Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Барон М.А. Корф. Восшествие на престол Императора Николая I.


Барон М.А. Корф. Восшествие на престол Императора Николая I.

Сообщений 11 страница 18 из 18

11

Вскоре за гвардейскими начальниками прибыл во дворец и граф Милорадович. Сведения из Таганрога, показание Ростовцева и даже городские слухи не могли не возбуждать самых естественных опасений; но военный генерал-губернатор настойчиво продолжал уверять в противном. Город, говорил он, совершенно спокоен и, подтверждая это самое в присутствии Императрицы Марии Феодоровны, прибавил, что, впрочем, на всякий случай приняты все нужные меры предосторожности. Последствия обнаружили, как мало эти уверения имели основания и как слабо распорядилось местное начальство. Город кипел заговорщиками, и ни один из них не был схвачен, ни даже замечен; они имели свои сходбища, а полиция утверждала, что все спокойно. Стеклись и другие странные оплошности, которые трудно теперь объяснить и которых, между тем, достаточно было бы для взволнования умов и при обстоятельствах обыкновенных. Так, за обеднею 14-го декабря, на ектениях во всех церквах столицы уже возглашали имя нового Императора, а самый Манифест, которым возвещалась эта перемена и объяснялись ее причины, был прочитан после обедни, перед молебствием. С другой стороны, не озаботились выпустить и рассыпать в народе достаточное число печатных экземпляров этого акта, тогда как частные разнощики на улицах продавали экземпляры новой присяги, но без Манифеста, то есть без ключа к ней. Манифеста в это утро почти нельзя было и купить, особенно позже, когда бунтовщики - как покажет наш рассказ - загородили собою здание Сената, а с ним его типографию и книжную лавку. Повторим и здесь: все видимо способствовало и влекло к той вспышке, которая необходима была, по неисповедимым и благим предначертаниям Промысла, чтобы вместе с нею погасить и навсегда истребить самое горнило, давшее ей пищу!

Первым из полковых начальников с донесением об оконченной присяге явился командовавший лейб-гвардии Конным полком генерал-адъютант Орлов*. "Они оба молодцы!" - закричали солдаты, когда полковой командир объяснил им, перед присягою, образ действия и поступки царственных братьев. Пример полка, известного особенной привязанностью к своему шефу - Цесаревичу Константину - подтверждал, казалось, уверения главного начальника столицы и служил как бы некоторым ручательством, что присяга и в остальных полках совершится также благополучно**. Но в то время, когда большая часть войск присягала в совершенном порядке и огромное большинство народонаселения столицы с умилением произносило или готовилось произнести обет вечной верности Монарху, с таким самоотвержением и с такими чистыми помыслами решившемуся возложить на Себя венец предков, скопище людей злонамеренных или обольщенных, обманывавших или обманутых, стремилось осквернить эти священные минуты пролитием родной крови и дерзким, чуждым нашей Святой Руси преступлением...

______________________

* Ныне князь и председатель Государственного Совета и Комитета Министров.
** В Конногвардейском полку произошло, однако же, некоторое замедление от священника Полякова (давно умершего). Когда Орлов велел ему читать перед солдатами присягу, он, удерживаемый недоумением о всем происшедшем, остановился и не решался. Тогда Орлов вырвал у него из рук присяжный лист и сам громогласно прочел форму клятвенного обещания.

______________________

Постепенно приходили донесения, что присяга окончена в полках: Кавалергардском, Преображенском, Семеновском, Павловском, Егерском и Финляндском, и в гвардейском Саперном баталионе. От прочих известий еще не было, но причиной тому полагали отдаленность их казарм. Вдруг является во дворец командовавший гвардейскою артиллериею генерал Сухозанет* и передает, что, когда он приводил к присяге 1-ю бригаду, в конной артиллерии некоторые офицеры потребовали, прежде чем идти на присягу, личного удостоверения Великого Князя Михаила Павловича, которого считали или выдавали нарочно удаленным из Петербурга, будто бы по несогласию Его на воцарение Николая Павловича. От этого и нижние чины остановились присягать; но порядок - как доносил Сухозанет - был восстановлен, еще до его прибытия туда, полковником Гербелем, капитаном Пистолькорсом и штабс-капитаном графом Кушелевым; офицеров же, разъехавшихся при смятении неизвестно куда, он приказал, по мере их возвращения, сажать под арест. "Возвратить арестованным сабли, - сказал Государь, - не хочу знать их имен; но ты Мне за все отвечаешь". К счастью, в это самое время приехал, наконец, давно ожидаемый Великий Князь Михаил Павлович**.

______________________

* Ныне генерал от артиллерии, генерал-адъютант и член Военного совета.
** В исходе 11-го часа - сказано в камер-фурьерском журнале. Замечательно, что лишь ограниченному числу самых приближенных лиц известно было об остановке Великого Князя в Неннале, а все прочие, т. е. весь город, уверены были, что Он - у Константина Павловича. Так думала даже и комнатная придворная прислуга; ибо в камер-фурьерском журнале записано: "В исходе 11-го часа изволили прибыть из Варшавы Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Павлович".

______________________

Государь немедленно послал Его в конноартиллерийские казармы. Появление Великого Князя видимо всех там обрадовало: солдаты еще более убедились, что их хотели только поколебать в долге законного повиновения, и присяга была совершена всеми чинами в надлежащем порядке. Через несколько минут после Сухозанета вбежал к Государю, в крайнем смущении, начальник Штаба Гвардейского корпуса Нейдгардт. "Sire! - кричал он, запыхавшись. - Le regiment de Moscou est en pleine insurrection. Chenchine et Fredericks* sont grievement blesses et les mutins marchent vers le Senat. J'ai a peine pu les devancer pour venir Vous le dire. De grace, ordonnez au premier bataillon Preobrajensky et a la Garde a cheval** de marcher centre" ("Ваше Величество! Московский полк в полном восстании. Шеншин и Фредерике тяжело ранены, и мятежники пошли к Сенату. Я едва их обогнал, чтобы донести о том Вашему Величеству. Ради Бога, прикажите двинуть против них 1-й баталион Преображенского полка и Конную гвардию" (фр.)).

______________________

* Шеншин, командовавший в то время бригадой, впоследствии генерал-адъютант и начальник 1-й Гвардейской пехотной дивизии; умер в 1831 году. Барон Фредерике - брат упомянутого выше - тогда командир лейб-гвардии Московского полка, потом обер-шталмейстер Высочайшего Двора; умер в 1855-м году.
** Эти полки, по местности их казарм, были всего менее отдалены от Зимнего дворца и, следственно, ближе всех под рукою.

______________________

Действительно, лейб-гвардии Московский полк был в полном волнении. Двое из офицеров сего полка, с другими их единомышленниками, успели убедить солдат не присягать. "Все обман, - говорили они, - нас заставляют присягать, а Константин Павлович не отказывался: Он в цепях; Михаил Павлович, шеф полка, также"*. Находившийся тут же Александр Бестужев, адъютант герцога Александра Виртембергского, выдавал себя за присланного из Варшавы с повелением не допускать до присяги. "Царь Константин, - кричали заговорщики, - любит наш полк и прибавит вам жалованья; кто не останется Ему верен, того колите". Велели солдатам взять боевые патроны и зарядить ружья, отняли у гренадеров принесенные для присяги знамена, и один из упомянутых двух офицеров ранил саблей сперва генерала Фредерикса, потом генерала Шеншина, которые оба упали без чувств; нанес несколько ударов полковнику Хвощинскому** и также ранил сопротивлявшихся ему гренадера и унтер-офицера. Наконец часть полка, под его предводительством, выбежала из казарм и с распущенными знаменами и криками "ура!", насильно увлекая с собою встречавшихся военных, устремилась, в совершенном неистовстве, к Сенатской площади. Вслед и вокруг нее бежала толпа народа, также с криками: "Ура Константин!", которые для этой толпы, не читавшей Манифеста, имели еще полное значение законности. Другая часть полка, удержанная своими офицерами, хотя и осталась в казармах, но упорно продолжала уклоняться от присяги.

