Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Записки и письма императора Николая Павловича.


Записки и письма императора Николая Павловича.

Сообщений 21 страница 25 из 25

21

1845 год

1

С.-Петербург

30-го генваря (12-го февраля) 1845 г.

Хотя полагаю, что ты уже в дороге, мой любезный отец командир, но пишу тебе в ответ на письмо твое от 16-го (28-го) генваря. Ты знаешь уже, что за несчастье вновь нас постигло! непостижима воля Божья, а пред ней должно нам смиряться, но тяжело остающимся! - По приезде твоем переговорим о многом, нам угрожающем; политический горизонт более и более чернеет; и нам должно готовиться на упорный бой, ежели не физический, то на моральный, с которым может быть еще труднее бороться. Потому надо нам усугубить усилия и отстранить все, что у нас нам угрожает и устроить все так, чтоб в этом хотя быть с свободными руками. Мнимая папская булла - скорее счастливое появление, потому что многим откроет глаза, и разуверит на счет мнимого католического усердия, служащего одной маской чисто революционным замыслам; и потому ежели уступать нам в справедливых наших намерениях устранить все опасением раздражать или пугать католиков, мы сами им служить будем, то есть революционному духу. Настало время, повторяю, когда следует нам поступать решительно, довершая не довершенное и становясь твердой ногой там, где мы покуда еще живем пришельцами; вот будет предмет наших занятий. Прочее при свидании.

Обнимаю тебя душевно; навеки тебе доброж. Н.

Жена моя тебе кланяется.

2

Александрия близ Петергофа

7-го июня 1845 г.

Восемь дней, как я воротился, любезный мой отец командир, и сегодня только могу тебе писать. Начну с моей душевной благодарности и признательности за отличное состояние всего, что тебе подведомо. Кн. Горчаков тебе уже донес, в каком отличном состоянии я нашел 4-й корпус; я смело скажу, что не только что он хорош, но что я полагаю, не лучший ли он из четырех корпусов армии. Ежели взять во внимание с какими препятствиями бороться надлежало, чтоб представиться столь отлично, то нельзя не отдать полной справедливости как ген. Чеадаеву, так и всем его помощникам; одно усердие могло представить подобное. По возвращении сюда нового ничего не нашел, кроме нестерпимого холода; сегодня первый день, что ветра нет и что солнце греет. С Кавказа ничего, только пишет Воронцов, что все готово и что колоннам дано повеление трогаться. Будущая почта вероятно привезет донесение, что он вступил в горы. Напиши мне, каков ты и начал ли лечиться? Жену нашел я почти как оставил; биение сердца не прекращается, и холод ей не в пользу. Больных здесь тьма, и в простом народе горячки. На будущей неделе начинаются маневры, могут быть любопытны.

Жена моя тебе кланяется; целую ручки княгине и обнимаю тебя душевно. Навеки твой искренно доброж. Н.

Проезжая через Гомель, на станции между Добрянки и Песочной Буды, нашел я более 200 нищих, калек, старух и детей; жалуются, что арендатор не кормит и что худо жить; главного, Баранова, я не видел, но велел ему сказать, чтобы ехал на место и привел в порядок и что тебя уведомлю о непростительной беспечности и беспорядке и жалобах на управление; ибо знаю, сколь противно твоим намерениям. Обрати на это внимание.

3

Палермо

18-го (30-го) октября 1845 г.

Благодарю, мой любезный отец командир, за письмо твое от 3-го (15-го); дай Бог, чтоб нужда, тобой описываемая, могла несколько облегчиться принятыми мерами. Перевод войск, как ты предлагаешь, я принимаю. Здесь нас везде принимают как нельзя лучше; и в народе, и в публике, и в королевских семействах. Видел в Милане Австрийский гарнизон, весьма порядочный; в Генуе кадры, по 120 человек с офицерами, но бат. Сардинские весьма посредственные; и вчера здешний гарнизон очень порядочный по наружности. Впрочем, ничего не знаю; здесь такая глушь, что ничего не слыхать. Обнимаю от души.

Жене моей несколько лучше, тебе кланяется. Н.

Дай знать по телеграфу, что здесь все благополучно и жене моей.

4

Палермо

23-го октября (7-го ноября) 1845 г.

Письмо твое от 10-го (22-го) получил я, мой любезный отец командир. Речь короля Прусского была мне известна, но новая дерзость магистрата только что до нас дошла; легко предвидеть, к чему подобное ведет, никто в сем не обманывается; один король хочет быть в заблуждении! Ты хорошо сделал, что писал в Берлин насчет дерзости журналов, хотя уверен я, что все даром, потому что там все так идет. Новая канальская выдумка поляков о монахинях произвела в Риме желаемое ими действие; баба, которую они нарядили в сию должность, там, и ей делается формальный допрос. Мы никогда не спасемся от подобных выходок, ибо ныне иначе не воюют, как ложью. Здесь покуда все тихо и хорошо. Принимают нас во всех сословиях как нельзя лучше, и простой народ приветлив до крайности.

