Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.


Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.

Сообщений 11 страница 20 из 44

11

Особое  место  среди  произведений  этого  жанра занимает поэма "Зимний путь".  В  ней  нет  сюжета,  она  состоит  из  ряда путевых картин, которые объединены  общим  взглядом, - не вымышленного героя, а самого автора, - это он  едет  в санях по русским проселкам, видит деревни и опустевшие поместья, вспоминает  пожар  в  бедной  Деревушке,  помещика-декабриста  и  его  дочь, погибшего  в  глуши  молодого  интеллигента.  Огарев  нередко  читал поэму в гостиных  Петербурга  и  Москвы.  В  1856 году она была напечатана в журнале "Русский  вестник".  И. С. Тургенев читал ее вместе с Л. Н. Толстым и назвал шедевром,  в котором, по его мнению, автор "совместил всю свою поэзию, всего себя со всей своей задушевной и задумчивой прелестью".

В  1856  году  Огарев выпустил первую книгу стихотворений, куда вошли и три  поэмы  -  "Неаполь",  "Африка"  и  "Зимний  путь". Книга сразу получила широкое  читательское  признание.  "С  любовью  будет  произноситься  имя г. Огарева,  - откликнулся  Чернышевский  на  страницах  "Современника",  -  и позабыто   оно  будет  разве  тогда,  когда  забудется  наш  язык".  Отмечая
историческое   своеобразие   поэзии   Огарева,  он  видел  в  ней  отражение общественной  борьбы.  Добролюбов  отметил  в одной из своих статей, что имя Огарева   составляет  "одну  категорию  с  передовыми  двигателями  новейшей русской словесности - Гоголем и Тургеневым".

В  том  же  1856  году Огарев получает, наконец, заграничный паспорт. В суматохе  смены правления - только что умер Николай I - его отъезд не вызвал подозрений.  Вместо  Северной Италии, куда он отпросился для лечения, Огарев направился  в  Лондон.  Он  решился  сжечь  за  собой  все  мосты и отдаться открытой революционной борьбе.
     
Измученный рабством и духом унылый
Покинул я край мой родимый и милый,
Чтоб было мне можно, насколько есть силы,
С чужбины до самого края родного
Взывать громогласно заветное слово:
Свобода! Свобода!

0

12

Огарев  приехал  в Лондон сильный духом, но немощный телом, - волнения, связанные  с  переездом, вызвали у него несколько приступов болезни в первые же  дни.  Герцен  с тревогой записывает в дневнике: "Он очень болен". Однако Огарев  переборол  недуг и включился в работу. Он стал участвовать в издании альманаха  "Полярная  звезда",  на  обложке  которого  неизменно  печатались силуэты   пяти   казненных   декабристов.   Огарев   предложил   Герцену  не ограничиваться  изданием  альманаха  и  очередных  частей  "Былого и дум", а издавать  газету  на русском языке - "Колокол". И "Колокол" зазвучал.

Огарев начал  трудиться,  по  выражению  Герцена,  "как  вол": вместе с Герценом он редактирует  "Полярную  звезду"  и  "Колокол",  пишет  статьи,  прокламации, листовки,  собирает  и  издает  в  Лондоне  со  своими  предисловиями "Думы" Рылеева  и  антологию  запрещенных  в  России сочинений - "Русская потаенная литература  XIX  столетия" Наконец-то жизнь Огарева пошла так, как он хотел: он   получил  свободу  действий.  В  его  стихах  зазвучали  ноты  открытого протеста.  Он  пишет   разоблачающие  крепостническую  систему  статьи. Много способствует  организации  в  России тайного политического общества "Земля и воля", за что и был наречен "отцом" русского народничества.

Однако  в  Лондоне  Огарева  настигло  еще  одно  испытание:  его жена, Наталья  Алексеевна, решила соединить свою судьбу с Герценом, овдовевшим еще в  1852 году. Союз их, несмотря на рождение дочери, не оказался прочным, - в семье  Герцена  начались нелады, так как дети его от первого брака отнеслись к  Тучковой-Огаревой  враждебно,  виной чему был ее тяжелый характер. Огарев перенес  разрыв  с  женой тяжело. Между ними троими завязался узел странных, трагических  отношений.  Но  дружба  между  Огаревым и Герценом не охладела.

"Что  любовь  моя  к  тебе  так  же  действительна теперь, как на Воробьевых горах, в этом я не сомневаюсь", - писал Огарев Герцену.
Вскоре   судьба  свела  Огарева  с  простой  английской  девушкой  Мери Сетерленд,  и  она  стала  его  верной  спутницей до конца жизни. В одном из стихотворений мы встречаем такое его обращение к ней:
     
Как благодарен я тебе
За мягкость ласки бесконечной.
За то, что с тихой простотой
Почтила ты слезой сердечной.
     
Твоей сочувственной слезой,
Мое страданье о народе,
Мою любовь к моей стране
И к человеческой свободе.
     
В  1858  году  в  Лондоне  был издан второй сборник Огарева, в который, помимо  стихотворений,  вошли также поэмы "Юмор", "Господин", "Сны", "Ночь", "Тюрьма" и другие.
В    60-х   годах   Огарев   выступает   и   как   критик   со   своими литературно-эстетическими    установками.   Он   утверждает,   что   великие произведения  искусства  не  могут  возникать в отрыве от жизни общества, от событий  истории  человечества.  Огарев пишет о Пушкине, отмечая его мировое значение  ("В  нем отозвался весь русский мир"); о Рылееве, которого считает "равносильным  по  влиянию"  на  общество Пушкину; о Грибоедове, подчеркивая близость  его  Чацкого  к  декабристскому движению; о Полежаеве, завершившем "первую,  неудавшуюся  битву  свободы  с  самодержавием";  о Гоголе, который выдвинул,   по  мнению  Огарева,  "практический  вопрос",  -  о  "разрушении чиновничества";  о  Кольцове,  которого считал голосом "немого множества", - Кольцов  был  особенно  дорог  Огареву  своей близостью к народу. Огарев жил интересами  современной  русской  литературы  и  был  в  курсе всего нового.

Множество  оригинальных  и метких суждений рассыпано в его статьях и письмах -  о  произведениях  Герцена,  Тургенева,  Некрасова,  Щербины, Островского, Кохановской и других русских писателей.

0

13

В  1865  году  Герцен и Огарев вынуждены были перевести Вольную русскую типографию  из  Лондона  в  Женеву,  в средоточие русской эмиграции. Огареву пятьдесят  три  года,  но тяжелая болезнь настолько подточила его физические силы,  что  видевшая  его  тогда  А.  Г.  Достоевская  назвала его "глубоким стариком".  Тем не менее дух Огарева был непоколебим. Он продолжал неустанно трудиться.  Ему  часто  приходилось  редактировать "Колокол" одному, так как Герцен вынужден был выезжать по делам.

Авторитет  "Колокола" начал падать, - стало очевидным, что дело свое он с   честью   выполнил,  но  время  его  прошло.  В  России  его  критиковали Чернышевский  и  Добролюбов.  В  Женеве  его  "умеренные позиции" раздражали соратников  -  Нечаева  и  Бакунина  -  молодых  революционеров,  склонных к решительным   действиям  вплоть  до  террора.  Герцен  не  считал возможным сотрудничать  с  ними. Огарев, наоборот, искал с ними сближения, общих точек соприкосновения,  что,  как  он  полагал, было необходимо для общей борьбы с самодержавием.

В 1868 году издание "Колокола" прекратилось.

В  женевский  период  Огарев  мало  написал стихотворений, но ему тогда посчастливилось   создать   третью   часть   своего   главного  поэтического произведения  -  поэмы  "Юмор".  Ключом к этой части может служить строфа из нее:
     
Покинул я мою страну,
Где все любил - леса и нивы.
Снегов немую белизну,
И вод весенние разливы,
И детства мирную весну...
Но ненавидел строй фальшивый -
Господский гнет, чиновный круг,
Весь "царства темного" недуг.
     
