Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе


Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе

Сообщений 41 страница 45 из 45

41

15

2-го генваря 1856. Ревель.

Маленькое создание, homunculus, стоящее перед вам и пока Вы читаете эти строки, пожирающее Вас глазами, есть то, что брат Ваш Александр Михайлович Каховский называл во время оно animal domestique, адъютант мой. Но это не все, он замечательный портретист акварелью и получил звание художника. Я согласился дать ему отпуск, с тем, чтобы он привез мне Ваш портрет им написанный. Принесите мне эту жертву, позволив ему часа два посидеть у Вас во время Ваших занятий. Он мастер своего дела.

Накануне Рождества мне удалось вырваться из Петербурга. Откланиваясь у Императрицы, я сошелся с Назимовым, он порадовал меня доброю вестью о Вашем здоровье. При этом важном условии я готов поздравить Вас с Новым Годом. Каков-то он будет для России! Приготовления неприятеля для Балтики огромны, но более страшен, только не для него, наш предводитель в Финляндии. Здесь, в Ревеле, я на его следах, и потому могу себе позволить судить об нем. Непостижима слепота Петербургских его защитников. Они принадлежат наиболее министерству иностранных дел. Там болтовня часто принимается за способность. Но в этот важный период судьбы России, такая ошибка страшна, едва не сказать преступна! Она принадлежит длинному ряду тех ошибок, которые довели нас до настоящего рокового положения и угрожают еще усилить его.

В Ревельском порте собралось теперь, по уходе флотов, столько иностранных судов, сколько в мирное время никогда вместе не бывало. Между ими прекрасный Американский купеческий пароход фрегат. Они снабдили нас главною потребностию этого края, солью, более чем на год.

Что вам скажу о себе? – береговая оборона Ревеля неприятелем была лучше оценена, чем своими. В нынешнем году еще усилю ее. Более трехсот орудий с усиленным полетом снарядов, сосредоточатся на пространстве рейда, где может построиться флот неприятельский. Займусь также на случай десанта сухопутной обороной по системе отдельных фортов, с промежуточными, между каждых двух, ложементами для резервов, во второй линии, – все в ожидании от крепости. – Тотлебен, с которым я сошелся дружбою, не только одобрил это, но жалел, что по недостатку в начале средств, не мог так же поступить в Севастополе, и не довольно далеко начал сооружать наружные укрепления, уступив неприятелю выгодную местность, которую следовало самим занять.

Сию минуту читаю в приказе, что Лидере назначен Главнокомандующим на Юге. Дай Бог счастья!

Обнимаю Вас от всей души.

П. Граббе.

0

42

16

С глубокою грустью прочел я Ваше письмо, Алексей Петрович, не Вашею рукой писанное и без вашей подписи. Стараюсь сохранить надежду, что ослабление зрения только временное и уступит лечению, для которого в Москве должно быть столько средств. Портрет мой по Вашему желанию отправлен, единственной, какой был. Он принадлежит еще первому периоду живописи Никитина.

Возможность в нынешнем году обнять Вас занимает первое место в небольшом числе приятных ожиданий, представленных мне при настоящей внезапной перемене обстоятельств. Это может случиться, если вспомнют обо мне, при предстоящей коронации. Тогда готовьтесь отстаивать все углы Вашего дома от наступательных предприятий, после исключительно оборонительных, на которые род минувшей войны осуждал меня.

Вы пишете мне о Давыдове, но с первой минуты, когда Ахил явился ко мне, он уже меня не оставлял в качестве ординарца и любезного мне по памяти Дениса, по образованию и благородным свойствам человека. Как Никитин – адъютант-живописец, так Ахилл, как ординарец-пианист, оживлял мой военный двор.

Мы не придумаем покуда, что с ним делать, а заниматься им всегда как одним из самых любезных мне людей, я никогда не перестану. – Вы говорите о ваших сыновьях – они мне родные по душе и в семействе моем не один Николай разделяет эти чувства.

Каждый день ожидаю упразднения моего штаба, отчасти уже начатого. Что со мною будет, не знаю. Теперь готов даже, не краснея, на совершенный покой, если признан буду лишним.

С глубоким умилением обнимаю Вас.

Граббе.

9/21 апреля 1856-го года

Ревель.