______________________

* Злые умыслы этих двух офицеров проявились еще в ночь с 13-го на 14-е декабря. Часть Московского полка занимала городские караулы, и у Нарвской заставы стоял подпоручик Кушелев (ныне генерал-лейтенант и начальник 1-й пехотной дивизии). Здесь всю ночь ждал приезда Великого Князя Михаила Павловича один из адъютантов нового Императора, Василий Алексеевич Перовский (теперь граф, генерал-адъютант и член Государственного Совета). Разговорясь с Кушелевым о предмете, всех тогда занимавшем, он счел нужным рассказать ему подробно все, что знал о Манифесте, о предназначенной новой присяге и пр. Вдруг Кушелева вызывают из караульни на улицу эти два офицера, которые приехали уговаривать его не присягать Николаю Павловичу. Но Кушелев, уже знав, из рассказов Перовского, истину, не поддался их внушениям и удержал от беспорядков и свою команду.
** Потом генерал-лейтенант, состоявший по Военно-Учебным заведениям. Умер в 1832 году.

______________________

Государь был глубоко поражен известиями Нейдгардта. С первого взгляда ясно открывалось, что это уже не простое недоразумение касательно новой присяги, а плод того еще не разгаданного правительством заговора, о котором первые сведения были доставлены в Таганрог; что мнимое опасение новой присяги, будто бы клятвопреступной, только предлог, которым заговорщики умели искусно воспользоваться для обольщения русского солдата, всегда добросовестно верного своим обязанностям; наконец, что нижние чины, обманутые представленным их чувству призраком законности, думая исполнять и охранять единственно прямой долг службы, действуют в руках зачинщиков только как орудия совсем других замыслов. Очевидно было и то, что одно мгновение колебания или слабости может превратить небольшую еще, покамест, искру в опасный пожар. Государь не замедлил сделать соответственные распоряжения. Он велел Нейдгардту, для водворения порядка в части Московского полка, оставшейся в казармах, обратить ближайший к ним Семеновский полк и приказать Конной гвардии изготовиться, но еще не выступать; а состоявшему при Своей особе генерал-майору Стрекалову* привесть к Зимнему дворцу 1-й баталион Преображенского полка, стоявший, как и теперь, в казармах на Миллионной; наконец, адъютанта Своего, Александра Александровича Кавелина**, послал в Аничкин дом, чтобы находившихся еще там Своих детей сейчас перевести в Зимний дворец, а бывшему в секретарской комнате флигель-адъютанту Бибикову*** приказал распорядиться приготовлением верховой лошади. Затем, перекрестясь и предав Себя воле Божией, Государь решился предстать лично на место опасности. "Il у a hesitation a 1'artillerie" ("Артиллерия колеблется" (фр.)), - сказал Он, проходя через комнату Своей супруги, и не прибавил более ничего, хотя внутренне сомневался, увидится ли еще с Нею в этой жизни, Она начала одеваться к молебствию, как вдруг вошла Императрица Мария Феодоровна, в крайнем волнении и со словами: "Pas de toilette, mon enfant, il у a desordre, revoke..." ("Не рядись, мое дитя, в городе беспорядок, бунт..." (фр.)).

______________________

* Умерший, в 1856 году, действительным тайным советником и сенатором в Москве.
** Позже генерал-адъютант, некоторое время с.-петербургский военный генерал-губернатор и наконец член Государственного Совета, Комитета 18-го августа 1814 года и Совета о Военно-Учебных заведениях. Умер в 1850 году.
*** В то время директор Канцелярии начальника Главного штаба, а теперь генерал-лейтенант и председатель комиссии Военного суда при Московском ордонансгаузе.

______________________

0

12

Между тем Государь, в мундире Измайловского полка, с лентою через плечо, как был одет к молебствию, даже не накинув шинели, спустился к главной дворцовой гауптвахте. Перед так называемой Салтыковской лестницей Ему встретился командир Кавалергардского полка флигель-адъютант граф Апраксин, а на самой лестнице генерал Воинов, совершенно растерявшийся. Первому Он приказал привести полк; второму - человеку почтенному по храбрости, но ограниченному и не успевшему приобрести никакого веса в Гвардейском корпусе - строго припомнил, что место его среди вышедших из повиновения войск, вверенных его начальству. В караул на главную дворцовую гауптвахту только что вступила в то время 6-я егерская рота лейб-гвардии Финляндского полка, с штабс-капитаном Прибытковым, командовавшим ею поручиком Гречем и прапорщиком Боасселем*. Разводили еще часовых, и потому налицо была только часть караула. Когда она выстроилась, Государь велел, при отдании чести, салютовать знамени и бить поход. Таким образом, это было первое войско, приветствовавшее Николая Павловича Императором, и первое знамя, которое преклонилось перед Ним в новом сане. Государь поздоровался с людьми и спросил, присягнули ли они Ему и знают ли, что эта присяга была по точной воле Его брата Константина Павловича. "Присягали и знаем", - был ответ**. "Ребята, - продолжал Он, - теперь надо показать верность на самом деле; московские шалят, не перенимать у них и делать свое дело молодцами. Готовы ли вы умереть за Меня?" По утвердительному отклику, Государь велел зарядить ружья и, обратясь к офицерам, сказал: "Вас, господа, я знаю и потому ничего вам не говорю". Затем, скомандовав Сам: "Дивизион вперед, скорым шагом марш, марш", Он повел караул, левым плечом вперед, к главным воротам дворца. Площадь перед дворцом была усеяна съезжавшимися к выходу экипажами и любопытствовавшим народом. Многие заглядывали на двор, а некоторые, при виде Государя, входили и кланялись Ему в ноги.

______________________

* В камер-фурьерском журнале, вообще довольно неточном в описании этого дня, что легко объясняется общим смущением, сказано, что караул был от лейб-гвардии Егерского полка.
** Присяга была принесена Финляндским полком еще до его вступления в караул, в присутствии бригадного командира Головина (ныне член Государственного Совета), кроме карабинерной роты Его Высочества, не возвратившейся еще из караула, в котором она была 13-го числа. Отправляясь, для такого же принятия присяги, в другой полк своей бригады, лейб-гвардии Егерский, Головин велел командиру Финляндского, Воропанову, когда кончится крестное целование, отрядить новый городовой караул и полк распустить, а потом дождаться роты Его Высочества и, как только она воротится в казармы, самому привести ее к присяге. Но Воропанов исполнил только первое, а роты не дождался, спеша к назначенному во дворце выходу. Мы увидим в своем месте, какие были от того последствия.

______________________

Выводя караул за дворцовые ворота, Государь заметил под ними пришедшего туда полковника Хвощинского, раненого и обагренного кровью, и велел ему куда-нибудь укрыться, чтобы видом его не распалить еще более страстей. Потом, поставя караул поперек ворот, с внешней их стороны, Он вышел на площадь совершенно один, потому что оставшегося при Нем адъютанта Адлерберга послал ускорить приход 1-го баталиона Преображенского полка. Завидя Государя, народ стал отовсюду к Нему стекаться, с криками "ура!". Чтобы дать время войскам собраться, надобно было отвлечь внимание чем-нибудь необыкновенным. "Читали ли вы Мой Манифест?" - начал спрашивать Государь у окружавших. Большая часть отвечала отрицательно. Тогда Он взял печатный экземпляр у кого-то в толпе, и Сам стал его читать, протяжно и с расстановкой, толкуя каждое слово. Слушатели с радостными криками бросали вверх шапки. Для многих из них дело представлялось совсем новым. До тех пор, вследствие разнесшегося слуха о бунте в Московском полку, были толки лишь о том, что часть войск остается верной Константину Павловичу и не хочет присягать никому другому; но почему же надобно и должно присягнуть другому, этого никто не объяснил народу ни изустными вразумлениями, ни прочтением хотя бы Манифеста: ибо в церквах, по случаю буднего дня, число слышавших его было весьма невелико, и самая обедня в этот день, за происходившею с утра в присутственных местах присягою, совершалась, большей частию, очень поздно.

