Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"


М. Войлошников "Декабрист"

Сообщений 21 страница 30 из 67

21

Глава 21

Вторая армия

     
На утро после отъезда Ломоносова в штаб Второй армии развилась деятельность. Туда сюда проносились адъютанты, скакали курьеры и посыльные. Приехал решительный генерал Николай Николаевич Раевский, командир Седьмого корпуса. В девятнадцать лет внучатый двоюродный племянник Потемкина так проявил себя в войне с турками, что ему был доверен полк. Глядя на его каменное, спокойное в любой момент боя волевое лицо, можно было вспомнить сказанные о нем после Смоленска и Бородина слова Бонапарта: «Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы». Но в России, раз Аракчеев не был маршалом, другим этого звания и подавно иметь было не надобно. Да и армии доверили другим, проверенным немецким людям.
Узнав повод, по которому его спешно вызвали в штаб, он немедленно послал приказы о выступлении в Восемнадцатую и Девятнадцатую дивизии и в Третью драгунскую. Вызвали срочно их командиров. Перед теми дивизионными, бригадными и полковыми командирами Витгенштейн зачитал письмо Константина Павловича и призвал выступить в защиту законного государя. Затем командиры разъехались во вверенные им войска.
Однако пехотные части зимой двигались бы слишком медленно. Поэтому, как упоминалось, сопровождать конницу на гужах была назначена одна первая бригада Восемнадцатой дивизии под началом генерал-майора Александра Васильевича Сибирского, происходившего из рода хана Кучума, побежденного Ермаком. Она была одна из наиболее подготовленных во Второй армии, наподобие гренадер петровского времени. В нее входили пехотные полки Вятский — Пестеля и Казанский, которым командовал молодой полковник Павел Аврамов, его друг. Поскольку Пестель запрапастился, Раевский назначил временным командиром Вятского полка старшего полкового майора Николая Лорера, потомка французских дворян-гугенотов. Артиллерийским прикрытием должна была стать 27-я конно-артиллерийская рота подполковника Янтальцева. К бригаде, по расчетам штаба, должны были присоединиться части Четвертого корпуса, расквартированные под Киевом и в городской крепости.
Командующий Витгенштейн отправил адъютантов в Тирасполь, к командующему Шестым корпусом пятидесятипятилетнему генерал-квартирмейстеру Ивану Васильевичу Сабанееву. И в Кишинев, в Шестнадцатую дивизию, к генерал-майору Михаилу Орлову. Родному брату генерала Алексея Орлова, командующего лейб-гвардии Конным полком.
Тщедушный, невысокий, с близко поставленными глазами, рыжий генерал Сабанеев во время заграничного похода был начальником штаба армии у Барклая-де-Толли. После он служил еще в оккупационных войсках во Франции. Он разозлился и сказал, что из-за новых господ голову подставлять под топор не намерен. Он согласился, чтобы ушла Шестнадцатая дивизия Орлова, но объявил, что сам останется на турецкой границе.
…Над страной навис призрак кровавой двадцатилетней распри начала XIV века между внуками Дмитрия Донского, связанной с именами Василия Темного и Дмитрия Шемяки…
К вечеру суматоха вошла в привычное армейское русло, командующий отправился к себе в гостиную, сел в кресло перед камином и задремал…
Проснулся генерал внезапно, от звука, напоминающего звон разбившегося оконного стекла. Он повернул голову на затекшей шее — рядом с ним стояла фигура в темном плаще.
— Добрый вечер, генерал! — Он узнал голос, принадлежащий генерал-адъютанту Чернышеву. Каким образом тот сумел проникнуть во дворец, окруженный часовыми? Вероятно, полковник Тимман был не единственным сторонником Николая при штабе?
— Не пугайтесь, — продолжил Чернышев, — признанный полководец русской армии не должен бояться гвардейского генерала…
— А с чего это, Александр Иванович, я должен вас бояться?
— Как сказать, Петр Христианович? — Чернышев мягкими кошачьими шагами прошелся по комнате. — Мне полковник Пестель сказывал, что вы решили подняться против государя Николая Павловича?
— Я знаю только одного императора — Константина Павловича! — хладнокровно ответил командующий.
— Эк вы храбры! Только что же не решились на переправе Березины в одиночку напасть на Бонапарта? Побоялись, что разобьют? Стало быть, не отчаянны. А я вот отчаян был в те времена, меня французы боялись. И теперь таков. Когда мятежников разобьем, начнем вешать. Ну, за себя, как я говорил, вы не бойтесь. Не пристало русских генералов вешать. А вот сын у вас есть, Лев, — ротмистр Кавалергардского полка. Тоже, поди, в заговоре? Вот его и повесим. В назидание.
— Да пойдите вы к дьяволу! — взъярился старый генерал, поднимаясь из кресла, чтобы встать лицом к лицу с нагло вылупившим глаза Чернышевым.
— Или лучше нет — закатаем в каторгу лет на двадцать. Будете себя вести прилично — будет жить, а нет — так арестанты его живенько удавят. Арестанты — они такие: рады угодить начальству…
— Что вам надо? — спросил хрипло генерал, глядя ему в глаза. Несмотря на суровость, он любил сына — о чем Чернышев знал.
— Затормозите выступление.
— Нет. Я лучше застрелюсь, чем потеряю честь.
— Хорошо. — Чернышев задумался. — Тогда — отстранитесь от дела.
— Ладно, я скажусь больным.
— Тогда и вашего сына не тронут, — сказал Чернышев, и исчез, точно растаявший дым. Боевого генерала всего трясло после этого разговора.

0

22

Глава 22

Совещание в Главном штабе

     
А в Петербурге события развивались так. Двадцать пятого ноября цесаревич Николай получил письмо от генерала Дибича о том, что государь при смерти. Но такие же письма получили председатель Государственного совета, Светлейший князь семидесятилетний Петр Васильевич Лопухин, блиставший талантами еще при императрице Екатерине Второй; генерал-губернатор граф Михаил Андреевич Милорадович (бывший дежурный генерал Суворова и герой 12-го года); главные командиры армии и Гвардии.
Цесаревич был как в огне — власть освобождалась, но ее надо было перенять твердой рукой, чтобы не уплыла к Константину (бумаги ничего не решают — решают войска). Съездив в Аничков дворец, к жене, он возвратился в Зимний вместе со своими вещами. Он проводил тревожные ночи в обществе верного флигель-адъютанта, полковника Вольдемара Фердинанда Адлерберга, которого по его первому имени звал Эдуардом. Эдик-Вольдемар был однокашником Павла Пестеля, и из-за того, что Пестель вышел первым в выпуске, ему пришлось выйти вторым. Смолоду Адлерберг был лысоват и носил пышные усы и бачки, подражая своему патрону. Он был сыном гувернантки цесаревича, сестры генерал-лейтенанта Багговута, командира пехотного корпуса, павшего в 1812 году.
Два дня спустя к дежурному генералу Главного штаба, ровеснику Милорадовича, Алексею Николаевичу Потапову пришло письмо о кончине императора. На следующий день было назначено заседание Государственного совета.
Однако утром к цесаревичу пришел в расшитом парадном мундире, с орденской лентой через плечо, позвякивая многочисленными орденами, пятидесятичетырехлетний генерал от инфантерии Михаил Андреевич Милорадович. Его узкое чеканное лицо черногорца отражало значительность исполняемой миссии. На пальце у него Николай заметил новый перстень с портретом усопшего государя, которого Милорадович обожал.
— Ваше императорское высочество, я прошу вас пройти со мной на совещание высших военных чинов Империи, из присутствующих в столице, — сказал он твердым голосом. Мысль цесаревича метнулась: «Знают?! Но откуда? Клейнмихель и Чернышев не могли проболтаться, остальные не знают. Значит, просто используют случай…» Николай кликнул Адлерберга, они вышли из кабинета и по коридорам Зимнего втроем спусились к выходу на Дворцовую площадь. Часовой в форме Преображенского полка отдал честь — сегодня в карауле была рота преображенцев, — и Николай несколько успокоился.
Выйдя из дворца, они пересекли заснеженную площадь и вошли в здание Главного штаба, направившись в зал заседаний. Там, за большим столом, сидело только трое пятидесятилетних генералов: узколицый высоколобый псковитянин, дежурный генерал Главного штаба (то есть заместитель начштаба Дибича) Алексей Николаевич Потапов, еще несколько лет назад дежурный генерал при великом князе Константине; самый старший (ему исполнилось пятьдесят пять), генерал от кавалерии, командир Гвардейского корпуса Александр Львович Воинов, жесткое прямоугольное лицо которого обрамляли баки; самый младший — Александр Иванович Нейгардт, начальник штаба Гвардии.
Не ожидая приглашения, Николай сел на пустующий стул, и Милорадович последовал его примеру.
— Ваше императорское высочество, — обратился к цесаревичу генерал Потапов. — В сложившейся ситуации экстренный Военный совет решил рекомендовать вам принести присягу Константину Павловичу.
Эти люди распоряжались шестьюдесятью тысячами войск, расположенных в Петербурге и его окрестностях. Их мнением нельзя было пренебречь.
— Вам не приходит в голову, что может быть какое-то завещание покойного государя, иначе решавшее этот вопрос? — бросил пробный камень цесаревич. — Он, помнится, говорил мне об этом. И, кажется, даже возлагал надежды на меня, зачем и дал мне титул цесаревича.
— Государей по завещанию не назначают; есть установление государя Павла Первого об определенном порядке наследования, отменившее известный указ Петра Великого о назначении императором наследника престола, — ответил за всех Милорадович. — Государь Александр нарушить отцовское постановление не мог. Вы должны наследовать после Константина Павловича, так как у него нет законного наследника…
— Хорошо, я соглашусь с вами, — отвечал Николай, сам меж тем лихорадочно соображая, как выбить командование из-под этих генералов при помощи нижестоящих начальников. Из дивизионных командиров, присутствующих в городе, он мог совершенно определенно рассчитывать только на опытного в интригах Александра Христофоровича Бенкендорфа.
Холодно простившись с генералами, Николай вернулся в Зимний. Не заходя к себе, он отправился в расположенные на втором этаже апартаменты вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Он решил посоветоваться со своей матерью, которую уважал как умную и волевую женщину, суровую немецкую принцессу, внушавшую почтение сыновьям. Он нашел, что потерявшая сына матрона давно пришла в себя и выглядела весьма неплохо для своих семидесяти с лишним лет. Николай начал разговор прямо:
— Матушка, я имел разговор с генералами Милорадовичем и Потаповым, и они настаивают, чтобы я присягнул Константину. Но разве более молодой принц и, как вы говорили, самый ваш любимый, полный энергии — не лучший государь для России?
— Сын мой, я все же считаю, что ты должен присягнуть. Можешь надеяться, я всегда буду арбитром между вами, если возникнут трения…
— Спасибо за совет, матушка, последую ему, — ответил Николай, выходя от матери.
— Ай да матушка! — шепнул он про себя. Мать десятерых детей, полжизни она была свидетельницей того, как Екатерина Великая правила при живом наследнике, и даже хотела его лишить права на престол. И Мария Федоровна была той, кто наотрез отказала всесильной императрице в согласии заменить своего мужа в качестве наследника престола малолетним Александром, любимым внуком Екатерины. А после гибели Павла она даже предприняла попытку повторить блестящее правление покойной императрицы. Впрочем, в тот раз Александр крепко удержал власть.
Похоже, Мария Федоровна еще раз хотела попытаться стать правящей императрицей. Кукловодом при марионетках. Она же не знала, что кончина ее сына также не была делом случая, как в свое время и мужа, и кое-кто успел подготовиться к ней заранее. Всего через три года вдовствующая императрица скончается — но пока она была жива и полна энергии. Николай вспомнил кольцо на руке Милорадовича, теперь зная, кем оно было подарено. Вдовствующая императрица могла опереться на своего брата Александра Вюртембергского, главноуправляющего ведомством путей сообщения; на его сына Евгения, командира Второго пехотного корпуса; на министра финансов, белобрысого, крутолобого, как пермяк, чем-то похожего на Пестеля, Егора Францевича Канкрина — сына выходца из Ганау; на председателя Госсовета Петра Васильевича Лопухина, с которым ее связывала давняя дружба; на его заместителя князя Куракина; на пайщиков Русско-Американской компании, среди которых самым весомым был похожий на престарелого Бенджамена Франклина адмирал Николай Семенович Мордвинов, член Государственного совета и председатель Вольного экономического общества… За нее, вероятно, выступил бы и австрийский посол: Австрия играла доминирующую роль в Германском союзе, всячески ограничивая Пруссию, на чьей принцессе был женат Николай. Однако без Милорадовича Марии Федоровне было не сладить со своим сыном.
Но не она затеяла заговор и не ей с ее кликой было пожинать плоды.
Однако за кого на самом деле выступает генерал — за нее или за былого сослуживца и товарища по оружию Константина Павловича? Если последнее — договориться с ним будет труднее…
Пока Николай был вынужден подчиниться давлению. Оставалось играть роль до конца: он отправился в Малую дворцовую церковь (Большую ремонтировали) и там торжественно принес присягу Константину — задыхаясь от рыданий, со слезами ярости на глазах, своим глубоким чувством удивив даже читавшего текст присяги священника.
Днем собрался Государственный совет — как обычно, на втором этаже, в Адмиралтейской, западной части дворца, близ Малой церкви. В Госсовете Николай имел ряд приверженцев, первым среди которых был Александр Николаевич Голицын, друг детства покойного государя и наиболее доверенный сподвижник его, бывший министр народного просвещения. Правда, он был известнейший масон, а верхушка масонства находилась в Англии — поэтому, пытаясь отстраниться от британцев, Александр I удалил его со всех официальных постов. Однако, как и прежде, он был весьма влиятелен при дворе. Ему было обещано Министерство уделов, управлявшее императорскими поместьями. Некоторые называли Голицина одним из самых низких лицемеров своего времени.
Сторонники Николая напирали на то, что государь неслучайно дал титул цесаревича еще одному великому князю, женатому династическим браком. Однако, не будучи членом Госсовета, сам цесаревич в заседании не участвовал. Как он и предвидел, там возобладало мнение членов совета Лопухина, Милорадовича и Мордвинова о немедленной присяге Константину. Между тем поступило известие из гвардии, что там присяга уже началась.
Генерал Потапов отослал письмо в Варшаву, где просил Константина Павловича как можно скорее прибыть в Петербург, чтобы разрешить образовавшийся кризис.
Однако цесаревич Константин не мог исполнить пожеланий Потапова. За день до прибытия петербургского фельдъегеря с письмами он получил послание из Митавы от командующего Первым корпусом Паскевича. Иван Федорович сообщал, что его императорское высочество Константин не будет пропущен из Польши в Петербург ни один, ни с войсками — для чего корпус разворачивается на дороге из Варшавы. Еще хуже было извещение из Могилева от Остен-Сакена, командующего Первой армией, о том, что он не поддержит Константина и что войска Третьего корпуса также приведены в готовность. Судя по лаконичному и энергичному стилю, письмо составил генерал Толь. О морском пути нечего было и думать: Польша не имела выхода к морю, и пруссаки не пропустили бы великого князя, представляющего угрозу для королевского зятя.
Один только гонец из Второй армии вселил в усталое сердце цесаревича Константина некоторую надежду, привезя сообщение о твердой поддержке законного наследника. Между тем адъютант Константина Михаил Лунин уже составил десятки писем, которые были отправлены в Киев, Одессу, Москву, Петербург, на Кавказ с обрашением к видным персонам империи.
Меж тем Николай Павлович тоже не терял времени даром. Он встретился со многими людьми, от которых надеялся получить практическую помощь. Например с начальником артиллерии всего Гвардейского корпуса (артиллерия очень важна в городских сражениях, как показал опыт Бонапарта), тридцатисемилетним генерал-майором Иваном Онуфриевичем Сухозанетом, внешне чем-то похожим на Чернышева, — не состоятельным витебским дворянином, выслужившим свой чин на войне.
Не откладывая в долгий ящик, он провел совещание со своим давним соратником, сорокадвухлетним генерал-адъютантом Александром Христофоровичем Бенкендорфом, остзейцем, героем 12-го года, командиром гвардейской Кирасирской дивизии, включавшей четыре самых блестящих полка России: Кавалергардский, лейб-гвардии Конный, лейб-гвардии Кирасирский и Лейб-Кирасирский Ее Величества. Бенкендорф был сыном одного из приближенных к императрице-матери офицеров, почему и пользовался ее покровительством. Но они также были очень дружны с Михаилом Павловичем, и генерал, которого не раз попрекали немецким происхождением апологеты Константина, сделался всецело сторонником Николая. По его настоятельнейшему совету переговорил цесаревич и с полковыми командирами: прежде всего полковыми первой бригады, расквартированной в столице, — командиром Кавалергардского полка — хладнокровным полковником Степаном Федоровичем Апраксиным, и Конного — любимцем покойного государя, бригадным начальником, генерал-майором Алексеем Федоровичем Орловым — родным братом командующего шестнадцатой дивизией Второй армии. И во второй бригаде начальники удостоились такого же разговора. Не остались не охваченными также и командиры находящихся под Петербургом полков легкой гвардейской кавалерии. По одному доставляли их к его императорскому высочеству во дворец, где он их и обрабатывал.
Затем наступила очередь общаться с пехотными командирами. Первым из них был командующий гвардейской пехотой пятидесятипятилетний участник всех войн с Наполеоном генерал-лейтенант Карл Иванович Бистром, такой же любимец солдат, как и Милорадович. Однако в свое время, когда Бистром командовал лейб-гвардии Егерским полком, а цесаревич бригадой, у них вышло столкновение. Тогдашний командующий гвардией генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков вынудил Николая извиняться перед своим полковым командиром. Можно было представить, что вряд ли цесаревич питал теперь теплые чувства к тому, кто стал причиной его «унижения», и поэтому Карл Иванович мог ожидать подвоха. Цесаревич предпринял попытку прощупать почву, однако, как и ожидалось, Бистром почтительно, но твердо выразил согласие со старшими генералами. Николай подозревал, что и тут не обошлось без влияния его матушки. Но, пользуясь тем, что он являлся командиром второй гвардейской дивизии, цесаревич переговорил непосредственно с командирами своих бригад и полков, среди которых трое были его прямыми креатурами. Также имел он беседы и с бригадными и полковыми командирами первой гвардейской дивизии своего брата Михаила. Всем было обещано повышение в чинах, флигель-адъютантство, старшим начальникам посулено генерал-адъютантство. Совсем высоким — титулы и почетные награды. Командиры по-разному отреагировали на предложения Николая Павловича — от откровенной поддержки, до осторожно-неопределенных ссылок на приказы прямого начальства.