Жене моей немного лучше, она тебе кланяется, а я сердечно обнимаю. Твой навеки искренно доброж.

Н.

0

22

1846 год

1

С.-Петербург

7-го (19-го) февраля 1846 г.

Искренно благодарю тебя, мои любезный отец командир, за поздравление с помолвкой нашей Оли, слава Богу, что она нашла тоже себе по сердцу, достойного себя, вовсе неожиданно нам было подобное и мы в том видеть хотим Божие благословение. Будем надеяться на милость Его и впредь. Кажется, эта свадьба, как говорят, не нравится ни в Берлине, ни в Вене, но Бог с ними, не мешайся они только в наши дела. Покуда пруссаки кажется поиспугались тому, что у них открылись, очень им здорово. Хотя не верю истинно, а еще менее возможности исполнить замыслы у нас, но не мешает и нам держать ухо востро, что думаю и делается. Здесь холода непомерные, с моего приезда только два раза было 7°, а то никогда менее 12°, а сегодня опять 27°. Больных в народе, теперь и в войсках, очень много, госпитали полны, и всем должно отказывать в приеме за недостатком места. Впрочем, нового ничего. Обнимаю от души.

Навеки твой искренно доброж. Н.

Куда девался Туркуль?

2

С. -Петербург

24-го февраля (8-го марта) 1846 г.

Слава Богу! слава тебе, мои отец командир, дело вел прекрасно, и за то и славный конец. Признаюсь, что не могу довольно выразить тебе моей радости, что мы под носом выгнанных из Кракова австрийцев поспели ранее всех и заняли Краков. Теперь и более силы будет поставить на нашем, ибо мы, а не австрийцы, не пруссаки, заняли Краков. Меня душевно радует тоже поведение мужиков у нас; награждай щедро и более усердствующим давай медали; надо сколь можно их поощрять и награждать и за верность и усердие. Известия, которые привез мне вчера Коновницын из Галиции, весьма любопытны. Мне кажется, что комюнизм, ибо он точно есть, мужики там поняли по-своему, то есть резать помещиков при первом законном предлоге. Здесь оно хорошо, но опасно дать этому развиться. Теперь настало время соседям наказывать виновных, будет ли у них столько духу? Сегодня писал я к ним, что требую уничтожения Кракова, не хотят взять его австрийцы, как условлено в Теплице, возьму я, ибо мы вошли; но не желаю того. Французы и Англия может быть протестуют по Венскому конгрессу, но так как Бельгию по революции они же отняли у Голландии, то имеем и мы право по революции же уничтожить это вредное гнездо, и уничтожим. Принятые тобой меры нахожу прекрасными, но побереги войска и лишних не держи на площадях, тогда как жители теперь обезоружены и все притихает. Сомнительных молодцов-помещиков хорошо бы прибрать к рукам. [...] Как ведут себя духовные? Любопытен знать, исправно ли явятся бессрочные в Царстве, всякому, кто явится исправно, вели выдать по злоту серебра, тоже дай войскам, вошедшим в Краков, и по 1/2 злота серебра прочим, в отрядах бывшим. Спроси у эрцгерцога, какие у него и от кого сведения на счет бунта, готовящегося в Петербурге ко Святой, о которых начальник полиции говорил поновницыну, подобного нельзя упустить из виду, не проясняя. Посмотрим, как у них-то кончится и что будет в Венгрии.

На днях пришлю тебе твоего сына. Прощай, мой любезный отец командир, обнимаю тебя от души, навеки твой искренно доброж.  Н.

3

Москва

14-го (26-го) марта 1846г.

Получил здесь два твоих письма, мой любезный отец командир, и за оба весьма благодарю. Слава Богу, что все продолжает быть спокойным, и благодаря твоим мерам и сделанному примеру над Седленкими злодеями не полагаю, чтоб нашлись довольно смелые вновь что попробовать. Радуюсь очень, что наконец австрийцы совершили над Чарторижским меру, которую по справедливости следовало им исполнить тогда, когда уже у нас он политически предан смерти как государственный изменник; тогда бы смело сказать можно, ничего бы теперешнего у них не произошло. Нет сомнения, что теперь конечный ему и всей эмиграции удар; не полагаю, чтоб могли оправиться, хотя у пруссаков найдут еще долго опору. Все, что Фонтон по сему пишет, очень любопытно; их стыд, что опоздали и удивление нашей быстроте - прекрасно. По краковскому делу я с тобой не согласен. Брать себе ничего не хочу. Дело решено еще в Теплице, Краков должен быть австрийским, а не прусским, так этому и быть. Но ежели хотят австрийцы поменяться и отдать мне Галицию, взамен всей Польши по Бзуру и Вислу, отдам, и возьму Галицию сейчас, ибо наш старый край. Ты очень хорошо сделал, что воли мужикам не даешь, их дело слушаться и, под предлогом усердия, не нарушать порядка и повиновения. Накормить и помогать должно, сколько можно. Отпускных не сбираю, так как ты не хотел, на что ты уполномочен был. Здесь был всем весьма доволен, видел 6 полков 6-го корпуса, смело скажу отличных во всем; Тимофеев колдун, на корпус в 54 т. человек нет и 500 больных, а рекрут 54 т.!!! славно, и что за лица, весело глядеть.