0

43

17

Это письмо, Алексей Петрович, передаст Вам полковник Александр Алексеевич Логинов. Он был в Ревеле моим главным и полезным сотрудником, в звании дежурного штаб-офицера. Испрашиваю для него особенно ласкового приема. Это отличный, многосторонний русский ум, с благородной душой. Он останется в Москве, получив место старшего члена в Межевом Департаменте. Приголубьте его. Он Вас будет занимать и в грустные часы забавлять. Разрешите только его меткой, едкой и правильной язык. Надеюсь даже, что при случае он может быть и полезен. Надежен он совершенно. – Знает он много, да и чего не знает, так не знает умно. Говорит даже по-немецки, разумеется и по-французски и все отчетливо, правильно. Как весьма способный и на многое, трудно было его пристроить к месту.

Что могу сказать Вам о себе? Мало знаю, что делается в Верховном Совете здешнего Олимпа. Вы, вероятно, читали объявление полиции, что теперь у нас безопасно, что грабители не скачут более на тройках по улицам города. Да и впредь будет лучше, лишь бы не преувеличивали. Настал век Астреи, мира и акций. Мне здесь места нет, даже по материальным средствам. Из одного бьюсь, как бы достало их, чтобы вырваться отсюда и зарыться в моем хуторе. Я заболтался против обыкновения. До свидания, или до следующего письма, простите. Обнимаю вас всей душой.

Граббе.

30-го марта 1857-го года

Суббота.

0

44

18

Не могу отпустить доброго моего зятя Ивана Петровича Мосолова (зовите его Ваничка) не удовлетворив его желания, в проезде его в Тулу к жене через Москву, представиться Вам. Славный молодой человек, удостойте его, Алексей Петрович, Вашей ласки. Давыдов доставил мне Ваше письмо. Я продолжаю готовиться к переселению по весне в Малороссию. Положение мое здесь ни в чем не изменяется. Я ни на что не пригоден и приучаюсь этому верить. Говорю это без малейшего огорчения. Мне ведь идет пятьдесят второй год службы – надо и честь знать. Сегодня празднуется восшествие на престол Государя – собираемся к 11-ти часом в Казанском Соборе; теперь уже десять. Семейство мое все почтительно Вам кланяется. Я Вас от всей преданной Вам души обнимаю.

Граббе

24-го февраля? об Алек‹сее› П‹етровиче›

1882 г. (зачеркнуто) 1859?

0

45

19

№ 12/ С 18 февраля 1860. С. Блотница.

Вчера за вечерним чаем, в полном присутствии наличного семейства, двух сыновей, двух дочерей и двух племянниц, обрадовало меня, Алексей Петрович, письмо Ваше от 21-го до 30-го Генваря. Всегда многозначительные письма Ваши для меня в особенности, а в настоящем удалении от света, еще того более, становится радостным происшествием.

Заслуженный выговор сыновьям за проезд через Москву, не явившись к Вам, застал здесь одного немирного. Николай, месяц тому уехал на Кавказ, а не мирной оставляет меня сегодня, на днях туда же и кабардинец, подавший в перевод в Северский драгунский полк для сослужения с братом; останусь один с женскою частию семейства. Конечно, мои драгуны, как и весь этот полк, не мальлакстские драгуны, dragons jour boire, но если это радует отца, то вместе возбуждает за них, бедовых, и опасения. Надо видеть их даже дома; Михаил недавно один, без собак, убил матерого волка, добив его прикладом; немирной сумел под Петербургом, близ Охты наткнуться на разбойника, спасти проезжавшего и связанного доставить в полицию. На каких лошадях они у меня ездят, и с каких круч они скачут на них, страшно смотреть! хоть и сам я был не совсем острожный ездок.

Сыновья спешат к предстоящей экспедиции, кажется для покорения покорившихся абадзехов. Странно мне при первом известии показалось, что бы это сильное племя, так себе, jour le roi de Prusfe, из платонической нежности к г‹енера›лу Филипсону, стало его умолять принять их в свои объятия, не прибегая к привычному для них пороху, а сколько из этого было шуму, и не одного шуму!

