Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Записки и письма императора Николая Павловича.


Записки и письма императора Николая Павловича.

Сообщений 11 страница 20 из 25

11

1835 год

1

Александрия, близ Петергофа

10 (22) июня 1835 г.

Поверишь ли, любезный Иван Федорович, что до сего дня не нашел время тебе отвечать, меня так завалили бумагами, столько было разной возни; приезд сестры жены моей, наконец маневры, все это меня совершенно замучило. Радуюсь весьма, что ты войсками доволен был, надеюсь, что я также буду доволен в Калише, в том мне ручательством твое об них неусыпное попечение. Здесь войсками на маневрах был я весьма доволен, и, несмотря на то, что только что выступили, видны приметные успехи в особенности в стрелках. Ты доволен был Бобруйском, давно в нем не был, а чисто работали. Любопытен я знать, что откроется по поимке эмиссара, любопытно бы узнать, есть ли другие такие в самой Польше или у нас. Интервенция, которой столько опасались, кончилась. О, что предвидеть можно было по расчетливому уму короля французов; плут, он расчел, что пропадать ему, ежели вступит в Гишпанию, но странно, что даже англичане ему отсоветовали вмешиваться в сие дело. Посмотрим, что из сего выйдет. Между тем дозволили всем чинам армии определяться в службу гишпанской королевы. Впрочем, нового ничего нет.

Прощай, любезный отец командир, обнимаю тебя от всего сердца.

Твой навеки доброжелательный Н.

Жена тебе кланяется, а я целую ручки княгине.

2

Александрия, близ Петергофа

30 июня 1835 г.

Вчера получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, и жалею очень, что все страдаешь глазами, ради Бога, поберегись, Надеюсь, что ко времени смотра войска придут в должный порядок; жаль будет, ежели 7-я дивизия столь от других отстанет, надо ей заняться как следует. Краковские известия весьма важны, но так, как тогда, так и теперь повторяю, что никогда не соглашусь их принять к нам, им натуральнее принадлежать Австрии, и менее будет от того шуму. Ежели б дело сие касалось одних нас, то скоро 6 его кончили, но, к несчастью, Англия и Франция участники создания сего, и потому без их согласия сие сбыться не может; одно общее и решительное желание сей республики может дать нам право основываться на оном при прениях с сими державами, иначе я доброго успеха не жду, напротив, боюсь нового повода к распрям. Вели Гуровского к себе представить и возьми на себя труд его обнюхать, что из него выйдет? Ежели он будет откровенен и любопытен, то можно будет по возвращении моем доставить его ко мне, а потом решим, куда его девать; дотоль оставь его у себя в цитадели под присмотром. Я знаю, что меня хотят зарезать, но верю, что без воли Божией ничего не будет, и совершенно спокоен. Меры предосторожности беру, и для того официально объявил, и поручаю и тебе разгласить, что еду из Данцига на Познань смотреть укрепления, но одному тебе даю знать, что въеду в Царство чрез Торунь на Нешаву. Конвои вели приготовить на Познань, других не надо. Войсками здесь весьма доволен. Вот и все.

Княгине целую ручки, а тебя душевно обнимаю.

Твои напеки доброжелательный Н.

Жена тебе кланяется.

3

Петергоф

31 июля (12 августа) 1835 г.

Любезный отец командир, я получил письмо твое три дня тому назад и спешу тебя уведомить, что предполагаем с помощью Божией отправиться завтра в путь, стало, вероятно, когда получишь письмо сие, я буду уже в дороге и близ тебя. Чрез Торунь еду я один с Бенкендорфом, Раухом и Арендтом в двух колясках и с фельдъегерем, прочие все едут на Познань. Происшествие в Париже ужасное, но послужит Филиппу в усиление, ибо явственно оказало необходимость строгих мер. Важно будет знать, которой партии принадлежит позор сего гнусного предприятия; срам ежели лежитимистам. Что наши канальи-поляки вздернули нос, весьма их достойно; но я полагаюсь на Бога и еду с спокойным духом; прочее в воле Его. Шельмам зададим феферу (задать перцу, досадить, наказать) тем, что ты с Фурманом приготовил. Что-то у нас делается в Калише? не дозволяй мучить, а вели учить умеренно, но с толком, и я уверен, что Бог поможет представить войско как должно. Радуюсь, что кавалерией гвардии ты был доволен. Надеюсь быть к тебе 7-го (17) или 8-го (20) и рад был бы тебя встретить за станцию от Калиша, чтоб на свободе поболтать; но с условием, чтоб ты тогда только выехал, ежели глаза твои здоровы. Радуюсь, отец командир, тебя скоро обнять. До свиданья.

Искренно тебе доброж. Н.

Жена тебе кланяется.

4

С. – Петербург

6 (18) ноября 1835 г.

Сегодня утром получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, и радуюсь знать, что ты прибыл на место благополучно. Я также, благодаря Бога, довершил хорошо свою поездку и вообще был очень доволен всеми войсками, которые осматривал. Здесь нашел все в должном порядке и тишине. Мои комплименты полякам произвели, кажется, на них желаемое действие, здесь же совершенный восторг; ожидаю новых ругательств в иностранных журналах; хуже еще достанется мне за раздачу земель; се sont des coups qui portent (это возымело свое действие (фр.)); и это им-то и несносно, ибо помочь тому нечем.

Жаль Свечина; о жене его буду ждать твои представления. Также буду ожидать твоих соображений о способе исполнения перемены квартир, о которой мы с тобой условились и которую считаю необходимой, дабы 4-и корпус мой достиг требуемого состояния. Но, чтоб и зима даром не пропала, будет весьма полезно послать, как ты располагал, Прянишникова, для осмотра и указания, а потом и Горчакова, без сего не полагаюсь я на Кайсарова, который сие уже доказал. В политике нового ничего не знаю; Дургам покуда ведет себя смирно, но я еще его не видал. Пален пишет из Парижа, что все покуда смирно, но что нельзя ручаться за будущее. Про Англию ничего не знаю; но вряд ли хорошо у них.

Жена тебе кланяется и благодарит за попечение при проезде. Целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю. Прощай, любезный Иван Федорович, верь искренней моей дружбе.

Твои доброж. Н.

0

12

1836

1

С.-Петербург

10 (22) февраля 1836 г.

В субботу получил я, любезный Иван Федорович, письмо твое от 3-го (15) числа. Хорошо, что краковское дело приведено к первому концу; но жаль, что и в сем случае прусское правительство оказало ту же систему малодушия, которая всегда прорывается и которая приведет их к чему-ниб. худому. Пален пишет про разговор с королем Французским, в котором он, говоря про сумасбродные ругательства и угрозы Англии, поручил мне сказать, что хотя не верит, чтоб они могли действительно на что подобное решиться, но что во всяком случае он никогда к Англии против нас не пристанет. Тем лучше для него, но и нам хорошо это знать. Замечательно, что в Англии точно боялись, чтоб я не сделал неожиданно десант на их берег, и начинают о сем явно говорить, признаваясь, что за год сие возможно было исполнить без всякого препятствия. Стало, вот до чего довело их сумасбродное-то правление! Вот опять новое министерство во Франции! Что за народ, что за порядок вещей, и есть ли тут возможность что-нибудь путного ожидать! Как им все это не надоест! Я решился про это вовсе не говорить с Поццем, что его крайне озадачивает. Он, как кажется, человек порядочный, а жена его довольно любезная женщина.

Беременность жены моей кончилась весьма благополучно ничем; она поправляется, но должна быть весьма осторожной. Впрочем, нового ничего нет. Велю батальон, пошедший в окрестности Кракова, не раздроблять и вместо 3-х рот послать все 4. Жена тебе кланяется. Целую ручки княгине, а тебя душевно обнимаю. Верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки доброж. Н.

2

С. -Пeтербург

15 (27) февраля 1836 г.

Слава Богу! что дело краковское пошло в ход, как мы того желали; я совершенно одобряю, любезный Иван Федорович, все твои распоряжения по сему случаю. Желание наше - видеть австрийцев впереди - удачно исполнилось; приметно, как они лакомы на Краков; чего нам и надо. Нет сомнения, что во Франции и в Англии будут на это кричать. Дургам сего не скрывает, признавая однако, что другого ничего не оставалось нам делать и что мы в своем праве.

Разделяю мнение твое, что хорошо бы австрийцам не торопиться выводить гарнизон, но не уверен, чтоб стало их духу, и по крайней мере нужно б было приискать хороший предлог. Нового ничего не знаю; посмотрим, чем кончится у французов ссора с Америкой; ежели будет война, чего, признаюсь, я понять не могу, то надолго отвлечет внимание Англии. Кажется мне, что среди всех обстоятельств, колеблющих положение Европы, нельзя без благодарности Богу и народной гордости взирать на положение нашей Матушки России, стоящей как столп и презирающей лай зависти и злости; платящей добром за зло и идущей смело, тихо, по христианским правилам к постепенным усовершенствованиям, которые должны из нее на долгое время сделать сильнейшую и счастливейшую страну в мире! Да благословит нас Бог и устранит от нас всякую гордость или кичливость, но укрепит нас в чувствах искренней доверенности и надежды на милосердый промысел Божий. А ты, мой отец командир, продолжай мне всегда быть тем же верным другом и помощником к достижению наших благих намерений. Жена тебе кланяется; целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю.

Твои навеки доброжелательный Н.

3

Петергоф

19 июня (1 июля) 1836 г.