Прощаюсь, в обратный путь после обеда. Обнимаю тебя от души, навеки твой искренно доброж.  Н.


4

Царское Село

8-го (20-го) ноября 1846 г.

Любезный мой отец командир, Саша тебе вручит это письмо; может быть, когда его получишь, уже известна тебе будет роковая весть из Вены! В таком случае прошу тебя сей час велеть выбрать 1 офицера, 2 урядника и 8 казаков линейных, самых видных и надежных, и с одним из твоих адъютантов пошли сейчас же в Вену, для принятия тела, и сопровождения и караула при нем, до Петербурга. Перевоз Михаиле Павлович поручает ген.-лейт. Бибикову, который сегодня же едет в Вену; вели команде быть в его распоряжении. Полагаю, что брат согласится перевозку учинить без церемонии, просто в закрытой карете; в таком случае ни встреч, ни церемоний нигде быть не должно, и тело повезено будет по почте. Но ежели брать пожелает, чтоб перевозка делалась церемониально, то надо будет нарядить сотню казаков на границу и провожать таким же образом. На ночлегах ставить роту в караул, а в Варшаве тело поставить в соборе, и принять архиерею; далее же везти тоже под конвоем казачьей сотни до того же места, где отсюда вышлю принять другим конвоем, что определится в свое время. Но повторяю, надеюсь, что брат согласится перевозку делать просто, келейно и по почте. Так как на днях должно быть в Кракове объявлено присоединение к Австрии, то легко быть может, что будут беспорядки и дорога будет не безопасна; в таком случае я прошу сыну не дозволять ехать тем путем, а обрати его на Шлезию; даже и в таком случае, ежели ты полагать будешь, что проезд его через Краков может подать повод к неприличным изъявлениям. Горе наше велико и отразилось опять на здоровьи жены, молю Бога, чтоб ожидающие нас тяжелые сцены вновь не испортили пользу лечения в Италии, и боюсь этого! Нового ничего, Франция и Англия ныне в нас ищут, ибо обоим мы нужны, но я неподвижен и смотрю на них с презрением. На Кавказе у Бебутова было славное дело, какого давно не было, и теперь все тихо.

Обнимаю тебя от души, жена тебе кланяется, целую ручки княгине. Твой навеки искренно доброж.

Н.

0

23

1847 год

1

С. -Петербург

5-го (17-го) февраля 1847 г.

Четыре дня тому, как получил твое письмо, любезный отец командир, за которое душевно благодарю. И так вот, чего мы опасались, сбылось! Пруссия из наших рядов выбыла и ежели еще не перешла в ряды врагов, то почти наверно полагать можно, что через малое время, и вопреки воле короля, станет явно против нас, то есть против порядка и законов!

Нетерпение короля чванствовать перед своими камерами побудило его без всякой причины их теперь же созвать, как бы в доказательство, что смеется над нами и над теми, которые не переставали ему выставлять всю безрассудность этой затеи! что из этого выйдет, один Бог знает. Но одно уже положительно: нас было трое, теперь мы много что двое; но за то отвечаю положительно, что я тверже и непоколебимее пребуду в правилах, которые наследовал от покойного Государя, которые себе усвоил и с которыми с помощью Божьею надеюсь и умереть. В них одних вижу наше спасение. Ежели же обратиться к самому этому новому положению или конституции, то в ней столько странностей и даже противоречий, что мудрено и понять. Между тем Мейндорф уже пишет про неудовольствие дворянства за преимущество, дарованное одной части из их сословия без уважительной причины, стало уже есть зародыш неудовольствия даже в высшем сословии; добрые люди находят, что все это лишнее, и не постигают пользы всему; а либералы смотрят на это, как на первый будто шаг в их смысле, но отнюдь не как на конец того, что король даровать должен; - спрашиваю, кого же удовлетворил король? и сам себя назвал в подчиненные, стало не он один уже правит, а зависит от 600 человек. Гадко и грустно!

Спасибо, что убавил сенаторов, а желал бы и еще. Известие о затеях на тебя в Скерневицах доказывает, что тебе всегда должно быть осторожным, и прошу вперед брать караул. Когда-то мы с тобой увидимся? и когда будешь сюда? Весной жена сбирается в Варшаву, куда ее провожу; но смотр корпуса полагаю осенью. Жду от тебя, где решил быть смотру 4-го корпуса. Очень жалею болезненности в маршевых бат. 6-го корп., казалось приняты были всевозможные меры к их сбережению.

Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю.

Навеки твой искренно доброж. Н.

Целую ручки княгине.

2

Елагин Остров

1-го (13-го) июня 1847 г.

Вчера я получил твое письмо, мой любезный отец командир. Я совершенно согласен на отмену сбора войск второго корпуса при Ковне; и даже не настаиваю, чтоб собрать одну дивизию при Дюнабурге, другую при Бресте; ибо и там будет дорого. На сей год надо довольствоваться во втором корпусе сборами по полкам или по бригадам, где сие можно. Так и распорядись; но за то на будущий год надо будет второй корпус непременно собрать, дабы не отстал в общих движениях. Цены на хлеб и здесь упали по известиям о хорошем урожае за границей почти везде; желательно, чтоб и у нас был таковой же, но покуда сведения не положительны и разноречивы. У нас только четвертый день, что настало лето. Известие из Пруссии ежедневно хуже, и не в галоп, а в карьер идет к разрушению, и исход, по-моему, и близок и несомненен самый пагубный. Бранят министров; соглашаюсь, что они действуют как нельзя хуже; но справедливо ли их одних винить, когда они исполнители воли, которой не понимают сами? Здесь все тихо и хорошо; войсками на смотру я был весьма доволен. Больных все много и смертность велика. На Кавказе развилась снова холера и дошла до Шемахи и Дербента; опасаюсь, что и мы не уйдем от нее, ежели не в сей год, так на будущий - ужасно! Торговля идет славно; подати поступают гораздо исправнее прошлого года, а в кредитную кассу уже поступило за всеми выдачами 132 мил. наличных золотом и серебром, и продолжает поступать по миллиону и более в неделю; состояние банков тоже цветуще, словом, дай Боже, чтоб шло так и впредь.

Жена тебе кланяется, а я обнимаю от всей души. Целую руки княгине.

Твой навеки искренно доброж. Н.

Клейнмихелю велел я сообщить тебе замечание Вистхера на происшествие на железной дороге; ни я, ни он, мы не можем понять, как контр-марш вагоном быть мог, ибо сему примеров нет; очень нужно для нас все подобное приводить в ясность, для предупреждения подобного и здесь.

3

Петергоф

10-го (22-го) июля 1847 г.

Третьего дня утром я получил твое письмо от 4-го (16-го), мой любезный отец командир, за которое тебя душевно благодарю. Признаюсь тебе, что я не совсем разделяю мнение твое на счет исхода Сейма в Берлине; мне кажется, что король, своими явными противуречиями между слов и дел, в конец себя уронил в мнении всех честных и благомыслящих людей, говоря одно, делал другое; последний отказ его никого не успокоил, никого не удовлетворил, и все оставил в таком тяжком недоумении будущего, что вряд ли что может быть хуже этого положения. Между тем революционная партия узнала свои силы, показала много умных говорунов и всю слабость так называемой правительственной стороны, и что всего хуже, она выставила всю неосновательность короля, и прикрылась мнимой личиной привязанности к нему; и под этой-то личиной готовится во всем грозная будущность порчею понятий, общего мнения массы народа, сию пору чуждой еще подобных мыслей; но неминуемо должной испортиться от непрестанной адской работы революционистов. Старой Пруссии нет, она погибла невозвратно; нынешняя ни то ни се, что-то переходное, а будущее ужасно - вот мое убеждение, от которого желал бы, но не могу отойти. Пугает меня, что пишешь про урожай; здесь тоже холод и ветры; это не лето; но известия про урожаи не худы. Холера дошла до Пятигорска и кажется пошла на запад; на восток далее Кизляра ее не было еще покуда. Радуюсь, что лихорадки слабеют; но вижу по рапортам, что глазных много; от чего это? - ужасно, буде болезни расплодятся. Здесь нового ничего; учений не начинал еще, ибо Михаил Павлович смотрит. В моих проектах перемены нет, думаю ехать около 2-го (14-го) сентября в Киев и быть 8-го (20-го) или 10-го (22-го).

Жена тебе кланяется; целую руки княгине; а тебя душевно обнимаю.

Твой навеки искренно доброж.  Н.

4

С.-Петербург

27-го октября (8-го ноября) 1847 г.