0

23

Глава 23

Совещание на Мойке

     
Петр въехал в столицу через Московскую заставу, лежавшую на пересечении Московского тракта и Лиговского канала. Он был верхом на каурой лошади, приобретенной на одной из ближайших станций. Ломоносов обратил внимание на то, что обычные караулы гарнизонных войск усилены и возле заставы ошиваются личности, похожие на полицейских агентов. Тем не менее проехал он беспрепятственно. Петр не знал, что великий князь Михаил опередил его на целых пять дней, прибыв третьего декабря с письмами Константина об отречении. Но он догадывался, что результат событий в Бельведере давно известен в Зимнем дворце. Предстояло решить, к кому ехать первому — к Потапову или Бистрому? К дежурному генералу Главного штаба, пожалуй, сложнее было бы попасть, чем к начальнику гвардейской пехоты, — и Петр выбрал Бистрома.
Само собой он не поехал в Гвардейский генеральный штаб — трехэтажное здание, расположенное в самом центре столицы, напротив Адмиралтейства, почти на Невском проспекте. Совершенно очевидно, что такое место находилось под пристальным наблюдением шпионов, к тому же начальник такого ранга далеко не всегда пребывает на службе. Он, разумеется, заранее позаботился узнать домашний адрес Бистрома. Карл Иванович квартировал близ казарм Преображенского полка на Кирочной. Явившись незваный, Ломоносов, к счастью, застал генерала дома, и тот принял его у себя в кабинете. Бистром был облачен в домашнее платье и не сделал замечания гостю, который подольскому мундиру, слишком заметному в Северной столице, предпочел статское. Генерал имел богатырское сложение и на Бородинском поле дрался впереди своих лейб-егерей, расшвыривая французов как щенят. Солдаты, обожавшие его, звали генерала «Быстров». Он пригласил Ломоносова присесть к столу, и тот, передав письма от Витгенштейна и Пестеля, изложил хозяину все новости. Бистром задумался, подперев рукой лобастую голову, покрытую седеющими кудрями. У него, как уже говорилось, не было причин любить Николая Павловича. Молчание затянулось. Слегка подавшись вперед, майор нарушил его прямым вопросом:
— Ваше превосходительство, что предполагается предпринять в защиту нового государя?
— Скажу вам, как тут было, — ответил Бистром. — Когда пришло роковое известие, решение военоначальников было единодушным: в пользу Константина Павловича. Ему стали присягать. Затем Михаил Павлович привез письма из Варшавы, где старший цесаревич отказывался от короны, ссылаясь на какие-то бумаги покойного государя. Это многих лишило уверенности. Потом прибыл адъютант командующего Первой армии Мусин-Пушкин, который известил, что его начальник принял сторону Николая Павловича и блокирует Константина. Наконец, проскользнувший через караулы Паскевича гонец доставил известия о происшедших в Варшаве событиях. Однако теперь мнения стали разделяться… Определенная интрига существует со стороны императрицы-матери, несмотря на ее преклонные года. К ней сильно прислушивается генерал-губернатор Милорадович. Разумеется, генерал Евгений Вюртембергский также стоит за нее. Она может поддержать и старшего цесаревича, но может склониться и к тому, чтобы договориться с тем из сыновей, который находится ближе и, как она считает, по возрасту будет более подвержен ее влиянию. Хотя лично я сомневаюсь, что на него может воздействовать такая слабая вещь, как сыновье почтение.
— А гвардия?
— Гвардия колеблется. Генерал Нейгардт явно принял сторону младшего цесаревича. Генерал Воинов фактически отстранен, Потапов мало что может… Командиры полков разделились ввиду щедрых посулов, и, думаю, не только посулов Николая Павловича. В некоторых из полков, правда, есть офицеры, которые могут заменить командиров, — но это уже почти бунт… Чтобы войти в подробности этого, могу посоветовать вам сойтись с моим адъютантом князем Евгением Оболенским. Он введет вас в курс дел и скажет, где вы сможете быть полезны. — Генерал дал ему адрес.
— Остерегайтесь шпионов — я говорил Милорадовичу, что Николай перекупил начальника тайной полиции Фогеля, но он глух к предостережениям… — Генерал махнул рукой.
— Примите почтение, Карл Иванович! — Майор поднялся.
Оболенский квартировал в Аптекарском переулке, в доме Сафанова, рядом с казармами лейб-гвардии Павловского полка. Здесь Петр и нашел его. Перед собой гость увидел русоволосого молодого человека среднего роста, с высоким лбом, овальным лицом, обрамленным баками, плотно сжатыми губами и решительным выражением глаз. На нем было коричневое статское платье. Поручик Финляндского полка был лишь на пару лет моложе майора. Но друг друга они не знали. Увидев великана в статском, но с военной выправкой, Евгений Оболенский принял гостя за переодетого жандарма и напустил на себя решительный вид. Но заблуждение быстро рассеялось, ибо Петр передал ему пожелание Бистрома.
— Хорошо, — быстро среагировал молодой князь, — вы остановились где-нибудь?
— Нет еще.
— В гостиницу вам нельзя, узнают. Наверное, лучше, если вы поселитесь на квартире у знакомого.
— Боюсь, что успел растерять близких друзей в Петербурге за последние десять лет, не считая тех, которых не хотел бы подвергать риску.
— Сегодня у нас важное совещание на квартире у Рылеева. Там кого-нибудь найдем, — решил князь. Он слегка шепелявил — последствия дуэли на шпагах. …Ввечеру Петр явился к трехэтажному дому на Мойке, номер 72, с полуколоннами на втором этаже, принадлежащему Русско-Американской компании. Компания эта, учиненная в екатерининские времена промышленниками Кусовым и Барановым, приносила акционерам и Кабинету немалые доходы от продажи аляскинских мехов. Однако с той поры, как в новом договоре с англичанами покойный государь, по сути, узаконил браконьерство сынов Альбиона из Канады и их более южных соседей-американцев, дела пошли значительно хуже. Руководство компании не могло ожидать улучшений от цесаревича Николая, которого упорный слух связывал с проанглийской партией.
Встретившись у входа в дом, Петр с Евгением Оболенским вошли в подъезд. Перед тем как войти, гвардейский поручик вкратце объяснил Ломоносову, в какую компанию они вольются:
— Это общество было создано офицерами с целью продвижения идей прогресса в Отечестве, улучшения положения в армии и флоте, отчего и называется Союзом благоденствия. Среди них были и несколько людей, идеи которых казались дельными и покойному государю; и некоторые из них, упавшие на благодатную почву, нашли свое применение… Иногда и свыше спускались мысли, которые надо было обсудить и предположить возможные последствия… Но сегодня здесь не только сочлены общества, но и своего рода делегаты…
Они постучались в квартиру Рылеева, делопроизводителя компании. Дверь открыли, и, пройдя в прихожую, они оказались в нескольких задымленных комнатах. Тут находилось около сорока человек военных и штатских, громко говоривших и споривших друг с другом. Все стулья и диваны были заняты. Длинный стол в гостиной украшали длинногорлые бутылки токайского и блюда с закусками. Это Трубецкой и Рылеев пожертвовали присланными им гостинцами.
Многие курили, отчего под потолком плавали облака сизого дыма. Военные принадлежали ко всем родам войск, по преимуществу к гвардейским частям. Кое-кого Петр знал лично или видывал когда-то. Однако генералов среди них не наблюдалось, и лишь несколько присутствующих имели хотя бы чин полковника или подполковника — среди таких явились уже знакомый Петру князь Сергей Трубецкой, известный всей армии своей храбростью Александр Булатов, какой-то полковник Преображенского полка с костромской физиономией, да еще носатый инженерный подполковник, в котором не без удивления узнал Петр аракчеевского чиновника по особым поручениям, члена совета по Военным поселениям Гавриилу Батенькова.
Зато в избытке присутствовали тут штабс-капитаны, поручики и подпоручики, флотские капитан-лейтенанты и даже мичманы. Однако, как вскоре выяснилось, малые чины не мешали многим из них состоять адъютантами видных лиц, которым, вероятно, неудобно было являться сюда самим в опасении шпионов. Собрание же малых и средних чинов у Рылеева вряд ли вызвало бы столь же пристальный интерес.
Поручик Оболенский и слегка одутловатый подпоручик Ростовцев были адъютанты начальника гвардейской пехоты Бистрома;
штабс-капитан Александр Бестужев — адъютантом командующего Вторым корпусом Евгения Вюртембергского;
мичман Петр Бестужев — адъютантом военного губернатора Кронштадта, адмирала Антона Васильевича Моллера, брата начальника штаба Флота;
о капитане Александре Якубовиче, кавказском герое и бывшем гвардейце, известно было, что он крайне дружен с Милорадовичем, генерал-губернатором столицы, и является его доверенным лицом;
подполковник Батеньков, будучи в фаворе у Аракчеева, имел влияние больше генеральского и еще недавно соперничал с генералом Клейнмихелем. Правда, с отстранением своего патрона от дел он потерял в весе;
отставной подполковник Владимир Штейнгель явно представлял лукавого царедворца Сперанского;
бывший же поручик Кондратий Рылеев, энергичный двигатель многих мероприятий, направленных на пользу мощной Российско-Американской компании, был человеком адмирала и сенатора Николая Семеновича Мордвинова, а в определенной мере — и вдовствующей матери-императрицы Марии Федоровны, главной акционерки. Вся его квартира, стены которой были увешаны картами отдаленных российских окраин, а шкафы и бюро были забиты торчащими оттуда бумагами, казалось, была средоточием деятельной мысли, направленной на упрочение и развитие сил России на дальних рубежах.