Письмо твое, любезный Иван Федорович, получил я за несколько дней, в то самое время, как принимал Горчакова; не мог ранее отвечать за маневрами, которыми был я очень доволен. Горчаков говорит, что удивляется перемене, и точно успех очевиден с году на год; надеюсь и еще до лучшего довести; ошибки бывают еще в держании форпостов и в правильности донесений, которые делаются и неясно, и неправильно, так что трудно на них основываться. Третьего дня возил я Дургама в Кронштадте с 10 утра до 6 вечера, все ему показал: и флот, и крепости, и работы; он был в восхищении, а я заставил его положить кирпич в стену! вот диковина, Дургам строил батарею против самого своего правительства. Дело о трактате с пруссаками у меня теперь на руках; не знаю еще, чем решится. Нового ничего нет, все спокойно и хорошо кроме погоды, которая нам крайне надоедает. Целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю. Жена моя тебе кланяется. Прощай, любезный Иван Федорович; верь искренней и неизменной моей дружбе.

Твои навеки доброж. Н

4

Петергоф

4 (16) июля 1836 г.

С истинным прискорбием узнал я, любезный Иван Федорович, о смерти бедного Панкратьева и считаю ее истинной потерею для службы. Просимое тобою для семейства его я с удовольствием исполнил. Новое злодейство в Париже в порядке вешен, и должно ожидать, что не будет последним; чем все это кончится, одному Богу известно!

Не знаю, можно ли верить показаниям Вернера, ибо сбор заговорщиков в Бадене что-то слишком мне кажется отважным, по известной осторожности австрийской полиции; разве уже и там зло достигло до такой наглости, в чем, однако, я сомневаюсь. Вчера был у нас смотр флота, и честь ботику Петра 1-го; на рейде было 26 лин. кораб., 14 фрегатов, а всех 80 воен. судов; вид величественный, и все было в примерном порядке. Возил с собой иностранных послов, и, кажется, им понравилось. Сегодня отправляю сына Константина с флотом в море на 15 дней; и хотя ему только еще 9 лет, но оно нужно для подобного ремесла начинать с самых юных лет; хотя и тяжело нам, но должно другим дать пример. Сегодня также учил кадет, которые с году на год лучше; а вечером буду смотреть маневр артиллерии в Красном Селе. Радуюсь, что ты доволен 9-й дивизией. В каком-то порядке войска 4-го корпуса? в особенности кавалерия? Отсутствие Дена меня беспокоит для успеха работ по Новогеоргиевску; надеюсь на тебя, что дело не остановится.

Жена тебе кланяется и оба благодарим тебя за добрую память. Целую ручки княгине. Прощай, любезный Иван Федорович, верь искренней моей дружбе.

Твои навеки доброж. Н.

5

Чембар

30 августа 1836 г.

Ты уже узнал, любезный мой отец командир, о причине, лишающей меня, к крайнему моему сожалению, возможности исполнить мою поездку к тебе. Полагая, что ты верно будешь беспокоиться о моем положении, спешу тебя уверить, что перелом ключицы мне никакой боли не производит; мучает же лишь одна тугая перевязка, но и к ней начинаю привыкать; впрочем, ни лихорадки, ни других каких-либо последствий от нашей кувыркколлегии во мне не осталось, и я так себя чувствую здоровым, что мог бы сейчас ехать далее, если б на беду мою не поступил в команду к Арендту, который толкует, что необходимо остаться на покое для совершенного сращения кости, которое дорогою могло бы расстроиться. Сверх того, лишенный способа сесть на лошадь, не было бы мне возможности явиться пред войсками как следует и присутствовать при маневрах. Притом и срок сбору войск истек бы ранее, чем я; бы мог поспеть; и так ничего мне не оставалось, как, скрепись сердцем, отказаться от смотров. В особенности больно мне лишиться удовольствия видеть успехи наших крепостных работ и не видеть и сей раз войск 1-го корпуса, равно и собранных при оном бессрочно-отпускных. Поручив тебе заменить мой смотр твоим, прошу тебя объявить войскам, сколь мне прискорбно лишиться удовольствия их видеть. Адлерберг тебя уведомил, что я разрешил тебе, по окончании смотра, представить заслуживающих к награждениям. С любопытством буду ждать донесения твоего о состоянии сих войск.

Сегодня поутру получил я письмо твое от 23-го числа. Полагаю, что ты успеешь еще уведомить эрцгерцога Фердинанда об отмене моего прибытия. В случае же однако, если он будет в Варшаве, ты можешь поместить его в Бельведере и окажешь ему все подобающие почести. Разумеется, что в квартире его в день приезда следует нарядить в почетный караул пеший эскадрон со штандартом от его полка. Потом показывай ему все, что пожелает видеть.

Известия гишпанские удивлять могут только тех, которые в ходе сих дел искали иного исхода, чем тот, который в истории всегда заключает подобные действия. Конечно, происшествия сии весьма важны неминуемым влиянием на дела во Франции. Уже первое доказательство сей истины явствует из перемены министров. Меня вовсе не удивит, если в скором времени и в Париже последует потрясение, исход которого будет зависеть от большей или меньшей верности войск или от удачи какого-нибудь нового Фиеско или Алибо. Положение Англии и Франции в отношении их безумных трактатов в пользу бывшего гишпанского правительства, получая свое возмездие, становится столь затруднительным, что я не знаю, как они из оного выпутаются. Ничто им!

Я не могу тебе писать своею собственною рукою, ибо за тугостью перевязки не свободно владею правою рукою; и требуют, чтобы я много не писал. За сим прощай, мой любезный отец и командир; верь искренней и неизменной моей дружбе.

Николай
Приложение: медицинский бюллетень.

С.-Петербург

31 августа 1836 г.

Ее Императорское Величество Государыня Императрица изволила получить в продолжение сего утра двух курьеров от Государя Императора, одного в 7, а другого в 10 часов.

Они привезли Ее Величеству известие, что Государь Император при переезде из города Пензы в Тамбов, не доезжая пяти вест до города Чембар, в час пополуночи 26-го сего августа был опрокинут в закрытой коляске и при падении на левое плечо переломил левую ключицу. Случай сей, благодарение Всевышнему, не имел опаснейших последствий. Государь Император пешком дошел до города и тотчас после перевязки изволил отправить к Государыне Императрице одного, а после кратковременного отдыха и другого из полученных сего дня курьеров, описав Ее Величеству в двух весьма подробных собственноручных письмах случившееся приключение.

Ее Императорское Величество Высочайше повелеть соизволила сделать об оном известным вместе с нижеследующим врачебным бюллетенем лейб-медика Арендта и уездного врача Цвернера:

"При перевязке Государя Императора оказалось, что ключевая кость переломлена косвенно вблизи грудной кости без всяких других повреждений. Перелом сей есть простой и несложный, и к скорому и совершенному выздоровлению Его Императорского Величества предвидится полная надежда.

Государь Император, по сделанной перевязке, несколько часов покойно почива и, исключая легкой местной боли в переломе, хорошо себя чувствует".

26 августа 1836 г. Подписано:

в 8 часов пополудни Лейб-медик Арендт Уездный врач Цвернер

6

Царское Село

21 сентября 1836 г.

Князь Лобанов вручил мне письмо твое, любезный Иван Федорович, и от него лично узнал я, что смотры 1-го корпуса имели последствием для тебя простуду, и крайне беспокоюсь, чтоб усталость и дорога не усугубили бы еще нездоровье твое. Прошу тебя настоятельно поберечься. Сколь ни больно мне, что лишен был удовольствия видеть 1-й корпус, столь же, однако, рад, что ты имел причину им быть довольным. Ежели Бог поможет, то желаю потерянное заменить в будущем году. С приезда моего сюда руке моей постепенно становится лучше, но от усталости ли, или от бывшей боли приходила ко мне все эти дни лихорадка, но вчера уже слабее; силы мои начинают возвращаться и обещают, что недели через две буду снова годен на службу.

Нового ничего не знаю. Про Гишпанию также; но тут скоро многое важное быть должно; и я все полагаю, что отзовется и в Париже. Более писать не буду, ибо, владея одной рукой, крайне неловок и скоро устаю. Прощай и верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки доброж. Н.

Жена тебе кланяется.

7

Царское Село

6 (18) октября 1836 г.

Письмо твое от 11 октября получил я третьего дня, любезный Иван Федорович, за которое душевно благодарю, и весьма был неожиданно рад, что ты остался доволен войсками 2-го корпуса. Подобные сюрпризы гораздо приятнее, чем противные, которые, однако, чаще случаются. По всему видно, что все много стараются, но что кавалерия требует особенных мер! Буду ждать твоего по оному представления. Ты знаешь, что я всегда был мысли, что корпусные сборы необходимы, и все для того было готово, даже места избраны; одни обстоятельства сему препятствовали; я и теперь тех же мыслей и считаю сии сборы единственным способом у нас держать войска в должном устройстве. И на этот предмет ждать буду твоего представления, как полагаешь дело настроить. Полезно бы было также велеть осенью заниматься в гарнизонах форпостной службой, о которой понятия у нас весьма плохие, а с трудом поправляются даже в гвардии, где большое на сие обращаю внимание. Желал бы верить тебе, что дух в Польше поправляется; но, признаюсь, я все еще Фома неверящий. В политике нового ничего не знаю; мы в ожидании происходящего в Гишпании, теперь случай Дон Карлосу исправить свои дела солидным образом. Жду, что ты мне скажешь про работы по крепостям? Мне, слава Богу, лучше; прихожу помаленьку в силы; рука еще слаба и с трудом сижу на лошади, ибо левой рукой не могу править, и на рысях плечу чувствительно. Здесь все тихо и смирно; сына занимаю командою малых отрядов на маневрах, и идет порядочно. Жена моя тебе кланяется; целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю. Прощай, любезный Иван Федорович, верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки доброж. Н.