Благодарю тебя душевно, мой любезный отец командир, за письмо и радуюсь, что ты отделался от мучительной боли в ухе; опасаюсь, не в Новогеоргиевске ли ты простудился, ходя со мной? По возвращении моем здесь я нашел все в порядке; но все готовятся к холере, которая хотя медленно, но все к нам подвигается. Покуда в Москве она гораздо слабее действует, чем в прошлый раз, разве весной разовьется, сюда ее тоже не ранее ожидаю. В политике нового ничего. Английская денежная криза и здесь чувствительна, я послал их банку 4 милл. золотом, дабы хотя несколько оживить торговлю с нами; не знаю, удастся ли? Швейцарии угрожает близкая междуусобная брань; многие однако сию пору сомневаются, чтоб дошло до того. При этом случае ничтожность Германского союза вновь показалась и весьма разительно. Австрия предложила выставить войска союза вдоль по границе; король Вюртембергский сейчас согласился, лишь бы Бавария и Баден сделали то же. Но эти два отказались; и Баден, говоря, что если было б это мерой, предписанной Франкфуртским сеймом, так бы послушался, а предложение Австрия отвергает! Как тебе это нравится? - хоть плюнь на них! Сколачиваю смету; я кряхчу, трудно, все расходы растут, уменьшении в ценах мало в сравнении других прибавок, и не знаю, как покроем.

Жена тебе кланяется, а я от души обнимаю.

Твой навеки искренно доброж.  Н.
Мое почтение княгине. Каков Ден?

5

С.-Петербург

27-го ноября (9-го декабря) 1847 г.

Благодарю, любезный отец командир, за письмо от 20-го ноября (2-го декабря). Записку Гульдмана читал с любопытством; очень быть может, что Вельцу отсюда сообщают дурные сведения наши негодяи; что их довольно, в том нимало не сомневаюсь; клеймить или изобличить их нелегкое дело, и я их не знаю. По газетам вижу, что приговор над познанцами произнесен; теперь надо знать, как король смягчит, ибо нет в том сомнения. Хорошо уже то, что приговор правильно произнесен. Швейцарские дела весьма важны; слабость, равнодушие и нерешимость причиной, что среди Европы дал восстать в высокой степени радикальной силе. Теперь хотели было меня завлечь в пустословие с ними, как бы можно было с бешеными говорить как с находящимися в здравом рассудке. Я решительно отказался, разве согласны будут выставить войска на границе Швейцарии, которые придадут силу нашим словам; и в случае отказа нас слушать, могли б войти в Швейцарию. Теперь уже Зондербунд исчез; и огонь мятежа готов вспыхнуть в Южной Германии; ежели и теперь не очнутся, то я убежден, что в скором времени все будет там вверх дном. Вообще все в такой бестолочи, в таком пошлом положении, что и тошно говорить.

Вчера сын мой Константин присягал и поступил на действительную службу; дай Боже, чтоб он пригодился государству; ума у него довольно. Здесь глупых толков много; покуда важного ничего, но мы остро следим и не зеваем. Холера держится в Москве по-прежнему, но здесь ее нет, ни по дороге. Зимы досель вовсе нет, Нева чиста как среди лета; сырость непомерная и свету нет. Жаль мне нашего Дена, все надеюсь, что поправится. Да ты сам как себя чувствуешь? Прощай, мой любезный отец командир. Жена тебе кланяется; целую руки княгине, а тебя душевно обнимаю.

Твой навеки искренно доброж. Н.

Письма были опубликованы в 1896 году в V томе монументального труда кн. А.П. Щербатова "Генерал-фельдмаршал князь Паскевич, его жизнь и деятельность". Павел Иванович Бартенев с согласия автора труда А.П. Щербатова опубликовал выдержки из 76 писем Николая Павловича за 1832-1847 гг. в "Русском архиве" (1897. N 1-4).

Иван Федорович Паскевич (1782-1856), за победы на Кавказе получил титул графа Эриванского, после подавления польского восстания 1831 года был наместником Царства Польского. С Николаем Павловичем фельдмаршала связывала давняя дружба, когда Паскевич был начальником великого князя. С того времени Николай неизменно называл Паскевича "отец командир".

0

24

Письма императора Николая I родным.

О событиях декабря 1825 года

14 декабря 1825 - 14 июля 1826

1. Марии Павловне

С.-Петербург, 14 декабря 1825 г.

Молитесь за меня Богу, дорогая и добрая Мари! Пожалейте несчастного брата - жертву воли Божией и двух своих братьев!

Я удалял от себя эту чашу, пока мог, я молил о том Провидение и я исполнил то, что мое сердце и мой долг мне повелевали.

Константин, мой Государь, отверг присягу, которую я и вся Россия ему принесли. Я был его подданный: я должен был ему повиноваться.

Наш Ангел должен быть доволен - воля его исполнена, как ни тяжела, как ни ужасна она для меня.

Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата; он нуждается в этом утешении - и пожалейте его!

Николай

2. Константину Павловичу

С.-Петербург, 14-16 декабря 1825 г.

Дорогой, дорогой Константин! Ваша воля исполнена: я - Император, но какою ценою, Боже мой! Ценою крови моих подданных! Милорадович смертельно ранен. Шеншин, Фредерике, Стюрлер - все тяжело ранены. Но наряду с этим ужасным зрелищем сколько сцен утешительных для меня, для нас! Все войска, за исключением нескольких заблудшихся из Московского полка и Лейб-гренадерского и из морской гвардии, исполнили свой долг как подданные и верные солдаты, все без исключения.

