествования «Тарас Бульба». В городе находился штаб Девятой дивизии, относившейся к Третьему корпусу…
На следующий вечер наконец показались впереди золотые купола древних киевских церквей. Въехав в город, майор по крутым киевским улицам направился к штабу корпуса. Разыскав это монументальное здание, он спросил полковника Трубецкого. К нему вышел высокий узколицый человек средних лет, аристократически носатый, в полковничьем гвардейском мундире. Как заметил Петр, лицо его вырожало скорее глубокий ум, нежели беззаветную отвагу.
— Князь Трубецкой? — спросил его Петр.
— Да. Что вам угодно?
— Гвардии майор Ломоносов. У меня пакет к вам от полковника Пестеля и к командующему корпусом — от генерала Витгенштейна.
— Хорошо, — быстро оглянулся князь. — Пойдемте ко мне.
Они поднялись в комнату Трубецкого, и тот, пробежав глазами письмо, поднял глаза на сидящего на стуле гостя.
— Хорошо, что сегодня я в штабе, — сказал он. — У нас был гонец из Петербурга, от цесаревича. Командующий имел с ним разговор, но гость, кажется, остался недоволен… Я думаю, вам надо с ним повстречаться нынче же.
Петр устало поднялся на ноги:
— Я готов.
…Пятидесятилетний генерал от инфантерии князь Алексей Григорьевич Щербатов был уже сед, но волевое лицо его, обрамленное бачками, было полно энергии. Одет он был в статское по поводу позднего вечера.
— Здравствуйте, господа, присаживайтесь и расскажите, что за дело привело вас в столь позднее время? — весело обратился он к Трубецкому.
Тот указал на Петра:
— Майор Ломоносов лучше расскажет…
Услышав то, что рассказал Петр, Щербатов пришел в ярость:
— И меня, Рюриковича, они решили приплести к этому баронскому перевороту! Что можно предложить князю Щербатову, чтобы он предал своего законного государя?! Ничего! Слово князя — мой корпус поддержит императора Константина! Но выступлю, лишь соединившись со Второй армией: Паскевич и Толь будут за Николая, и поодиночке нас разобьют. И — хотя бы часть гвардии должна быть за нас. Поэтому езжайте в Санкт-Петербург как можно скорее. Скажите, что Щербатов поднимется за Константина. И берегитесь шпионов цесаревича Николая: их уже и в Киеве хватает.
— Слушаюсь, ваше превосходительство! — поднялся на ноги Ломоносов.
— Сергей Петрович, ты откомандирован сюда от гвардии, и тоже езжай в столицу — ты будешь там нужнее, — обратился генерал к Трубецкому.
— Хорошо, поеду…
— Я отправлю вас с фельдъегерем. Разумнее не идти через Могилев, а сделать окольный маршрут через Сумы, Брянск и Смоленск. Но перед Петербургом сойдите с саней и въезжайте в город частным образом. Николаевские шавки, поди, караулят все въезды-выезды.
— Так и поступим, Алексей Григорьевич! — Офицеры откланялись.
Петр был рад, что с ним ехал полковник, хорошо знающий петербургские дела. Утром они выехали на фельдъегерских санях, и спустя семь суток оставили позади почти полторы тысячи верст по дуге, отделяющих Киев от Петербурга.

0


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"