Не  могло  быть  для Огарева несчастья страшнее, чем неожиданная смерть Герцена  в  Париже  21 января 1870 года. Для него это стало началом одинокой старости  на чужбине. Сначала Огарев все-таки пытается продолжить общее дело и  участвует  как один из редакторов и как автор в "Колоколе" С. Г. Нечаева, но  это  издание скоро прекратилось. Задумывает издание собственного журнала под  названием "Община", но и это не удается. Какое-то время он сотрудничает в  лондонской  газете  Лаврова  "Вперед",  направление которой, однако, было Огареву  во  многом  чуждо.  Огарев  начинает  готовить  биографию  Герцена, приступает к работе над мемуарами.

Жизнь  в  маленьком  английском  городе Гринвиче неподалеку от Лондона, куда  Огарев  переехал  в  1874  году,  была  медленным умиранием. Он жил на небольшую  пенсию, высылавшуюся ему семьей Герцена. С ним была только верная ему  Мери  Сетерленд.  Оставалась,  однако,  еще поэзия. Огарев ведет что-то вроде  поэтического  дневника,  состоящего  из  набросков,  отрывков,  часто небрежных  по  стиху,  но еще чаще неожиданных и оригинальных по сути. Может быть,  это  были  заготовки  впрок,  написанные  с  надеждой когда-нибудь их обработать, а может быть, что скорее всего, эти стихи гак и были задуманы.

30  мая 1877 года Огарев, уже серьезно занемогший, оставляет в дневнике последнюю  запись:  "Сейчас  видел во сне, что я вернулся в Россию и приехал домой  к  себе  в  деревню". Ему видится, что крестьяне приняли его радушно, что  они согласились с его проектами. "Я проснулся совершенно довольный моим сном,  а Гринвич увидал озаренным блестящим солнцем и под ясным небом, каких давно  не  припомню".

12 июня 1877 года в присутствии Натальи Александровны Герцен,  дочери  Герцена,  срочно  приехавшей из Парижа, и Мери Сетерленд он скончался.

В  1966  году  прах  Огарева  с  гринвичского кладбища был перевезен на родину  и  предан  русской  земле  у  стен Новодевичьего  монастыря,  главы которого,  сиявшие  в  предзакатном  московском  небе,  видели  некогда двух юношей,  приносящих  клятву  на  Воробьевых горах - пожертвовать жизнью ради освобождения  России. И невольно вспоминается строка одного из стихотворений Огарева:
     
Так вы меня не позабыли?..

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/176331/199368979.2e/0_1e6bc8_538a6a46_XXXL.jpg

Наталья Алексеевна Тучкова-Огарёва с детьми А.И. Герцена Татой и Ольгой.
Фотография конца 1850-х гг.

0

15

РОКОВЫЕ ЖЁНЫ ДЕМОКРАТА ОГАРЁВА

Известный борец за русскую свободу и счастье человечества Николай Платонович ОГАРЕВ (годы жизни 1813 – 1877) был глубоко несчастлив в личной жизни. Первая жена была ему верна 4 года, вторая – 8 лет. Лишь неграмотная англичанка из лондонского «дна» на протяжении 18 лет была добровольному изгнаннику нянькой, любовницей и сестрой милосердия.

В первых двух случаях в семейную жизнь Огарева круто вмешался А.И.Герцен (Искандер). Идейная дружба близнецов-единомышленников осталась нерушимой. Но итог их частной жизни оказался неутешительным…
Этот обзор подготовлен в 1998 году по нескольким литературным источникам Геннадием ЕГОРОВЫМ и публиковался в местной печати некоторых российских городов.

Любовь к женщине – «на алтарь всемирного чувства»?
Философские идеи вольнодумца 19 века Н.П.Огарева, воплощённые в «законе тройственности» (сущность, идея и осуществление идеи в жизни человечества) не назовёшь, пожалуй, ясными. Но ничего туманного не было в огаревском мироведении в практической жизни. «Любовь к женщине – самое лучшее чувство на земле. Любовь женщины даёт полное блаженство», - писал романтик и поэт Огарев в 1842 году, когда его первый брак уже дал глубокую трещину.
Огарев от природы был крайне женолюбив. Он как-то признавался своему лучшему другу Александру Герцену: «Ты ещё не знал во мне одного необычайного достоинства – ужасной влюбчивости».
Будущий философ рано почувствовал жажду близости с женщиной. Он однажды каялся невесте, что в 17 лет имел отношения «без любви с обоих сторон, постыдный торг между неопытным мальчиком и публичною девкой». Потом у него был роман с молоденькой родственницей, жившей в поместье его богатого отца. К студенческим годам относится связь с простой девушкой, о чём он сам потом рассказал в своей автобиографической «Исповеди лишнего человека».
Будучи высланным из Москвы в 1835 году в Пензенскую губернию, молодой бунтарь до знакомства с невестой за 1 год успел пережить увлечение двумя кузинами. Первое увлечение было мимолётным: героиня романа оказалась «глупа, как пробка». Вторую кузину Огарев сначала пробует сделать участницей своей духовной жизни. Потом, отчаявшись в этом намерении, пытается просто размежеваться с нею.
В это время Огарев убеждает сам себя: «Я не должен предаваться любви: моя любовь посвящена высшей, универсальной «Любви», в основе которой нет эгоистического чувства наслаждения, я принесу мою настоящую любовь в жертву на алтарь всемирного чувства». Герцен говорит о молодом Нике: «Рано виднелось в нём то помазанье, которое даётся немногим, - на беду ли, на счастье ли, не знаю, но наверное на то, чтобы не быть в толпе».
Но и помазаннику Божию хотелось женской ласки. И казалось, что личное чувство, пожалуй, ещё и усилит тягу к добру. Нужна только девушка, способная разделить его стремления…

Расшатанное счастье с Марией
И вот такое невинное существо оказалось тут, под рукой, в доме пензенского губернатора. В феврале 1836 года Огарев объяснился с Марией Львовной Рославлевой.
Признание во взаимной любви наследника богача и обедневшей сироты, родственницы губернатора, произошло на балу, в стороне от веселившейся толпы. Среди разговора «о мире небесном», о справедливом царстве будущего. Между обручением и свадьбой, состоявшейся в 1838 году, Огарев писал невесте: «Единственная, которую я могу истинно любить, это ты, и я клянусь тебе, что эта любовь будет вечною… Я живу другою жизнью с тех пор, как люблю тебя, возьми меня перерожденного и забудь прежнего меня: то был почти зверь, этот – человек».
Мария Львовна была далеко не красавицей, но, по общему мнению, женщиной очень умной и интересной. Она догадывалась, что друзья Огарева, прежде всего строгий Герцен, смотрят на женитьбу своего обаятельного друга как на западню. Ту, в которой могут погибнуть все его планы борьбы с деспотизмом в России. Поэтому Мари сразу вошла в роль надежной спутницы жизни своего мужа, по натуре все-таки мечтателя и идеалиста.
Но стоило Марии Львовне побывать в обоих столицах, присмотреться к привольной жизни аристократов, как в ней проснулись порочные инстинкты. В её характере стали проявляться упрямство и взбалмошность.
Главным противником первой жены Огарева оказался, конечно, проницательный Герцен.