Едва Государь окончил чтение, как прискакал опять Нейдгардт с донесением, что возмутившиеся роты Московского полка уже заняли Сенатскую площадь. Спокойно выслушал его Государь и тут же передал эту весть народу сжато, кратко... Тысячная масса, после объясненного ей Самим Государем, мгновенно все поняла и оценила. Она сдвинулась, сплотилась вокруг Царя, и множество голосов закричало, что не допустят никого до Него, разорвут всех на клочки, не выдадут Его. В эту минуту подошли к Государю два человека в партикулярной одежде, с Георгиевскими крестами в петлицах. "Мы знаем, Государь, - сказал один из них, - что делается в городе, но мы старые, раненые воины, и, покуда живы, Вас не коснется рука изменников!" То были отставные офицеры Веригин и Бедряга. Другие хватали Его руки, фалды мундира, падали на землю, целовали Ему ноги. Русский народ вполне выказал тут врожденную ему царе-любивость, то святое, патриархальное чувство, которым искони сильна наша Русь. Но при первом слове Царя: "Ребята!" - это всколебавшееся море опять успокоилось и сделалось тихо и неподвижно. "Ребята, - сказал Государь, - не могу поцеловать вас всех, но - вот за всех". Он обнял и поцеловал ближайших, так сказать, лежавших у Него на груди*, и несколько секунд в тишине смолкших тысяч слышались только поцелуи. Народ свято делил между собою поцелуй Царя!

______________________

* В делах Императорской Публичной библиотеки есть любопытный документ об этом моменте, именно всеподданнейшее письмо к Императору Николаю I, от 13-го августа 1850 года, Черниговской губернии Суражского уезда Клинцовского мещанина Луки Чеснокова. Поднося Его Величеству одну старинную рукопись, он писал: "В 1825 году, декабря 14-го дня, при восшествии Вашего Величества на прародительский наследственный престол и при первом воззрении на своих верноподданных в Зимнем дворце, при главной гауптвахте, я, с горящею и нелицемерною любовью к своему венценосному Владыке, удостоился всемилостивейшего Вашего отеческого объятия и снисходительного разговора, и первого меня удостоили Вашим Монаршим целованием и обещанием Вашей Монаршей великой милости".

______________________

Возвысив опять голос, Государь стал говорить, что унять буйство принадлежит властям; что никто посторонний не должен сметь вступаться ни словом, ни делом во что бы то ни было; что любовь и преданность оценятся по спокойствию и строгой покорности приказаниям тех, которые одни знают, что и как делать. Наконец, заключив советом идти по домам, Государь сказал: "Дайте теперь место". И тихо отодвинулась толпа к краям площади, очистив то пространство перед дворцом, которое должен был занять приближавшийся баталион лейб-гвардии Преображенского полка.

Удостоенный особенным вниманием усопшего Императора и благодетеля своего, Преображенский полк искренно и глубоко скорбел об Его утрате. Но злоумышленники покусились было действовать и на этот, всегда образцовый, полк. 13-го декабря, вечером, во 2-ю роту 1-го батальона, состоявшую из молодых солдат, вошел внезапно незнакомый офицер, в адъютантском мундире. Польстив сначала нижним чинам уверением, что вся гвардия ждет от них примера и указания, он объявил потом в превратном виде о назначаемой на следующее утро присяге и прибавил, что жертвует собою для спасения первого Русского полка от присяги клятвопреступной. Фельдфебель*, человек умный и надежный, послав тотчас предупредить об этом начальство, убеждал офицера прекратить свои рассказы, а солдаты, выведенные наконец из терпения его дерзостью, объявили, что не выпустят его. Как нарочно, в казармах не случилось в ту пору никого из командиров, а на зов фельдфебеля пришел дежурный по баталиону, прикомандированный незадолго перед тем к полку из армии, совоспитанник упомянутого офицера по Пажескому корпусу. Возмутитель встретил его жалобами на мнимые грубости нижних чинов и угрозами, что начальники будут извещены о неисправности его, дежурного, который испугался этого, велел выпустить бывшего своего товарища и проводил его с извинениями. Но, вслед за тем, фельдфебель доложил о случившемся своему капитану, жившему против казарм; виновного отыскали и арестовали в ту же самую ночь, и его покушение осталось без всякого влияния на умы солдат. Утром 14-го декабря баталионы присягнули: 1-й по прочтении перед ним Манифеста бригадным командиром Шеншиным в дворцовом экзерциргаузе, а 2-й на баталионном дворе, близ Таврического сада**. Стрекалов, посланный за 1-м баталионом, застал людей совершенно спокойными и уже раздевшимися, почему велел им одеваться в полную форму; но явившийся после него Адлерберг взял на себя выводить их, для выиграния времени, не в мундирах, а в шинелях, и поспешил донести о том Государю, которого нашел на дворцовой площади, no-прежнему одного, в ту минуту, как от Него расходился народ. За Адлербергом пришли еще генерал-адъютант Голенищев-Кутузов и адъютант принца Евгения Виртембергского, полковник Молоствов. Государь приказал с.-петербургскому коменданту, генерал-лейтенанту Башуцкому***, остаться при карауле и не трогаться с места без особого повеления, а Сам пошел к Преображенскому баталиону, который, изготовясь и прибыв с быстротою неимоверною, стал спиной к Комендантскому подъезду, левым флангом к экзерциргаузу, правым же почти примкнул к главным дворцовым воротам. Им начальствовал полковник Микулин****, и тут же находился полковой командир, генерал-майор Исленьев*****.

______________________

* Дмитрий Косяков, бывший после полициймейстером в Павловске и умерший, в отставке, полковником.
** 3-й баталион, расположенный в окрестностях Царского Села, присягал позже, поротно.
*** Занимав комендантскую должность тридцать лет, он испросил себе от нее увольнение в 1833-м году и умер в 1836-м, в звании генерал-адъютанта и сенатора.
**** Умер, в 1841-м году, генерал-адъютантом, состоя при Гвардейском корпусе.
***** Умер, в 1851-м году, генерал-адъютантом, инспектором Гвардейских запасных и Гренадерских резервных баталионов и членом Комитета 18-го августа 1814-го года.

______________________

В эту минуту к другой стороне Зимнего дворца подъезжала, почти тайно, простая извощичья карета. Она везла того, который, через воцарение Его родителя, призван был к сану Наследника Русского престола - Великого Князя Александра Николаевича. Кавелин нашел Его в Аничкином доме - молодые Великие Княжны уже прежде отвезены были в Зимний дворец - занятого раскрашиванием литографированной картинки, которая изображала переход Александра Македонского через Граник...* Для большей осторожности Его привезли, вместе с находившимся при Его воспитании флигель-адъютантом Мердером, в наемной карете. По исполнении сего Кавелину тотчас дано было от Государя новое поручение: привести те роты лейб-гвардии Павловского полка, которые были не в карауле. Таких оказалось всего три, и Кавелин, для прикрытия дворца, две из них поставил в Миллионной, у моста через Зимнюю канавку, а третью - у другого моста, на Дворцовой набережной.

______________________

* Картинка эта и теперь хранится у Государя Императора, в том самом виде, как она тогда осталась.