Что вам сказать о себе? Отрешенный, без сожаления о том, от служебной деятельности на всех ея путях, я отказался от всякой другой и совершенно уединился в свой домашний быт. Соседи, некоторые из них приятные, навещают меня, или вернее сказать, мое семейство и прощают, быть может не без осуждения, что сам я не отдаю никому визита. Вы, конечно, угадываете, что сельское хозяйство занимает меня не настолько, а преимущественно в отношении крестьян, сколько это возможно, гораздо прежде преднамеренных и ожидаемых преобразований. Но мысль не всегда обращается к такой тесной раме, она уносится иногда на простор, в даль прошедшего, скользит по загадочному настоящему, и смириться пред непроницаемостью всем общаго будущего.21-го февраля. Первые два тома истории 1812-го года Г. Богдановича, хотя выражают личные свойства автора, его добросовестность, умеренность и правдивость, не отнимут, кажется, у будущего историка этой эпохи возможность, пользуясь его же материалами и новыми, которые вероятно отыщутся и явятся, написать новую историю, более откровенную, строгую и полную. Ожидаю третью часть, едва ли не труднейшую, как, еще более обильную, ошибками, личностями и промахами. – Два дела под Тарутиным описаны в первых двух особенно неудовлетворительно: Первое 22-го сентября, важное как положившее предел наступательным действиям неприятеля, и порядком, с которым были встречены и отражены обходные движения Себастьяни на правый наш фланг. Вы обедали у Милорадовича, когда Калужские депутаты пришли благодарить его, и не без удивления слышали не только приличный, но и связный его ответ, чем речь его, обыкновенно, не отличалась. Второе, la'd?route du matin, как называли дело 8-го октября французы, остается очень темно и невразумительно. Описав не ясно ошибочное направление разных частей войск нашего правого фланга и последствия от того, автор вовсе умалчивает о происходившем на левом фланге, назначение которого наступлением с фронта удерживать Мюрата, чтоб дать время обойти и отрезать с его левого, было остановлено непостижимым отозванием Милорадовича в самом начале дела, в Главную квартиру, от чего войска остались без начальника. Между тем пехотная колонна поляков, выступившая из д. Гремячево, первым движением авангарда была отрезана и спешила, далеко сзади нашей кавалерии, по большой дороге присоединиться к своим. Заметив это, я поскакал к Ил. Вас. Васильчикову, тогда начальнику кавалерии авангарда и донес ему об этом. Вместо распоряжения он пренебрежительно ответил мне, что здесь кажется, все командуют, на что я возразил ему: нет, генерал, здесь, кажется, никто не командует, и поскакал к отступающей колонне. Никто ее не преследовал, пока явилась Донская батарея, смело подъехавшая без прикрытия к самой дороге и осыпавшая поляков картечью, без большого, однако, вреда, по причине самой близости и глубины дороги. Достигши леска, поляки в рассыпную бросились туда, и спаслись в глазах нашей неподвижной кавалерии. Я видел отчаяние Г. Бенигсена отхода всего дела и когда он, подъехав, спросил где Милорадович, на которого он особенно надеялся, отвечал ему, что он отозван, отчего и наступление остановилось. А этот день мог быть далеко решительнее и честнее. Возражение странное, но, полагаю, справедливое. Многое для меня и теперь осталось непонятным.

В заключении скажу, однако, что труд Г. Богдановича нахожу очень заслуживающим уважения.

Грустно мне будет, когда и последний мой сын Михаил на днях меня оставит, привыкши в продолжение прошедших двух лет видеть около себя то всех вместе, то Мосоловых, то одного или двоих из них.

Оканчивая это длинное письмо, мимоходом замечу, что печать на вашем конверте, вовсе не была похожа на Вашу обыкновенную, всегда опрятную и щеголеватую. Это, вероятно, будет и с моею, хотя употреблю отличный сургуч и старание чисто запечатать. Видно долго теще, не смотря на благонамеренность свыше, мы не выберемся из глубокой и грязной колеи, в которую издавна завязли.

Еще одно: если Вы заметили, что я пишу Ваше имя без предшествующего эпитета, то это потому, что наш язык хотя молод и еще на наковальне, но по ложному и неразборчивому расточению лучших слов, назначенных для выражения глубоких и истинных чувств, они так уже избиты и опошлены, что предпочитаю называть просто Ваше имя и отчество, до того, впрочем, знакомое всем и значительное, что без прибавления даже Вашей фамилии, всякой понимает о ком говорят, и что подразумевают. Это никто ни дать, ни отнять не может. Не знаю у нас никого из живых, кто разделял бы с Вами это преимущество.

Всей душой Ваш П. Граббе.

P. S. Мой адрес теперь в Ромны Полтавской губернии, а не в Прилуки, как было прежде.

0


Вы здесь » Декабристы » Эпистолярное наследие. » Переписка А. П. Ермолова с П. X. Граббе