Он написал своему единомышленнику письмо, жестоко обвинявшее его спутницу. Тот в ответных письмах объяснял, что выбора между любовью к жене и дружбой Герцена для него нет. Оба чувства неразделимы с его существом. Он не может допустить, чтобы дружба посягала на его любовь. Как не допустил бы и обратного.
Поставленный между двух огней, Огарев терял мужество. Чтобы заглушить свои мрачные мысли, он начал кутить, подолгу пропадал из дому. «Герцен!.. Моя душа распалась надвое. Вражда между дружбой и любовью разорвала меня… Умоляю тебя, соедини два разорванные элемента моей души».
Летом 1841 года супруги Огаревы выехали за границу. Здесь Мари сошлась с молодым русским художником, приятелем Огарева. Соратник Герцена Н.М.Сатин писал в 1842 году из Неаполя: «Огарев поневоле виноват в одном – в своей слабости. Он никогда не мог бы переделать натуры своей жены, не мог бы остановить её дурные наклонности… Для него выход невозможен, страдания неизбежны».
Страдающий, но неизменно благородный Огарев выделяет жене вексель в 30 тысяч рублей и назначает ей ежегодное содержание. Скоро в Москве узнали, что беременная Мария Львовна собирается подарить Огареву прижитого от приятеля ребёнка, которого он согласился признать своим. Изумление было всеобщим. Возмущённый Герцен воскликнул 10 октября 1844 года: «Да когда же предел этим гнусностям их семейной жизни?»
Но ребенок родился мертвым, и это явилось последним актом семейной драмы Огаревых. В декабре 1844 года супруги разъехались и навсегда.
С потерей жены для Огарева рушился целый мир жизненных целей.
И все обещания и зароки, данные себе на прохождение земного поприща под недреманным взором Провидения.
Вокруг него образовалась пустота…

Прекрасная Дама оказалась чужой невестой
Пустота, однако, образовалась не сразу. И заполнить её Огарев имел возможность не только вином.
Вернувшись в Россию в декабре 1841 года после первого разъезда с женой, Николай Платонович гостит у семейства Сухово-Кобылиных в Подмосковье.
Здесь он влюбляется в дочь Сухово-Кобылиных Евдокию Васильевну. Душеньке, как её звали дома, шел двадцатый год. И она слыла первой московской красавицей. Ей суждено было стать вдохновительницей музы Огарева, его идеалом, его Прекрасной Дамой.
Именно для Душеньки он в 1841-1845 годах написал цикл из 45 лирических стихотворений под названием «Книга любви». Обращаясь к возлюбленной, Огарев писал:
Как всё чудесно стройно в вас –
Ваш русый локон, лик ваш нежный,
Покой и томность серых глаз
И роскошь поступи небрежной!
…………………………………………
От вас отвесть не мог бы взора…
Но страшно мне глядеть на вас!
Женатый Огарев не мог сделать предложения девице-красавице. Он даже из робости не рискнул признаться ей в любви.
Сердцем поэт чувствовал, что девушка к нему неравнодушна. Она действительно долгое время отвергала предложения своих многочисленных поклонников. Но когда весной 1846 года Огарев вернулся в Россию после окончательного разрыва с женой, его Прекрасная Дама была уже помолвлена с другим. И свою «потаённую любовь» Огареву пришлось запрятать ещё глубже с признанием:
И не любил ещё я так глубоко,
Как вот когда, с капризною враждой,
Томя меня любовью одинокой,
Судьба хохочет надо мной.
«Директор совести», как звали Ника друзья, не решается препятствовать девушке выйти замуж.
Судьба Душеньки и впрямь сложилась счастливо. Она прожила долгую жизнь с любимым и любящим мужем, родила четырех сыновей и дочь…
В 1848 году некоторые виды имела на Огарева 32-летняя графиня Е.В.Салиас де Турнемир, носившая писательский псевдоним Евгения Тур (приводится её портрет из Интернета).

Из-за бесчисленных увлечений её прозвали русской Жорж Санд.
В том году она со своими детьми гостила по приглашению Николая Платоновича в его имении. Но де Турнемир первой заметила, что в Огарева влюблена младшая из дочерей старого декабриста А.А.Тучкова, 19-летняя Наташа. Будучи светской женщиной, графиня и виду не подала, что Огарев невольно обманул её ожидания.

Вторая жена - под «печатью проклятия»
Подвергшийся горьким испытаниям в семейной жизни идеалист Огарев и думать забыл о своей гостье-писательнице. Он снова казался себе молодым (всего-то 35 лет!), был снова влюбленным и полным надежд на новое счастье с Наташей Тучковой.
Любитель отвести душу игрой на фортепьяно и на гитаре, Николай Платонович даже музыку стал сочинять. И всё это для любимой, для Наташи. «Разве так трудно быть нравственно сильным, если чувствуешь, что в тебе заложено счастье, в котором не сомневаешься», - вопрошал он тогда.
Огарев не придал большого значения тому, что новая избранница отличалась капризным и своенравным характером и привыкла всегда и во всём настаивать на своём…
Наташа Тучкова любила Огарева или, может быть, думала, что любит. И в 1849 году наперекор воле отца соединилась с ним в гражданском браке.
В следующем году Огарев был арестован по доносу в том, что состоит в «секте коммунистов». Но он очень быстро оказался на свободе, так как его увлечение утопиями Сен-Симона и Фурье царские власти сочли не опасным для себя (марксов Интернационал тогда ещё не существовал, а Ленин даже не родился). Тем не менее после регистрации второго брака, ставшей возможной после смерти в 1853 году первой жены, Огарев в 1856 году окончательно покинул Россию…
В Лондоне новобрачные поселились у Искандера, друга до гробовой доски.
«Пир дружбы, пир идей» закончился «кружением сердец». У Натальи Алексеевны разгорелось чувство к недавно овдовевшему Герцену. Он тяжело переживал предсмертную любовь своей жены к женатому социалисту Георгу Гервегу. И за моральную распущенность Герцен даже потребовал привлечь Гервега к суду Международной демократии.
Год спустя после приезда в Лондон Искандер и Н.А.Тучкова-Огарева фактически уже были мужем и женой. Огарев безропотно нёс свой крест и даже остался жить с ними в одном доме!
Вскоре у Натальи Алексеевны рождаются от Герцена дочь Лиза, а затем близнецы. Отцом детей числился, конечно, Огарев. Его Лиза очень любила, пока ей в 10-летнем возрасте не открыли, кто её настоящий отец. Кстати, на этом пагубном для психики девочки признании настояла сама Тучкова.
Трехлетние близнецы внезапно умирают от болезни. И Тучкова безудержно предается материнскому горю. Не поладив с детьми Герцена от умершей жены, она удаляется от него. Переезжает с дочерью с места на место и изнуряет Герцена и Огарева мрачными, с самозакланием на аскетизм, письмами.
Искандер раздражался и болел всей душой. Огарев тщетно силился водворить мир между ними. «Что любовь моя к тебе так же действительна теперь, как на Воробьевых горах, в этом я не сомневаюсь», - писал он своему соратнику в 1861 году. Напомним читателю, что на Воробьевых горах в Москве 15-летние мальчики Александр и Николай бросились в объятия друг другу и поклялись: «Вместе идём! Вместе идём!»
В 1870 году наполненная сплошной мукой жизнь «русского Вольтера» Герцена угасает. Ещё раньше терпит крушение его детище – бесцензурная газета «Колокол».
Пять лет спустя неуравновешенная 17-летняя дочь Тучковой Лиза на любовной почве кончает самоубийством. Совершенно сломленная Н.А.Тучкова-Огарева после 20-летних странствий возвращается на родину. Здесь её ждут 37 одиноких, старческих лет.
Наказанием неверной женщине стали сны. Ей беспрестанно снились живыми её покойники. По собственному признанию, она была «роковым ребёнком» для своих родителей. А на её жизнь легла «печать проклятия»…

У англичанки было доброе сердце
В свои 63 года Огарев, не рассчитывавший пережить друга, умирал дряхлым стариком, ни на что не способным.
Он скончался на руках нежной английской вдовы Мэри Сетерленд, которую отыскал на лондонском «дне» в 1859 году. На протяжении 18 лет она была его нянькой, любовницей и сестрой милосердия.
Огарев с детства страдал эпилепсией. И Мэри оберегала его как ребенка, предугадывая время припадков. Неграмотная шотландка в трудные годы не оставила его. И стала единственной в его жизни спутницей, достойной называться женщиной в высоком смысле этого слова.
Тогда у Огарева уже не оставалось ни здоровья, ни богатства, ни друзей. Он неустанно повторял ей: «Будь всегда добра и правдива сердцем – это единственное, что даёт покой и возвышает немного над грязью»…
6 июня 1877 года припадок у лондонского изгнанника случился не дома, а на улице. Мэри рядом не оказалось. При падении он повредил позвоночник и неделю спустя скончался в английском Гринвиче, не приходя в сознание.