______________________

Когда Государь приблизился к Преображенскому баталиону, люди отдали честь. Он быстро прошел по фронту и потом звонким, далеко разносившимся голосом сказал: "После отречения брата Константина Павловича вы присягнули Мне, как законному своему Государю, и поклялись стоять за Меня и Мой Дом до последней капли крови. Помните, присяга - дело великое. Я требую теперь исполнения. Знаю, что у Меня есть враги, но Бог поможет с ними управиться". На вопрос, готовы ли они идти за Ним, куда велит, громко загремело молодецкое: "Рады стараться!" Взгляд и вся наружность солдат представляли спокойное, гранитное, как говорил после Государь, выражение глубокого чувства долга. Государь обнял Исленьева и Микулина. Он был в восхищении от этого поистине первого баталиона в свете, который в минуту столь примечательную вполне обнаружил истинную свою преданность. Тут подошел граф Милорадович, которого не было видно с утра. "Cela va mal, Sire, - сказал он, - ils entourent le monument*; mais je m'en vais leur parler" ("Дело идет дурно, Ваше Величество... Они окружают памятник; но я пойду туда уговаривать их" (фр.)). У Государя не вырвалось ни одного слова в укор ему за все предшедшие уверения в мнимом спокойствия столицы. "Вы, граф, долго командовали гвардией, - отвечал Он, - солдаты вас знают, любят и уважают; уговорите же их, вразумите, что их нарочно вводят в обман; вам они скорее поверят, чем другим". Милорадович пошел. Провидение уже решило его судьбу, и новому Императору предопределено было снова его увидеть только при отдании ему последнего долга. Продолжая между тем оставаться пешком и все в одном мундире, Государь скомандовал Преображенскому полку словами устава того времени: "К атаке в колонну стройся, 4-й и 5-й взводы прямо, скорым шагом марш, марш", и, повернув колонну почти с места, левым плечом вперед, в направлении к Адмиралтейской площади, остановил ее против угла строившегося тогда и обнесенного временным деревянным забором дома Главного штаба. Тут привели Ему верховую лошадь, и, садясь на нее, Он случайно заметил вышедшего из-за ворот забора одного штаб-офицера, которого печальная, известная по истории заговора роль скоро должна была открыться. В эту минуту послышались, со стороны Сенатской площади, ружейные выстрелы, которых причину мы объясним ниже. Государь спросил полковника Микулина, заряжены ли у людей ружья, и, по отрицательному ответу, велел зарядить боевыми патронами, вызвать на фланги стрелков и полковому командиру Исленьеву, с тремя фузелерными ротами, идти к Сенатской площади, где стать правым флангом к Адмиралтейскому бульвару, против дома князя Лобанова, что ныне Военное министерство. Потом, обратясь к остававшейся еще на месте Своей роте и как бы запамятовав на ту минуту новый Свой сан, Он сказал: "Рота Его Величества остается при Мне". Таким образом, этой роте, под командой капитана Игнатьева**, выпал счастливый жребий следовать за всеми первыми движениями Государя, и предание о том свято живет в ней доныне, хотя в рядах ее уже не осталось никого из тогдашнего состава***. С одною этою ротою, сопровождаемый, сверх Кутузова и Адлерберга, Стрекаловым, Перовским и флигель-адъютантом Дурново, к которым вскоре присоединились генерал-адъютанты князь Трубецкой и граф Комаровский, Государь двинулся за фузелерными ротами, по направлению к Сенатской площади, останавливаясь, впрочем, несколько раз на пути для отдания приказаний и выслушивания донесений; причем свободно допускаемы были к Нему многие как должностные, так и частные лица. На углу Невского проспекта подошел таким образом офицер Нижегородского драгунского полка, с черною повязкою вокруг головы и с огромными черными глазами и усами, придававшими его наружности что-то замечательно отвратительное. На вопрос, как его зовут, услышав удержанную в памяти из похвальных отзывов графа Милорадовича фамилию Якубович, Государь спросил, чего он желает. - "Я был с ними, - дерзко отвечал заговорщик, - но, услышав, что они за Константина, бросил их и явился к Вам". - "Спасибо, - сказал Государь, - вы поняли ваш долг, и Я теперь же дам вам возможность загладить прошедшее. Ступайте к своим и постарайтесь их вразумить и воротить к порядку, если, впрочем, не боитесь опасности". - "Вот доказательство, что я не из трусливых", - отвечал Якубович, указывая на свою обвязанную голову. "Браво, браво!" - раздался сзади голос флигель-адъютанта Дурново. Государь остановил эту неуместную выходку строгим замечанием. Уже позже обнаружилось, что Якубович, под личиною возвращения к законному долгу, старался только разведать происходившее в противных злоумышленникам рядах, чтобы действовать по обстоятельствам.

______________________

* Памятник Петра Великого на Сенатской площади. Слова Милорадовича относились к взбунтовавшейся части Московского полка.
** Впоследствии дежурный генерал Главного штаба; ныне генерал-адъютант, член Государственного Совета и с.-петербургский военный генерал-губернатор.
*** Император Николай и со Своей стороны сохранял до конца Своих дней особенное благорасположение к 1-му баталиону и вообще ко всему Преображенскому полку, милостиво называя его, при всех случаях: "Моя семья".

______________________

0

13

Продолжая медленно ехать вперед, Государь послал сперва бывшего при Нем верхом старого рейткнехта Лондырева, а потом Перовского, за Конною гвардиею. Из числа возмутившихся войск Сенатскую площадь тогда занимала только еще упомянутая выше часть Московского полка, которая при криках "ура, Константин!" выкинула стрелковую цепь, никого не пропускавшую. Перовскому, который ехал в санях, солдаты дали, однако же, дорогу, и хотя чернь, из-за заборов вокруг Исаакиевского собора, бросала в него, сама не зная, что делает, каменьями, но она успел выполнить данное ему поручение. Орлов поспешил в казармы. Пока было отдаваемо приказание скорее одеваться и седлать лошадей, далеко впереди шел только что сменившийся с внутреннего дворцового караула князь Одоевский, который - как рассказывали после - говорил людям: "Успеете, нечего торопиться". При личной бытности Орлова это не произвело, впрочем, никакого замедления, и, когда оканчивали седлать, сам он поехал верхом на Сенатский мост, чтобы осмотреть расположение мятежников. Его там узнали, и из рядов их послышались крики: "Вот Орлов выезжает с медными лбами", а один сенатский чиновник, находившийся в толпе, ухватился за его ногу и умолял не ехать далее, чтоб не быть убиту. По возвращении в казармы Орлов велел трубить тревогу. В эту минуту приехал Милорадович. После рассказанного нами свидания с Государем на Дворцовой площади он спешил, пешком, к месту сборища мятежников. На дороге ему встретился обер-полициймейстер Шульгин. Милорадович, высадив его из саней, помчался в них с адъютантом своим, Башуцким (сыном коменданта), к Сенатской площади; но ему не было такой удачи, как Перовскому. От угла булевара невозможно было пробраться далее, за сплошной массой народа, занявшего собою все пространство до памятника Петра Великого, которого подножие предводители бунта избрали как бы местом опоры для совершения своей измены. Милорадович принужден был объехать кругом, через Синий мост, по Мойке на Поцелуев мост и оттуда в Конную гвардию, где встретился с Орловым. "Aliens ensemble parler aux mutins" "Пойдемте вместе убеждать мятежников" (фр.)), - сказал он последнему с довольно встревоженным видом. "J'en viens, - отвечал Орлов, - et croyez-moi, Monsieur le Comte, n'y allez pas. Ces gens ont besoin de commettre un crime; ne leur en donnez pas 1'occasion. Quant a moi, je ne peux, ni ne dois vous suivre: ma place est avec la troupe que je commande et que je dois conduire aupres de 1'Empereur, comme j'en ai 1'ordre". - "Que serait-ce done qu'un Gouverneur-General qui ne saurait repandre son sang quand le sang doit couler!" ("Я только что оттуда, - <отвечал Орлов>, - и советую вам, граф, туда не ходить. Этим людям необходимо совершить преступление; не доставляйте им к тому случая. Что же касается меня, то я не могу и не должен за вами следовать: мое место при полку, которым командую и который я должен привести, по приказанию, к Императору". - "Что это за генерал-губернатор, который не сумеет пролить свою кровь, когда кровь должна быть пролита!" (фр.)). - вскричал Милорадович, сел на лошадь, взятую им у адъютанта Орлова, Бахметева, и поехал на площадь. За ним следовал, пешком, один Башуцкий. Они врезались в толпу и остановились шагах в десяти от бунтующих солдат. Народ отступил за лошадь, очистив таким образом место впереди, и стеснился с остальных трех сторон. Здесь старый воин, герой Лекко, Амштетена, Бородина, Красного, Кульма, Бриенна, Фер-Шампенуаза, был уже на настоящем своем поприще. Бесстрашный, привыкший говорить с русским солдатом, чтимый им, он разразился могучею речью и наконец, в доказательство, что не мог бы изменить Цесаревичу Константину, выдернул из ножен полученную в дар от Него шпагу, обернул ее эфесом к мятежникам и стал указывать и громко читать надпись: "Другу моему Милорадовичу". Все это вместе со славным его именем, с отважным видом, с покрытой звездами грудью, оставшейся девственной от ран после пятидесяти сражений, сильно подействовало на солдат: они стояли, вытянувшись, держа ружья под приклад, и робко глядели ему в глаза. Но вдруг - поднятые к верху руки Милорадовича опустились, будто свинцовые, туловище перегнулось, лошадь рванулась вперед, и он упал на грудь Башуцкого. Переодетый отставной поручик Каховский, стоявший в толпе народа за лошадью графа, подкрался к нему и выстрелил, почти в упор, из пистолета в бок, под самый крест надетой на нем Андреевской ленты*. Лишь только Милорадович упал, как раздались выстрелы, и несколько пуль полетело из рядов мятежников в стоявшую за ним толпу. Это обстоятельство осталось неразъясненным, и быть может, что бунтовщики, на минуту образумленные словами Милорадовича, под влиянием свежего еще от них впечатления послали эти выстрелы - его убийцам. Башуцкий, с помощью двух, вызванных тут же из толпы, простолюдинов, понес умиравшего в Конногвардейские казармы, как ближайшее безопасное место. Все это произошло так быстро, что Орлов только еще выстраивал там выезжавших людей. "Напрасно не послушался тебя", - прошептал Милорадович, когда его несли мимо. Полк тронулся к месту назначения**.