8

Царское Село

3 (15) ноября 1836 г.

Вчера утром получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, и известие о появлении у нас холеры; хотя должно было сего ожидать, но, признаюсь, появление ее вновь невольно печалит. Да будет воля Божия; меры, тобой принятые, примерны, и я их же дал в руководство здесь; прочее в руках Божиих. Нового отсюда ничего не имею сказать. На днях смотрел образцовый кавалерийский полк и смело сказать могу, что он вполне достоин своего звания и назначения; остается желать только, чтоб правила, в нем введенные, исправно передавали в армии, что не всегда строго соблюдается.

Скорый приезд Михаилы Павловича вместо радости нам скорее в горе, ибо возвращается, не кончив лечения своего, которое вновь начинать придется, ежели, как полагать должно, не переменит здесь своего образа жизни и дурных привычек. Мы всё истощили, чтоб его удержать от сего намерения, но его нрав такой, что трудно его переспорить. Из Гишпании ничего нового не знаем; ждем, чем кончится прогулка Гомеса и осада Бильбао! Доколь Дон Карлос не в Мадриде, дело нельзя считать конченным; но, кажется, более чем когда надежды на успех правой стороны.

Жена тебе кланяется, а я целую ручки княгине. Мне лучше, но рука еще слаба, и я ею мало владею. Прощай, любезный отец командир; верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки доброж. Н.

0

13

1837 год

1

С.-Петербург

4 (16) февраля 1837 г.

Любезный отец командир, письмо твое, от 27-го генваря, получил я уже несколько дней тому назад, за которое благодарю. Я согласен с тобой, что меру о бессрочно отпускных можно будет ныне не публиковать, но считать между нами предварительно условленною, впредь до нужды к исполнению. Когда же число оных прибавится, надо будет, однако, за ними устроить такой же контроль, как в России, дабы всегда знать, где они, в особенности не перепускать за границу [...] Третьего дня неожиданно и ночью дал я приказание всему гарнизону быть на другое утро готовым к смотру в полной походной форме и с обозами; к удовольствию, все явились в отличной исправности; обозы, хотя не щеголеваты и даже посредственны, однако явились в полном числе. Сюрприз был для всех совершенный и всех до крайности изумил; но мне этого и надобно было, чтобы удостовериться, что все в должном порядке. На днях то же намереваюсь повторить с загородною кавалерией. Впрочем, здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит нишей разным глупым толкам. Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава Богу, умер христианином. Много хлопот нам наделала преглупейшая статья в варшавской польской газете, что прошу унять вперед; подозреваю, не Козловский ли это затеял? В политике нового ничего нет; сын Людовика Филипп, говорят, будто ссорится с отцом, что изменяет революционной системе; хорош Митрофанушка, наделает проказ! Жене моей от проклятого гриппа не лучше, она тебе кланяется, а я целую ручки княгине. Прощай, любезный отец командир, верь искренней неизменной моей дружбе.

Твои навеки доброжелательн. Н.

2

С.-Петербург

22-го февраля (6-го марта) 1837 г.

Сегодня утром получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, от 17-го февраля (1-го марта). Проект декрета о переименовании воеводств в губернии я утвердил, равно как и мнение твое насчет присылки сюда учеников в учителя. Ты очень хорошо сделал, что угостил Лондондери и жену его; полезно, чтоб впечатления, которые у них останутся о всем у нас виденном, были им приятны; и рад, что поляки от него те же слышали истины, которые от нас им твердят. Ты хорошо сделал, что глупую газету уничтожил; этим все толки кончаются. Приведение к окончанию полковых обозов дело прекрасное, за которое весьма благодарю. Здесь продолжаются наши полковые смотры, и всеми виденными я был очень доволен; равномерно и практические походы приносят видимую пользу, ибо Павловский полк имел двух, а Финляндский полк пять больных в течение 11 суток! тогда как, здесь стоя, менее пяти в сутки почти никогда не заболевают. Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее. Впрочем, все толки про это дело, как и все на свете, проходят; а суд идет своим порядком. Нового в политике ничего нет; кажется, что наше дело идет на мировую; отчего? оттого ли, что дело наше слишком чисто, чтоб придраться было можно, или же, что вероятнее, они не могут начать ссору - право, не знаю. Дургамом продолжаю я быть очень довольным. Кажется, их министерство стоит плохо и они с Францией в разладе; это и из слов Дургама можно ясно понимать, он на них крепко зол.

Слава Богу, жене моей лучше, она тебе кланяется; мы среди балов и маскарадов, и в городе только и слышно. Целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю; прощай, любезный отец командир, верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки искренно доброжелательн. Н.

3

С.-Петербург

10-го (22-го) марта 1837 г.

Любезный отец командир, спешу тебя предварить, что брат жены моей принц Карл, отъезжая отсюда обратно в Берлин, в будущий четверг, то есть 19-го марта (1-ro апреля), намерен направить путь свой чрез Динабург, Ковно в Новогеоргиевск. Он просил меня, чтоб никого не высылали к нему для сопровождения по Царству, довольствуясь данным ему фельдъегерем. Желаю, чтоб ты, ежели возможно, показал ему крепость и производимые работы. Он желает вовсе в Варшаве не останавливаться, спеша возвращением, и потому просит переправиться чрез Вислу у Кутно и по новому шоссе подъехать прямо к Александровской цитадели, которую видеть желает, где, переменив лошадей, поедет сейчас далее на Познань. Так как ты его увидишь в Новогеоргиевске, то условишься с ним, будет ли ему время смотреть гарнизон Варшавы. Он настоятельно просит, чтоб нигде его с почестями не принимали, что и вели исполнить, кроме Новогеоргиевска, где приготовить у квартиры караул по уставу. Все эти дни был я в большом горе, бедный Бенкендорф был совершенно при смерти болен воспалением кишок; но, Бога благодарю, со вчерашнего вечера ему легче и начинаем надеяться его спасти; признаюсь, это меня крайне сокрушало... На днях был в Кронштадте, где из всех батарей производилась практическая стрельба; всего в огне было 304 орудия; и прелестнее картины и утешительнее по достиженной цели видеть нельзя; точный ад, и я оглох; менее чем в 20 минут все щиты, в половину меньше длины корабля, были совершенно сбиты. Впрочем, все у нас тихо и хорошо, а нового ничего нет. Жена моя, слава Богу, поправляется: она тебе кланяется, а я целую ручки княгине и тебя сердечно обнимаю. Прощай, любезный отец командир; верь искренней моей дружбе. До скорого свиданья.

Твои искренно доброж. Н.

4

Александрия, близ Петергофа

19-го июня (1-го июля) 1837 г.

В самую минуту окончания 11-часного маневра получил я письмо твое, любезный Иван Федорович, от 11-гo (23-го) числа. Радуюсь, что ты большей частью войск мог быть доволен. Но прискорбно весьма, что вновь холера посетила край; ежели она усилится, то благоразумнее будет не сбирать корпус под Варшаву и отложить смотр мой; хотя мне сие будет весьма неприятно, но нечего делать. Ты сам реши, когда время настанет, и меня уведоми. Маневрами я был очень доволен; в первый раз отдельным корпусом командовал генерал-лейтенант Ланской, и столь отлично, что можно в нем ожидать прекрасного офицера; напротив, генерал-лейтенант Берников как бы с ума сошел от одной мысли, что ему поручено командовать, и решительно от сего отказался. Погода нам очень не благоприятствовала, ибо было весьма холодно, но солдатам хорошо было и вновь славно ходили. Король Английский умер, и королева Виктория в Англии и король Ганноверский воцарились. Что из этого будет? не знаю. Шлю Орлова в Лондон, под предлогом поздравления, все это расчухать. Впрочем, нового ничего не знаю. Михаила Павловича ждем недели через две из Голландии. Жена моя тебе кланяется, а я сердечно обнимаю. Прощай, любезный отец командир, верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой искренно доброж. Н.

5

Александрия

16-го (28-го) июля 1837 года

Благодарю тебя, любезный отец командир, за два твои письма; последнее из Теплица и вчера полученное из Варшавы. Мне крайне больно, что холера принудила меня еще раз лишиться удовольствия видеть 4-й корпус; но нечего делать, и рисковать заразить весь корпус из одной сей причины было бы безрассудно. Полагаю решить с тобой в Ковне, ехать ли мне в Новогеоргиевск и Варшаву, или нет, ибо признаюсь, со всем моим желанием полюбоваться успехами работ, мысль, что не увижу корпуса, меня огорчает, и может и войску показаться странным. Выигранное чрез сие время полагаю я употребить с пользой, прибавя день на пребывание с 1-м корпусом, и потом посетив Вильну и Бобруйск, где я 8 лет как не был; мне и там побывать будет хорошо. Здесь у нас все хорошо. Войсками я отменно доволен и усердием не нахвалюсь. Слава Богу Михайло Павлович к нам воротился и совершенно здоровый, бодрый и веселый. Дай-то Бог, чтоб не повредил себя лишним усердием. Прошу и тебя настоятельно поберечь свое здоровье и помнить, что после вод особенно нужна осторожность. С понедельника начнутся у нас большие маневры на новом месте и большом протяжении и продлятся пять дней; будет весьма любопытно: 3 полка 1-й и вся 3-я гренадерская дивизии будут в маневре участвовать; о последующем тебе напишу. Из Пруссии едут к тебе принцы Август и Адальберт для отправления в Вознесенск; вели им все показать и первого принять со всеми почестями, как королевскому двоюродному брату. К нему назначил я ген.-майор. Киля от себя, а ты ему придай полковника Безака, который пусть ему сопутствует и в Вознесенск. Нового ничего не знаю в политике и жду Орлова, через него многое узнаем. Бенкендорф ко мне прибыл, но, к крайнему моему прискорбию, слишком слаб, чтоб мне сопутствовать, тогда как никогда бы мне столь нужен не был, как ныне. Нечего делать, терпеть надо. Прощай, любезный отец командир, верь искренней неизменной моей дружбе.