Эпилог
В 1966 году не затерявшийся прах российского демократа и поэта, как демократа «революционного», был перевезен в Москву и торжественно перезахоронен на Новодевичьем кладбище.
Лично знавший Огарева П.В.Анненков писал: «На закате жизни Огарев утих и загорался медленнее, не веруя более в правоту вдохновенных вспышек и внезапных движений сердца».
Александр Герцен в свою очередь признавался своей старшей дочери: «Для нас семейная жизнь была на втором плане, а на первом – наша деятельность. Ну и смотри – пропаганда наша удалась, а семейная жизнь пострадала».
Более откровенным Искандер был с Н.П.Огаревым: «МЫ К КОНЦУ ЖИЗНИ ВЕДЁМ ДРЯННУЮ, УЗКУЮ, НЕУСТРОЕННУЮ ЖИЗНЬ».
Провидение не благоволило им обоим…

0

16

К Н. [А. Тучковой]

Николай Огарёв

На наш союз святой и вольный -
Я знаю - с злобою тупой
Взирает свет самодовольный,
Бродя обычной колеей.

Грозой нам веет с небосклона!
Уже не раз терпела ты
И кару дряхлого закона
И кару пошлой клеветы.

С улыбкой грустного презренья
Мы вступим в долгую борьбу,
И твердо вытерпим гоненья,
И отстоим свою судьбу.

Еще не раз весну мы встретим
Под говор дружных нам лесов
И жадно в жизни вновь отметим
Счастливых несколько часов.

И день придет: морские волны
Опять привет заплещут нам,
И мы умчимся, волей полны,
Туда - к свободным берегам.

0

17

https://img-fotki.yandex.ru/get/196486/199368979.2f/0_1e7612_3aec27c2_XXXL.jpg

Т. Радимова. Усадебный дом в Старом Акшино. 1978 г.

0

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/199051/199368979.2f/0_1e7611_da224614_XXXL.jpg

Т. Радимова. Спасская церковь в Старом Акшино. 1978 г.

0

19

Н. А. ТУЧКОВА-ОГАРЁВА И ЕЁ ЗАПИСКИ



https://img-fotki.yandex.ru/get/197213/199368979.2f/0_1e760f_9391ecf_XXXL.jpg
       
Имя Наталии Алексеевны Тучковой (1829--1913) вошло в сознание русского читателя в связи с биографией Огарева и Герцена. Она прожила большую, трудную, полную значительных событий жизнь. Среди ее друзей и знакомых были десятки поистине замечательных людей, начиная с декабристов и Тургенева и кончая Гарибальди и Гюго, но именно годы близости Тучковой к Огареву и его великому другу до сих пор придают ее облику тот живой интерес, который всегда вызывала она у современников. И книга, которую оставила Тучкова о своей жизни, по-прежнему сохраняет свое выдающееся значение прежде всего как рассказ о славной деятельности Герцена и Огарева, как мемуарный памятник, посвященный важным страницам в истории нашего народа.
С ранних лет условиями своей жизни и воспитания Тучкова была тесно связана с передовыми кругами русского дворянства. Это была та среда, которая дала России декабристов и которая долгое время после поражения восстания, в трудных условиях политической реакции, продолжала питать революционную мысль в стране. Отец Тучковой, А. А. Тучков, в молодости был причастен к движению декабристов, входил в Союз благоденствия и привлекался к следствию по делу о 14 декабря, но от суда и наказания был освобожден. Переехав затем в свое родовое имение Яхонтово, Пензенской губернии, он на протяжении ряда лет продолжал поддерживать дружеские отношения с декабристами и близкими к ним лицами, находился с некоторыми из них в переписке, с другими встречался, как с декабристом Нарышкиным (при его проезде из сибирской ссылки на Кавказ); Нарышкин "очень обрадовался всем нам,-- рассказывает Тучкова,-- особенно отцу". В другом месте, не вошедшем в окончательный текст записок, вспоминая о своих позднейших встречах с возвратившимися из ссылки декабристами, Тучкова пишет, что они "добродушно, радостно" жали ей с сестрой руки и "говорили с светлой улыбкой: это дети Алексея Алексеевича" .
По словам Тучковой, отец любил в семейном кругу рассказывать о декабристах, "об их мечтах"; "он вздыхал, вспоминая о них и думая, сколько пользы могли бы принести России эти образованные и высоконравственные люди..." Не удивительно, что в семье Тучковых установился подлинный культ декабристов: "...мы относились, конечно, с детства к ним восторженно",-- признается Наталья Алексеевна в своих записках.

Разумеется, о каком-либо идейном воздействии революционных традиций декабристов на юную, почти девочку, Тучкову говорить не приходится; тем не менее это благоговейное отношение к героям 14 декабря, привитое Тучковым дочери, несомненно сказалось на дальнейшей ее судьбе, в частности на ее сближении с Огаревым.
Огарев был соседом Тучковых по имению. В апреле 1835 года, после ареста и восьмимесячного заключения "по делу о лицах, певших в Москве пасквильные стихи", он прибыл в Пензу в ссылку. Шестилетней девочкой Тучкова видела его в первый раз и даже "играла с ним в шахматы", как вспоминает она в одном из писем 80-х годов. В своих записках Тучкова рассказывает, как Огарев приезжал к ним с своей молодой женой Марией Львовной, племянницей пензенского губернатора. "Он любил рассуждать с моим отцом, слушать его рассказы о 14-м декабря, о друзьях декабристах". Тучков быстро сблизился с молодым поэтом, Огарев ввел его в круг своих московских друзей. В 40-х годах своим "хорошим знакомым" называл Тучкова Белинский; Герцен, всегда исключительно дружески относившийся к Тучкову, оставил в дневнике запись о нем, как о "чрезвычайно интересном человеке, с необыкновенно развитым практическим умом". "Еще более интересный потому, что очевидец и долею актер в трагедии следствия по 14 декабря,-- актер, как подсудимый, разумеется". И далее, имея в виду свои беседы с Тучковым о декабристах, Герцен писал: "Характеристические подробности! Рассказы об этом времени -- наша genesis, эпопея. Когда-нибудь надобно записать подробности".
Для Герцена и Огарева, восторженных поклонников декабристов, рано осознавших себя преемниками их великого дела, Тучков был живым воплощением этого героического поколения. Глубокое чувство уважения вызывала к себе также его самоотверженная борьба с пензенскими крепостническими кругами. Он был уездным предводителем дворянства и настойчиво, в условиях постоянных столкновений с местной администрацией, выступал против злоупотреблений помещичьей властью. "Скромная с виду деятельность его,-- писала Тучкова,-- была полна преданности России и народу".
Огарев особенно оценил эту благородную деятельность Тучкова, когда осенью 1846 года, после четырех с лишним лет почти непрерывного пребывания за границей, вновь поселился в своем имении Старое Акшено.
Это было трудное для Огарева время. Незадолго до отъезда из Москвы, на даче Герцена в Соколове, произошел знаменитый разрыв друзей с Грановским и либерально настроенной частью их кружка. Герцен собирался надолго за границу, Огарев оставался совсем один. К тому же, после мучительных раздумий и колебаний, он навсегда расстался со своей женой, оказавшейся глубоко чуждым ему человеком, неразрывно связанным с ненавистным для него миром светской суеты, ложного блеска, пустоты и мелкого успеха...
В семье Тучковых Огарев находил ту атмосферу дружеского участия и взаимного понимания, потребность которой он тогда особенно остро ощущал. Именно в эти приезды Огарева в Яхонтово наметилось сближение поэта с младшей дочерью Тучкова, семнадцатилетней Наташей. "Я полюбил ее страстно, но никогда не говорил ей об этом,-- писал впоследствии Огарев.-- Она меня тоже любила, я едва смел замечать это. Поездка их за границу не рассеяла нашей взаимной, но скрытой любви".
Тучковы выехали из России в конце лета 1847 года. Страницы воспоминаний Тучковой, посвященные первым впечатлениям от Западной Европы, охваченной предчувствием революционной грозы 1848 года, выразительно рисуют образ юной подруги Огарева. С романтической восторженностью смотрит она на открывающиеся перед ней страны и города, на толпы оживленного, возбужденного народа, заполнявшего незнакомые ей площади и улицы. Особенно сильное впечатление оставила яркая, бурная жизнь Рима, картины всеобщего народного подъема в эти дни "пробуждения Италии", поднявшейся в едином порыве на защиту своей независимости и свободы. Необычайно волнует ее, почти постоянно проживавшую до этого в русском провинциальном захолустье, "дикарку", как она называла себя, зрелище народных демонстраций. И молодая Тучкова находит свое место впереди длинной колонны, с тяжелым знаменем в руках; "мне было очень грустно с ним расставаться,-- вспоминает она,-- я несла итальянское знамя с такою гордостью, с таким восторгом". На всю жизнь запечатлелась в ее памяти встреча народа Рима в Колизее с своим любимым трибуном Чичероваккио. "В эти дни всеобщего возбуждения мы не знали никакого отдыха и были по целым дням на ногах..." Живая, впечатлительная натура девушки, тот молодой пафос, с которым она наблюдала, как на ее глазах создавалась всемирная история", привлекали к себе общее внимание и симпатию.