______________________

* Кроме этой, безусловно, смертельной раны, Милорадович получил еще другую, довольно глубокую, штыком в спину. По следствию и суду открыто, что сию последнюю нанес, одновременно с выстрелом Каховского, другой офицер, утверждавший, впрочем, что хотел только ранить лошадь, чтобы принудить графа удалиться.
** Тут было только четыре эскадрона. Остальные два, по тесноте помещения, стояли в Семеновских казармах, где находился фуражный двор, и пришли позже, о чем мы скажем в своем месте.

______________________

Мы уже говорили о выстрелах, слышанных Государем, когда Он остановился у дома Главного штаба. Это были те, которые раздались после падения Милорадовича. Вслед за ними принес Государю известие о ране графа прибежавший с Сенатской площади флигель-адъютант князь Андрей Голицын. Государь, в видимом сокрушении, рассуждал перед окружавшими лицами Своей свиты о мрачных происшествиях дня и, обращаясь к толпившемуся вокруг народу, убеждал его разойтись. "По Мне стрелять будут, - говорил Он, - и могут в вас попасть. Не хочу, чтоб кто-нибудь пострадал за Меня. Ступайте по домам; завтра узнаете, чем кончилось. Наденьте шапки, - прибавил Он, обратясь к стоявшим с обнаженными головами, - простудитесь!" И, когда многие повернулись и, идя, начали креститься, Он сказал: "Вот так, хорошо: молитесь Богу, а завтра мы здесь увидимся". Тут же Государь подозвал капитана Игнатьева и сказал ему: "Я знаю привязанность твоей роты к покойному Моему брату и не могу придумать, чем лучше наградить эту роту, как дав ей последний Его Преображенский мундир и Его вензель на эполеты". Эта милость была тотчас объявлена людям и привела их в исступленный восторг. Все в один голос откликнулись: "Рады умереть за Ваше Величество!"*

______________________

* Здесь должно заметить случай, которым подтверждается, что не все, принадлежавшие к заговору, имели сведение о готовившемся на 14-е декабря возмущении или хотели в нем участвовать. При сказанной роте находился временно прикомандированный прапорщик, также из числа заговорщиков. Услышав о Царской милости, он подошел к капитану и убеждал исходатайствовать тут же у Его Величества, чтобы и на него распространено было право носить вензель покойного Императора. Игнатьев, приказав ему возвратиться к своему месту, обещал доложить о его желании своевременно по начальству. Проведя при роте ночь на биваках, этот офицер до возвращения в казармы усердно исполнял свою обязанность, едва ли предугадывая, что скоро потом будет арестован как участник в заговоре.

______________________

Постепенно подвигаясь, Государь достиг уже конца Адмиралтейской площади и находился у угла, образуемого продолжением Вознесенской улицы и домом Лобанова, что ныне здание Военного министерства. В это время пришла Конная гвардия. Обогнув Исаакиевский собор от стороны Синего моста и выехав в бывшую между ним и сказанным домом улицу, полк построился спиною к последнему, в эскадронной колонне. Государь приблизился к рядам и поздоровался с солдатами, которые громко ответили на Его приветствие: "Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!" После сего Он спросил их, признают ли они Его своим Государем, и, когда на этот вопрос от всех чинов, стоявших во фронте, раздалось душевное и долго не умолкавшее: "Ура! Да здравствует Ваше Императорское Величество!", то Он сказал: "Мне не нужно новых уверений в вашей преданности, вы всегда служили верно всем законным Царям. Первый мундир, который я носил, был ваш, и хотя Я был тогда еще ребенком, но с сожалением поменялся им с братом Константином". Затем Он велел полку идти на Сенатскую площадь. По одной ее стороне тянулись тогда заборы, окружавшие строение Исаакиевской церкви и доходившие почти до тех частных домов, которые стояли на месте нынешнего здания Св. Синода; другая же, противоположная, сторона была загромождена выгруженными для строения каменьями, так что до памятника Петра Великого от места, где остановилась Кокная гвардия, было только шагов пятьдесят. Идя на этом пространстве по шести человек в ряд, полк выстроился в две линии, правым флангом в направлении к памятнику, а левым почти примыкая к заборам. Мятежные роты Московского полка стояли, со своей стороны, в густой, неправильной колонне, тылом к зданию Сената. Общая физиономия площади и бунтовавшей толпы - рассказывает один очевидец, случайно зашедший туда во время утренней своей прогулки - представляла зрелище совершенно своеобразное. Тут были лица, каких никогда не видать в Петербурге, по крайней мере, массами: старинные фризовые шинели с множеством откидных воротников; шинели гражданские, порядочные, и при них на головах мужицкие шапки; полушубки при круглых шляпах; белые полотенцы вместо кушаков и тому подобное - целый маскарад распутства, замышляющего преступление. Солдаты, расстегнутые, с заваленными на затылок киверами, в амуниции беспорядочно накинутой, были большею частию пьяны. В середине развевалось одно из знамен Московского полка, а возле него сидел верхом, видимо, поневоле, полицейский жандарм - взятый в плен, как говорила, смеясь, стоявшая вокруг чернь. Все это оглашало воздух дикими воплями, бессмысленным говором, посреди которого слышался иногда явственный крик: "Ура Константину Павловичу!" Солдаты грелись, переминаясь; некоторым хотелось есть, и они посылали на Сенатскую гауптвахту просить хлеба. Из страха ли быть затесненными или заранее предчувствуя свою участь и жалея других, два или три унтер-офицера беспрестанно отгоняли народ от колонны и говорили, что если уже пришлось умирать, так пусть умрут одни они, московцы, а народу не к чему лезть на смерть. В рядах мелькали, по временам, Александр Бестужев, Рылеев и несколько других, не известных нашему зрителю лиц, в упомянутых фантастических нарядах. Один Бестужев ходил в мундире; более никого не было видно в этом месте похожего, по одежде, на офицера или на начальника. Вдруг раздалось несколько выстрелов, которые отняли у нашего повествователя охоту продолжать долее свои наблюдения.

Выстрелы были по генералу Воинову, покусившемуся было также уговаривать бунтовщиков. Они ему не нанесли вреда; но флигель-адъютант Бибиков, посланный Государем узнать, отчего медлит приходом вытребованный на площадь Гвардейский морской экипаж, был схвачен и жестоко избит в то время, как пробивался через выставленную мятежниками цепь. Опомнившись от ударов и едва успев освободиться от нападавших на него, он объехал на извощике уже вокруг Исаакиевского собора, чтобы донести Государю, что Гвардейский морской экипаж, о котором дотоле не было известно ничего положительного, присоединился к мятежной толпе Московского полка. Позже открылось, что матросы, вовлеченные в обман, подобно солдатам этого полка, некоторыми из своих офицеров, с самого начала отказались присягать, и хотя бригадный командир Шипов* арестовал ротных командиров, но матросы их освободили. Когда же на Сенатской площади стали стрелять после нанесения раны Милорадовичу, то большая часть экипажа, по крику: "Ребята, слышите ли стрельбу!" - бросилась из казарм, несмотря на усилия командира его, капитана 1-го ранга Качалова**, который еще в воротах старался удержать бежавших.

______________________

* Теперь генерал-адъютант и сенатор, уволенный в бессрочный отпуск.
** Умер в 1855-м году, адмиралом и членом Адмиралтейств-Совета.