0

24

Глава 24

Счет полкам

     
Сейчас именно невысокий большеглазый и романтически красивый поэт Рылеев взял слово:
— Господа, собрались мы в этот трудный для Отечества час не сами по себе, но как представители сил и войск государства Российского! Нашей необъятной стране угрожает распря, и столичная гвардия должна дать пример верности законному государю-наследнику Константину Павловичу! Между тем есть достоверные сведения, что на послезавтра, на четырнадцатое декабря, назначена переприсяга Николаю Павловичу. Если мы не предпримем действий, столица покроет себя позором предательства по отношению к законному наследнику престола!
— Господа, но какими силами мы располагаем? И насколько мы получим поддержку по России? — раздался трезвый голос преображенского полковника.
В это время князь Оболенский громко представил своего спутника:
— Майор Ломоносов, от государя Константина и от командующего Второй армии.
Все присутствующие повернулись как по команде и горячо приветствовали вновь прибывшего. Его появление было точно ободряющий глоток свежего морозного воздуха.
— Господа! — возвысил тут голос Трубецкой. — Майор привез известие о том, что Вторая армия выступает за государя Константина! Под Киевом за нас еще два пехотных корпуса! (От этого заявления Петра покоробило, ибо он знал, что наверное за них выступит со своим корпусом лишь князь Щербатов, и то — лишь при подходе войск Второй армии.) Мы обязаны своим выступлением подать общий сигнал всей России!
— Но если командующие решатся прямо действовать в пользу Константина Павловича, вопреки золоченой придворщине, будут ли послушны этой команде гвардейские войска? — спросил носатый Батенков, поправляя очки. — Ведь младшие великие князья — командиры пехотных дивизий, а кавалерией командуют их клевреты, Бенкендорф и Чернышев. Может быть, лучше, подняв части, какие удастся, выйти из города на Пулковские высоты и ждать подхода поселенных войск?
— Вы совершенно правы в своих сомнениях, батенька! — заговорил обладатель костромской физиономии, невысокий желчный полковник Иван Шипов, батальонный командир Преображенского полка (брат его, генерал-майор Сергей Павлович Шипов, был полковым командиром семеновцев и бригадным начальником). — Известно ли вам, господа, что Николай обработал всех бригадных и полковых командиров гвардии? Наобещал всем с три короба, если он возьмет верх, — но все ведь исполнит, и это знают! Гвардейская конница вся за него, тут и говорить нечего, — если выйдем за город, они нас на капусту порубят! Артиллерийские начальники — тоже за Николая, да и пехотные — через одного. Пока подойдет хоть одна поселенная дивизия, от нас ничего не станет! Что же до подхода частей с юга — трудно сказать, через сколько недель они до нас доберутся. Но на самого Константина Павловича нам рассчитывать не приходится — польскую границу корпуса Первой армии блокировали надежно — это не мне вам объяснять!
— Здесь есть представители полков, и они могли бы разъяснить, смогут ли поднять свои части вопреки воле командиров и привести туда, где над ними возьмет главенство старший начальник, — сказал Трубецкой. — Поскольку ясно, что действие ограничится городом, я полагаю, что это только пехота?
— Хорошо, давайте приступим к рассчету сил, — тут же предложил Рылеев. — Итак, какова численность гвардейской пехоты, на которую можно положиться? Первая дивизия. Господин Шипов, Сергей Павлович дает нам свою бригаду? — повернулся он к преображенскому полковнику.
— Брат уже говорил вам, что выйдет на позиции во главе своих семеновцев, но решительные действия зависят от вас, — ответил слегка раздраженно Иван Шипов. — Нынешние семеновцы — не те, которых раскассировали четыре года назад по дальним гарнизонам после шварцевского бунта, это бывшие армейские гренадеры. Командиры же Лейб-гренадерского полка и Гвардейского экипажа преданы Николаю, и от них должно сразу избавиться, когда будем поднимать их полки. Каперанг Качалов, начальник экипажа, вообще бывший флагманский капитан Николая Павловича.
— Хорошо, тогда перейдем к полкам. Кто от лейб-гренадер?
— Мы, — поднялись два поручика, сидевшие поодаль друг от друга: невысокого роста, с холеными бакенбардами батальонный адъютант (Ломоносов с ухмылкой подумал, что, должно быть, выпускник пажеского корпуса). И второй, ротный командир — с умным открытым лицом, русоволосый, с торчавшими в стороны усами.
— Мы ручаемся, что полк будет поднят, — продолжил первый из них. — Но должен явиться человек, который поведет его. Присутствующий тут полковник Булатов, бывший наш батальонный, будет встречен солдатами с преданостью.
— Благодарю, господа Панов и Сутгоф. Полковник Двенадцатого егерского Булатов станет во главе гренадер.
— Гвардейский экипаж?
Встали братья Бестужевы — Николай, худощавый капитан-лейтенант с симпатичным лицом, и Петр, юный мичман.
— Поднимем, и все младшие офицеры нас поддержат.
— Хорошо. Теперь первая бригада дивизии? Господин Шипов?
— Исленьев, наш преображенский командир, сомнителен, — вынув трубку изо рта, ответил полковник. — Могу ручаться только за свой второй батальон, и то — пойдем вслед за остальными, не иначе. Впрочем, князь Трубецкой как наш полковник мог бы стать на челе полка… — Трубецкой, однако, промолчал.
— Московский полк?
— Генерал-майор Фредерикс — бывший адъютант Николая, и будет за него, но полк мы поднимем, — подал голос смугловатый подпоручик в форме Московского полка, лицом похожий на моряков Бестужевых.
— Хорошо сказано, брат Михаил, — заметил штабс-капитан Александр Бестужев, четвертый из братьев [14].
— Да, мы ручаемся! — Рядом с Михаилом Бестужевым стоял щеголеватый штабс-капитан в форме московского полка, с упрямым высоколобым лицом честолюбца. — Князь Щепин-Ростовский, если кто меня не знает!
Эти двое были в полку ротными.
— А что вторая дивизия?
Поднялся красивый штабс-капитан с романтическим смугловатым лицом, мундир которого украшали аксельбанты штаба Гвардии:
— В третьей бригаде Измайловский и Павловский полки, командиры заменены Николаем с получением им дивизии, новые полковники, Симанский и Арбузов, лично ему преданы, — доложил он.
— Вам, Муравьев, как квартирмейстеру дивизии, виднее, — заметил неугомонный Шипов (поднявшийся был Никита Муравьев, сын сенатора).
Муравьев продолжил:
— По моему мнению, Павловский полк, которым недавно командовал покойный брат генерала Бистрома, можно будет отнять у командира. Возможно, и Измайовский полк. Но Саперный батальон — николаевская личная гвардия, верен только ему.
— Измайловским полком когда-то лично командовал сам Николай, и солдаты могут охотно ему поддаться, — опять заметил Шипов. — Всю бывшую николаевскую бригаду не следует рассматривать в активе.
— Ерунда! — размахивая руками, вскочил смуглолицый капитан в темно-зеленом мундире Нижегородского драгунского — единственного регулярного кавалерийского полка на Кавказе. Его голову перебинтовывал черный платок — это был знаменитый бретер и кваказец капитан Якубович. — Они меня знают! Я выступлю перед ними и поведу их именем генерал-губернатора Милорадовича!
— Отлично, согласны! — раздались голоса, не желавшие выслушивать его очередную патетическую речь. Успокоенный поддержкой, Якубович сел.
— Четвертая бригада? — продолжился опрос.
Теперь подал голос Оболенский, так и оставшийся стоять за неимением сиденья:
— Егерский, свой старый полк возглавит лично Карл Иванович.
Опершийся на спинку стула Ростовцев сильно вздрогнул, но никто не обратил на это внимания.
— Финляндцы? Полковник Моллер берет на себя финляндцев? — нетерпеливо спросил стоявший доселе молча Трубецкой.
Поднялся светловолосый поручик с русыми бакенбардами и ответил с небольшим немецким акцентом:
— Ротный барон Розен. Александр Федорович со своим вторым батальоном будет дежурным по караулам Зимнего и по первому отделению — у Адмиралтейства. В кордегардии дворца будет находиться одна из его рот, но сам он, по его словам, сможет содействовать нам лишь, когда наши силы подойдут к Зимнему. Он в нашем успехе не уверен. Но я говорил со своим командиром, полковником первого батальона Тулубьевым, и ручаюсь, что батальон будет поднят.
— Благодарю, — Трубецкой кивнул и прошелся вдоль стола, как бы переняв председательство у Рылеева. Как военный теоретик, полковник был среди присутствующих наивысшим авторитетом.
— …Значит, ставку делаем на действия в городе, — заметил он. — Здесь конница не так страшна, а о том, чтобы у неприятельских пушек не оказалось зарядов, должны позаботиться наши артиллеристы и моряки…
— За своих — ручаюсь! — вскочил молодой штабс-капитан в гвардейском конно-артиллерийском мундире.
— Хорошо сказано, господин Пущин!
— Итак, господа, обобщим. Как я понимаю, точно нам можно рассчитывать на шесть полков и два отдельных батальона, то есть шесть целых полков и экипаж, и один полк под вопросом. Тогда у нас более десяти тысяч солдат. Что же, этого может хватить. Вопрос в том, сколько войск будет у противника и сможем ли мы действовать так, чтобы опередить его?

0

25

Глава 25

Диспозиция

     
— Итак, господа, теперь я предложу план, составленный штабною крысой в моем лице. — Трубецкой шутовски наклонил голову.
— Прежде всего, можно ли твердо рассчитывать на обещание Михаила Андреевича возглавить войско? — обернулся он к Якубовичу, известному приятелю генерала Милорадовича.
— Так точно, он выедет к войскам, когда они будут находиться в сборе.
— Кроме того, опальный предшественник генерала Потапова, генерал Меншиков, согласен возглавить мобилизованные поселенные войска. И наместник Финляндии генерал Закревский также поддержит нас своим войском в случае успеха, — быстро сказал Рылеев.
Трубецкой едко усмехнулся:
— Как же-с… О политической храбрости Арсения Андреевича Закревского все наслышаны…
Затем он продолжил:
— До вступления генерала Милорадовича в командование войском, я предлагаю создать временный штаб. На себя возложу обязанности начальника штаба. Вы согласны?
Единодушное «да» прозвучало в ответ.
— Тогда я назначаю помощников — полковник Булатов как военный начальник…
Эти слова были встречены одобрительными возгласами: полковник Булатов был известен своей храбростью еще с 1812 года, когда под градом вражеской картечи брал со своей ротой вражеские батареи, все время впереди своих людей, увлекая их за собой.
— …Капитан Якубович как представитель генерал-губернатора. — Недавние подвиги Якубовича на Кавказе также были на слуху.
…поручик Оболенский — как представитель командира Гвардейской пехоты.
Предлагаемая диспозиция такова:
— во-первых, полковник Булатов, как бывший гренадерский офицер, поднимает лейб-гренадерский полк и берет Петропавловку. Его заместитель — Панов. Комендант крепости Сукин не сможет оказать серьезного сопротивления, если не будет заранее оповещен. Однако если одного полка для плотного занятия крепости будет мало, к нему присоединяется с Васильевского острова Финляндский полк или хотя бы та его часть, что поднимет барон Розен. Это необходимо совершить в первую очередь;
— во-вторых, капитан Якубович, коль он гарантирует успех, возглавит Измайловский полк и идет брать Зимний дворец. При этом следует категорически ограничиться плотной внешней блокадой дворца и ни в коем случае не пытаться брать его штурмом, чтобы не пострадало царское семейство. Надеюсь, рота финляндцев под началом Моллера окажет вам посильную помощь;
— в-третьих, Гвардейский экипаж под командой братьев Бестужевых должен занять позицию, господствующую над Исаакиевской площадью: новый собор. Он берет под контроль Сенат. Сенат — верховный орган в отсутствие государя, он должен освятить наши действия. Сенаторы должны призвать законного государя-наследника немедленно явиться в Санкт-Петербург и взять власть, ему предназначенную. Этим я прошу заняться господ Рылеева, Муравьева и Пущина, как вхожих в эти круги. Вам окажет содействие в переговорах с сенаторами обер-прокурор Краснокутский;
— в-четвертых, Московский полк под командой Бестужева и Щепина-Ростовского должен идти в конно-артиллерийские казармы на Литейную и забрать с собой конную артиллерию. Возможно, удастся присоединить к себе и пешую артиллерию. После этого полк движется на Сенатскую площадь. Здесь вы ожидаете главнокомандующего Милорадовича. Семеновскому и Егерскому полкам надлежит подтянуться туда же, но расположиться на внешнем периметре, чтобы не допустить охвата наших войск неприятелем. Семеновцы, чьи казармы ближе расположены, должны сыграть в случае необходимости роль резерва при блокаде Зимнего дворца.
— Я, как бывший кавалергард, предлагаю поговорить с кавалергардами — может быть, их удастся задержать в казармах? — предложил Ломоносов.
— Я поддерживаю! — вскочил русоволосый кавалергардский поручик, едва ли не единственный представитель кавалеристов — этой гвардейской аристократии.
— Отличное предложение, майор, — ответил Трубецкой. — Поручик Анненков, раз поддерживаете, так окажите майору возможное содействие. Затем Трубецкой продолжил:
— в-пятых, капитан-лейтенант Торсон, прошу вас организовать поддержку со стороны экипажей Кронштадта.
Светлоголовый потомок викингов, поднявшись, кивает головой.
— Граф Коновницын назначается связным.
Поднялся красивый юноша в мундире подпоручика со знаками Училища колонновожатых [15]. Петр Коновницын был старшим сыном покойного военного министра, героя 12-го года. Юношеская красота его, казалось, предвещает раннюю смерть (он дожил лишь до двадцати семи лет и умер, служа на Кавказе).
— Теперь о печальной предосторожности. — Здесь Трубецкой заставил всех насторожиться. — В случае военной неудачи все отступаем в направлении на новгородские военные поселения. Там Гаврила Степанович гарантирует нам поддержку поселенных войск. С его слов, отстраненный Аракчеев дал на это добро.
Носатый Гавриил Батеньков согласно кивнул.
— Главным образом — Третья гренадерская дивизия, как это было предусмотрено еще мобилизационным планом, составленным по приказу покойного Александра Павловича на случай беспорядков в столице.
Кроме того, должен вас немного подбодрить, — добавил князь Трубецкой. — С нами генерал-майор Павел Петрович Лопухин, командир первой бригады Первой уланской дивизии, приписанной к Гвардейскому корпусу. Таким образом, за городом у нас будет и кавалерия, господа!
Последнее замечание было встречено одобрительными возгласами.
— Итак, выступаем четырнадцатого декабря, послезавтра, в восемь утра. Помните, ситуация такова, что вы можете после воцарения государя Константина стать командирами тех полков, или, по крайности, батальонов, которые поведете в бой! С богом, господа! — подытожил он.
Ломоносова во всем происходящем не очень приятно поразила одна вещь. Здесь планировали действия с гвардейской уверенностью, что они всегда застрельщики и армейские части будут за ними. Между тем в Санкт-Петербурге находились и гарнизонные части, такие старые пехотные полки, как Ништадский или Белозерский. Смена их в гарнизоне происходила раз в год, и можно было привлечь людей оттуда: это ведь вам не поселенные войска, где в полку боевые только первые два батальона. Но об этом никто не задумался.
Заключительное слово взял Рылеев:
— Братья! На нас будет смотреть вся страна! Сможет ли правление на Руси передаваться законным образом, или несчастный император Павел был трагическим исключением в цепи переворотов, на которые от века обречена матушка Россия? Пусть успешных, но беззаконных и подающих пример беззакония и самоуправства всей толпе невежественных чиновников и самодурственных бар, коим выдан на расправу безмолвствующий русский народ! Мы должны подать нашей России пример! Законный царь даст добрые законы нашему Отечеству!
Ответив усталой овацией поэту, присутствующие начали расходиться. Завтра предстояло еще многое подготовить к выступлению.
Мало кто обратил внимание, как романтически красивый поэт Рылеев отозвал в сторону отставного артиллерийского поручика Петра Каховского, игравшего при нем роль адъютанта.
— Петр, я хочу спросить вас, — мы все готовимся встать за нового русского императора, а готовы ли вы на жертву для него?
— Какую? — спросил худой, остролицый, измотанный невзгодами Каховский.
— Его противник должен пасть — это освободит Россию от междуусобия. Повторите подвиг немца Занда.
— Нет, я не возьмусь за это, — покачал головой Каховский. — Если только столкнемся в бою, тогда это будет не бесчестно.
— Вряд ли, мой друг, вы столкнетесь с принцем, который двигает дивизиями, — заметил несколько раздосадованный поэт.
Ломоносов этого разговора не слышал. Однако в большой квартире делопроизводителя Русско-Американской компании нашелся лишний диван, на котором его разместили новые друзья, прежде чем распрощаться. Он спал как убитый.
На следующий день было ясно и холодно, под ногами весело похрустывал снег, и не верилось, что через день наступит время возможного кровопролития на улицах города.
Часам к десяти подтянутый, красивый, в парадном мундире, Михаил Андреевич Милорадович появился на квартире своего знакомого, директора Театральной школы Аполлона Майкова, где его уже ждал Якубович. В этом же доме, этажом выше, на третьем, жила любовница генерала, танцовщица Екатерина Телешова, и Милорадович был в отличном настроении после встречи с ней.
Когда Якубович отчитался перед ним о совещании, Милорадович задумался на минуту:
— Вот что, Саша — Измайловский полк под начало не бери.
— Но я же слово офицера давал! — воскликнул Якубович.
— А ничего. Не надо Зимний брать, не дай бог пострадает кто. Проще поступим. Матушка-императрица обещала договориться. Войска выстроим, я выеду к ним — он и слова не скажет.
— А крепость?
— А вот ее пускай берут. На всякий случай… — генерал Милорадович, черногорец, был весел и добродушен, отважный до безумия, он не был искушен в том деле, которое, с редкой осведомленностью, описывал флорентиец Николо Макиавелли…
Веселая компания уселась за стол, а вскоре к утренней попойке присоединился и драматург князь Александр Шаховской, частый собутыльник Майкова и Милорадовича…
Между тем накануне вечером, после того как закончилось совещание, в кабинет цесаревича Николая постучался подпоручик Яков Ростовцев якобы с пакетом от Бистрома. Его впустил адъютант Адлерберг. Прочитав письмо, в котором сообщалось, что против цесаревича готовится выступление утром четырнадцатого декабря, Николай приказал Ростовцеву подойти и, вперяясь в него взглядом, спросил:
— Вы говорите правду?
— Так точно. — Глаза Ростовцева излучали преданность и затаенный страх.
— Я вам верю! — Николай привлек предателя к себе и предложил ему присесть на стул напротив. — Теперь рассказывайте подробнее…
Подпоручик изложил в общих чертах план выступления, однако, как уверял позднее тех, кого предал, не назвал ни одной фамилии. Впрочем, одну, вероятно, назвал. Ибо, когда он упомянул планируемый захват Петропавловской крепости, чьи пушки смотрели на дворец, цесаревич впился в его лицо огненным взором и задал вопрос:
— Кто?!
И полковник Булатов был принесен в жертву.
Ростовцев также оказался в курсе тайных переговоров с императрицей-матерью и того, что в этом лагере стремятся уладить дело миром… Он не сделал, конечно, предположения, что одна рука в этом лагере управляла Рылеевым, а другая — им, Ростовцевым…
— Благодарю вас, подпоручик! — Николай обнял Ростовцева. — Вы — спаситель Отечества! Думаю, когда дело свершится в нашу пользу, вам надобно поменять место: вы будете назначены адьютантом к брату.
— Благодарю, ваше величество! — Сын директора училищ столичной губернии преданно припал устами к сиятельной длани.
— Теперь ступайте! — Николай отправил изменника восвояси. Он немедленно вызвал генерала Бенкендорфа, и они стали обсуждать план контрудара. Николай Павлович был уже осведомлен о том, что происходит на юге, и понимал, что, если не взять под контроль ситуацию в столице, он может потерпеть фиаско. А оно только в лучшем исходе кончится бессрочным домашним арестом.