В Италии Тучковы встретились с семейством Герцена. С автором "Кто виноват?" Тучкова была знакома еще с начала 40-х годов, когда в Москве он посещал ее отца и читал ему отрывки из своего романа. "Помню, как мы в полукоротких платьях, в черном фартучке, -- писала Тучкова Герцену в середине 60-х годов,--заслыша стук твоих дрожек, говорили: "Ах, это Герцен -- верно, читать папа". И быстро бежали мы наверх, хотя знали, что уйдем, как ты взойдешь, но так что-то влекло встретиться глазами, сконфузиться и убежать". Прошло всего несколько лет, но в Риме Герцен нашел уже не девочку, а наблюдательного и интересного спутника в общих поездках по городу и по стране. "С того дня, как мы встретились с Герценами,--пишет Тучкова,-- мы стали неразлучны, осматривали вместе все примечательное в Риме... и каждый вечер проводили у них..." Особенно полюбила Тучкову жена Герцена, Наталья Александровна. "На меня бесконечно хорошее влияние имела встреча с молодыми Тучковыми и близость с ними, особенно с Натали,-- писала она в Россию из Рима в марте 1848 года,-- богатая натура, и что за развитие!" Ей, своей "Консуэле", Наталья Александровна завещала в случае своей смерти воспитание детей.

Редкую для молодой девушки отвагу, независимые черты характера проявила Тучкова в дни пребывания в Париже--городе, в котором она стала свидетелем острых классовых битв. Достаточно вспомнить описание того, как она одна пыталась дойти до баррикад в предместье св. Антония ("Эпизод из нашей жизни в Париже"), или ее впечатления от Марсельезы во время многотысячной демонстрации рабочего Парижа:

"Я никогда не слыхала ничего подобного; всякий, кто слышал Марсельезу, может себе представить, как она должна была глубоко потрясти присутствовавших, исполненная семнадцатью тысячами голосов и при такой обстановке: рабочие шли голодные, унылые, мрачные..." Тучкова не в силах разобраться в противоречиях политической борьбы во Франции, в истоках поражения революционного восстания народа, но все ее симпатии на той стороне баррикад, где люди труда выступали против голода, нищеты и бесправия. Как заметил еще цензор при публикации записок Тучковой (1890), она "относится с величайшей симпатией к этому революционному движению и с негодованием клеймит людей порядка в Западной Европе".
За это ликование при виде революционного народа, за эту горечь от неудач борьбы Огарев спустя несколько месяцев напишет Тучковой взволнованные строки: "Я еще в жизни никогда не чувствовал, что есть женщина, которая с наслаждением умрет со мной на баррикаде! Как это хорошо!"

Вскоре после возвращения в Россию Тучкова стала женой Огарева. Это был смелый при сложившихся условиях поступок, потребовав ший от нее немало нравственной силы и стойкости. Дело в том, что первая жена Огарева, проживавшая тогда в Париже, решительно отказала ему в официальном разводе; напрасным было и посредничество Герцена и участие общих друзей, для встречи с которыми Огарев даже выезжал в Петербург. Больше того, Мария Львовна начала судебное преследование Огарева по крупному денежному иску-векселю, ранее выданному ей мужем. Для поэта и Тучковой создалось крайне тяжелое положение. В обстановке, когда каждый день приносил усиление реакции, когда в России начиналась глухая пора "мрачного семилетия" гражданский брак такой личности, как Огарев, становился политически опасным шагом.
Союз поэта с Тучковой вызвал осуждение со стороны его недавних друзей. Когда жалобы московских доктринеров на Огарева дошли до Герцена, он гневно назвал их "старчеством" и "резонерством"; "...вы заживо соборуетесь маслом и делаетесь нетерпимыми, не хуже наших врагов,-- возмущенно писал Герцен.-- ...Отбросьте эту дрянь, отбросьте вашу безутешную мораль, которая вам не к лицу, это -- начало консерватизма..."   Твердая поддержка Герцена и его жены на протяжении всего этого тревожного времени была особенно дорога для Огарева и Наталии Алексеевны, ведь даже Тучков, при всем своем свободомыслии, не мог примириться с "невозможностью легального брака" дочери. "Он много пошел назад с тех пор, как воротился из чужих краев",-- писала Тучкова весной 1849 года семейству Герцена .
Положение особенно обострилось после того, как в апреле 1849 года был разгромлен кружок Петрашевского, с некоторыми участниками которого Огарев был лично знаком. Поэт находился тогда с Тучковой как раз в Петербурге, и над ним нависла реальная угроза ареста.
У Огарева созревает план тайного бегства из России. В начале лета 1849 года он и Тучкова приехали в Одессу -- с тем чтобы договориться с капитаном какого-нибудь иностранного корабля и уехать за границу. Но эта попытка закончилась неудачно. "В Константинополь я сбирался съездить, да обстоятельства заставили раздумать",-- осторожно сообщает он Герцену .
Однако возвращаться домой было опасно; волна арестов продолжала катиться по стране. Огарев и Тучкова проводят лето в Крыму, в глухом местечке, недалеко от Ялты, и уезжают оттуда только в сентябре. По приезде в имение за поэтом был установлен секретный полицейский надзор. В Третье отделение поступили доносы на Огарева, Тучкова и мужа его старшей дочери Сатина, близкого друга Огарева еще со студенческой поры; их обвиняли в создании "коммунистической секты", "вольнодумии", "безнравственности". В феврале 1850 года, "во исполнение высочайшего повеления", было предписано произвести у них обыски и доставить всех троих в Петербург.
Тучкова во всех событиях этих трудных дней вновь показала себя способной на мужественные и решительные действия. Она оказалась достойной подругой Огарева. Именно ей он был обязан тем, что, находясь тогда в Симбирске, за несколько часов до приезда жандармов узнал о предстоящем аресте и, видимо, успел подготовиться к обыску,-- во всяком случае, ничего предосудительного в его бумагах обнаружено не было. Тучкова последовала за арестованными в Петербург и деятельно хлопотала об их освобождении. Мысль о ее "ложном положении" в глазах общества не останавливала двадцатилетнюю женщину, не раз слыхавшую от отца рассказы о подвиге декабристок. Несколько позднее, в посвященном Тучковой стихотворении, Огарев обратил к ней замечательные строки:
       
На наш союз, святой и вольный,
Я знаю -- с злобою тупой
Взирает свет самодовольный,
Бродя обычной колеёй.
       