Я надеюсь, что этот ужасный пример послужит к обнаружению страшнейшего из заговоров, о котором я только третьего дня был извещен Дибичем. Император перед своей кончиной уже отдал столь строгие приказания, чтобы покончить с этим, что можно вполне надеяться, что в настоящую минуту повсюду приняты меры в этом отношении, так как Чернышев был послан устроить это дело совместно с графом Витгенштейном; я нисколько не сомневаюсь, что в первой армии генерал Сакен, уведомленный Дибичем, поступил точно так же. Я пришлю вам расследование или доклад о заговоре, в том виде, в каком я его получил; я предполагаю, что вскоре мы будем в состоянии сделать то же самое здесь. В настоящее время в нашем распоряжении находятся трое из главных вожаков, и им производят допрос у меня.

Главою этого движения был адъютант дяди, Бестужев; он пока еще не в наших руках. В настоящую минуту ко мне привели еще четырех из этих господ.

Несколько позже.

Милорадович в самом отчаянном положении; Стюрлер тоже; все более и более чувствительных потерь! Велио, конной гвардии, потерял руку! У нас имеется доказательство, что делом руководил некто Рылеев, статский, у которого происходили тайные собрания, и что много ему подобных состоят членами этой шайки; но я надеюсь, что нам удастся вовремя захватить их.

В 4 часа.

Бедный Милорадович скончался! Его последними словами были распоряжения об отсылке мне шпаги, которую он получил от вас, и об отпуске на волю его крестьян! Я буду оплакивать его во всю свою жизнь; у меня находится пуля; выстрел был сделан почти в упор статским, сзади, и пуля прошла до другой стороны.

Все спокойно, а аресты продолжаются своим порядком; захваченные бумаги дадут нам любопытные сведения. Большинство возмутившихся солдат уже возвратилось в казармы, за исключением около 500 человек из Московского и Гренадерского полков, схваченных на месте, которых я приказал посадить в крепость; прочие, в числе 38 человек гвардейского экипажа, тоже там, равно как и масса всякой сволочи (menue canaille), почти поголовно пьяной. Часть полков Гренадерского и Московского находилась в карауле, и среди них - полнейший порядок. Те, которые не последовали за сволочью, явились с Михаилом в отличнейшем порядке и не оставляли меня, настойчиво просясь броситься в атаку, что, к счастию, не оказалось необходимым. Две роты Московского полка сменились с караула и, по собственному почину, под командою своих офицеров, явились присоединиться к своему батальону, находившемуся возле меня. Моряки вышли, не зная ни почему, ни куда их ведут; они отведены в казарму и тотчас же пожелали принести присягу. Причиною их заблуждения были все лишь одни младшие офицеры, которые почти все и вернулись с батальоном просить прощения, с искренним, по-видимому, сожалением. Я разыскиваю троих, о которых нет известий.

Только что захватили у князя Трубецкого, женатого на дочери Лаваля, маленькую бумажку, содержащую предположения об учреждении временного правительства с любопытными подробностями.

3. Михаилу Павловичу (сокращ.)

Петергоф, 17 мая 1826 г.

Поздравляю тебя от всей души, любезный Михаиле, с счастливым разрешением жены твоей и с новой прибылью фамилии. Принимаю Елизавету Михайловну с совершенною милостию и надеюсь, что будет так же мила, как и старшая ее сестрица. Нам надо было иметь случай порадоваться после столько печальных случаев. Я передал madame Nicolas твои порученья, и она тебя очень уверяет в своих милостях.

Я тебе могу донести, что все здесь, Богу благодаря, все в порядке. Сегодня утром учил я драгун и с особым удовольствием сказать могу, что я был  отменно доволен. Офицеры весьма поправились в езде, можно даже сказать, что ездят хорошо и смело, а дело свое знают прекрасно: сметливы, живы, словом, прекрасно. Вечером хотел улан учить, но все шло столь непростительно дурно и даже  ошибочно, что я уехал с ученья, оставя Чичерина их распекать; во всякое другое время я строго б взыскал за подобное неряшество и непростительное незнание дела, но на сей раз так оставил.

Видно у вас на наш счет такие же нелепости распушают, как у нас про вас; но я надеюсь, когда дело кончится с молодцами в крепости, так все придет в рассудок. А не мешало б очень добраться [до] источников или разглашателей; но трудно.

Про твой приезд скажу тебе, что ежели, с помощью Божией, у тебя дома все хорошо будет, то не мешает тебе приехать на несколько дней - подписать доклад комитета и быть при начале, если не до самого конца суда; но все сие есть только "хорошо бы", а вовсе не необходимость.