Твой навеки доброж. Я.

6

Ахалцых!!!

1-го (13-го) октября 1837 г.

Бог сподобил меня быть здесь и удивляться на месте тому, чему по описанию досель дивился. С каким чувством я сюда прибыл и все видел, ты верно сам догадываешься, любезный мой отец командир, и поверишь, что первая мысль был ты. Генерал Эспехо мне на месте все объяснил, завтра же осмотрю подробно крепость, ибо сегодня сумерки помешали. Прими еще раз от меня, из самого места приобретенной тобой славы, мое искреннее душевное спасибо. Часть героев твоих подчиненных я успел видеть; в Геленджике Тунгинский, Новочинский и 2 бат. Кабардинского полка, а здесь дорогой отличную 4 гренадер. роту Грузинского полка и 5 рот Эриванского. По возможности войска весьма чисто одеты и порядочно выставлены; но иное должно и могло быть лучше. Меня везде принимают весьма радушно. Везде дворянство молодцы, у меня в карауле и в конвое, а сегодня были турки и армяне. Народ здесь меня принял очень радушно. Новый город очень хорошо строится. Дорога сделана сюда чрез Боржомское ущелье отличная, так что почти везде две четверки рядом могут ехать, и как по шоссе. Завтра намерен я ехать ночевать в Ахалкалаки. Найденный мой здесь гостинец прошу от меня вручить второй твоей дочери. Целую ручки княгине, а тебя душевно обнимаю.

Твой навеки доброж. Н.

7

Москва 1-го (13-го) декабря 1837г.

Вчера утром я получил письмо твое, любезный отец командир, от 25-го ноября (7-го декабря), за которое весьма благодарю. Сегодня в приказе назначение Головина вместо Розена; равномерно по твоему предложению полковника Коцебу я назначил в должность начальника штаба; а 6-го числа выйдет назначение ген.-майор. Крюкова командующим 20-й дивизии. Шипов сегодня же назначен вместо Головина; так что все дело ныне приведено к концу; нужно только, чтоб ген.-ад. Головин ускорил своим приездом, дабы междуначалие короче было. Надеюсь, что Головин оправдает оказываемое ему доверие. С его головой и с доброй волей он много добра принести может и даже значительно подвинуть край к желаемому устройству. Предмет посылки сего фельдъегера - уведомить тебя о принятых мной мерах на случай, чего Боже упаси, появление заразы в Кременчуге, о чем вчера здесь пронесся слух. Дай Бог, чтоб слух сей оказался ложен, но необходимо заранее думать о мерах предосторожности, ибо поздно будет распоряжаться отсюда, когда беда будет на месте. Покуда однако других мер не придумаю. Последние известия из Одессы были не весьма утешительны, ибо вдруг оказались чумные случаи в самом городе. Следствие шло успешно, и по оному дошли до явных доказательств, ежели не злоупотреблений, то по крайней мере совершенных отступлений от карантинных правил, которые подвергают все начальство строгой ответственности; нужен пример, но не на несчастных нижних чинах, а на начальниках. Вчера познакомился я с княгиней Голицыной, урожденной Езерской; она недурна и кажется довольно умна; я ее обласкал, как первую польку, за русского вышедшую; не думаю, чтоб многие последовали ее примеру. Я любовался успехами работ по крепостям, точно весело читать; а еще веселее будет ими любоваться на месте. Меры, тобой принимаемые, к постепенной отмене французского языка в делах совершенно согласны с моими желаниями: другое дело говорить, ибо с людьми, которые другого языка не знают, как французский, иначе объясняться нельзя; и то уже большой шаг к будущему.

На днях надеюсь пуститься в обратный путь, ежели, чего Боже оборони, не откроется где чумы; тогда я останусь здесь.

Целую ручки княгине; жена моя тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Твои навеки искренно доброж. Н.

0

14

1838 год

1

С.-Петербург

3-го генваря 1838 г.

Кругом я виноват перед тобой, мой любезный отец командир, что столь долго не отвечал на последнее твое письмо, но ты уже знаешь подробно несчастье, нас постигшее; с той поры мне точно не было времени приняться за перо. Надо благодарить Бога, что пожар случился не ночью и что, благодаря общему усердию гвардии, Эрмитаж мы отстояли и спасли почти все из горевшего дворца. Жаль старика, хорош был; но подобные потери можно исправить, и с помощью Божиею надеюсь к будущему году его возобновить не хуже прошедшего, и надеюсь без больших издержек. Усердие общее и трогательное. Одно здешнее дворянство на другой же день хотело мне представить 13 миллионов, тоже купечество и даже бедные люди. Эти чувства для меня дороже Зимнего дворца, разумеется, однако, что я ничего не принял и не приму: у Русского Царя довольно и своего: но память этого подвига для меня новое драгоценное добро.

На днях смотрел весь гарнизон в походной форме с обозами и был очень доволен. Нового ничего не знаю. Головина видел и много с ним толковал; кажется, он хорошо понял свою обязанность. Шипов едет на днях, полный усердия, я его уговаривал не заноситься в проекты. В политике тоже нового не знаю. Надо ждать, что будет с бунтом Канады. Жаль всех пустяков с кельнским епископом; неловко повели все дело; кажется, мы осторожнее.

Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю. Прощай, любезный Иван Федорович, верь искренней неизменной моей дружбе.

Навеки тебе искренно доброж. Н.

2

Царское Село

21-го октября (2-го ноября) 1838 г.

Благодарю, любезный мой отец командир, за твое письмо от 11-го (22-го) числа и за прием нашему гостю, который благополучно к нам прибыл. Что далее будет, тебе напишу; покуда знакомство идет очень хорошо; и, ежели Бог благословит, надеюсь устроить счастье дочери, прилично ее сану и достоинству нашего семейства, и приобресть пятого верного сына и слугу отечества. Нового только то, что англичане снова устраивают нам козни за персидские дела и, кажется, мутят и в Царьграде. Пальмерстон на словах объявил Поццо, что никогда Англия не потерпит нашего вмешательства в дела Турции, хотя б из этого произошла война. Каков голубчик! Но так как это пустословие, а не на письме, так я как будто бы не знаю того, а сам их спрашиваю, что значат их пакости в Персии, и хотя тоном весьма положительным, но довольно дружески, чтоб не могли придраться к нам. При их расположении никак нельзя ручаться, чтоб со дня на день бомба не лопнула и не сделали бы какой нестерпимой наглости. Одно препятствие нам, это неимение войск; но для того они, верно, выставят других, и может быть, французов; хотя не верю, чтоб расчетливый Луи Филипп в сие вдался, ибо где ему удалять свои силы, когда сам чуть держится. Впрочем, что ни случись, мы готовы; верно не заберу никого, но и верно никому не дозволю и себя забирать; пусть пробуют... Здесь у нас все тихо и хорошо. Открыли новые ворота, и тебе прокричали ура! В строю было 14 тыс. молодцов, любо было смотреть на это драгоценное богатство. На днях занимался приготовлениями к бородинскому сбору, будет дорого, но хорошо. Сии зимы нужно будет приказать по армии по возможности теоретически заниматься линейным учением офицерам, в особенности шт.-оф., полковым командирам и бригадным и дивизионным генералам, чтоб быть в этом тверду; и в особенности подтвердить это во 2 корпусе, послав для поверки Прянишникова. Целую ручки княгине. Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Твои навеки искренно доброж. Н.

3

Царское Село

5-го (17-го) ноября 1838 г.

Благодарю тебя искренно, любезный отец командир, за письмо твое от 30-го (11-го) числа. Мне весьма приятно знать, что мой молодой пятый сын заслужил от тебя столь добрый аттестат: точно, кажется, он все соединяет, что может по человечеству обещать счастье нашей милой Мери; прочее в руках неисповедимых, и должно с покорностью предоставить его милосердию Божию. И здесь он всем нравится своей вежливостью, скромностью, приятной наружностью и совершенным приличием во всем. С большим любопытством читал я твое описание смотра 2-го корпуса, который, надеюсь, к будущему году исправится по всем твоим замечаниям. 3-й должен быть отлично хорош. Столь же любопытно было мне читать описание работ крепостей, которые точно как грибы растут под твоим руководством. Очень любопытны тоже результаты опытов минной обороны по Шильдеровой методе, и вновь меня убедили, что способ сей даст нам решительный перевес над всеми прочими. Теперь обратимся к другому. Болезнь Сперанского и отсутствие Красинского и Рожнетцкого совершенно остановили ход дел по департаменту польских дел; мне необходимы два новые члена; кого хочешь мне прислать? Я думаю, граф Валевский и Раутенштраух будут самые полезные; но напиши мне, кого ты полагаешь лучшими, их ли, или других прислать? Сперанский нас было перепугал, однако ему, слава Богу, теперь гораздо лучше; его бы потеря меня поставила в величайшее затруднение. В политике особого ничего нет; ждем, что произведет наш ответ английскому правительству, на счет его нареканий по нашим делам в Персии. Впрочем, кажется, тут Симонич напутал, вопреки данных ему инструкций. Замыслам англичан против нас нет мер; и ежели исполнение в этом останавливается, то это не от чего другого, как от бессилия нам явно вредит. Впрочем, мы готовы на все. Читал я сегодня донесение Горчакова о виденном им во время его поездки, оно занимательно, в особенности огромными запасами во Франции. Завтра переезжать мы намерены в город, а через несколько дней сбираюсь на самое короткое время в Москву. Жена моя тебе кланяется, а я целую ручки княгине. Прощай, любезный Иван Федорович, обнимаю тебя от души.