Грозой нам веет с небосклона!
Уже не раз терпела ты
И кару дряхлого закона
И кару пошлой клеветы.
       
С улыбкой грустного презренья
Мы вступим в долгую борьбу,
И твердо вытерпим гоненья,
И отстоим свою судьбу...
       
Следствие, которое вела особая комиссия во главе с Дубельтом, не подтвердило обвинения в "коммунизме". В середине марта арестованные были освобождены с оставлением под строгим надзором полиции. Огарев и Тучкова переехали в Симбирскую губернию на Тальскую писчебумажную фабрику, купленную поэтом еще в 1848 году.
Об этом периоде их жизни сохранились крайне скудные сведения, но несомненно, что именно тогда в сознании и характере Тучковой произошел глубокий перелом. Жизнь с Огаревым не принесла ей полного удовлетворения: "...мои мечты не сбылись, я не нашла того счастья, которого жаждала моя душа",-- вспоминала Тучкова . Позднее она упрекала в этом Огарева -- за равнодушие к ее одиночеству,-- но, быть может, в начинавшейся тогда трагедии всей жизни Тучковой больше всех была повинна она сама. В тяжелых условиях общественной и личной жизни, которые сложились для нее в эти годы вынужденного затворничества с Огаревым на фабрике, Тучкова не смогла понять и разделить ни революционных исканий поэта, ни его хозяйственных начинаний, полных утопических надежд на преобразование всего строя жизни крепостной деревни. Она замкнулась в узком кругу семейных интересов, мелких вопросов личной жизни и больше не нашла в себе силы выйти из него -- ни тогда, на Тальской фабрике, ни позднее, когда в Лондоне связала свою судьбу с Герценом. Жизнь сломила ее, когда восторженные увлечения молодости сменились гягостными буднями, воспринимавшимися ею как полуссылка. Драмой жизни Тучковой стало отсутствие подлинно живого интереса к общественному делу, составлявшему смысл существования и деятельности как для Огарева, так и для Герцена; с этих пор легла на нее, по словам самой Тучковой, та "печать проклятия", которая внесла столько горечи в позднейшую жизнь лондонских изгнанников.
Огарев тем временем всеми силами стремился вырваться из России -- "туда -- к свободным берегам". "Только одна мысль: к вам! -- жива, как и прежде, уцелела от общего разгрома!" -- писал он Герцену в конце 1850 года. Особенно сильно это стремление присоединиться за границей к Герцену стало после получения тяжелого известия о смерти Н. А. Герцен. В неопубликованном письме к Сатину от 14 января 1853 года Огарев писал: "Имел я голос издалека, голос измученный, кричащий от боли и призывающий. Думать нечего, мешкать нечего. Сожгу мосты за собою, а там что бы ни случилось,-- я на все готов и не пожалею ни сил, ни жизни".

Немногие письма Огарева, сохранившиеся от начала 50-х годов, полны тоски и глухого отчаяния от бессилия перед жизнью. Но он не уходил от борьбы в личную жизнь, а, напротив, всегда хотел опереться в своей борьбе на любовь и дружбу близких ему людей . Тучкова этого не могла и не хотела понять.

Смерть М. Л. Огаревой в 1853 году позволила Огареву и Тучковой оформить брак. В начале 1856 года, в условиях общественного оживления, вызванного смертью Николая I, им удалось получить заграничный паспорт--"для излечения болезни" Огарева. Но вместо Гастейнских минеральных вод в северной Италии они проследовали к Герцену, в Лондон...

Тучкова стала свидетельницей замечательной деятельности Герцена и Огарева -- создателей вольной русской печати за границей. Их дом в Лондоне, начиная со второй половины 50-х годов, был одним из центров русского освободительного движения; невидимыми нитями издатели "Колокола" были связаны с самыми разнообразными кругами передового русского общества. Ни преследования царских властей, ни клеветнические измышления реакционной печати, ни цензурные кордоны не могли остановить живого общения Герцена и Огарева с передовой литературой и журналистикой, русской революционной молодежью, пестрой массой читателей.

Паломничество к Герцену в период расцвета "Колокола" и других изданий Вольной русской типографии охватило весьма широкие слои в России. В воспоминаниях Тучковой эта сторона жизни Герцена запечатлена особенно полно. Галерея выдающихся людей своего времени, прославленных писателей, художников, общественных и революционных деятелей проходит перед читателем. Здесь и Лев Толстой, и Тургенев, и Чернышевский, и Александр Иванов, и Марко-Вовчок, и братья Серно-Соловьевичи, и Сергей Боткин, здесь и крупнейшие представители западноевропейской эмиграции. "Иногда приезжали русские студенты, ехавшие учиться в Германию. Не зная ни слова по-английски, они ехали в Лондон дня на два нарочно, чтобы пожать руки издателям "Колокола"... Тут были и люди, сочувствовавшие убеждениям двух друзей хоть отчасти... но были и такие, которые приезжали только из подражания другим".

На правах хозяйки Тучкова близко стояла ко всей жизни дома Герцена -- Огарева. В первые годы после приезда в Лондон она интересовалась и вольными изданиями друзей; известно, например, что именно Тучкова готовила переиздание листов "Колокола" за 1857-- 1858 годы. Но общественный смысл деятельности Герцена и Огарева, их революционная программа ею никогда не были поняты. Политические взгляды Тучковой не выходили за пределы умеренно-либеральных воззрений. Чего стоит, например, ее наивное утверждение в записках, что "в начале царствования Александра II не было никаких преследований за политический образ мыслей"! В самом "Колоколе" она могла прочесть о многих гонениях, которым подвергалась в России революционная мысль при новом самодержце. Но Тучкова с каждым годом становилась все дальше и дальше от той борьбы, которую вели за освобождение родного народа Герцен и Огарев.

Развязка в ее личных отношениях с Огаревым последовала неожиданно быстро -- в Лондоне она стала женою Герцена.

Позднее Тучкова признавалась, что сильное чувство к Герцену возникло у нее еще в дни первого пребывания за границей. Но союз их не дал радости ни Герцену, ни самой Тучковой. Следует заметить, что воспоминания Тучковой, написанные для печати и опубликованные в русских журналах еще в 80--90-х годах, лишь в небольшой степени могли касаться вопросов ее личной жизни, тех сложных внутренних отношений, которые внесла Тучкова в семью Герцена. Отдельные намеки, разбросанные на страницах последних глав записок, далеко не раскрывали тяжелой, тревожной обстановки в семейной жизни Герцена 60-х годов, так ярко отразившейся в его переписке тех лет с Тучковой, Огаревым, старшими детьми.

Герцен скоро понял свою ошибку. Тучкова восстановила против себя его детей, и они отнеслись к ней недружелюбно, иногда и просто враждебно. Положение усложнял невыдержанный, эгоистический и резкий характер Натальи Алексеевны. Приходилось создавать семью заново, и на этом пути Герцена ждали мучительные испытания. Особенно тяжело было ему видеть, как страдал Огарев. Правда, связывающие их дружеские чувства ничем нельзя было омрачить. "Что любовь моя к тебе так же действительна теперь, как на Воробьевых горах, в этом я не сомневаюсь..." -- писал Огарев своему другу в 1861 году . Но Герцен с тревогой наблюдал, каких больших усилий стоило Огареву оправиться от перенесенных им волнений. Пугала Герцена и близость друга с простой английской девушкой Мери Сетерленд, в 1859 году случайно встреченной Огаревым на лондонском "дне"; неоднократно он пишет об этом Тучковой. В действительности же искренняя и нежная привязанность к своей новой подруге была окрашена у Огарева глубоким, светлым и благодарным чувством. Мери Сетерленд стала верной, доброй и заботливой спутницей поэта на протяжении почти двадцати лет -- до последних дней его жизни...