______________________

Эта новая толпа, примкнув к ротам Московского полка, расположилась впереди их, поперек правого их фланга. При таком подкреплении, полученном бунтовщиками, Государь нашел необходимым отрезать им сообщение с Васильевским островом и прикрыть правый фланг Конной гвардии, для чего отделить оставшуюся при Нем Преображенскую роту и велел принцу Евгению Виртембергскому поставить ее у Исаакиевского моста, но с тем, чтобы Игнатьев, в случае выстрелов по роте, не отвечал на них до особого о том повеления. Принц Евгений поднял свою лошадь на дыбы и, повернув ее, сказал с досадой: "Cela ne servira a rien" ("Она совершенно не слушается" (фр.)). В то же время было послано еще за другими войсками, а Сам Государь, с генерал-адъютантом Бенкендорфом, выехал на Сенатскую площадь, чтобы ближе осмотреть расположение скопища. И Его встретили выстрелами...

Теперь, для ясности и полноты рассказа, нам должно возвратиться несколько назад.

Великий Князь Михаил Павлович, устранив возникшее утром замешательство в Конной артиллерии, возвращался в Зимний дворец, но на Преображенском плаце Его настиг нарочный, с донесением о случившемся в Московском полку. Великий Князь был и шефом этого полка, и начальником той дивизии, к которой он принадлежал, и потому немедленно поспешил в казармы. Когда Он прискакал туда, часть одного баталиона была уже увлечена злоумышленниками на Сенатскую площадь, а часть другого еще не возвращалась из караулов, которые занимала накануне, так что на месте оставалось от обоих баталионов не более четырех рот. Они были собраны на полковом дворе, а перед ними стоял священник в облачении, за аналоем, и ходили в недоумении генералы Воинов и Бистром, истощившие уже все средства убеждения. При виде Великого Князя солдаты стали кричать "ура" и спрашивать, каким же образом их уверяли, что Его Высочество в оковах. "Вы видите, следственно, что вас гнусно обманули", - отвечал Он и, объяснив им все обстоятельства в истинном виде, спросил, готовы ли они теперь, по долгу своему, присягнуть законному Государю, Императору Николаю Павловичу. "Рады стараться!" - откликнулись выведенные из заблуждения солдаты. "Если так, - продолжал Великий Князь, - то, в большее еще доказательство, что вас обманывали и что от Меня вы слышали одну сущую правду, Я сам вместе с вами присягну". И точно, велев офицерам повторять за священником слова присяги и следить по рядам, как будут произносить ее нижние чины, Михаил Павлович стал возле аналоя и тут же, на полковом дворе, под открытым небом, посреди солдат, принес верноподданнический обет Своему брату - первый еще акт сего рода во всю Его жизнь*.

______________________

* Закон 1797-го года постановляет, чтобы при торжественном объявлении совершеннолетия лиц, по крови к Императорскому Дому принадлежащих, они присягали, в присутствии Монарха, в верности Ему и Отечеству и в соблюдении права наследства и установленного фамильного распорядка. Но при достижении совершеннолетия Великими Князьями Николаем и Михаилом Павловичами торжественного объявления не было, а потому и присяги Они не приносили. Николай Павлович присягнул впервые брату Своему Константину, а Михаил Павлович - в упомянутом теперь случае.

______________________

0

14

"Теперь, ребята, - сказал Он, - если нашлись мерзавцы, которые осрамили ваш мундир, то докажите, что есть между вами и честные люди, которые присягали не понапрасну и готовы омыть этот стыд своею кровью". - "Рады стараться", - раздалось снова со всех сторон, и все четыре роты, с своими офицерами, повинуясь беспрекословно командному слову, выступили в совершенном порядке из казарменных ворот, откуда Великий Князь лично повел их по Гороховой к Сенатской площади - повел в полном смысле слова, потому что с Его прибытия в Петербург Ему не успели еще и даже не знали, куда привести верховую лошадь. Вразумленная словами Великого Князя, часть Московского полка пришла к Адмиралтейской площади в ту именно минуту, когда Государь возвращался от скопища мятежников, встретивших Его выстрелами. Офицеры бросились целовать Ему руки и ноги и усердно просили позволения немедленно искупить своею кровью нанесенное полку бесчестье. Государь отвращался еще от мысли кровопролития; но, в свидетельство доверенности Своей к раскаянию пришедшего отряда, поставил его на углу забора перед Исаакиевской церковью, против самых бунтовщиков. Михаил Павлович, которому Государь дал тут Свою лошадь, изъявлял желание идти в ряды возмутившихся, с несколькими старыми и особенно уважаемыми солдатами из верной части полка, чтобы подействовать на первых личным Своим появлением и примером товарищей, но Государь, при виде явной опасности, не допустил этого великодушного порыва. Напрасно Великий Князь несколько раз повторял с жаром: "Ваше Величество, позвольте идти сей час, позвольте отнять знамена", - Государь отвечал и на это: "Нет, останься здесь". Между тем к Нему прибыл генерал-адъютант Васильчиков, и пришли кавалергардский полк и 2-й баталион Преображенского. Оставив Кавалергардов в резерве на Адмиралтейской площади, Государь велел 2-му Преображенскому баталиону, вместе с тремя ротами 1-го, примкнуть, рядами направо, к Конной гвардии и послал генерал-адъютанта графа Комаровского на Васильевский остров, за 1-м баталионом лейб-гвардии Финляндского полка, который должен был занять Исаакиевский мост, а для пресечения разлива мятежников и во все другие стороны предназначил привести на Галерную улицу - в обход по Почтамтской и через Крюков канал - те роты Павловского полка, которые, при первых вестях о возмущении, были поставлены Кавелиным у Зимнего дворца; остававшуюся же свободной между Исаакиевским собором и Конногвардейским манежем позицию, в правом фланге мятежников, занять Семеновским полком. Но как этот полк еще не приходил, то Государь поручил Своему брату ускорить его прибытие и принять потом в Свое начальство отряд, долженствовавший составиться таким образом по ту сторону Исаакиевского собора. Великий Князь встретил Семеновский полк уже на Красном мосту и привел его по назначению, но, по тесноте места, должен был поставить баталион за баталионом, прямо против стоявшей тут мятежной части Гвардейского морского экипажа.

Не являлся на место действия еще и другой полк, по всем отношениям близкий сердцу Государя, который, в сане Великого Князя, был его шефом и сперва бригадным, а потом дивизионным командиром - полк Измайловский. Кавелин уже давно, - тотчас по расстановке Павловских рот у Зимнего дворца, - был послан его привести, в таком, разумеется, случае, если в нем спокойно. Но ни посланного, ни полка все еще не было. Позже это замедление объяснилось следующим образом. Приехав в казармы, Кавелин услышал от бригадного командира Мартынова*, что у присяги во 2-й гренадерской роте несколько голосов произнесло имя Константина. Кавелин - прежде поступления в адъютанты к Николаю Павловичу сам Измайловский офицер - хотел удостовериться в расположении умов личными расспросами в роте; но как после присяги один ее взвод пошел относить знамена во дворец, то он обратился к ротному командиру Богдановичу с вопросом, отвечает ли тот жизнию, что люди исполнят свою обязанность. Богданович, не колеблясь, поручился в этом и прибавил, что крики у присяги "Константину" были произнесены только несколькими молодыми офицерами, позади фронта. Кавелин, однако же, дождался возвращения взвода и, вместе с полковым командиром Симанским, пошел в роту, наполовину состоявшую из гренадер 3-й роты, которой он прежде был командиром. Обратясь тут же к людям, он сказал, что про них идет дурная молва, но что он не хочет ей верить, зная прежнюю их отличную службу и доверенность к старшим начальникам, которые никогда их не обманывали. Все солдаты, также подтвердив, что крики "Константину" были не от них, а от молодых офицеров, с восторгом и в один голос отвечали просьбою - вести их, куда угодно начальству. Вследствие того полк был выведен, и генерал-адъютант Левашов, присланный от Государя узнать о причине замедления, уже нашел все в совершенном порядке. Кавелин и Мартынов сами пошли с людьми. Для большей осторожности последний приказал двум надежным унтер-офицерам втайне наблюдать за навлекшими на себя подозрение офицерами, которые, впрочем, шли также во фронте.