Твой навеки искренно доброж. Н.

4

С. -Петербург

29-го ноября (11-го декабря) 1838 г.

Благодарю тебя, любезный отец командир, за письмо твое от 22-го (4-го) числа. Жаль мне очень, что ни Раутенштрауха, ни Валевского нельзя будет назначить сюда в совет. Курнитовского же мне никак нельзя сюда назначить, ибо кроме того, что он в революции довольно глупо себя вел, он столь молод по службе в сравнении товарищей его, еще службу во фронте несущих, что мне бы совершенно без несправедливости нельзя было бы о том и помышлять. Будем покуда кое-как перебиваться, но не с тем успехом, как доныне. Нового у нас ничего нет; прибыл Фикельмон; он был у тебя, стало, нового от него я не знаю. В политике занимают теперь одни вздоры в Бельгии, которые чуть не получат скорое подражание в рейнских прусских провинциях; и распря Пруссии с папой, который много надурачил. В Англии, говорят, укрепляют берега против нас! каковы дураки? Что-то у них в Америке гнило стало, и кажется мудрено им будет дело исправить, и не на вряд ли на всегда они потеряют Канаду. Ничто им; лишь бы нас не задирали.

Жена тебе кланяется; а я целую ручки княгине. Обнимаю тебя от всей души.

Твой навеки искренно доброж. Н.

0

15

1839 год

1

С.-Петербург

4-го (16-го) генваря 1839 г.

Благодарю тебя искренно, мой любезный отец командир, за письмо твое от 29-го декабря и за добрые желания на наступивший год. Верю твоей дружбе и прошу себе ее продолжения. Прошлым годом нам пожаловаться нельзя; будем молить Бога нам даровать подобный же. Наше положение не дурно; финансы никогда не были в лучшем положении; армия твоими трудами в хорошем состоянии; запасы полны; дух вообще хорош; торговля процветает - есть за что благодарить Бога и молить только о продолжении сего благополучия. Сведения Вернера очень важны, лишь бы только австрийцы дело не испортили. Подобные же сведения дошли до меня с другой стороны. На днях английский посол вручил нам ноту, с изъяснением своего правительства, что они скоро принуждены будут требовать в парламенте способов усиления своего флота. Что они к сему вынуждены постоянным сильным флотом, который мы вооруженным содержим как в Балтике, так и в Черном море. Что все правительства после войны уменьшили свои армии и флоты, кроме нас; что они не оспаривают у нас права делать, что мы хотим; что они, то есть само правительство, никак не опасаются и не верят, чтоб мы что-либо затевали, но что общее мнение публики так сильно против нас, относя нашу постоянную военную ногу будто против них замышленною, что правительству необходимо и с своей стороны успокоить умы соответствующим вооружением; и что потому просят нас, не можем ли мы уведомить их дружески, сколько намерены мы держать вооруженных кораблей, и не можем ли уменьшить сообразно с другими наше вооружение? каково и до чего мы дожили! ответ будет не мудрен. Между тем их мерзости в Пруссии продолжаются, и это одна статья, развязка которой мне еще не ясна. Про Бельгию не знаю ничего нового. Здесь все тихо и веселится.

Жена моя тебе кланяется, а я целую ручки княгине. Обнимаю тебя душевно; навеки твой искренно доброж.  Н.

2

Александрия, близ Петергофа

13-го (25-го) июня 1839 г.

Благодарю тебя искренно, мой любезный отец командир, за твои два письма от 21-гo мая и 6-го июня. Я ждал приезда кн. Горчакова, дабы отвечать тебе на первое. Он вовремя сюда прибыл, то есть в самое утро первого маневра. Известия, им привезенные, и следствие нового ничего не оказали, кроме только убеждения в неимоверном беспорядке службы в этих полках и в городовом начальстве. Меры против сих беспорядков надо принять самые строгие, и ни одного виновного не оставить в этом корпусе, но разбить их врознь к строгим начальникам. Здесь все у нас очень хорошо. Маневры пред вступлением в лагерь прошли удачно; войсками был я отменно доволен. Но многое должно было заметить начальникам, у которых прорываются прегрубые ошибки, и я полагаю, что одна практика от сего отучить может и подать привычку настоящих правил. Усердия тьма и всякий из кожи лезет, чего мне лучшего желать. Твои замечания на счет духа в Германии почти те же, что я имел случай сделать в прошлое лето. Та же апатия, та же трусость и притом общее беспокойство о будущем. Полагаю, что кроме громового удара ничто не разбудит; но удар сей будет жесток и поразит и разрушит это старое гнилое здание. Турецкие дела в том же положении; с Австрией и даже Францией мы почти одно; что будет в Англии - жду. Из Персии нового ничего нет; и про успехи англичан ничего неизвестно. Жду на днях сына, которого пребывание в Англии имело самые счастливые последствия. В Дармштадте кажется нашел он залог будущего своего счастья и получил семейно отцовское там согласие; Бог все устроил и, надеюсь, устроит все к лучшему, на Него моя надежда!

В Симбирске у нас большие беспорядки, поджоги и убийства, и я должен был послать флиг.-ад. кн. Васильчикова, а теперь ген.-лейт. Перфильева, из корп. Жандармов, с полномочием, чтобы зародыш ужасного зла утушить в начале. Притом надежды там на урожай самые плохие, все это меня сокрушает. Готовимся к свадьбе дочери. Моим женихом я отменно доволен и, кажется, могу надеяться счастьем дочери. Жена моя тебе кланяется, а я тебя душевно обнимаю.

Навеки твои искренно доброж. Н.

3

Петергоф

11-го (23-го) июля 1839 г.

На днях получил я письмо твое, мой любезный отец командир, по возвращении в Варшаву; но жаль мне очень, что ты не довершил своего лечения и что кашель твой не проходит; надо тебе не пренебрегать своим здоровьем и через себя, помни, как ты дорог всем тебя любящим и, можно сказать, всей России, молю тебя, помни это и не шути своим здоровьем. Понимаю очень, сколь сильно должно было тебя огорчить известие об открытых между офицеров первого корпуса связях с преступными поляками, но что тут делать! разделяю твое мнение, что надо до корня вырвать зародыш зла, и в этом смысле приказывал я при прощании кн. Горчакову; другого способа и быть не может, как наказав виновнейших, прочих разослать врознь в дальние гарнизоны; ты это в приговоре вспомнишь.

По телеграфу я тебя уведомил о благополучно совершившемся бракосочетании дочери; надеюсь на милость Божию, что это нам в утешение на старые годы. Третьего дня прибыл эрцгерцог; вчера вечером мы сюда переселились, а завтра последний праздник. После того примусь за флот и за войска, которыми покуда мало мог заняться по причине праздников. Жара у нас удивительная и погода такая прелестная, какой никто не запомнит; однако больных и умерших много от необыкновенной температуры. Прощай, милый мой Иван Федорович, обнимаю тебя от души.

Твой навеки доброж. Н.

4

Царское Село

30-го сентября (12-го октября) 1839 г.

Сейчас получил я письмо твое, мой любезный отец командир, от 26-го (8-го) числа, за которое душевно благодарю. С самой нашей разлуки с тобой я кроме неприятного ничего не имел. Здоровье жены моей, которую пред отъездом оставил поправляющеюся, видимо, к несчастью, вновь столь расстроилось, что должен был, внезапно оставя Москву, спешить к ней сюда, в жестоком беспокойствии найти ее опасно больною. Но милосердием Божьим опасения мои были напрасны, и я нашел ее, хотя еще в постели, но почти без лихорадки, но сильно страдающей еще от нервической простудной головной боли. Теперь ей лучше, и она третий день, как перешла в кабинет, но крайне слаба, и вся польза лечения нынешнего лета исчезла. Вслед за тем заболела дочь моя Ольга сильной простудой и сегодня только, после 14-дневной сильной лихорадки при жестоком кашле, ей, кажется, получше. В это же время лишились мы нашей почтенной генеральши Адлерберг, бывшей моей первой наставницы, и которую я привык любить, как родную мать, что меня крайне огорчило. Наконец сын заболел дорогой и, судя по первым признакам болезни, надо было опасаться повторения прошлогодней. Я должен был согласиться дозволить ему сюда воротиться и отказаться на сей раз ехать в Варшаву. Из всего этого заключить ты можешь, в каком я расположении духа, но что делать, это воля Божья; надо терпеть и покоряться - но очень, очень тяжело.

Нового ничего нет. Первые шаги Брунова в Лондоне были очень удачны; и кажется, поездка его будет в большую пользу. По-видимому, Англия с Францией более и более разлаживаются. Жаль мне очень, что магазин в Новодворе нельзя казематировать; этим половина его цены исчезает, ибо опыт нам показал, что он гореть может; и этим лишить нас в военное время огромных способов, ничем не возвратимых. Как-то ты доволен войсками 1-го корпуса? За поведением офицеров нужно будет строго присматривать. Обнимаю тебя от всей души.