Тучкова вновь, как десятилетие назад, оказалась в сложном, болезненно раздражавшем ее положении. Сложившиеся в семье отношения приходилось держать в тайне от всех,-- дети Тучковой и Герцена -- дочь Лиза, близнецы Елена и Алексей -- считались детьми Огарева. Мучительная напряженность в личной жизни, неудовлетворенность семейным бытом, который никак не походил на счастье у домашнего очага, давно рисовавшееся ей в мечтах, повседневные укоры самой себе за Огарева, сложные взаимоотношения с детьми Герцена и окружающими -- создавали невыносимо тягостную обстановку для молодой женщины,--ведь Тучковой в 1859 году исполнилось всего тридцать лет. И хотя эту тягостную обстановку она сама постоянно усложняла всем своим поведением, невольно кажется, что Тучкова была скорее жертвой своей неудачно сложившейся жизни. Недаром старшая дочь Герцена, Наталья Александровна, много лет спустя, когда Тучковой уже не было в живых, писала, что о ее роли в жизни Герцена "нужно писать с осторожностью": "Нужно помнить, что она очень страдала и что все-таки ей были присущи и хорошие стороны".

Тяжелым ударом для нее явилась смерть в 1864 году обоих близнецов. Потеряв душевное равновесие, она с маленькой Лизой мечется по городам Западной Европы, терзая Герцена постоянной угрозой увезти дочь в Россию. "Я люблю Лизиного отца,-- писала Тучкова сестре на родину в декабре 1865 года,-- но многое, тяжелое лежит между нами, мы не можем вместе жить. На его месте я бы отпустила нас к вам, но он думает иначе" .
Дальнейшая судьба Тучковой сложилась поистине трагично. В 1870 году не стало Герцена, через несколько лет неожиданно кончает с собой семнадцатилетняя Лиза; в далеком Гринвиче, на руках ненавистной для Тучковой женщины, умирал Огарев... Она решает возвратиться на родину, к отцу, в Яхонтово, и летом 1876 года, после двадцати лет жизни за рубежом, вновь переезжает русскую границу. Тучковой всего сорок семь лет, но казалось, жизнь закончена,-- так много мучительно тяжелого было пережито ею; она чувствует себя, как при наступлении глубокой старости. Все в прошлом, и в то же время впереди еще более тридцати семи холодных, одиноких, старческих лет.
Все эти годы Тучкова жила воспоминаниями, "жила с мертвыми", как выразилась она однажды. Порой, по старой привычке, отрывочно и без всякой цели, она записывала, что сохранила память о далеком прошлом, но записывала для одной себя и больше всего -- о самых страшных, самых тяжелых пережитых мгновениях. В этих записях было больше болезненного самобичевания, чем рассказа о своей жизни. Написать свои мемуары для широкого круга читателей Тучкову убедила старый друг и дальняя родственница Герцена Т. П. Пассек, та самая "корчевская кузина", о которой когда-то было рассказано им на страницах "Былого и дум".
Пассек в середине 80-х годов работала над новым, третьим томом известных воспоминаний "Из дальних лет". С исключительной настойчивостью она толкала Тучкову на описание отдельных эпизодов для будущей книги, связанных с Герценом и Огаревым, присылала для нее настоящие программы глав и разделов записок. Вспоминая об этом, Тучкова писала в некрологе Т. П. Пассек: "Мало-помалу Татьяна Петровна заставила меня набросать для нее отрывки из моих воспоминаний... "Попробуй писать,-- писала мне Татьяна Петровна,-- тебе легче будет, это своего рода жизнь, все воскресает, порой катится слеза, порой светится улыбка. Не дивись, что в семьдесят пять лет работаю,-- в работе жизнь, а без дела пропадешь,-- так и стала писать". И она была права: как будто переживая прошлое, я стала спокойнее, терпеливее жить в ожидании конца..."   
Несколько отрывков из воспоминаний Тучковой были напечатаны в составе записок Пассек. Но Тучкова продолжала работать над мемуарами дальше; вместо отдельных, случайных эпизодов она решила в связном повествовании рассказать о своей жизни до последнего возвращения в Россию. В 1890 году ее записки в этом полном виде начали печататься в "Русской старине".
Первые же главы мемуаров, посвященные жизни различных кругов русского дворянства, начиная с конца XVIII века, привлекли внимание читателей своими красочными характеристиками помещичьего быта, яркими образами как передовых дворян, вроде Г. А. Римского-Корсакова и галереи Тучковых, так и усадебных самодуров и крепостников. Еще большее значение имели страницы воспоминаний, на которых Тучкова обращалась к рассказу об Огареве и Герцене. Записки часто впервые знакомили читателя 80--90-х годов с неизвестными ему сторонами их жизни и деятельности. Во многих случаях они до настоящего времени остаются единственным источником наших сведений о семейном быте Герцена и Огарева, о тех или иных их встречах и знакомствах, преимущественно в период лондонской жизни. Записки рассказывали о постоянной и живой связи создателей вольной русской прессы с передовыми общественными кругами на родине и в странах Западной Европы. Правда, мемуары были серьезно ограничены в этом отношении цензурными требованиями, необходимостью умалчивать о важных сторонах политической деятельности Герцена и Огарева; известно, что многие страницы записок были в печати подвергнуты цензурным искажениям. Изъятие наиболее резких, по мнению С.-Петербургского цензурного комитета, мест производилось в "Русской старине" даже после того, как очередной выпуск журнала был отпечатан; так, десятая книга журнала за 1890 год была задержана по специальному докладу цензора, который в первых же главах записок Тучковой усмотрел "злостную клевету на Россию и правительственную власть 40-х и 50-х годов ради тенденциозного желания выставить в наиболее благоприятном свете Герцена и Огарева и весь их кружок..." Некоторые места текста, избежавшие цензурной расправы при журнальных публикациях записок. были опущены в отдельном издании 1903 года. При этом Московский цензурный комитет настаивал на мерах, которые ограничивали бы дальнейшее распространение книги,-- на ее изъятии из обращения в публичных библиотеках и общественных читальнях, из продажи на улицах и площадях и т. п. Цензурные власти с тревогой почувствовали ту силу общественного интереса, которую вызвал к себе рассказ Тучковой, казалось, о далеком историческом прошлом.
Тучкова, конечно, не обладала пониманием исторического содержания наблюдаемых ею явлений жизни, событий, лиц; в ее записках исторически важное и существенное часто оттесняется незначительными, случайными эпизодами, даже нарушающими последовательность рассказа. При подготовке отдельного издания мемуаров некоторые из этих эпизодов были опущены, однако само освещение важнейших исторических событий осталось без каких-либо изменений и дополнений. Немало в ее оценках поверхностных суждений и просто предвзятости, как, например, в описании так называемой "молодой эмиграции" 60-х годов; совершенно превратное толкование, прямо противоположное действительному развитию событий, получила роль Н. А. Герцен в отношениях с Нечаевым и его окружением (глава "1871 год"). Другие ошибки вызваны явными промахами памяти -- спустя несколько десятилетий после описываемого времени мемуаристка легко могла забыть продолжительность своего пребывания в Крыму в 1849 году (глава VI) или включить в беседу со Львом Толстым в доме Герцена... отсутствовавшего тогда в Лондоне Тургенева (глава XI).
Однако при всех своих пробелах, известной узости и односторонности в освещении событий, фактических неточностях и ошибках воспоминания Н. А. Тучковой-Огаревой позволяют современному читателю глубже понять условия, в которых проходила жизнь и революционная борьба двух крупнейших деятелей русского освободительного движения. Ее записки давно получили заслуженную популярность среди произведений русской мемуарной литературы XIX века.