0

26

Глава 26

Гвардия, в ружье!

     
В воскресенье Ломоносов предпринял важную меру. Он сумел убедить Оболенского, что события могут потребовать обеспечения войска значительным боевым припасом. Отправившись к генералу, поручик оставил Петра ожидать у себя на квартире. Появился он через час. За это время Ломоносов примерил оставленный ему хозяином офицерский мундир Финляндского полка, который затрещал на нем по всем швам и едва сошелся. Но выбирать было не из чего. Оболенский привез приказ начальника Гвардейской пехоты: генерал Бистром без лишних вопросов подписал наряд на амуницию для учений гвардии.
Ломоносов поехал в Новый Арсенал на Литейный проспект. Двухэтажное здание, располагавшееся менее чем в квартале от Невы, было выстроено перед Отечественной войной 1812 года по проекту Димерцова. Оно было окрашено в бежевый цвет. В сопровождение ему Оболенский дал двух солдат из полка, ничем не выразивших удивления при виде незнакомого офицера. Тем более что к гвардейским полкам было приписано немало офицеров, которых в казармах никогда не видали.
В Арсенале, после некоторого ожидания, явился дежурный офицер. У него Петр получил два десятка бочонков пороха. Боченки быстро нагрузили на извозчичьи дроги и прикрыли рядном. На кучерские козлы сел один из солдат, потому что извозчик за время ожидания куда-то запропал, и они поехали в полк. Однако по дороге офицер выказал щедрую натуру и непременно пожелал заехать в кабак и угостить солдат. Вначале сторожить груз остался один служивый, затем его сменил другой, а потом офицер сказал, что дождется их снаружи, но чтобы особо не задерживались, только допили штоф и сразу шли. Однако, когда рядовые, наконец, сумели выползти из кабака, от дрог и след простыл… Поняв, что совершили возмутительное упущение по службе, они договорились молчать, а в случае дознания валить все на незнакомого офицера.
Между тем в ближайшей подворотне офицер Ломоносов быстро преобразился в тароватого виноторговца в крытом полушубке вместо шинели. Бодро усевшись на козлы, он взял противоположное направление, и через наплавной Воскресенский мост переехал на Выборгскую сторону. Несмотря на то что переправа существовала тут еще до шведов, Выборгская сторона тогда только начинала застраиваться. Большинство построек выглядело новыми, так как район сильно пострадал во время ужасного прошлогоднего наводнения, уничтожившего сотни строений. То ноябрьское наводнение было и будет самым страшным за все века питерской истории…
…Опыт партизанской войны на Балканах пригодился Ломоносову. Он дал ему понимание необходимости тайных баз для обеспечения успеха. Прошлым днем майор нашел своего первого денщика, Ивана Шелепу, потерявшего ногу на Бородинском поле и проживавшего ныне инвалидом в небольшом домике на Выборгской стороне. Он спас Шелепу, положив его на последнюю двуколку с ранеными, которую успели отправить перед роковым штурмом редута. Оставшиеся люди были доколоты французами. Шелепа это помнил.
Дом был разорен прошедшим наводнением, но Иван восстановил его над основательным каменным погребом, оставшимся тут с прошлого столетия. Сюда и были доставлены бочонки, и верный ветеран вызвался схоронить их у себя в погребе до времени. За это майор выдал ему определенную сумму, вполне приличную для отставного солдата, нуждавшегося в поправке своего дома.
Между тем Николай Павлович днем посетил Михайловский замок, где располагалось его любимое детище — Инженерное училище. «До свидания, господа! Даст бог, еще увидимся!» — сказал он уходя. Генерал Нейгардт, по его поручению, разослал командирам гвардейских полков и бригад приказание явиться к семи утра во дворец в парадной форме, а генералам — и в орденских лентах.
В тот же вечер, около десяти часов, Николай собрал Государственный совет.
Обязанности председателя исполнял государственный секретарь, сенатор, президент Академии художеств престарелый Алексей Николаевич Оленин. Цесаревич и его брат заняли места по бокам председателя, и Николай, сделав сенаторам знак слушать его стоя, зачитал Манифест о восшествии на трон. В нем он ультимативно объявлял о том, что завтра примет императорский титул и с утра будет начата новая присяга. Манифест о восшествии на трон, зачитанный цесаревичем, заранее составил Михаил Сперанский, известный умением быстро и четко выражать мысли на бумаге. Прежний всесильный фаворит Александра, затем ссыльный, потом — сибирский губернатор, теперь он прозорливо сделал ставку на того, в ком видел грядущего победителя в борьбе. Хотя и не отказал его противникам, буде они одержат верх. Прочитав Манифест, цесаревич обвел присутствующих ледяным взором и сделал знак садиться. Никто из присутствовавших вельмож не посмел возразить ему. Тем более что на часах у дверей стояли солдаты конно-пионерного эскадрона. Заседание окончилось в час ночи, приняв все, что требовал Николай Павлович.
К вечеру произошло и еще одно событие. Полковник Булатов, поздно шедший к себе на квартиру по пустынной улице, внезапно был окликнут. Не успел он оглянуться, как на него накинулись несколько человек, похожих на полицейских шпиков. Возглавлял их человек с военной выправкой — впрочем, Александр Михайлович все равно не знал капитана Терехова… Полковник вздумал сопротивляться, но не успел ничего сделать — страшный удар по голове погрузил его в небытие. С полковником, уже вышедшим из состава привилегированной Гвардии, решили не церемониться. Позднее было распространено известие, что он был схвачен на следующий день и разбил себе голову о стену в муках раскаяния. На самом деле стена обрушилась на его главу накануне…
В столице наступила ночь, отмеченная небывалой тишиной…
Утром, к семи часам, в Зимнем собрались командиры Гвардии. Николай выступил перед ними:
— Господа, день настал! Ваши части должны быть приведены к повторной присяге новому императору. Мне. За свои войска каждый из вас отвечает передо мной своей головой. Если я буду на троне — вы все в свите, с новыми чинами, кто уже в свите — с титулом, кто беден — с деньгами. Солдатам, которые примут участие в деле, — по десяти рублей, офицерам — от ста и выше. Отправляйтесь к вашим подчиненным, удержите их в верности мне и вы не пожалеете! Полковник Геруа, Саперный батальон привести к Зимнему, занять оборону! Полковник Апраксин, после присяги выводите кавалергардов к Сенатской площади и берите ее под контроль. Полковник Исленьев, Первый батальон преображенцев ко дворцу! Я хочу иметь его под рукой. Остальные части — по необходимости. К делу, господа!
Офицерские плюмажи согласно наклонились, и полковники и генералы направились по своим частям.
Однако прошло около часа, возвратился генерал Сухозанет и доложил, что с присягой в Конной артиллерии идет не гладко. Офицеры волнуются, и зачинщиком — прикомандированный граф Коновницын.
— Езжай туда, на тебя одна надежда, ты мой наследник. — Николай положил руку на плечо высокому Михаилу.
Великий князь немедленно отправился в артиллерийские казармы у Таврического дворца. Наступил рискованный момент — во дворце оставалась только караульная рота и на заднем дворе — конные пионеры Засса. Генерал Нейгардт вытянулся у дверей кабинета Николая, поодаль, на лестничной площадке, маялся генерал Воинов, лишенный практически всякой власти. В другом крыле, точно тень прошлого, глядел из окна на Дворцовую площадь былой всесильный временщик Аракчеев, которого Николай в эти тревожные дни стремился держать под своим надзором.
В это время начали развиваться события в полках.
Первой ранней пташкой стал Московский полк, чьи казармы располагались подле Семеновского моста. Сюда приехал адъютант герцога Вюртембергского штабс-капитан Александр Бестужев. Он выскочил из саней на хрусткий снег и крикнул встретившемуся ему штабс-капитану князю Щепину-Ростовскому, командиру роты:
— Начинаем!
— Понял! — ответил Щепин и, развернувшись, побежал в казарму. К нему присоединился другой командир роты — подпоручик Михаил Бестужев.
Полк в это время выводили на плац, строиться к переприсяге. Тут находились полковой командир генерал-майор Петр Андреевич Фредерикс и начальник бригады, командир Финляндского полка генерал-майор Василий Никанорович Шеншин, лицом походивший на покойного Барклая-де-Толли.
— Господа офицеры, солдаты! Выходи на защиту государя Константина! Сохраним верность присяге! — закричал Щепин-Ростовский.
— Господин штабс-капитан, извольте умолкнуть! — рявкнул Фредерикс. — Взять его!
Вместо ответа Щепин полоснул его выхваченной саблей. Фредерикс упал.
— Это бунт! Солдаты, ваш государь Николай! — закричал Шеншин.
— На тебе! — Князь пригрел саблей и его. По пути досталось и полковнику Хвощинскому, пытавшемуся удержать солдат. Весь в пылу сражения князь побежал за знаменем полка и рубанул знаменосца, который не хотел отдавать флаг.
Вскоре полк был построен и выведен, за исключением рот, находившихся в городском карауле, и загородного батальона. Предводительствуемые тремя офицерами, со знаменем впереди, солдаты побежали на Сенатскую площадь.
В это время в Гренадерский полк приехал одетый в статское отставной поручик Петр Каховский.
Полковник Николай Львович Стюрлер, швейцарец (которого солдаты ненавидели более, чем всех других гвардейских начальников), как раз собрался выводить солдат на переприсягу. Услышав, как поручики Николай Панов и Александр Сутгоф начали говорить солдатам о том, что надо выполнить прежнюю присягу и постоять за Константина, который-де снизит сроки службы, полковник побежал к ним.
— Взять их! — закричал он. На пути ему попался Каховский, который достал пистолет и молча застрелил полковника. Сутгоф приказал солдатам одеть шинели, зарядить ружья и взять патроны. Некоторое время подождали полковника Булатова, но того не было, и тогда, спустившись на лед, повели полк на противоположный берег Невы, на Сенатскую площадь. Сосредоточение всех войск в одном тесном месте было ошибкой, но ничего другого не пришло в головы молодых офицеров, не имевших боевого опыта.
Когда они вышли на набережную, к ним подскакал Оболенский.
— Нас предали, Зимний никто не блокировал! Идите туда вы.
— Слушаюсь! — Панов повернул солдат, и они побежали к Зимнему дворцу. Между тем Сутгоф со своей ротой шел в авангарде и, пропустив маневр полка, продолжал идти к Сенатской. Будь этот твердый офицер вместе с полком, события могли бы пойти по-другому…
В Гвардейском экипаже младшие офицеры и моряки отказались переприсягать, и под командой капитан-лейтенанта Николая и мичмана Петра Бестужевых и лейтенантов Арбузова и Бодиско двинулись на Сенатскую площадь. Однако в спешке лейтенанты забыли прикатить несколько орудий, пылившихся в арсенале экипажа. К тому же уже задним числом выяснилось, что накануне кто-то подмочил орудийные заряды…
В Финляндском полку, оставшемся без командования за ранением Шеншина, полковник Тулубъев поднял в ружье свой батальон, куда входила рота поручика Андрея Розена, племянника бывшего дивизионного начальника генерала барона Розена. Полковник повел батальон к Исаакиевскому мосту. По дороге он вспомнил, что позабыл дома какую-то важную вещь, и сказал Розену:
— Ведите батальон, голубчик! Я вас догоню! — Больше его не видели.
Семеновский полк был поднят своим командиром, генерал-майором Сергеем Павловичем Шиповым, но стоял подле казарм, активных действий не предпринимая. Генерал-лейтенант Карл Бистром приехал в Егерский полк и был восторженно встречен солдатами. Полковому командиру, полковнику Павлу Алексеевичу Гартонгу, он сказал, что в такой ответственный день берет полк под свое личное начало. Однако полк был одним из самых удаленных от Сенатской площади и должен был подойти к месту действия с опозданием.
Сергей Трубецкой проживал в доме тестя, графа Лаваля де Люберье, на набережной рядом с Сенатской площадью. Накануне он получил анонимное послание из круга Марии Федоровны. «Не предпринимайте никаких решительных действий, — говорилось в нем. — Вы преданы».
Однако останавливать ход событий было поздно. Он отправился в Главный штаб на Дворцовой площади — сюда вскоре прибыл Коновницын и доложил, что Измайловский полк приведен к присяге Николаю.
— Дворец не взят? — с некоторой дрожью в голосе спросил Трубецкой подпоручика.
— Нет.
— Артиллерия?
— Разумеется, нет. В конно-артиллерийских казармах великий князь Михаил!
Полковник понял, что Якубович не выполнил своей задачи, а поручики-московцы позабыли в спешке важнейшее поручение. Точнее, великий князь их перевесил. Крепость, как выяснилось, также не была взята. Полковник Булатов бесследно исчез.
— Подпоручик, тотчас езжайте к семеновскому полковнику Шипову и скажите, что слезно молю его, пока не поздно, занять крепость! — Коновницын ускакал. Сам Трубецкой понимал, что пока не взяты ключевые пункты, Сенатская площадь может превратиться в ловушку, если противник окажется расторопнее. Он был человек осторожный и решил не торопиться к своим войскам. Он хотел победить, но не умереть вместе с ними.
Между тем Сергей Шипов, после некоторого колебания, начал движение. Однако, приведя свой полк к Петропавловке, нашел ворота запертыми, а амбразуры казематов открытыми. Нечего было и думать о взятии сильнейшей крепости одним полком.
…Дело в том, что еще с вечера комендант крепости, одноногий генерал от инфантерии Александр Яковлевич Сукин, человек не злой, но педантичный и жесткий, получил от цесаревича приказ под государственной печатью. К нему подошло подкрепление для обслуживания пушек — рота старших воспитанников Инженерного училища. После этого он затворил ворота, которые ему воспрещалось открывать под любым предлогом в течение всего завтрашнего дня.
Сделав попытку хитростью попасть в крепость, Шипов подошел к воротам.
— Кто идет? — спросили с галереи над воротами.
— Подкрепление гарнизону, Семеновский полк, полковник Шипов. Открывайте!
Однако хитрость, увы, не сработала.
— Сергей Павлович! — раздался сверху голос коменданта. — Я вас уважаю, но у меня приказ не открывать ни в коем разе. Предвидятся события. И еще, бога ради, — отведите людей! Вы стоите прямо в секторе огня моих пушек. Не дай бог, оказия!
Шипов понял душевные мучения будущего генерал-адъютанта. Он развернул полк и повел в сторону Исаакиевского моста.
Между тем, собравшись с духом, Трубецкой все же решился присоединиться к собиравшимся на Сенатской площади войскам. Однако, только выйдя, он заметил, что его явно преследуют какие-то люди, одетые в статское. Они шли за ним, отрезая от Сенатской, и полковник, как ему показалось, заметил в руках у них блеск оружия. Он изменил направление, и еле успел скрыться от преследователей в здании австрийского посольства, у своего свояка, графа Лебцельтерна.
Петр Ломоносов с утра собрался, зарядил свои пистолеты и, одевши статское платье, поехал в Кавалергардский полк. Однако, выйдя из саней, он увидал в полку самую активную деятельность, свидетельствующую о том, что полк уже готовится выходить. Это значило, что намерения сторонников Константина упредили.
Тем не менее он прошел в ворота и завел разговор с несколькими офицерами.
— Добрый день, господа. Кто был в Бородинском бою? Никто не помнит Ломоносова?
— Господин Ломоносов! — Какой-то седоусый унтер устремился к майору.
— Иванов! Дай обниму тебя, товарищ! — Они обнялись.
— Помните бой под Тарутиным?!
— Все верно! А много ли наших осталось? Кто тогда был?
— Да почитай почти никого…
— Разрешите доложить, господин ротмистр! — обратился унтер к ротмистру. — Это господин барон Ломоносов, он под Тарутиным чуть Мюрата не забрал!
— Н-да? — Ротмистр, штабс-капитан, с интересом поглядел на высокого широкоплечего господина в статском. Это был молодой граф Захар Чернышев, дальний родственник зловещего генерал-адъютанта, принадлежавшего к младшей линии знатного рода. Но однако весьма желавшего заполучить майорат — богатые поместья, принадлежащие вот этому молодому человеку.
— Рад знакомству, но сейчас мы должны выходить…
Подошли еще несколько молодых любопытствующих офицеров, среди которых майор увидал и русоволосого поручика Анненкова.
— А что, господа! — вдруг громко заговорил Ломоносов, снимая шапку и встряхивая головой. — А не время ли сегодня подумать о присяге и переприсяге, о верности и о малодушии? Не вы ли клялись в верности государю Константину? Не вздрогнет ретивое под колетом, когда вы будете присягать другому императору? А в случае чего, не дрогнет рука подняться на солдатика, который остался верен присяге?
Слова Ломоносова задели кавалергардов за живое, между офицерами завязался спор. Ротмистр Чернышев, воспитанный в понятиях чести, принял сторону Ломоносова. К ним присоединились корнеты, поручики — словом, те, кто не успел наглядеться на жизнь со всех ее сторон, порой неприглядных. Солдаты, которых перестали подгонять, тоже начали седлать коней через пень-колоду, без малейшей спешки. Многие разбрелись по двору. В общем, осознав, что, может быть, придется идти против своих же товарищей, полк совершенно перестал торопиться с выходом. Так прошло полчаса.
Внезапно к казарме подъехали сани, из которых в серо-голубом измайловском мундире неторопливо вылез великий князь Михаил.
— Это что такое, господа?! Почему полк не выстроен? Живо седлать! — обратился он к офицерам полка. Появление великого князя подействовало на них как порыв леденящего ветра. Кучка офицеров рассосалась — остались лишь Анненков да еще пара поручиков.
— Эй, а это кто? Я вас знаю, сударь? — обратился Михаил к Ломоносову.
Поняв, что не сможет тягаться с авторитетом великого князя, Ломоносов слегка поклонился и приподнял шапку:
— Боюсь, что мы незнакомы, ваше высочество! Счастливо здравствовать! — И с легкой улыбкой он направился к воротам.
— Эй, кто таков?! Задержать! — И так как никто не торопился выполнить его приказание, сам почти побежал за Петром и схватил его за плечо своей огромной лапой. Тот мгновенно развернулся и стал лицом к лицу с великим князем, которого, несмотря на его рост, был несколько выше. Он взглянул рассерженному Михаилу в глаза так же, как некогда на смотру взглянул в лицо Клейнмихелю, сжал кулак, который был еще больше, чем у великого князя, и с тою же улыбкой, задушевным тоном спросил его:
— Михаил Павлович, вас в ухо никогда не били?
Услышав такое, князь Михаил оцепенел и опустил руку. Молча он глядел вслед дерзновенному негодяю, без спешки скрывшемуся за воротами. Затем помотал головой и повернулся к кавалеристам, которым тут же дал страшный разнос. В четверть часа он привел полк к присяге, посадил на конь и с поднятыми штандартами вывел за ворота. Впрочем, в расстроенных чувствах он не приказал одеть кирасы. Из-за этого боевая ценность полка сделалась не более чем у легкой конницы. Одним из исполнительных эскадронных командиров был полковник Владимир Пестель — брат Павла Ивановича.