Навеки твой искренно доброжелательный Н.

5

С.-Петербург

22-го декабря 1839 г. (3-го генваря 1840 г.)

Благодарю тебя, любезный отец командир, за письмо твое от 15-гo (27-го), которое я три дня как получил. Радуюсь очень, что ты доволен был чувствами нашего молодого жениха; надеюсь, что мы не ошиблись в нем и что надежды утвердить счастье дочери оправдаются. Покуда в Германии на нас очень досадуют за это, но у них я не знаю ему подобного; и зависть многому причина.

Нового ничего не знаю; вздору в газетах печатают много; но верить всему нельзя. Не догадываюсь тоже, как кончится дело с Бельгией? как сперва французов, а потом их принудят согласиться, после всего что было? Третьего дня делал внезапный смотр гарнизону и был им очень доволен. Все здесь тихо, пляшет и веселится и ничего не слыхать. Дай Бог, чтоб всегда так было. Надеюсь, что в армии прибавка жалованья иных порадовала; что мог, то и сделал. Хорошо, что бюджет допустил сие исполнить. Он точно хорош, ибо за всеми расходами в остатке более 10 м!

Жена моя тебе кланяется, а я целую ручки княгине; обнимаю тебя от всей души.

Навеки твои искренно доброж. Н.

0

16

1840 год

1

С.-Петербург

3-го (15-го) генваря 1840 г.

Благодарю тебя, мой любезный отец командир, за письмо твое от 28-го (9-го) числа. Дай-то Бог, чтоб наступивший 1840 год благополучно протек в тишине и довольствии. Признаюсь, я не столько опасаюсь внешних обстоятельств, сколько видов урожая, который после суровой бесснежной зимы не может обещать быть хорошим там, где это всего нужнее; дороговизна большая и нужда велика и теперь; что же будет далее, ежели Бог не умилосердится. Экспедиция наша в Хиву делает много шуму, но она была необходима, и шум этот нас пугать не должен. Покуда имею известие от Перовского только за с небольшим 300 верст от границы. Мороз был до 32о; но все шло хорошо и обмороженных вовсе не было; но не один холод, много еще препятствии следует преодолеть до решительного успеха. Брунов покуда ладит очень хорошо с Пальмерстоном, который теперь наш; что далее будет! [...] Правда ли, что Берг болен, и чем это? Убийство Гугка совершенно в роде прежних, и я очень готов думать, что пропаганда не одну жертву готовит; но это нас не остановит ни в чем; надо только не шутить с убийцами. Мы все с телеграфом еще не сладим; туманы ли, или неловкость сигналистов тому причиной - не доберемся; обещают однако, что скоро все придет в порядок, пора! тогда будет очень удобно нам разговаривать и сообщать друг другу взаимные новости.

Жена тебе кланяется и благодарит за память, а я душевно обнимаю. Прощай, любезный отец командир, верь искренней дружбе тебе доброжелательнаго.  Н.

2

Берлин

26-го мая (7-го июня) 1840 г.

Бог сподобил меня застать еще в живых почтенного короля и быть им еще узнанным; и казалось, что это была последняя ему приятная минута, и через 4 часа после он скончался как праведник, без боли, без вздоха, без судорог, заснул! Мы все, русские, должны в нем оплакивать друга нашего Александра Павловича и искреннего друга России, что он в завещании подтвердил своим детям. Вели сейчас надеть траур в армии сходно посылаемого приказа. Жена моя перенесла ужасный сей удар с удивительной твердостью духа, и, с помощью Божьей, надеюсь, что он худых для нее последствий иметь не будет.

Письмо к эрцгерцогу пошли с Бергом. Дай знать о моем приезде и о кончине короля телеграфом. Обнимаю тебя от всей души.

Н.

Здесь покуда все тихо, и войска присягали при мне в примерном порядке.


3

Потсдам

29-го мая (10-го июня) 1840 г.

Вчера вечером я получил твое письмо, мой любезный отец командир, за которое благодарю. Здесь все продолжает быть в порядке, и кажется, при благоразумии короля и преданности к нему, можно того же надеяться впредь; так и чувства его, которые мне давно были известны, выразились ясно вчера, когда он принимал наш отряд кавалергардов; обласкал каждого и, уверив всех в наследственных чувствах к России и к нашей армии, он обнял старшего унт.-оф. и рядового в знак искренности своих слов. Вчера по соизволению его дежурили при теле наши генерал- и флигель-адъютанты, сегодня стоят на часах наши кавалергарды, словом, все делается, чтобы доказать, что потеря наша общая и что память к нему общая в нас, залогом и будущей нашей дружбы и союза. Я держусь в стороне и никого не вижу, дабы доказать тем, что я прибыл для семьи, для покойного, а не для какого-либо влияния. Завтра похороны; жена моя здорова и выезжает поутру, я же за ней последую вечером, после похорон; так что прошу тебя присылать мне своих фельдъегерей на Веймар и Франкфурт по 6-е (18-е) июня. Потом же, ежели б случилось, что нужно до 8-го (20-го) числа, прямо в Киль, где я сажусь на пароход. Дай знать Чернышеву, чтоб о нужном давал тебе знать телеграфом для сообщения мне через тебя.

Берлин

Сейчас я от тела покойника! больше писать нечего. Обнимаю тебя от души, навеки тебе доброжелательный   Н.

4

Сергиевское, близ Петергофа

29-го июня (11-го июля) 1840 г.

С возвращения моего сюда мне не было свободного времени отвечать тебе, мой любезный отец командир, на два письма: одно полученное мною на пароходе, при самом отплытии из Киля; другое здесь, вскоре по приезде. Я нашел здесь столько тяжелого, грустного дела, что при без того довольно мрачном расположении моего духа, с трудом мог заниматься и кончить все, что на меня навалили. Теперь, слава Богу, дела пришли в обыкновенное правильное течение, и мне несколько полегче. К несчастью, я нашел здесь мало утешительного, хотя много и было преувеличено. Четыре губернии точно в крайней нужде; это Тульская, Калужская, Рязанская и Тамбовская; озимый хлеб хотя и 4-й доли не воротит семян; к счастью, что яровые хороши. Требования помощи непомерные; в две губернии требуют 28 миллионов; где их взять? всего страшнее, что ежели озимые поля не будут засеяны, то в будущем году будет уже решительный голод; на вряд ли успеем закупить и доставить вовремя. Вот моя теперешняя главная забота. Делаем, что можем; на место послал г[рафа] Строганова распоряжаться с полной властью. Петербург тоже может быть в нужде, ежели из-за границы хлеба не подвезут. Чтоб облегчить потребность казенного хлеба сюда и не требовать всего количества с низовых губерний, я приказал было Чернышеву тебя спросить, можно ли считать на Польшу; но дело это не сбыточно на сообщенных условиях; разве на пробу заподрядим 20 т. кулей для доставки чрез Либаву. Год тяжелый; денег требуют всюду, и недоимки за полгода уже до 20 миллионов противу прошлого года, не знаю, право, как выворотимся. Погода стоит у нас несносная, беспрестанные дожди и сегодня сильная буря всю ночь и раза три днем. Из-за границы нового ничего нет. Поездка моя в Германию, как пишет Пален, привела Луи Филиппа и Тьера в тревогу; они вообразили, что я только за тем ездил, чтоб соединить всех германских владетелей против Франции, и крепко негодуют! Скоты! Жду от тебя ответ на записку по устройству католической церкви в Польше; оно тем нужнее мне, что я пишу Папе весьма сильно и решительно, чтоб вразумить всю опасность для его власти принятой им системы; пора этому положить конец. Войск я не видал. Михаиле Павлович продолжает еще свои смотры, я только два раза был на церковных парадах и у развода в лагере; дожди и там много вредят. На Кавказе идет у нас все хорошо. Оба пункта на черноморском берегу заняты обратно без выстрела и все укрепления приводятся в лучшее положение. [...] Известия мои от жены покуда дают надежду, что воды будут ей в пользу; возвращение ее остается по-прежнему в Варшаву к 23-му августа (4-му сентября). О приеме невесты условимся. Жить будем в Лазенках; Мария будет жить вместе с Олинькой; но вели эти комнаты получше отделать и меблировать;

у меня же в желтой комнате вели сделать переделки, как я примерно назначил на прилагаемом рисунке; это будет гораздо для меня удобнее.

Целую ручки княгине, а тебя сердечно обнимаю.

Навеки твой искренно доброж. Н.

0

17

1841 год

1

Царское Село

6-го (18-го) мая 1841 г.

На днях я получил твое письмо, любезный мой отец командир, и начну с того, что побраню тебя, и есть за что, - как? ты знаешь, сколько я беспокоюсь о твоем здоровье, а ты мне ни слова не говоришь; и только от Чернышева узнал, что тебе получше. Дай-то Боже, и повторяю мою просьбу быть осторожным. Происшествие в Донской батарее во многих отношениях очень дурно, ибо оно доказывает совершенный беспорядок. Жду, что мне напишешь про епископов; мы с Папой в больших ладах, и вчера Он написал мне премилое письмо. Я надеюсь, что и впредь дело пойдет ладно; то, что Он написал Гутковскому, очень хорошо; посмотрим - послушается ли? Отказ венчать браки ничего другого не произведет, как то, что брак, совершенный нашими священниками, должен быть почитаем законным и достаточным в судах. В Пруссии жду, что будет; желаю добра, но не надеюсь. Сегодня ночью пускаюсь с Богом в путь. Надеюсь быть назад к 26-му мая (7-го июня). Нового ничего не знаю, жду известий с Кавказа; боюсь близкой чумы к Тифлису.