Вл. Путинцев

0

20

Н.П. Огарёв и Мордовский край

6 декабря 2013 года исполнилось 200 лет со дня рождения русского поэта, публициста, революционера-демократа, друга и соратника А.И. Герцена Николая Платоновича Огарева. Его жизнь и деятельность тесно связаны с мордовским краем, о чем свидетельствуют документы Центрального государственного архива Республики Мордовия.

Как видно из документов и материалов, хранящихся в фонде Инсарского уездного суда, представители дворянского рода Огаревых были владельцами имений в трех губерниях: Пензенской, Рязанской и Орловской с общим количеством 3945 душ крепостных крестьян. Большая часть имений Огаревых располагалась на территории, относящейся сейчас к Республике Мордовия: с. Старое Акшино и с. Богдановка Старошайговского района, д. Каменка и д. Русское Баймаково Рузаевского района, д. Александровка Лямбирского района.
В фонде Саранского уездного суда хранится "Дело об отказе г-ну Агареву в движимом и недвижимом имении в сельце Каменка", датированное 1784 годом, в котором сообщается о покупке Богданом Ильичем Огаревым (дедом Николая Платоновича Огарева) у майора Александра Иванова сына Самсонова села Каменки Шишкеевской округи со всеми принадлежащими угодьями. В фонде Инсарской землеустроительной комиссии можно познакомиться с планом деревни Каменка - общего владения надворного советника Богдана Ильича Огарева и девицы Натальи Ивановой Селивановой. В плане указано следующее: сколько десятин земли находится во владении и подо что она занята.
В фонде Инсарского уездного предводителя дворянства Пензенской губернии хранится описание имений заимщиков действительного статского советника и кавалера Платона Богдановича Огарева (отца Н.П. Огарева), А.А. Тучкова и др. помещиков, датированное 20-30 гг. 19 века. Так, помимо описания земельных владений, здесь содержатся интересные сведения о том, чем занимались крестьяне помещика П.Б.Огарева: "Крестьяне упражняются главное в земледелии. Кроме оного, занимаются в зимнее время разными из найма работами, особенно на винокуренном заводе при селе Леплейке. Некоторые же изготавливают санные полозья и тележные колеса, которые продают на ближних сельских ярмонках, базарах, и казенные подати выплачивают. Сбыт их произведений удобен потому более, что при селе Леплейке находится винокуренный завод - а при том судоходная река Мокша - до которой не более сорока верст".
Родовое имение Огаревых находилось в с. Старое Акшино Инсарского уезда Пензенской губернии. Оно было куплено еще в 18 веке дедом Н.П. Огарева. Уже в 1815 году двухлетнего Николая после смерти матери привезли в акшинское имение, с которым жизнь и творчество Николая Платоновича тесно связаны. Впоследствии в поэме "Юмор" Огарев напишет про милое сердцу село:

На ум приходят часто мне
Мои младенческие годы.
Село в вечерней тишине,
В саду светящиеся воды.

О том, как далее складывалась судьба поэта, рассказывает "Формулярный список о службе в должности Актуариуса Николая Огарева: "Обучаясь на родительском иждивении разным языкам и наукам, определен в январе 1832 года Государственной коллегией иностранных дел в Московский архив, назначен в должность Актуариуса". В графе "Был ли в штрафах, под следствием и судом" записано, что был под следствием в 1834 году за антиправительственную деятельность, сослан в Пензу "на службу под строгий надзор местного начальства и наблюдение отца". В графе "Холост или женат" указано, что в 1836 году обвенчался с дочерью надворного советника Рославлева Марией Львовной.
После смерти отца в 1838 году, о чем имеется запись в метрической книге села Старое Акшино: "Второго числа села г-н Генерал и Кавалер Платон Богданов Огарев умер в возрасте 60 лет, натуральной смертью. Погребен на погосте при церкви", все имения по наследству перешли Н.П. Огареву.

Известно, что Николай Платонович выступал против самодержавно-крепостнической России. С раннего детства он проникся сочувствием и любовью к закрепощенному народу. Однако он верил, что крестьяне смогут отстоять свое право на свободу, об этом повествуют строки из стихотворения поэта "Свобода":

И все-таки мне грезится - снег и равнина,
Знакомое вижу лицо селянина,
Лицо бородатое, мощь исполина,
И он говорит мне, снимая оковы,
Мое неизменное вечное слово:
Свобода! Свобода!

Сразу же после вступления в наследство Огарев отпустил на волю 1820 крестьян, проживавших в его вотчине - с. Верхний Белоомут Рязанской губернии. В 40-е годы 19 века Николай Платонович многое делает для улучшения жизни крестьян в Старом Акшино. Архивные документы рассказывают о том, что Огарев разрабатывает план организации фермы-школы для обучения крестьянских детей, изучает медицину, открывает в селе больницу, лечит крестьян от холеры в 1847-1848 гг.
В сороковые годы поэт сближается с дочерью своего друга А.А. Тучкова, владельцем села Яхонтово Инсарского уезда, Натальей Алексеевной Тучковой, ставшей женой Огарева. Наталья Алексеевна на протяжении всей жизни была связана с мордовским краем: родилась и выросла в с. Долгоруково Инсарского уезда; будучи женой Огарева, активно участвовала во всех предприятиях своего мужа, проводимых в с. Старое Акшино.
В 1856 году Николай Платонович уехал из России, чтобы вместе с Герценом принять участие в создании Вольной русской прессы, в развертывании революционной пропаганды. В фондах архива сохранилось дело "О сотруднике нелегальной газеты "Колокол" Николае Платоновиче Огареве, судимом за отказ вернуться на Родину", датированное 1859-1860 гг. В этом деле подробно отражено прохождение судебного процесса в Инсарском уездном суде: "Помещик Пензенской губернии отставной Коллежский Регистратор Николай Огарев был уволен в январе месяце 1856 года для излечения болезни к Гастейнским минеральным водам в Италию, а в 1857 году, находясь в Англии, он объявил себя сотрудником изгнанника Герцена, по изданию печатаемого в Лондоне листка "Колокол" и помещает с тех пор статьи свои в этом листке. Государь Император в апреле 1859 года Высочайше повелел Коллежскому Регистратору Огареву немедленно возвратиться в Отечество, в случае неисполнения сего он подвергнется ответственности по всей строгости законов". За неисполнение объявленного Высочайшего повеления о возвращении из Англии Огарев был лишен "всех прав состояния, подвергнут вечному изгнанию из пределов государства". Живя за границей, Николай Платонович поддерживал связь с мордовским краем через близких людей - А.А. Тучкова и Н.М. Сатина. Огарев с любовью думал о Родине, находясь в эмиграции. Так, в стихотворении "Летом" Огарев признается:

Мне хочется на лоно
Раздольной роскоши моих родных степей,
Где взору нет конца до края небосклона...

Поэт умер 12 июня 1877 года в Англии с верой в торжество дела революции, которой он посвятил всю свою жизнь и творчество. В марте 1966 года прах Огарева был перевезен на родину и погребен на Новодевичьем кладбище.
Память об Огареве и Герцене бережно хранила Наталья Алексеевна Огарева-Тучкова, которая после долгих скитаний, вызванных преследованием полиции, последние годы жизни провела в селе Старое Акшино. Там она и умерла, о чем свидетельствует запись в метрической книге за 1914 год: "30 декабря 1913 года умерла в возрасте 87 лет, 2 января 1914 года погребена в церковной ограде дворянка Наталья Алексеева Огарева" .

0


Вы здесь » Декабристы » «В потомках ваше племя оживёт...» » Тучкова-Огарёва Наталья Алексеевна.