0

27

Глава 27

Сенатская площадь

     
Между тем в Зимнем дворце дела развивались следующим образом: Николай попрощался с женой и спустился вниз в сопровождении флигель-адъютантов Перовского и Адлерберга и генерал-адъютантов Стрекалова и Кутузова (того, что убивал императора Павла). К нему подошел озабоченный генерал Нейгардт и доложил, что Московский полк вышел из казарм.
— Экие шалуны! — криво улыбнулся Николай. — Полковник Бибиков! — обратился он к флигель-адъютанту, дежурившему внизу. — Приведите мне лошадь. Где кавалергарды? — повернулся он к генерал-майору Степану Степановичу Стрекалову, бывшему дежурным генералом.
— Еще не подошли! — браво отрапортовал тот, подкручивая усы.
— Ладно, Михаил должен к ним заехать… Идите, подгоните Первый Преображенский батальон!
— Слушаюсь!
Не успел тот выйти, как пришел генерал Алексей Орлов, русский великан, старший сын самого младшего из знаменитых братьев Орловых, фаворитов Екатерины Второй.
— Ваше величество! — без обиняков обратился он к Николаю. — Отойдем. — Они подошли к оконной нише. — Дело началось. Мы оба знаем, что мой брат примкнул к вашим врагам. Ежели гарантируете, что с ним ничего не случится, и окажете ему милость, после нашей победы я ваш, до последнего дыхания… — Пышноусый генерал истово перекрестился, горячо дыша на собеседника.
— Вы лично будете возвышены, обещаю вам титул, — но, как я могу гарантировать вам неприкосновенность своего врага?! — вспыхнул цесаревич, пронзая генерала своим знаменитым ледяным взором.
— Ну, как знаете, ваше величество. С одним кавалергардским да пионерами каши не сварите. А вторая бригада стоит за городом. — Племянник Орловых, тех самых, что вместе с Екатериной правили Россией, был донельзя хладнокровен — казалось, что его сердце под белым мундиром защищено броней от порфироносного гнева.
— Ну знаете! — вскипел Николай, но взял себя в руки. — Ладно. Вы — граф, ваш брат — в отставке.
— Благодарю, ваше величество. — Орлов скупо улыбнулся. — Сейчас веду полк. — И он поспешно зашагал прочь. Николай, сумевший сохранить полное внешнее спокойствие, отправился на главную гаупвахту. При его появлении находившаяся в карауле рота Финляндского полка выстроилась и крикнула «ура!», впрочем, без всякого энтузиазма. Здесь же был подполковник, батальонный командир Александр Моллер, который со всем усердием помог Николаю Павловичу привести роту к присяге.
В это время раздался размеренный топот сотен ног, и во двор Зимнего вошел саперный батальон, предводительствуемый полковником Геруа. К ним вышел цесаревич и с удовольствием оглядел своих любимцев.
— Заряжай! — рявкнул Николай.
Пока солдаты заряжали ружья, он обратился к полковнику:
— Александр Константинович!
— Да, ваше величество…
— На кого можешь оставить батальон?
— На капитана Витовтова.
— Хорошо. Поставь караулы и поезжай со мной. Ты мне сегодня нужен…
— Слушаюсь, государь!
Затем он вызвал полковника Засса:
— Константин Константинович, возьми свой эскадрон, езжай в Павловский полк и гони их на Сенатскую.
— Так точно! — Полковник поднес огромный кулак к киверу и выбежал наружу.
Через некоторое время послышался вновь топот сотен ног — подошел первый Преображенский батальон под командой полковника Василия Микулина. С ним был и полковой командир, узколицый генерал-майор Николай Александрович Исленьев. Николай Павлович подошел к батальону, выстроившемуся за воротами дворца:
— Здорово, орлы!
— Здр-р-р-а! — рявкнуло восемьсот глоток.
— Готовы за мной идти?!
— Рады стараться!
— Тогда к атаке в колонну первый и осьмой взводы, в полоборота налево и направо! Левое плечо вперед! Марш! — И он повел батальон к углу Адмиралтейского бульвара. На дороге их нагнал передовой эскадрон Кавалергардского полка, с которым ехал полковник Апраксин.
— Благодарю, полковник. Отрядите один эскадрон сопровождать Измайловский полк. Полковнику Симанскому может прийтись нелегко. Василий Васильевич! — обратился он к генерал-адъютанту Левашеву, командиру легкой кавалерийской гвардейской бригады и бывшему командиру гвардейских гусар. — Пока твои гусары и драгуны прискачут, приведи-ка мне полк. Слышно, там идет брожение.
— Слушаемся! — Полковник и генерал-адъютант отъехали исполнить приказание.
— Николай Александрович! — наклонился цесаревич к ехавшему рядом Исленьеву.
— Второй батальон надежен?
Исленев еще более сузил складкой меж бровей свой немногодумный лоб.
— Я в полковнике Шипове не очень убежден, — ответил он дипломатично.
— Хорошо, когда подойдут, — поставим между кавалерией. Так они никуда не денутся. Адъютанта полковника Василия Перовского, внебрачного внука Кириллы Разумовского, Николай послал поторопить Конный полк. Когда колонна преображенцев и кавалергардов подошла к Сенатской площади, Николай увидел тысячу триста московцев, выстроившихся в каре вокруг памятника Петру Первому. А с другой стороны площади, в глубине, за досчатым забором вокруг еще не освященного Исаакиевского собора, виднелись темно-серые кивера Гвардейского экипажа. Тот, кто вступил бы на площадь, мог быть взят в два огня. Поэтому цесаревич велел своим войскам стоять на бульваре, сам прикрывшись от Исаакия за углом большого дома князя Лобанова-Ростовского. Князь в прошлом был военноначальник, а ныне занимал пост министра юстиции и одновременно председателя департамента законов Государственного совета. Позднее этот дом купило и заняло Военное министерство.
В это время в проходе между оградой собора и лобановским домом галопом проскакали два эскадрона конной гвардии в белых парадных мундирах, сверкая кирасами, колонной по шесть в ряд. Орлов скакал впереди. Стоявшие за оградой стрелки экипажа не стреляли. Конногвардейцы остановились на площади напротив Николая. Орлов приложил руку к шляпе и прохрипел:
— Сейчас подойдут остальные.
— Хорошо, — кивнул цесаревич. — Ну, Алексей Федорович, отслужите, что обещали. Займите позицию напротив московского каре! — приказал он.
Орлов молча отдал честь, и конногвардейцы стали в две шеренги спиной к Адмиралтейству прямо перед ружьями каре московцев. Вскоре к ним присоединились новые эскадроны. В эту минут, взглянув в сторону Васильевского острова, цесаревич чертыхнулся и послал роту преображенцев капитана Игнатьева, под прикрытием Конного полка, перегородить Исаакиевский мост. С ротой пошел для верности полковой командир.
Не успели они занять позицию, как на мосту показались две роты батальона финляндцев под командой поручика барона Розена. Колонна остановилась на мосту. Второй полубатальон остался за мостом, туда же подошел Семеновский полк, неизвестно на чьей стороне находившийся. Положа руку на сердце, Николай весьма подозревал, что полк будет заодно с остальными частями бригады и, следовательно, против него.
Рота гренадер вынырнула с набережной и присоединилась к московцам — это был Сутгоф. По Адмиралтейскому проспекту подошел второй Преображенский батальон под командой Ивана Шипова, который немедленно был размещен на углу адмиралтейства, между порядками Конного и стоявшего в резерве, на проспекте, Кавалергардского полков. Подъехал генерал Бенкендорф, который сообщил, что загородные кавалерийские полки будут вскоре приведены. Николай распорядился становить их со стороны Крюкова канала, в тылу Исаакия.
Из собравшейся на проспекте толпы зевак к Николаю Павловичу подъехал капитан Нижегородских драгун с перевязанной черным платком головой — известный многим кавказец Якубович.
— Ваше величество, надо бы помириться с ними… — сказал он цесаревичу.
Тот холодно взглянул на Якубовича и указал на него:
— Взять под арест! Такие парламентеры мне не надобны.
С противоположной стороны, со стороны Галерной, показались ряды Павловского полка во главе с полковником Алексеем Федоровичем Арбузовым, креатурой Николая. Позади них ехал конно-пионерный эскадрон.
— Давайте идите! — говорили кавалеристы пехоте. — И не вздумайте попятить: в сабли возьмем.
Павловцы огрызались, но нехотя шли.
Потом со стороны Адмиралтейского бульвара подошел Измайловский полк, ведомый генерал-адъютантом Василием Левашевым. Полк Николай поставил с угла, в сторону Исаакиевского собора, золотые купола которого сверкали на солнце.
В это время подъехал генерал Милорадович в парадном мундире с орденами. Настроение, похоже, у него было не блестящим. Возможно, это объяснялось тем, что незадолго до того он подъезжал в казармы Конного полка и пытался переговорить с Орловым. Но разговор этот не получился.
Глаза генерала остановились на Бенкендорфе, стоящем на полкорпуса позади Николая.
— Говорят, бунт, Николай Павлович? — обратился он затем к цесаревичу.
— Мятеж, Михаил Андреевич, — сказал Николай, пристально глядя на Милорадовича.
— Сейчас утихомирим их! — Генерал не опустил взгляда, небрежно отдал честь и поскакал к строю московцев. Стоявший рядом Нейгардт предостерегающе взглянул на цесаревича. Тот и без этого все понял.
— Филькин! — Николай подозвал егеря, который обычно сопровождал его на охоте и учил стрелять, ибо цесаревич был не меток.
— Да, вашество! — Бородатый егерь в зеленом полушубке подбежал.
— Можешь взять ту мишень? — Николай указал на спину Милорадовича.
— Которую? Его превосходительство? Конешно! — Филькин быстро скинул шапку, обнажив бритую голову, взял к плечу длинноствольный немецкий штуцер и спокойно приложился.
Сзади, со стороны Зимнего, раздался ружейный залп и одиночные выстрелы. Николай резко вздрогнул: стрелять могли как саперы, так и по ним.
Милорадович совсем приблизился к московцам и, подняв шляпу над головой, собрался говорить.
— Стреляй! — приказал Николай.
Егерь плавно нажал на спуск. Выстрел был негромок, до цели далеко — шагов триста. Но Милорадович пошатнулся в седле и сполз на землю. Над площадью раздался общий вздох тысяч людей.
— Какая достойная смерть для полководца, чье имя ничем не запятнано! — сказал Николай окружающим.
В это же время со стороны дворца послышался шум бегущих ног, войска расступились, и показалась толпа из девятисот гренадер в расстегнутых шинелях, с безумными лицами, многие окровавлены. Впереди, точно заяц, несся поручик с растерянным выражением лица, украшенного ухоженными бачками. Гренадеры выбежали на площадь и, приведенные в себя командой, выстроились в каре возле Сената.
А произошло вот что. Как только толпа гренадер, возглавляемых Пановым, ворвалась в ворота Зимнего дворца, во дворе они увидели выстроенных в две шеренги саперов.
— Молодцы, гренадеры! — крикнул им с крыльца комендант, генерал-майор Павел Яковлевич Башуцкий, взмахнув шляпой.
— Это не наши! — воскликнул Панов.
Вбежавшие солдаты остановились от неожиданности, на них продолжали напирать, сумятица росла. Саперы взяли ружья на руку. В этот момент Башуцкий намеренно уронил шляпу, и первая шеренга сапер произвела залп. Упало около тридцати или сорока человек, многие были ранены. Двор окутался дымом.
— Правое плечо вперед, все назад! — закричал перетрусивший Панов. Ответив нестройными выстрелами, гренадеры покатились прочь, в сторону Сенатской площади. Кто знает, что случилось бы, если бы нашелся храбрый человек, решившийся вступить с саперными в рукопашный бой?
В это время, наконец, к Сенатской площади подошла первая Конно-артиллерийская бригада из 32 орудий. С нею ехал начальник гвардейской артиллерии генерал-майор Сухозанет. Николай с облегчением вздохнул: теперь он мог что-то предпринять. Цесаревич подъехал к остановившимся за кавалергардами артиллеристам.
— По скольку у вас зарядов на орудие? — спросил он командира бригады.
— Нет ни одного, ваше величество! — Бравый полковник Александр Нестеровский пожирал его глазами. — Мы прямо из парка!
— Так какого х…! Что это значит, генерал?! — Цесаревич резко обернулся к Сухозанету, остановившемуся в нескольких шагах от него. Иван Онуфриевич изрядно перетрусил под этим разъяренным взглядом.
— Сейчас исправлю, ваше величество! — И генерал, развернув коня, поспешно ускакал.
Между тем противники Николая Павловича лишились главнокомандующего. Генералы Потапов и Воинов, которым Николай велел сопровождать себя, чтобы иметь перед глазами, вряд ли дерзнули бы выступить в этой роли, видя, какой быстрой была расправа с заслуженным вождем генеральской оппозиции. Смертельно раненного Милорадовича подняли люди из собравшейся толпы. Михаила Андреевича положили в чью-то карету и увезли в близлежащие кавалергардские казармы. Когда его вносили на чьей-то шинели в казарму, подъехал генерал Бенкендорф, который некоторое время холодно смотрел на Милорадовича, словно желал убедиться, что тот обречен. Затем он уехал. Среди людей, несших раненого генерала, оказался вор, который обобрал умирающего.
Воспользовавшись временной растерянностью противников, на уговоры московцев был тотчас отправлен адъютант Главного штаба, директор канцелярии, полковник лейб-гусар Илларион Бибиков. Но хорошего из этого ничего не вышло — Бибикову офицеры набили морду: издалека было видно, как они рвут ему ментик и тычками отправляют восвояси.
В это же время великий князь Михаил, в сопровождении генерал-адъютанта Левашова, подъехал к ограде Исаакия и спросил моряков: почему они не хотят присягнуть государю Николаю?
— Можем ли мы, ваше высочество, взять это на душу, когда тот государь, которому мы присягнули, еще жив и мы его не видим? И теперь, когда от нас требуют новой присяги, не приходит он сам нам сказать, что точно отказался быть государем. Почему?
— Да нет же, я сам ездил к нему за отречением, и он его подписал, сказав, что уже стар начинать царство. Такова же была воля и покойного государя. Клянусь вам! — Михаил перекрестился.
— Мы готовы верить вашему высочеству, — отвечали матросы, — да пусть Константин Павлович сам придет подтвердить нам свое отречение, а то мы не знаем даже, где он.
Таким образом, в третий раз повторить свой подвиг и урезонить еще один полк великому князю не удалось.
В это время находившийся с моряками лейтенант Вильгельм Кюхельбекер, однокашник и друг поэта Пушкина, прицелился в великого князя из пистолета. Но восемнадцатилетний мичман Петр Бестужев не дал ему выстрелить и вместе с двумя матросами разоружил.
— Не хватало нам еще тут цареубийства! — кричали они.
За это доброе дело Николай Павлович закатает мичмана Бестужева на двадцать лет на каторгу.
По Адмиралтейскому проспекту подошел Егерский полк, возглавляемый генералом Бистромом. Он остановился следом за Измайловским, напротив Гороховой улицы; однако с противоположной стороны бульвара перед ними стояли порядки конной артиллерии. Генерал с докладом к Николаю не явился, остался стоять с полком. На вопрос подъехавшего адъютанта цесаревича Бистром ответил, что полк весьма ненадежен и потому он не рискует покинуть солдат.
Генерал Сухозанет вернулся по Гороховой улице, приведя легкую пешую батарею Первой бригады, из четырех орудий, под командой поручика Ильи Бакунина.
— Сколько у вас зарядов? — спросил цесаревич командира батареи.
— Десять, как положено иметь на первый случай! — отрапортовал бравый поручик, пожирая глазами начальство.
Николай размышлял. Если сейчас выставить пушки на площадь, то они будут накрыты с тыла. А за оградой Исаакия картечь или несколько ядер вообще мало что сделают — разве, пролом для атаки пехоты. Но что же тогда предпринять?
В это время он заметил, что гренадеры начали перестраиваться в колонну к атаке. Похоже, сторонники Константина собирались выйти с площади, и сил блокировать их у него недоставало. Действовать необходимо было немедленно.
Николай подозвал полковника Василия Перовского.
— Бэзил, передай приказ Орлову: атаковать московцев!