Прощай, мой милый Иван Федорович, обнимаю тебя душевно. Жена моя тебе кланяется, а я целую ручки княгине.

Твой навеки искренно доброж. Н.

2

Александрия, близ Петергофа

8-го июня 1841 г.

Дома не мог найти время тебя благодарить, любезный отец командир, за письмо твое от 24-го мая. Все было б хорошо, ежели бы ты был здоров, но как то, что ты сам мне пишешь, так и то, что узнал от воротившегося флиг.-ад. Пашкова, меня крайне беспокоит, тем более, что не добьюсь знать, что ты делать намерен, чтобы поправиться. Умоляю тебя именем дружбы нашей, не пренебрегай здоровьем. Тебе надо ехать на воды, не откладывай сего, я прошу и требую, чтоб ты, по совету докторов, ехал, куда велят. Ты слишком легко забываешь - что ты для отечества! и, воля твоя, готов тебя за это побранить, ибо ты грешишь перед Богом, перед отечеством и пред мной; тебе должно о себе думать. Лето стоит прекрасное, самое удобное для лечений, надо тебе им воспользоваться; не теряй время. Ожидаю с будущим фельдъегерем извещение, когда и куда едешь. Больно мне было слышать, что и Горчаков слабо поправляется, его тоже надо купать или поить; я это требую. Благодарю за присылку епископов, мы их угостим и приласкаем, а прочее после. В политике, кроме близкого падения английского министерства, возобновления военных их действий с китайцами и продолжающихся ссор с Персией, другого ничего не знаю. Здесь все тихо и хорошо. Погода самая благодатная; известия изнутри очень хорошие. Дела на Кавказе получили хорошее начало; на правом фланге черноморской линии джигеты и часть убыхов до 3 тыс. дворов сами вдруг поддались и выдали аманатов, что там дела наши подало на год вперед. На левом фланге было удачное дело с Шамилем на Хубаринской позиции, после чего Чиркей занят без боя, что очень важно. Головин остался там, чтоб устроить крепость, а Граббе пошел в Чечню. Завтра жду сестру Марию Павловну, а через неделю намерены начать маневры для вступления в лагерь. Вот и все. И ты, отец командир, утешь меня добрыми о себе вестями; право, грустно тебя знать нездоровым. Жена тебе кланяется, а я целую ручки княгине. Обнимаю тебя душевно; навеки твой искренно доброж.

Н.

3

С.-Петербург

22-го июня (4-го июля) 1841 г.

Маневры отняли у меня возможность тебе отвечать, любезный мой отец командир; равно и присутствие сестры отнимает много времени. Уверяют меня, будто тебе лучше, но ты все мне не отвечаешь на мои вопросы, сколько я тебя о том ни прошу. Желаю, чтоб поездка твоя в Калиш тебе не повредила. Епископы прибыли; сегодня должно было быть посвящение новых; я их еще не видел, но слышу, что они очень довольны; на днях их увижу. Войсками на маневрах я был очень доволен, хотя начальники наделали много ошибок. Нового ничего нет, кроме известия, что Мегемет-Али наконец принял все предложения Порты, но надолго ли? Кажется, дело в Крите тоже гораздо важнее, чем полагали сначала. Это новая затея пропаганды, для поддержания зародыша беспорядков в Архипелаге; и дурак греческий король кажется здесь впутался: тут хорошего я не предвижу. Дела наши на Кавказе идут покуда хорошо. Джигеты подались; Чиркей в наших руках и распоряжения Головина хороши, что Бог даст далее! Тебе известно, что делается в Англии; не знаю, которая партия восторжествует, но надеюсь по крайней мере, что во всяком случае наши взаимные сношения не изменятся; дела их в Китае и Герате снова заварились, и не знаю, как кончат. Прощай, любезный отец командир, обнимаю тебя душевно; твой навеки искренно доброж.

Н.

Жена тебе кланяется.

0

18

1842 год

1

Царское Село

26-го мая (7-го июня) 1842 г.

Благодарю, любезный отец командир, за письмо твое от 20-го (1-го) числа. Пора было униятскому епископу прийти в разум и быть тихим; одного этого и просим, а прочее само придет, когда время настанет. Разделяю мнение твое, что Гутковскому можно дозволять жить в Лемберге, лучше чем в Риме, где он интриговать может; однако и в Лемберге не полагаю, чтоб он остался спокоен и не искал бы влияния на старую свою епархию; надзор все нужен. Касательно побегов в Пруссию я чрез Рауха жаловался на действия их полиции. Он спрашивал меня, наблюдается ли всегда у нас давать знать на границу о случившихся побегах, на что я ему ответа дать не мог, не знал, как в сих случаях поступается. Нет сомнения, что во время рекрутского набора много вновь бежит; но как за беглых должно брать других в рекруты, то полагаю, что за сим сами поляки строго наблюдать будут, чтобы их рекруты не могли укрыться. Во всяком случае, ежели деревни или места в Пруссии, где дается беглым укрывательство, нам известны, то следует о сем извещать пограничные власти. Ежели нас меньше пугают в прусских газетах, то это я полагаюсь, разве на время, а потом по-прежнему. Чернышев пишет мне, что весьма доволен осмотром войск, но что по гражданским учреждениям и в особенности в исполнении многое предстоит к совершенному изменению, и что он теперь только убедился, что я прав был, когда ему твердил, что, не видев сего края, нет никакой возможности судить о нем и еще менее хотеть применять к нему теоретические правила, на практике невозможные. Граббе теперь должен быть в действии, но не имею еще об том донесений; у Анрепа же отряд пошел в поход, и покуда без важного сопротивления. Ждем на днях сестру жены с мужем; потом принца Прусского, за ним короля, потом герцога Нассауского с братом и моего племянника, младшего сына Анны Павловны; так что скоро придется мне петь: Княже людеские собрашася... ох тих-тих-тих-ти!

Что видел войск, все к полному моему удовольствию; но засуха страшная меня пугает, впрочем, с юга известия лучше.

Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Навеки тебе доброжелательный Н.

Княгине целую ручки.

2

С.-Петербург

7-го (19-го) декабря 1842 г.

Не получая так долго твоих писем и, узнав про твое нездоровие, мой любезный отец командир, я начинал уже беспокоиться и тем более рад был получить письмо твое от 29-го ноября (10-го декабря).

Слава Богу, что ты себя лучше чувствуешь, но прошу тебя настоятельно более поберегаться. И здесь господствует род простудного гриппа, которым мы почти все были одержимы, но легко. Сведения о происходящем на прусской границе доказывают, как у них умеют лгать на наш счет, и сколько высшее их правительство или обмануто, или легковерно. Вообще порядок вещей у них до того ныне запутан, что не знаю и не понимаю, чем это кончится; мне кажется, что короля более и более путают, с тем, чтоб, запутавши, сказать ему: Бог с тобой! иначе понять мудрено, как человек с его умом может сам на подобное решаться. Банковское дело мне очень неприятно, ты прав, что мудрено будет решить, какой ход ему дать; и жду твоего уведомления. Туркуль не приехал и полагаю, что не он ли привезет мне от тебя дальнейшие подробности. Все это не делает чести ни бывшим директорам, ни Фурману, ни Грабовскому; где ж был их присмотр! Жаль мне Муравьева, он был добрый, усердный и хороший офицер; на месте его назначил я адъютанта моего ген.-май. Заса, он храбрый и хороший офицер, и под руководством гр. Герстенпвейга успеет приобрести должный навык в командовании. Радуюсь, что Горчакову легче; он хорошо делает, что продолжает водяное лечение; оно действительно приносит многим удивительную пользу. Нового ничего нет. В политике тоже с тех пор, как китайское и афганское дела кончены, последствия увидим. Жду донесений Ливена по сербскому делу; оно щекотливо, ибо поддержать права наши я должен, но решить в чужом деле тоже трудно и неловко.

Жена моя тебе кланяется, а я сердечно обнимаю.

Твои навеки искренно доброж. Н.

0

19

1843 год

1

С.-Петербург

14-го (26-го) генваря 1843 г.

Благодарю тебя, любезный мой отец командир, за письмо твое от 3-го (15-го) числа. Мне уже часто предлагали отвечать на статьи и брошюры, издаваемые за границей с ругательствами на нас. Не соглашался я на это по той причине, что кроме того, что считаю сие ниже нашего достоинства, и пользы не предвижу; мы будем говорить одну истину, на нас же лгут заведомо, потому не равен бой. Сильнее гораздо опровержение в самих делах, когда они доказывают ложь торжественно. Нынешнее усугубление злости возбуждается непонятными действиями Пруссии. Их неосновательность, опрометчивость и непонятные противоречия самим себе поставили всех в недоумение к чему это вести должно; и приступают к ним с требованием объяснения, в том числе и по торговым делам; чем же признаться, что они в требованиях к нам ошиблись, им легче было вывернуться, дав вид, что будто они просили за всех, а мы сего не хотели, согласясь для них одних. Как же нам тягаться с подобным образом действий? Мы идем часто прямой дорогой, а вот чем нам платят. Потому и теперь не могу согласиться заводить полемику; пусть лают на нас, им же хуже. Придет время и они же будут пред нами на коленях, с повинной, прося помощи. Папа с дочерью обошелся как нельзя лучше, а Максу говорил, что в Баварии вредят католической вере фанатизмом и нетерпимостью, каково? и он на попятный двор. Что за зима; у нас, все дождь, оттепель и снегу на дороге нет; небывалое дело, каково-то у вас? Что по войскам делается? Здесь все хорошо. Жена моя тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Твой навеки искренно доброж.