От брата получил я вчера письмо; он, слава Богу, здоров, и сестре лучше. Я еду завтра на рейд в Кронштадт видеть эскадру - 3 корабля и 9 фрегатов. Петергоф прелестен. Поцелуй ручки жене своей и обними Марию и Елизавету Михайловну от имени дяди с длинным носом. Прощай, Бог с тобой.

Твои навеки

Н.

Нашим молодцам мой поклон.

4. Михаилу Павловичу

Елагин Остров, 20 мая 1826 г.

По обещанию нашему, уведомляю тебя, любезный Михаиле, что следствие кончено, и рапорт комиссии переписывается. Если положение жены твоей позволит тебе ехать, и матушка отпустит, теперь самое время тебе приехать подписать, быть здесь во время суда и воротиться в Москву к крестинам твоей маленькой. Но я повторяю, что это в том только случае, если ты можешь без опасения ехать.

Здесь все в порядке; Лоло тебе расскажет. Прощай, жене ручки поцелуй и обними твоих маленьких. Кланяйся всем нашим товарищам.

Твой навеки

Н.

5. Марии Федоровне

Царское Село, 25 июня 1826 г.

...Что касается моего поведения, дорогая матушка, то компасом для меня служит моя совесть. Я слишком неопытен и слишком окружен всевозможными ловушками, чтобы не попадать в них при самых обычных даже обстоятельствах.

Я иду прямо своим путем - так, как я его понимаю; говорю открыто и хорошее и плохое, поскольку могу; в остальном же полагаюсь на Бога. Провидение не раз благословляло меня в некоторых случаях жизни, помогая мне в самых запутанных по видимости делах достигать удачи единственно благодаря простоте моих жизненных правил, которые целиком в этих немногих словах - поступать, как велит совесть.

Я хорошо знаю, что и тогда, когда кажется, что следуешь велениям этого правила, можно все же ошибиться; но так как я видел, что, пренебрегая им, люди делали ошибки на каждом шагу, я предпочитаю заблуждаться честно, нежели как-нибудь иначе, и иметь совершенно спокойную совесть.

Да поможет мне Бог; так как он захотел возложить на меня это ужасное бремя, то я буду нести его до тех пор, пока у меня хватит силы, покорно принимая горести и заботы; ибо таков, очевидно, мои жребий.

6. Марии Федоровне

С.-Петербург, 13 июля 1826 г.

Мы вернулись сюда час тому назад. По имеющимся у меня сведениям, все совершенно спокойно; величайшее негодование и общее удовлетворение тем, что все закончено.

Подробности относительно казни, как ни ужасна она была, убедили всех, что столь закоснелые существа и не заслуживали иной участи: почти никто из них не выказал раскаяния. Пятеро казненных смертью проявили значительно большее раскаяние, особенно Каховский. Последний перед смертью говорил, что молится за меня! Единственно его я жалею; да простит его Господь и да упокоит Он его душу!

Войска были превосходны, общий дух их прекрасен. Завтра утром мы отслужим на площади молебен, эстрада поставлена как раз на том месте, где погиб бедный Милорадович. Печально, но и торжественно будет воспоминание обо всем ужасе, который вышел на свет в этот день! Для меня же самым утешительным останется навсегда мысль о том, что наш Ангел был избавлен от всего происшедшего, что наша национальная честь была спасена, и что Господь явил новое доказательство своего милосердия в отношении нашей дорогой, славной, старой родины.

Мысли мои устремляются к вам, дорогая матушка. Я вспоминаю все, что вам угодно было для меня сделать, особенно в эту ужасную пору, и я благодарю Бога за то, что, наконец, приближается та желанная минута, когда я смогу броситься к вашим ногам. Молю Бога скорее даровать мне это счастье.
7. Константину Павловичу

Елагин Остров, 14 июля 1826 г.

Милосердый Господь дал нам, дорогой и бесценный Константин, увидеть конец этого ужасного процесса. Вчера была казнь. Согласно решению Верховного Суда, пятеро наиболее виновных повешены, остальные лишены прав, разжалованы и присуждены к каторжным работам или на всю жизнь, или на более или менее долгие сроки. Да будет тысячу раз благословен Господь, спасший нас! да избавит он нас и наших внуков от подобных сцен! Все прошло при величайшем спокойствии, порядке и при общем негодовании.

На том самом месте, где пал 14-го бедный Милорадович, мы сегодня отслужили молебен и панихиду по нем и погибшим в тот день. Гарнизон был под ружьем, и зрители все до одного были сильно взволнованы, начиная с вашего покорного слуги. Да будет Господь благословен за это тысячу и тысячу раз! Не подумайте однако, что я считаю возможным успокоиться в эту минуту; совсем наоборот: я каждому проповедую удвоить внимание, чтоб избежать вспышек и покушений; нужно быть постоянно настороже.

Примите мою самую сердечную благодарность за ваше любезное и милое письмо от 25-го. Ваша дружба - всегда мне лучшая награда; все, чего я всегда желал - это, чтобы вы были довольны бедным вашим братом. Какое другое утешение может у меня быть?