0

28

Глава 28

Взрыв

     
Получив приказ, Орлов разгладил усы и сказал назначенным атаковать командирам первого и второго эскадронов полковникам Захаржевскому и Велио:
— Атаковать на таком небольшом расстоянии, по гололеду и без отпущенных [16] палашей — самоубийство. Но нам не привыкать. Под Аустерлицем не уцелел почти никто. Так выполним свой долг. — И громко приказал: — Первая шеренга! К атаке!
Эскадроны отделились от своих и выстроились к атаке.
Весь фас каре московцев взял прицел.
— Марш! Марш! — скомандовал Орлов. Конница без особого воодушевления пошла в атаку.
В этот момент перед строем московцев выбежал Михаил Бестужев и крикнул:
— Отставить! — Этим он предотвратил расстрел конногвардейцев.
Со стороны каре, однако, прозвучали разрозненные выстрелы, большей частью, правда, ушедшие в воздух или попавшие в кирасы, которые заставили всадников поворотить коней и отойти на прежнее место. При этом развернувшиеся кавалеристы прошли перед фронтом каре и могли быть уничтожены одним залпом, если бы пехотинцы этого захотели. На этом атака завершилась. Похоже, что гвардейцы не хотели сражаться друг с другом. Безуспешно повторив пару раз этот маневр, Орлов посчитал долг выполненным. В результате несколько человек все же были ранены, а у полковника Велио, командира второго эскадрона, раздроблена рука, которую пришлось отнять.
Между тем, отдав приказ Орлову атаковать, Николай Павлович подозвал полковника Геруа.
— Ну, Александр Константинович, зарабатывай генерал-адьютантство. Закопай мне моряков.
— Слушаюсь! — Поднятая к шляпе рука полковника слегка дрогнула, но лицо осталось спокойным. Геруа отъехал от скопища густых золотых эполет, проехал по Гороховой, выбрался к Исаакиевскому собору со стороны Крюкова канала. Здесь он спешился и подошел к забору, не обращая внимания на случайных прохожих. С этой стороны войск не было и забор моряками не охранялся. Полковник опустился на колено, приподнял камень, открыв выложенную мхом, собирающим влагу, выемку, в которой обнаружилось нечто, напоминающее спуск новейшего капсюльного пистолета, и уходящую в землю гуттаперчевую трубку, наполненную серым зернистым веществом.
— Господин полковник, что вы де… — молниеносно развернувшись направо, Геруа увидел моряка из 27-го флотского экипажа, вероятно, решившего присоединиться к гвардейцам. Рука полковника нырнула под фалду мундира и появилась, сжимая кортик. Моряк схватился за свой, но удар начальника саперов был стремителен как укус змеи. Со стоном моряк повалился на снег, заливая его кровью. Геруа развернулся к таинственному механизму, взвел курок и спустил. Сверкнул огонек, раздался слабый щелчок, и гуттаперчевый шнур занялся шипящим пламенем, стремительно ушедшим в глубь земли.
Пока какие-то прохожие бросились на помощь раненому моряку, полковник подошел к своему коню, сел в седло и уехал прочь.
Петр Ломоносов появился на Сенатской площади как раз в ту минуту, когда сюда подошла гренадерская рота Сутгофа. Евгения Оболенского, принявшего на себя главенство, он нашел одновременно с артиллерийским штабс-капитаном Иваном Пущиным. Артиллерист, торопясь, доложил, что Сенат пуст, сенаторы уже принесли присягу Николаю и разъехались. Сторонников Константина, включая членов Государственного совета Лопухина и Мордвинова, вероятно, не предупредили о собрании, и они также отсутствуют. Оболенский пожал плечами и ответил, что его более беспокоит отсутствие Трубецкого.
— Приедет Милорадович, нас поведет! — уверенно заявил Пущин, на что Оболенский задумчиво покачал головой.
Ломоносов видел, как построился против них, сверкая кирасами, Конный полк; как был поставлен между порядками конницы батальон Ивана Шипова, как по Галерной выдвинулся Павловский полк, а на углу, возле лобановского дома, выстроились ряды измайловцев, недоступные огню Гвардейского экипажа. Он понимал, что риск проигрыша возрастает с каждой минутой. Между делом Ломоносов сходил к конногвардейцам и перебросился с ними несколькими словами, из которых стало ясно, что они не в восторге от перспектив междуусобной бойни. Об этом он сказал Оболенскому, братьям Бестужевым и Щепину-Ростовскому. В этот момент показался генерал Милорадович. Он скакал к войскам в сиянии своей славы, и вдруг в тот момент, когда собрался приветствовать их, вздрогнул, осел в седле, с его лица стерлись краски жизни, и он нелепо съехал на землю. Тысячные отряды людей вздрогнули в едином порыве.
Петру отчетливо становилось ясно, кто контролирует ситуацию. Потом показались бегущие гренадеры и растерявшийся Панов. Взятие Зимнего дворца не удалось. Панов оправдывался большими потерями, но налицо была нехватка не более полусотни людей.
— Надо выводить людей с площади, — сказал Ломоносов Оболенскому.
— Один батальон в Исаакии удержит позицию, а остальным тут делать нечего. Рано или поздно заряды к орудиям доставят и нам конец.
— Хорошо, возьмите гренадер и стройте к атаке: выйдем мимо Крюкова канала.
Майор отправился через площадь к Панову.
— Стройтесь в колонну, пойдем мимо Исаакия.
Однако едва они перестроились, как началась атака кавалергардов на московцев, повторявшаяся несколько раз. Гренадеры хотели оказать помощь, но едва сдвинулись, как конные пионеры толкнули павловцев вперед, и войска едва не сошлись в рукопашной. А затем…
Затем точно само небо раскололось в огненной вспышке — сияющая глава Исаакия, будто вершина вулкана, разверзлась в огне и, поколебавшись мгновение, рухнула вниз, во двор, где стояли роты моряков Гвардейского экипажа. Грохот пролетел над площадью, порывом ветра сдувало шапки с людей, обрушившийся храм заволокло облаком дыма. Геруа перестарался с количеством взрывчатки. Петр сразу признал мощный взрыв артиллерийского пороха, но кто бы объяснил это тысячной толпе зевак, которая при виде такого проявления небесного гнева в едином порыве опустилась на колени, истово крестясь.
До колонны гренадер долетели вопли и стоны сотен раненых. Сотни моряков были задавлены насмерть рухнувшими вниз сотнями тонн камня, и еще несколько сотен ранено или ушиблено обломками.
В этот момент на площади показались солдаты, катившие пушки; орудия были уже заряжены картечью.
— Увы, я должен пролить кровь моих подданных в первый день моего правления! — сокрушенно сказал Николай сопровождающему его генерал-адъютанту графу Иллариону Васильчикову. Васильчиков был прежним командующим гвардейским корпусом, его отставили после истории с бунтом в Семеновском полку. (Тогда же и его начштаба Бенкендорф был переведен на дивизию.) Несмотря на прошлые разногласия, Николай с Васильчиковым сразу нашли общий язык — оба были людьми жестокими и властолюбивыми. Кроме того, оба они ненавидели любимца прежнего царя — генерала Аракчеева. У пушек суетился, наводя, полковник Нестеровский. Затем он отбежал назад, показывая, что все готово к залпу.
— Пальба орудиями по порядку; правый фланг, начинай! Первая! — звонким голосом затем крикнул Николай, поворотясь к артиллеристам. Однако выстрел не прозвучал.
— Что ты не стреляешь?! — накинулся поручик Бакунин на канонира.
— Свои, вашбродь… — отвечал тот, медля.
— Ежели б я стоял перед дулом, ты б и то должен стрелять! — рявкнул поручик, вырывая фитиль и сам поднося его к пальнику. Тотчас орудие, подпрыгнув, изрыгнуло огонь. За ним второе, третье, четвертое… Затем, без перерыва, последовала вторая очередь картечей. В каждом заряде было по двести кованых чугунных пуль. Первый выстрел, лишь частью задевший гренадер, был встречен криком «ура!» и ответным залпом, но остальные, направленные точнее, в середину построений гренадер и московцев, произвели ужасные опустошения. Многие десятки убитых валялись на земле, сотни были ранены.
Гренадеры кинулись на Галерную, столкнувшись с павловцами. Напор был столь велик, что бегущие прорвались до того места, где стоял эскадрон конно-пионер во главе с Зассом. Конные пионеры стали рубить бегущих гренадер, редко получая в ответ выстрел или укол штыком. Константин Константинович тоже решил размять руку. Он приметил человека громадного роста, увлеченного толпой бегущих, точно мощное дерево, увлекаемое половодьем. Этот человек, размахивая палашом, пытался привести бегущих в чувство, сплотить их для отпора. Направив своего скакуна в сторону незнакомца, Засс взмахнул палашом, стремительно обрушив его вниз. Не было, пожалуй, человека, который смог бы отразить эту стальную молнию. Но удар был молниеносно отпарирован палашом с такой силой, что златоустовский клинок полковника преломился. Затем в левой руке незнакомца появился пистолет, и, когда он поднял взгляд на Засса, полковник узнал в нем того майора Подольского кирасирского, что разгуливал у Бельведера в обществе Лунина. Одновременно с воспомининием вспыхнул выстрел, и полковник почувствовал, что его конь валится наземь, увлекая всадника и придавливая его ногу к земле… Через минуту пионеры выручили своего командира, но майора он уже потерял из вида.
Между тем забили дробь пальбе из пушек.
— Преследовать бегущих! — распорядился Николай. Несколько эскадронов Конного полка поскакали вслед бежавшим солдатам по Английской набережной. Московцы попрыгали на лед Невы, и там Александр Бестужев попытался построить их повзводно для того, чтобы попытаться взять Петропавловку. Но к Исаакиевскому мосту выкатили пушки и сделали выстрелы ядрами, разбившими лед под ногами солдат. Солдаты стали проваливаться под лед и обратились в дальнейшее бегство.
Между тем и Кавалергардский полк собрался ударить в тыл бегущим гренадерам. Но путь ему пересек внезапно стронувшийся с места Второй Преображенский батальон Шипова, который направился как бы с той же целью, но и сам запоздал, и не позволил кавалерии обрушиться на бегущих. Николай не стал сразу реагировать на этот случай, пообещав себе позднее разобраться.
Два орудия были выдвинуты к Исаакиевскому мосту и наведены на занимавших его финляндцев барона Розена. Так как никто не знал, что зарядов уже нет, финляндцы быстро очистили мост, устрашенные предыдущими событиями.
Деморализованных ужасной катастрофой моряков Гвардейского экипажа взял в плен без единого выстрела выдвинувшийся Измайловский полк.
К полудню на площади, кроме убитых и раненых, остались лишь верные или не проявившие склонности к бунту войска.
— Александр Христофорович! — обратился Николай к генералу Бенкендорфу. — Берите четыре эскадрона конногвардейцев и еще конно-пионеров Засса и отправляйтесь ловить изменников на Васильевском острове. Назначаю вас его генерал-губернатором. Два эскадрона останутся на этой стороне с тем же заданием, ими под вашим командованием пусть руководит Орлов.
— Слушаюсь! — Генерал-адъютант взял под козырек.
Генералу Васильчикову Николай велел оставаться у Сената и отдал ему в команду Измайловский и Павловский полки и часть артиллерии. У Гороховой, на Адмиралтейской площади оставил лейб-гвардии Егерский полк и за ними четыре эскадрона Кавалергардского полка. Зимний был окружен артиллерией, на Дворцовой площади у парадного подъезда стал Преображенский полк, левее — два эскадрона кавалергардов. Во дворе находились саперы.
В это время из-за города подошли Драгунский полк под командой полковника Чичерина и Гусарский под командой старшего полковника полка Арпсгофена.