Н.

2

Александрия, близ Петергофа

8-го (20-го) июля 1843 г.

Наконец, только сегодня мог я добиться свободной минуты тебе писать, мой отец командир; давно я не был так мучим в разном роде, как сие последнее время. Благодарю за отчет по смотрам; надеюсь, что замеченные недостатки вскоре будут исправлены усердием начальников и бдительным твоим надзором. Побеги должны скоро уменьшиться и потом и прекратиться. Но цель наша скоро достигнется, ибо пруссакам не в терпеж и, видя свою ошибку, ищут, как бы воротиться к прежнему; я же жду, чтоб выговорили: виноваты; тогда все придет в прежний порядок, чего одного мы желали. Дела сербские все еще не кончены отказом двух главных бестий выехать: теперь не знаю, удастся ли новому князю их выслать, чего я требую; не то надо будет употребить силу. Для сего назначу известные тебе войска. Здесь все идет очень хорошо. Войсками я отменно доволен, из приказов увидишь, что смотрел стрельбу в цель и что результат весьма удачный; в особенности во всех образцовых войсках и в 3 стрелк. бат.], который заметно хорош был. Притом у него в лагере ни одного больного, а всего с дальними госпиталями 4 челов., вообще больных на 54 тысячи не более 300 человек и умерших в месяце 7 человек! У меня госпиталь в семье, Саша и жена его в кори, дочь близка к родам и старшая внучка опасно больна коклюшем и гастрической горячкой. Это при всех других заботах меня доконает. Но при этом Бог порадовал нас сговорить дочь Александру за прин. Гессенского, которым я очень доволен. Вот все мои новости. Желаю, чтоб Карлсбад тебя совершенно восстановил. Не могу похвалиться моим курсом вод; много было забот, а нужен покой. К концу маневров привожу гренадер, всего будет близ 80 т войска. Потом 20-го августа (1-гo сентября) пущусь в путь. Жена моя тебе кланяется, а я сердечно обнимаю.

Твой навеки искренно доброж. Н.

0

20

1844 год

1

С.-Петербург

12-го (24-го) генваря 1844 г.

Поздравляю тебя, мой любезный отец командир, с новым годом и благодарю за письмо от 3-го (15-го) числа. Дай Бог, чтоб сей год прошел тихо и без всяких потрясений. Ежели б не было постоянно противоречий в действиях короля Прусского, так можно б было радоваться последним его мерам, вновь доказавшим, что он не хочет потакать либерализму; но это уже не впервой, а надо опасаться, что неожиданно опять будет что-либо, которое уничтожит всю пользу сего урока. Главная беда та, что исчезло доверие, как в подданных к нему, так и во всех нас, ибо никто не может положиться на его постоянство. На Кавказе покуда притихло; после удачного дела под Казачищами, Шамиль ушел в горы. Войска дрались славно; а линейные казаки вновь показались молодцами, равно и прочие казаки. Я всегда намерен был и есть усилить число их, но на то не доставало земли на левом фланге, которую теперь мы приобрели. Впрочем, нового ничего. Готовимся с помощью Божией к свадьбам. На днях делал смотр гарнизону и был очень доволен. Когда воротится Туркуль, и как идет дело о законах?

Обнимаю тебя душевно, навеки тебе искренно доброж.

Н.

Жена тебе кланяется.

2

С.-Петербург

7-го (12-го) февраля 1844 г.

Благодарю тебя, любезный мои отец командир, за письмо от 30-го генваря. Вчера узнал я от княгини, что ты опять страдаешь кашлем, и будто бы это коклюш; ради Бога берегись! Ты знаешь, дорог ли ты мне; и всей России, грешно б было тебе шутить своим здоровьем, а в твои лета коклюш не легкая болезнь; настоятельно прошу тебя лечиться не как-нибудь, но так, чтоб дурных последствий не могло остаться. У нас с неделю холод нестерпимый и метели; сегодня было 26о. По сегодняшним донесениям король Шведский все в опасном положении; потеря его для нас не равнодушна и по дурному духу в Швеции, и по слабости наследника. Меттерних сообщил нам весьма неблагоприятные сведения про готовящийся бунт в Италии; ожидают высадки из Мальты и Корсики, с намерением атаковать Рим и основать общую итальянскую республику. Эта каша, ежели заварится, не легко будет Австрии вновь разжевать. Тут верно вмешается каналья L. Phylippe (Луи Филипп (фр.)), да и Англия не останется зрительницей. Да при атом чуть не готовится ли что-то и Галиции; там открыт заговор между офицерами полка Бертольди, и разбирается; в это дело замешались помещики и ксендзы; тем лучшее лишь бы разобрали строго. В Позене ничего не найдут, ибо не умеют; одно то хорошо, что по крайней мере явно не будут полякам потакать как доселе. С Кавказа нового ничего нет. Дерзость L. Phylippe начинает выходить из меры, и кажется, всем надоело, но никто не смеет это выговорить; я его щелкнул по носу за дерзкие угрозы. [...] Здесь все тихо и хорошо; и слава Богу, дожили до покоя; я уморился от этой суетной жизни. Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Твой навеки искренно доброж.

Н.

3

Царское Село

1-го (13-го) августа 1844 г.

Пораженный тем же тяжелым ударом, как и ты, любезный мой отец командир, солью мою невыразимую скорбь с твоею, ибо чувствовал заранее и теперь вполне ощущаю то, что и твое отцовское сердце терпит; на это слов нет и кто прошел чрез подобное, может только смиряться пред Богом и говорить от глубины растерзанного сердца: да будет воля Твоя! Медлил я отвечать на первое твое письмо, потому что не мог духом собраться все это время, чтоб взяться за перо; почти 9 недель ожидания того, что третьего дня совершилось, так сокрушили мою душу, что я с трудом исполнял часть только своих обязанностей, ибо все это время был занят другой - святою. Наконец Богу угодно было прекратить страдания нашего ангела и призвать его к себе! и мы, хотя с сокрушенным сердцем, благодарим Господа, ибо он ангелу дал верно ангельское место. Теперь в грусти одно утешение - молитва и служба; я займусь по-прежнему всеми обязанностями, и авось Бог подкрепит нас. Какие плачевные вести сообщил ты мне! что за всеобщие пагубы! Несчастным помочь должно немедля и во чтоб ни стало. Я желаю, чтоб имя покойной моей дочери было связано с благодеянием для варшавских бедных, и велел Туркулю тебе о том донести. Необходимо употребить все усилия, чтоб исправить как наискорее повреждения в крепостях, и придумать, как впредь предотвратить, ибо нельзя ручаться, чтоб не повторилось. Боюсь в особенности за цитадельскую оборонительную казарму, ибо всегда находил расположение ее опасным от обвалов крутости. Нельзя не быть довольно осторожну. Полагаю, что посадка сплошь до верху вернее всего. Глупый выбор варшавских каноников верно плод происков или страха; должно ли нам согласиться, этот вопрос не умею я решить. Скверный дух в крае должен быть, но уступать ему не должно, и не уступим. Покуда покушение на короля Прусского кажется не плод какого-нибудь заговора или общества, но легко быть может, что есть последствие разврата мыслей, более и более овладаюшего умами, вследствие неслыханных мерзостей, ежедневно появляющихся везде. В этом роде гаже les Mysteres de Russie ничего еще не читывал. Прочти. Войск здесь я почти не видал, ибо не мог отлучиться; надеюсь 7-го (19-го) и 8-го (20-го) чисел собраться с силами и увидеть хоть одно ученье и один маневр. Радуюсь, что 2-м корп. ты доволен, желаю, чтобы с прочими было тоже. Теперь прощай, да подкрепит нас Бог на наши обязанности и да сохранит нам милых.

Навеки твой искренно доброж. Н.

Про Кавказ не пишу, начало было хорошо, но идет в даль, что не хорошо.

4

Гатчина

18-го (30-го) сентября 1844 г.

Вот уже три недели прошло, как получил я твое письмо от 26-го августа, любезный отец командир, а не мог собраться тебе отвечать. Начну с искренней благодарности за участие в нашем горе. Мы оба чувствуем одно. Покоримся смиренно воле Божией. С удовольствием узнал я, что ты войсками был доволен, жалею, что в нынешнем году не мог ничего видеть, авось в будущем можно будет. Сегодня кончились два дня малых маневров, которыми я был очень доволен; все шло в большом порядке и с знанием дела. Но погода стоит скверная, то и дело, что дожди. В политике нового ничего нет; мир французов с Мароком на время исправил отношения Франции с Англией, удалив на время предлог к разрыву; но доверие друг к другу исчезло совершенно, и мир на волоске; первый предлог достаточен будет к войне. Вот плоды мнимой дружбы. Германия крепко больна; действия короля Прусского ее не излечат, и из всего этого выведем одно заключение, что нам должно быть готовыми. Дабы же быть готовыми, надо довершить внутреннее устройство и бдительно подавлять всякие попытки, даже отдаленные, к ниспровержению законного порядка; с этими людьми милосердию нет места.

Тяжелый сей год лишил меня на днях моего верного Бенкендорфа, которого службу и дружбу 19 лет безотлучно при мне не забуду и не заменю, все об нем жалеют.

За сим прощай, мой любезный отец командир, обнимаю тебя душевно. Навеки твой искренно оброж. Н.

Жена моя тебе кланяется.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Записки и письма императора Николая Павловича.