______________________

* Умер в 1838-м году, генерал-адъютантом и с.-петербургским комендантом.

______________________

Но прежде еще, чем Измайловский полк успел дойти до места действия, там многое приняло другой вид.

Упорство мятежников, которые, несмотря на усиливающуюся вокруг массу войск, продолжали стоять неподвижно на занятых местах; покушение на жизнь графа Милорадовича; насильственные их поступки против разных попадавшихся им в руки лиц; выстрелы по генералу Воинову и другим, наконец и по самом Государе - все это, к сожалению, указывало на необходимость обратиться к мерам более энергическим и решительным. Принц Евгений Виртембергский советовал испытать конную атаку, как средство подавить и рассеять упорное скопище. Государь Сам скомандовал Конной гвардии: "За Бога и Царя, марш, марш", и Орлов повел ее, подивизионно, против мятежной колонны. Но на площади было очень мало снега, неподкованные на шипы лошади скользили по оледенелым каменьям, у людей не были отпущены палаши, и, сверх того, при тесноте места, бунтовщики, в сомкнутой массе, имели всю выгоду на своей стороне. Первая атака и повторенные за ней несколько других остались безуспешными. Напротив, от батального огня, которым встречали мятежники каждый натиск Конной гвардии, в ней многие были ранены, в том числе полковник Вельо*, лишившийся руки. Орлов, видя невозможность врубиться, скомандовал: "Назад равняйсь", и отвел свои дивизионы на прежнее место, оставаясь при отступлении лицом к мятежникам, чтобы наблюдать за их действиями. Движение сие было, однако, не совсем без последствий. Прискакавший в это время из своих казарм дивизион лейб-гвардии Коннопионерного и 1-го Коннопионерного эскадронов, под командою полковника Засса**, одновременно с помянутыми атаками бросился от угла Конногвардейского манежа во фланг мятежников и успел, вдоль Сената, пробиться через их толпу до Исаакиевского моста, где пристроился к правому флангу Государевой Преображенской роты, а вслед за ним пронеслись и два остальные эскадрона лейб-гвардии Конного полка, стоявшие, как говорено выше, в Семеновских казармах и оттого прибывшие позже других. Этот напор Засса был до того быстр и отважен, что в Преображенской роте отряд его приняли даже сперва за врага***.

______________________

* Теперь генерал-лейтенант и комендант города Царского Села.
** Умер в 1857 году, в звании генерал-адъютанта.
*** Хотя во все время этой атаки вокруг коннопионеров свистали пули, но убиты были только один унтер-офицер, замечательный тем, что при формировании Коннопионерного эскадрона он первый, в образчик обмундирования был представлен на смотр покойному Государю, и один рядовой. Под Зассом пьяный мужик ушиб в лобную кость отличную лошадь, подаренную ему, за несколько времени до сего, Великим Князем Николаем Павловичем, и в то же время унтер-офицер Московского полка, также пьяный, хотел проколоть его штыком в правый бок; но Засс удачно отбил штык и выколол тому унтер-офицеру саблею глаз. В толпе бунтовщиков слышны были голоса: "Убейте Засса, стащите его с лошади: он первый фаворит Николая Павловича!" В Государевой Преображенской роте, через которую, при отражении бунтовщиками кавалерийских атак, пули летели роем, не было ни убитых, ни раненых.

______________________

Безуспешность кавалерийских атак заставила думать об артиллерии, по крайней мере, для устрашения бунтовщиков ее появлением. Чтоб выиграть время, некоторые предлагали послать за конною; но после бывшего там утром колебания Государь предпочел ей пешую. Увидев между зрителями одного из ее офицеров, поручика Булыгина, Он приказал ему ехать в казармы за орудиями и в лабораторию за зарядами, а вслед за ним послать, с тем же приказанием, к генералу Сухозанету дежурного генерала Потапова; Сам же направился назад на дворцовую площадь, чтобы принять меры к обеспечению Зимнего дворца, где еще прежде того велено было усилить караул обоими саперными батальонами, Гвардейским и Учебным*. В этот переезд Государя опять окружала толпа, и опять приближались к Нему разные лица, с изъявлением своей преданности. Между ними был и Карамзин. Он приехал к назначенному во дворце молебствию, и обе Императрицы, жаждавшие всякую минуту известий с места действия, просили его сходить на площадь и узнать ближе, что там происходит. Выйдя вследствие того, как явился во дворец, в пудре, в мундире и шелковых чулках, Карамзин, надев шубу и теплые сапоги, но без шляпы**, пробрался на булевар и оттуда, сквозь толпу любопытных, сошел поклониться Государю. Сверх того, подошел к Нему тогдашний ганноверский посланник при нашем Дворе, престарелый граф Дернберг. Собравшиеся на булеваре сначала из одного любопытства, иностранные министры поручили почтенному старцу испросить им позволение стать в свиту Государя, как бы в сильнейшее еще подтверждение перед народом законности Его прав. Приняв милостиво привет Дернберга, Николай Павлович поручил ему, поблагодарив своих товарищей, сказать им, "que cette scene etait une affaire de famille, a la quelle 1'Europe n'avait rien a demeler" ("что это происшествие - дело домашнее, совсем не касающееся Европы" (фр.)). Этот ответ очень полюбился стоявшим вокруг русским, а иностранным дипломатам дал первое понятие о характере нового Монарха.

______________________

* Приказание Гвардейскому саперному баталиону идти к Зимнему дворцу получено было с двух сторон. Еще перед совершением присяги, когда один взвод, под командой капитана Квашнина-Самарина, отправленный за знаменем в Аничкин дом, возвращался в казармы, два конно-артиллерийских офицера, скакавшие в санях, перерезали ему дорогу и со словами: "Не присягайте, братцы, вас обманывают", помчались далее. Но Квашнин-Самарин напомнил людям о их долге безусловного повиновения начальникам и привел взвод, в совершенном порядке, на баталионный двор, где тотчас и началась присяга. В назначенное для молебствия время все офицеры, кроме ротных командиров, остававшихся, по особому распоряжению, в казармах, съехались в Зимний дворец. Здесь командир баталиона, полковник Геруа, услышал, что Государь, по поводу каких-то беспорядков, находится на площади, но, не зная еще, в чем дело, отправился за приказаниями к начальнику Гвардейского штаба. Нейдгардт спросил его, отвечает ли он за свой баталион и по отзыву "отвечаю, как за самого себя", приказал вести баталион к Зимнему дворцу и поставить там на большом дворе. Пока это происходило во дворце, флигель-адъютант князь Голицын привез от Государя то же самое повеление прямо в казармы. За отсутствием Геруа, его принял старший из ротных командиров, капитан Витовтов (ныне генерал-адъютант и командир 4-го армейского корпуса). Он велел раздать людям боевые патроны и тотчас повел баталион беглым шагом, так что встретил Геруа уже у экзерциргауза Зимнего дворца, откуда все вместе и прибыли на указанное место большого двора.
** Тогда при мундирах носили под мышкою мягкие шляпы, так называемые chapeaux claques, которых нельзя было надеть на голову.

______________________

Но среди таких изъявлений приязни сердцу молодого Царя предстояло новое огорчение, столь же малопредвиденное, как и все другие происшествия этого дня.