Санкт-Петербург тем временем превратился в арену поиска и захвата беглецов. Бенкендорф действовал энергично, со сноровкой настоящего полицейского, повсюду рассылая конные и пешие патрули и расставляя караулы. Он сбил несколько команд и отправил по городским линиям, дав четкие инструкции. Солдаты не вламывались в дома, а обшаривали дворы и подвалы, где могли укрыться беглые рядовые. Главное было лишить противника живой силы — мятежными офицерами можно заняться после. Захваченных солдат противной стороны, частью на площади, частью в городе, в колоннах вели в Петропавловскую крепость и набивали ими казематы. Петербургский полицмейстер Александр Шульгин, пьяный более чем обыкновенно, был у Бенкендорфа на посылках. Ему же дали неприятное поручение: разобрать завалы у Исаакия и убрать трупы от собора, с площади и с прилегающих улиц. Немедленно были вызваны пожарные, которые вместе с полицейскими занялись разборкой руин и складыванием трупов у ограды. Пьяный Шульгин ничего лучше не придумал, чем сбросить их в реку с наступлением темноты, о чем и отдал приказ.
Вечером мороз усилился. Дворцовая, Адмиралтейская и Сенатская площади выглядели как стан в завоеванном городе — горели многочисленные костры, возле которых оставленные в карауле гвардейские солдаты грелись и ели принесенный из казарм горячий обед. По краям площадей были протянуты цепи застрельщиков, по углам стояли караулы и при них заряженные орудия. Повсюду ходили военные патрули.
Всю ночь подчиненные Шульгина, крестясь, сбрасывали трупы в проруби на Неве.

0

29

Глава 29

В поисках убежища

     
В горячке столкновения главным инстинктом Петра было выбраться из потерявшей всякую команду толпы солдат. Как только Ломоносов миновал свалку, еще он не остыл, как перед ним встал вопрос дальнейших действий. Он видел, как на льду Александр Бестужев строит солдат для отчаянной попытки штурма Петропавловки и как его люди уходят под лед, разбитый ядрами, а уцелевшие разбегаются. Петр понимал, что схватка проиграна, попытка собрать людей для отпора бесполезна и приведет только к новым потерям. Также он знал, что сейчас начнется беспощадная охота за людьми, которых будут искать повсюду, неотступно и упорно, тем более что продолжает существовать угроза со стороны армейских частей, принявших сторону Константина. Надо было скрыться. Однако пробираться за город в крестьянском платье, пожалуй, было делом столь же бесперспективным, что и скрываться в квартирах своих новых знакомых, куда наверняка вскоре направятся наряды жандармов и полиции.
Однако первым делом следовало убраться с улицы. Он с некоторым сожалением воткнул в снег так хорошо ему послуживший кирасирский палаш, однако от пистолетов избавляться не спешил. Проверив свою одежду и убедившись, что внешне она почти не пострадала, разве что помялась, Петр принял спокойный вид и направился в сторону площади Большого театра на Мойке. Там, в районе театра, проживал известный не только ему, но и всему Петербургу драматический актер Василий Каратыгин. Ему удалось без помех добраться до трехэтажного дома, в котором квартировал Каратыгин. Он знал, что дворники доносят в полицию, поэтому с облегчением увидел, что здешний Аргус отлучился. Не теряя времени, он поднялся черным ходом на третий этаж и постучал в дверь каратыгинской квартиры. Трудно сказать, чтобы он предпринял, не окажись хозяина дома, но дверь открылась и прозвучал знаменитый каратыгинский бас:
— Входите!
Петр быстро вошел, сразу заперев за собой дверь. Каратыгин был дома, в халате. Перед Ломоносовым предстал высокий и статный молодой красавец — недаром он был любимцем столичной публики, — он был такого же роста, как Петр. В театре ему доставались роли Петра Великого, Михайлы Ломоносова и других великанов. За рост и пластичное перевоплощение его впоследствии весьма ценил император Николай.
— День добрый, Василий Андреевич! — поздоровался Ломоносов. — Вы один?
— Да. Но кто вы, сударь? Зачем вы ко мне пришли? — удивился актер.
— Пять лет назад я был среди тех, кто аплодировал вашему блистательному дебюту на театральной сцене…
Актер был польщен, но являлся человеком неглупым и понимал, что посетили его не с тем, чтобы расточать похвалы.
— Но в настоящее время какая вам нужда во мне?
— В данном случае я нуждаюсь не в вашем актерском даре, но в искусстве гримера. Мне надо скрыться от глаз полиции за чужой личиной. Одна моя надежда на вас.
— А ежели я скажу «нет»? — Каратыгин откуда-то из-за спины добыл увесистую дубинку, орудие весьма суровое в этакой ручище.
— В настоящее время я являюсь государственным преступником и такой ответ не приму. — Петр достал из-под полы пистолет. — К тому же речь не обо мне одном — мои друзья в беде, и им может потребоваться моя помощь. Поэтому я не собираюсь пока оставлять пределы губернии. Ради чего мне и необходимо изменить внешность.
— Вы правы, — заметил актер, откладывая дубинку в сторону. — Проходите. Что произошло?
— Сцепились два цесаревича, один из которых — тот, что в Петербурге, — имеет менее прав на престол, но выиграл, благодаря дьявольскому ходу — взорвав Исаакий, возле которого стояла часть наших войск.
Каратыгин, казалось, еще колеблется.
— Так вот что это взорвалось! Но что, если станет известно мое участие в вашем деле?
— Кто, кроме вас и меня, об этом узнает? Меня никто не видел: дворника, по счастью, не было. А я даю слово дворянина, что не скажу. Кстати, надеюсь, и вы меня полиции не выдадите? Ведь моим друзьям не составит труда найти вас впоследствии.
— Хорошо, — наконец согласился актер, в котором, как во всяком простом русском человеке, было сочувствие к людям, преследуемым властями.
Он усадил Ломоносова на табурет и принялся за работу. Гримировка заняла два часа. Наконец Каратыгин, отступив в сторону, предложил полюбоваться результатом в трюмо.
Из глубины зеркала на Ломоносова глядело чужое лицо. Оно было украшено крестообразным шрамом на левой щеке, покрыто какими-то бугорками, одно ухо криво, нос украшен красными жилками, выдающими пьяницу. Волосы стрижены неровно, подбородок украшала десятидневная щетина.
Словом, являлся образец то ли купчика третьей гильдии, то ли мастера с верфи — словом, свободного россиянина без всяких сословных преимуществ.
— Однако! — промолвил потрясенный результатом Петр. — Всякое умение должно быть оплачено. Не могли бы вы дать мне урок такого мастерства? Я согласен вам его оплатить, — и он положил два четвертных банковских билета на трюмо.
— Охотно. — Каратыгин, как человек простого происхождения, в юности весьма нуждавшийся, был к деньгам неравнодушен.
Занятие продолжалось еще час. Потом гость заплатил актеру еще за нашедшийся в чулане мещанский полушубок, чекмень, партикулярные портки и теплые коты и поменял одежду. Голову преображенного Ломоносова украсила плоская шляпа. Снятые вещи были уложены в дрянной чемоданишко. На минуту Ломоносов попросил перо и бумагу и составил короткое письмо. Затем Петр распрощался с гостеприимным хозяином и спустился вниз по скрипучей лестнице. Тут возникло небольшое затруднение — открыв дверь, он увидел спину дворника, стоящего у ворот, точно цербер. Выход был найден быстро. Из кармана появилась фляжка с водкой, которая была щедро разбрызгана по платью и физиономии для создания соответствующего амбре.
— Ах-х! И хор-роший же человечище тв-вой хоз-яин! — Дышащая водкой громада надвинулась на невысокого дворника и облапила его. — С утрева мы с им угошшались, и ен мне раб-боту д-дает в киятре! Ну! — Затем качающаяся фигура продвинулась дальше, исчезая за углом. Поскольку пьяная болезнь актеров широко известна, никаких сомнений у дворника эта история не вызвала.
Теперь Петр шел в сторону Фонтанки, стараясь миновать улицы до темноты. Наконец, он остановился перед домом, принадлежавшим президенту Академии художеств, сенатору, государственному секретарю Алексею Оленину. Он подозвал привратника и, дав ему полтину, попросил:
— Передай барыне письмо, милай челавек!
— Ты кто таков будешь? — сурово спросил хранитель священных врат, чей лик украшали пышные бакенбарды.
— Псковской мещанин, по конской части мы.
— Ну ладно. Передам.
— А я ответ здеся подожду. — Челобитчик отошел к ограде.
В письме содержалась рекомендация псковскому мещанину Алексею Окладникову в том, что он первостатейный мастер по конской части. Рекомендация была подписана рижским дворянином Пьером Каслене.
Петр ожидал, что любопытная челядь не преминет сунуть нос в бумагу.
Примерно через полчаса поспешно подошел лакей и позвал Ломоносова с собой. К этому времени пришлый человек успел промерзнуть и истоптал снег на том месте, где стоял, непрерывно переступая с ноги на ногу.
С наслаждением Петр вошел в тепло хорошо натопленного особняка. Его провели прямо в хозяйские комнаты.
Елена Оленина, вторая жена сенатора, была молодо выглядевшей красивой русоволосой женщиной лет тридцати. У нее было овальное бледное лицо и зеленые глаза. Она сидела в кресле и при виде вошедшего на ее лице выразилось нетерпение, сменившееся разочарованием и даже отвращением при виде неприглядной физиономии вошедшего.
— Кто вы такой? — спросила она.
— Так, Алексей Окладников, мещанин псковской, конюший господина Каслене был.
При звуке этого голоса Елена слегка переменилась в лице.
— Иван, можешь идти! — обратилась она к лакею. Тот вышел, слегка удивленный, чем мог столь отталкивающий тип заинтересовать хозяйку. Между тем она просто перевела на русский язык французскую фамилию рекомендателя и получила фамилию: «Ломоносов».
— Итак, это вы? — негромко спросила женщина Петра.
Тот молча склонил голову.
— Чем вызван этот маскарад? Разве между нами не кончено?
— Я пришел, чтобы просить у вас помощи. Меня преследуют, мои друзья схвачены. Я должен оставаться в Петербурге, чтобы попытаться помочь им.
— Значит, эта стрельба на Сенатской с вами связана? Это мятеж?
— Нет, но нас наверняка так ославят. Мы пытались отстоять для Константина русский престол, но были разбиты…
— Мне, впрочем, все равно. Но вы можете подвести мужа. У нас бывает весь Петербург!
— Я прошу места на конюшне, и этого с меня достанет.
Женщина задумалась. Некоторые женщины, порвав с возлюбленным, тут же наполняются холодом и враждебностью к бывшему предмету страсти. Другие же и спустя десятилетия сохраняют добрые чувства к старому сердечному другу. Елена Оленина, носившая тогда другую фамилию, была близка с Петром до великой войны. Именно с нею был связан проступок, приведший его из гвардейской кавалерии в армейскую пехоту. А его любовь — вышла замуж за блестящего сенатора старше ее в три раза…
Прошло десять лет, но, даже не видя его настоящего лица, она вспомнила свое чувство к нему.
— Хорошо. Только не подведите мужа.
Она позвонила в колокольчик:
— Иван! Отведите Алексея на кухню покормить, и приставьте его к нашим лошадям. Ночует пускай на конюшне.
Иван, имевший долю с кучерами в разворовывании фуража, с неудовольствием взглянул на чужака, но против хозяйкиной воли возразить не посмел.
Перед крепостными аборигенами конюшни новичок предстал человеком скромным, несмотря на свой рост и вид. Тот же, кто решил было жестоко пошутить над ним, сразу лишился двух зубов и преисполнился уважения к степенному мастеру конного дела. Пока полиция и филеры по всему Петербургу ловили участников «мятежа», один из активнейших из них находился в получасе хода от Зимнего дворца.