Несколько дней тому назад уехали дети, я же с Божьей помощью рассчитываю выехать с женою после завтра утром, чтобы 21-го вечером быть в Москве.

С нетерпением жду, что вы мне скажете о результате Комиссии Новосильцева, чтобы порешить насчет моего путешествия к вам. Дай Бог мне скорее узнать, что ваше следствие тоже кончено. Когда, приблизительно, вы предполагаете, что все может кончиться?..

...Прощайте, дорогой и бесценный Константин, сохраните благоволение и дружбу к вашему, преданному на всю жизнь сердцем и душой, верному брату и другу.

Николай.

0

25


Письма Николая I детям - великому князю Николаю и великой княжне Ольге

Великому князю Николаю Николаевичу

Теплиц, 27 июля/9 августа 1838 г.

Пишу тебе в первый раз еще, любезный Низи, с благодарным к Богу сердцем вспоминая, что тобою наградил нас Господь в минуты самые тяжелые для нас, как утешение и как предвестник конца разнородных бедствий.

Вот и семь лет тому протекло, и вместе с этим, по принятому у нас в семье обычаю, получил ты саблю!!! Великий для тебя и для нас день! Для нас, ибо сим знаком посвящаем третьего сына на службу будущую брату твоему и родине; для тебя же тем, что получаешь первый знак твоей будущей службы. В сабле и в мундире офицера ты должен чувствовать, что с сей минуты вся будущая твоя жизнь не твоя, а тому принадлежит, чьим именем получил ты сии знаки. С сей минуты ты постоянно должен не терять из мыслей, что ты беспрестанно стремиться должен постоянным послушанием и прилежанием быть достойным носить сии знаки, не по летам тебе данные, но в возбуждение в тебе благородных чувств, и с тем, чтобы некогда достойным быть сего звания. Молись усердно Богу и проси Его помощи. Люби и почитай твоих родителей и старшего брата и прибегай к их советам всегда и с полной доверенностью, и тогда наше благословение будет всегда над твоей дорогой головой. Обнимаю тебя от души, поручаю тебе поцеловать братцев и поклониться от меня искренно Алексею Илларионовичу.

Бог с тобой.

Твои верный друг Папа Н.

Великой княжне Ольге Николаевне

Варшава, 26-го декабря 1845 г.(9-го января 1846 г.)

Благодарю тебя, милая Оли, за доброе письмо твое от 10(22) числа. Ты вообразить себе не можешь, с каким счастьем я читал уверение, что нашей доброй Мама точно лучше и что силы ее приметно поправляются. Это одно мое утешение в разлуке и вознаграждение за [при]носимую жертву. Слава Богу, и дай Боже, чтобы все ваше пребывание так же счастливо кончилось, как началось, и чтобы через пять месяцев я мог прижать вас к сердцу дома.

Теперь ты отгадаешь, что меня более занимает!.. Как ты, по Божию наитию, решишь свою участь? С полной свободой, с спокойным испытанием твоего сердца, без предупреждений и без наущений,  сама одна  ты. Минута важная, решительная на всю жизнь.

Твое сердце, твой здравый ум мне порукой, что то, что  ты одна решишь, будет к лучшему, будет изречением Божией воли, ибо ты одному Богу предаешься; потому я и спокоен, и оттого жду, чему быть. Никто не может тебе советовать: ты  одна можешь и должна судить об твоем деле; мы же можем только судить de la position sociale (о положении общественном (фр.)), как уже тебе писал в пользу предлагаемого тебе. Если б прежнее и могло быть, то сравнения нет между двух предложений, в отношении условий твоего положения. Видев же ныне вблизи, в какую семью ты могла бы попасть и до какой степени с одной стороны беспорядок, а с другой фанатизм у них сильны, я почти рад, что дело не состоялось.

Теперь выбирай только между  предлагаемого или всегдашнего пребывания  дома в девицах: ибо нет, вероятно, какого-либо иного предложения, достойного тебя, когда нет на то  лица. Повторяю, что ты решишь, то будет, по моей вере, к лучшему: ибо по моему чувству к тебе я той веры, что в тебе будет в эту минуту глас Божий изрекаться. Аминь.

Надеюсь, что мои безделки на Рождество тебя позабавили; кажется, статуйка молящегося ребенка мила: это ангел, который за тебя молится, как за своего  товарища. Бог с тобой, мой ангел! Люби Папа, как [он] тебя любит. Обнимаю тебя от души.

Твой старый друг Папа Н.

Письма 1-7 опубликованы: "Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи". М., 1926. С. 164, 198, 206-207, 209, 211.
Письма Николая I детям опубликованы: "Русский архив", 1896. N 3. С. 401.

0


Вы здесь » Декабристы » МЕМУАРЫ » Записки и письма императора Николая Павловича.