0

30

Глава 30

Аресты

     
Вернувшись в Зимний, Николай первым делом обнял жену и сына.
— Все в порядке, милая, — сказал он Александре Федоровне. Затем он вынес сына, одетого в саперный мундирчик, к саперам и поднял над головой под громовое: «Ура!»
После этого он вернулся во дворец и, поднявшись в покои Марии Федоровны, сказал почтительно:
— Ну что, матушка, я победил. Побил всех ваших конфидиентов. Не ваш ли сей перстенек? — Он положил на инкрустированный столик кольцо с портретом покойного государя. — Это с пальца покойного Милорадовича сняли и мне поднесли.
— Вы будете великим государем, сын мой, — сказала вдовствующая императрица, пристально глядя на Николая. — Таким же, каким был Петр Жестокий.
— Спасибо, матушка. — Новый император поцеловал ее руку и вышел.
Встретив генерала Евгения Вюртембергского, он бросил ему:
— Ну, и чего стоят разговоры о либерализме, кузен, если за ними нет пушек? — Дал он понять, что в курсе генеральского интереса к тем, кто был нынче разбит на площади.
Вскоре начали приводить пленных: одним из первых Шепина-Ростовского в изорванном парадном мундире. Потом Михаила Бестужева, Александра Сутгофа, взятого еще днем Якубовича, нескольких гвардейских мичманов. Потом доставили схваченного у себя на квартире Рылеева (он не стал скрываться).
Со связанными руками их приводили в кабинет Николая, перед которым стоял караул саперов. Здесь их допрашивал сам хозяин кабинета, а генерал Толь записывал, сидя за туалетным столиком. Потом их передавали для более подробного расспроса генералу Василию Левашову, после чего отправляли в крепость.
Статс-секретарь министерства Карл Васильевич Нессельроде, крючконосый коротышка, угрожая вторжением в австрийское посольство, выковырял князя Трубецкого у графа Лебцельтерна.
Сделав перерыв в допросах, Николай вызвал к себе Сперанского и спросил его с армейской непосредственностью:
— Как вы думаете, с точки зрения государственных интересов, как все-таки будет лучше поступить — расстрелять всех мятежников, или все-таки повесить? С одной стороны, они офицеры. А с другой — все-таки мятежники.
— Думаю, что лучше всего судить их, каждого по его вине — одних повесить, других отправить в Сибирь, а иных и простить: так вы разделите их и составите о себе мнение человечности в глазах публики, — ответил умудренный жизнью законник.
— Вы правы, черт возьми, — судить — это не приходило мне в голову!
Всего в этот день было взято полтора десятка офицеров, но на основании полученных сведений маховик следствия о заговоре начал раскручиваться. Для этой цели был создан Тайный следственный комитет под началом самого императора, в который вошли его младший брат Михаил, генерал фельдцехмейстер, военный министр Александр Иванович Татишев и генерал-адъютанты Павел Голенищев-Кутузов (вскоре назначенный столичным генерал-губернатором), Александр Бенкендорф, Василий Левашов и министр просвещения, бывший обер-прокурор, действительный тайный советник князь Александр Николаевич Голицин.
Впоследствии в комитет добавили генералов Алексея Потапова и вернувшегося в столицу Александра Чернышева, а также начальника Главного штаба Павла Ивановича Дибича. Правителем дел (секретарем) был назначен старательный и неглупый чиновник для особых поручений при военном министре Александр Дмитриевич Боровков. Впоследствии, однако, его отодвинул в тень укрепившийся на первой роли усердный флигель-адъютант, императорское око, полковник Владимир Адлерберг.
Вечером смертельно уставший Николай свалился в ботфортах на диван прямо у себя в кабинете и смежил веки. Перед его глазами беспрерывно передвигались дивизии и корпуса, звучали громовые команды и возгласы славы. Он смотрел на это зрелище откуда-то сверху, словно с горы, находясь как будто между небом и землей, как полубог.
Однако через несколько часов сон его был прерван.
— К вам художник Доу! — доложил ему верный Адлерберг.
— Зови!
Гостя нельзя было назвать желанным, но Николай понимал, что англичанина мог привести к нему в такой момент только очень важный вопрос.
— Весьма обязан твоим посещением, Джордж, — сказал Николай, вставая и облегчаясь по малому в ночной горшок. Оставь нас одних, Эдуард, — велел он адъютанту, застегиваясь. Вашу помощь нельзя переоценить, — сказал Николай, когда оба заговорщика остались наедине. — Обещаю вашему кабинету не лезть в греческие дела лет пять, пока сами не запросите.
— Рад это слышать, ваше величество! — ответил с полупоклоном Доу.
— Что зашел нынче?
— Вы совершенно правильно делаете, ваше величество, проводя аресты и систематически убирая ваших противников повсюду. Однако есть люди, устранения которых требуют уже наши интересы. Надеюсь я не слишком стесню ваше величество?
— Надеюсь, в противоречие с моими эти, ваши, интересы не войдут? — Николай слегка показал зубы.
— Нет, — вежливо улыбнулся Доу. — Но кабинету его величества было бы приятно, если были бы приняты меры к людям, которые представляют угрозу экономическим интересам Британии.
— Например, кто?
— В начале этого года, как вы знаете, брат нашего статс-секретаря Кабинета лорд Страдфорд Каннинг подписал в Санкт-Петербурге новый договор, разрешающий нашим судам доступ к берегам и рекам Аляски — то есть к мехам. С американцами такой же договор был подписан в прошлом году. Не знаю, что янки дали Нессельроде или вашему покойному брату за уступчивость, но с нашей стороны подписание было обусловлено предоставлением банкиром Ротшильдом займа в сорок миллионов рублей серебром вашему двору. Однако немного позднее руководством Русско-Американской компании был составлен меморандум на имя императора, где указывалось, что этот договор неминуемо приведет к краху РАК, ранее располагавшую монополией, акционерами которой являются в том числе и августейшие особы… В силу преклонного возраста большинства руководителей компании, главным двигателем в этом деле был молодой правитель дел компании, Кондратий Рылеев, рука которого чувствуется в составлении документа… Хотелось бы, чтобы управляющий делами РАК Рылеев не вывернулся…
— Ладно, не уйдет…
— Да, еще. К вашему величеству собирается прибыть лорд Веллингтон, чтобы подписать документы, утрясающие разногласия, возникшие между нашими державами по Греческому вопросу…
— Пускай месяца через два-три приезжает, когда я здесь все утрясу… — буркнул Николай.
— Благодарю, ваше величество. — Художник поклонился, и затем вдруг, будто нечто вспомнив, добавил: — И еще, кстати, уверены ли вы, государь, что вдова Александра Павловича, Елизавета Алексеевна, — не старая еще дама, — не беременна? Тридцать шесть лет — вполне детородный возраст. Даже несмотря на ее тяжелую болезнь. Тогда, ваше величество, кабы не стать вам регентом…
И вышел, вторично поклонившись.
— Экая каналья! — сквозь зубы пробормотал новый российский государь. Однако сильно задумался. Одно дело — аракчеевская девка, и совсем другое…
К Новому году возвратился с юга генерал Чернышев. Он привез с собою хорошие для партии Николая известия и еще — пленника, которого Николай с удовольствием допросил.
— Ну, Пестель, что вы там, во Второй армии, против меня затеяли? — ласково обратился император к сидящему напротив него закованному в кандалы узнику.
Пестель угрюмо, исподлобья глянул на допрашивающего его Николая.
— Мы, как всякие честные люди, готовились защитить права единственно могущего наследовать престол императора Константина Павловича.
— Честные?! — сорвался Николай. — Ты, злодей, как посмел вмешаться в дела трона?! На тебя уже есть показание, что затевал меня убить! Подговаривал людей бросить в меня гранату, стрелять в меня!
— Поверьте, ваше высочество, при всем желании, я не мог заниматься этими вещами, потому что был на юге и схвачен через день после прибытия послания от Константина Павловича.
— Хорошо, я поверю, — внезапно подобрел Николай и прошелся по комнате, звякая шпорами.
— Ты занимался разведкой для покойного государя?
— Да.
— Хорошо. Однако как преданный царствующей фамилии человек ты не можешь не понимать, кто бы ни оказался у власти, внешние враги всегда будут одне и те ж. Ты должен раскрыть свою сеть, чтобы ее можно было и далее использовать для блага России. За это обещаю тебе свою милость. Не то придется тебя казнить для общей острастки.
— Я согласен. — Пестель кивнул головой.
— Хорошо, тебя раскуют, дадут перо и бумагу…
— Вы всерьез намерены его пощадить? — спросил Чернышев, когда вывели узника.
— Разве мы казним пленных? — ответил вопросом на вопрос Николай.
— А ежели этот пленный может догадаться о том, что смерть вашего брата неслучайна? — намекнул Александр Иванович.
— Слыхал я что-то про его идею высшей политической полиции, к которой ты ревнуешь, — взглянул на него император. — Неплохая идея, кстати. Только тебе я это дело не доверю, не надейся. Заворуешься, кровью Россию зальешь — а в таком деле тонкость нужна. Бенкендорф более подходит на этом месте. Тебе нечто иное подберу.
— Благодарю, государь! — слегка покривившись, поклонился Чернышев.
Чернышев занимался допросами с еще большим рвением, чем Левашов. Человек отменного здоровья, он вскоре стал одним из главных действующих лиц Комиссии. Развалившись в кресле, крутя ус, он задавал арестованным офицерам такие вопросы, что присутствовавший тут же Бенкендорф вынужден был его несколько раз одернуть. С особым воодушевлением он вел допрос своего кузена, взятого по анонимному доносу ротмистра графа Захара Чернышева, за которым он мог унаследовать родовые поместья. Кто писал тот донос, осталось навсегда неведомым.
В эти дни произошло крупнейшее за всю Российскую историю назначение офицеров и генералов в императорскую свиту. В связи с 14 декабря было назначено 20 генерал-адъютантов и 40 флигель-адъютантов! Были награды орденами, розданы чины и деньги. Александр Орлов получил графский титул сразу, но Александру Чернышеву приходилось подождать, покуда Захар Чернышев не был лишен титула и состояния.

0


Вы здесь » Декабристы » Литературные произведения. » М. Войлошников "Декабрист"