Из состава лейб-гвардии Гренадерского полка две роты 1-го баталиона занимали 14-го декабря караулы в Петропавловской крепости, а две другие и весь 2-й баталион находились в полковых казармах, на Петербургской стороне*. Когда бывшая налицо часть полка, в присутствии полкового командира Стюрлера, начала присягать, подпоручик Кожевников, пьяный, выбежав на обращенную во двор галерею офицерского флигеля и перевесясь через решетку, закричал солдатам: "Зачем вы забываете клятву, данную Константину Павловичу? Кому присягаете? Все обман!" Его тотчас схватили и арестовали; после чего присяга кончилась в порядке. Но, когда люди сели обедать, а офицеры стали уезжать к молебствию во дворец, то командовавший 1-ю фузелерною ротою офицер, уже присягнувший вместе с прочими, подошел к ней со словами: "Братцы, напрасно мы послушались; другие полки не присягнули и собрались на Сенатской площади. Оденьтесь, зарядите ружья, за мной, и не выдавать. Ваше жалованье у меня в кармане: я раздам его без приказа". Рота, по привычке слепо повиноваться начальнику, пошла за ним почти в полном составе, хотя в большом беспорядке, через полковой плац и ворота, на улицу. Полковник Стюрлер, еще не успевший уехать во дворец, узнав о случившемся, схватил первого извощика и бросился в погоню за беглецами. Он настиг их в Дворянской улице и стал уговаривать вернуться; но слова и крик ротного командира взяли верх над убеждениями полкового. Рота побежала на Васильевский остров и оттуда, через Исаакиевский мост, к Сенатской площади, а Стюрлеру осталось только возвратиться в казармы, где, в исполнение присланного между тем от Государя приказания, чтобы полк, по требованию, был немедленно готов, он велел остальной его части скорее одеваться и выходить перед казармы. Тогда баталионный адъютант 2-го баталиона поручик Панов, также присягнувший, зная, что прочие офицеры уже уехали, начал бегать из роты в роту и уверять людей, что им будет худо от других полков и от Константина Павловича; но солдаты не слушали его внушений.

______________________

* 3-й баталион, как во всех полках, находился в загородном расположении.

______________________

0

15

К несчастию, пока они, исполняя приказание полкового командира, строились перед казармами, с Сенатской площади донесся гул от выстрелов. Панов воспользовался этим для новых убеждений перейти на сторону Императора Константина, и его слова стали производить некоторое колебание в рядах. Заметив это, он бросился в середину колонны и с возмутительным криком "ура!" увлек несколько рот, вслед за 1-ю фузелерною, по другой, однако же, дороге, именно через Большую Миллионную и Дворцовую площадь. На пути ему вдруг пришла ужасная мысль - овладеть Зимним дворцом и, в случае сопротивления, истребить всю находившуюся в нем Царственную семью. С этим намерением он подступил к главным дворцовым воротам. Здесь комендант Башуцкий, приняв предводимую Пановым и шедшую еще в некотором порядке толпу за новый отряд, присланный Государем для охранения дворца, сам велел караулу от лейб-гвардии Финляндского полка расступиться и пропустить пришедших. Одно милосердие Божие не попустило совершиться злодейскому замыслу. Мятежники, с Пановым в голове, начали смело входить на двор, но там уже стоял только что пришедший и оканчивавший строиться в колонну гвардейский Саперный баталион. Один из приехавших во дворец к молебствию лейб-гвардии гренадерских офицеров, поручик барон Зальца*, увидев из окна, что нижние чины его полка вошли на двор, сбежал вниз и стал расспрашивать людей, зачем они тут. "Мы ничего не знаем, - отвечали они, - нас привел поручик Панов". Тогда Зальца обратился к Панову, который, приложив руку к голове, казался погруженным в размышление о чем-то важном. На вопрос, что все это значит, он поднял обнаженную шпагу и закричал: "Оставь меня", а потом, когда Зальца продолжал спрашивать объяснения, он сказал: "Если ты от меня не отстанешь, я велю прикладами тебя убить". Раздумье Панова происходило от неожиданного препятствия, которое он встретил на дворцовом дворе. Приход Саперного баталиона, предваривший Панова, разрушил его замысел. Подняв шпагу и закричав: "Да это не наши, ребята, за мною!", поворотил свою толпу назад и устремился с нею, через главные ворота, направо. Зальца пошел вслед за ними. В стороне, на площади, стоял в санях полковой командир Стюрлер, который, подозвав его к себе, сказал: "Старайтесь спасти знамя; Панов взбунтовал полк". По удалении лейб-гренадер все наружные выходы дворца тотчас были заняты усиленными постами от лейб-гвардии Саперного баталиона и, сверх того, 1-я Минерная рота стала у главных ворот, 1-й взвод 1-й Саперной роты - на собственном Государевом подъезде, а 2-й взвод 2-й Саперной роты - на Посольском (Иорданском) подъезде. Если бы только несколькими минутами замедлилось прибытие и вступление на двор Зимнего дворца этого баталиона, то нет сомнения, что Панов, имея против себя лишь один слабый караул от Финляндского полка, мог бы исполнить свое зверское намерение, со всеми его неисчислимыми последствиями, почти беспрепятственно!

______________________

* Теперь генерал-лейтенант и 1-й ревельский комендант.

______________________

Государь, ничего не зная о происшедшем, ехал, как мы уже сказали, назад к Зимнему дворцу. Перед зданием Главного штаба Ему встретилась упомянутая толпа со знаменами, но без офицеров и в совершенном беспорядке. В недоумении, хотя и не подозревая еще истины, Он хотел остановить и выстроить людей. На Его "стой" они закричали: "Мы за Константина!" - "Когда так, то вот ваша дорога", - хладнокровно отвечал Государь и, указав им на Сенатскую площадь, скомандовал войскам раздаться и пропустить лейб-гренадер, которые, хлынув мимо Него по обеим сторонам Его лошади, скоро примкнули к прочим бунтовщикам. Само, конечно, Провидение внушило Государю эту мысль. Отстранив раздельное, вдруг на нескольких точках, действие мятежников и кровопролитие почти под окнами дворца, совокупив весь их состав в одно место и облегчив тем последующее их поражение, она одна, можно сказать, решила участь дня. Этою благодатною мыслью и чудесным, за минуту до того, спасением Императорского Дома явно ознаменовалось покровительство Промысла Божия наступившему Царствованию.

Здесь мы не можем не остановиться также с умилением еще и перед другими знамениями Провидения, проявлявшимися в этот день, среди измены и клятвопреступления, в тех подвигах истинной доблести, которые оно внушало защитникам правого дела. Так, в том же лейб-гвардии Гренадерском полку командир роты Его Величества, бежавшей с прочими, капитан князь Мещерский настиг солдат на дороге, убедил, при доверии их к нему, почти всех возвратиться к долгу и, вместе со стрелковым взводом той же роты, еще прежде образумленным твердостью подпоручика Тутолмина, привел к Государю*. Так, караул от лейб-гвардии Финляндского полка под командой подпоручика Насакина 1-го, стоявший на Сенатской гауптвахте - следственно, окруженный мятежниками, которых тыл примыкал к караульной платформе - все время бесстрашно выстоял под ружьем. Не слушая ни убеждений, ни угроз бунтовщиков, караул до конца остался непоколебим в исполнении своих обязанностей, даже отдавал честь всякий раз, когда в виду его показывался Государь, и каждые два часа разводил обыкновенную смену, которая проникала через мятежное каре к посту у дома Лобанова и возвращалась тем же путем к гауптвахте, сохраняя должный порядок**. Так, другой караул от того же полка, под командой поручика Зейфорта, назначенный к Главному Адмиралтейству, быв задержан на пути возмутившимися ротами Московского полка, стремившимися на Сенатскую площадь, отбился от них силой и пришел к своему месту***. Кроме оставшихся в скромной безвестности, много в этот день было и других подвигов, которые должны были пролить отраду в сокрушенное сердце Государя. Упомянем, между ними, еще о следующих. Полковник Стюрлер, когда часть его полка была увлечена к мятежу обольщениями Панова и его товарища, презрел, для исполнения обязанности, видимую опасность и, усиливаясь вразумить отложившихся от покорности, пошел в их ряды на Сенатскую площадь; только смертельная рана, нанесенная пулей того же убийцы, от руки которого пал и Милорадович, могла остановить его порыв****. Поручик барон Зальца, исполняя упомянутое выше приказание своего полкового командира, еще на Дворцовой площади остановил знаменщика унтер-офицера Пивоварова, который беспрекословно отдал ему знамя, и вместе с ним, пробиваясь через толпу, побежал к Невскому проспекту. Но настигнувшие их, по приказанию Панова, гренадеры, нанеся Зальцу несколько ударов ружейными прикладами, вырвали у него знамя и передали опять Пивоварову. Далее, однако, близ Адмиралтейства, Зальцу с Пивоваровым, продолжавшим нести знамя, удалось отделиться от толпы, но ненадолго, потому что солдаты, как и в первый раз, снова втолкали знаменщика к себе в середину и уже не выпускали его. Капитан лейб-гвардии Саперного баталиона Витовтов, принявший, как мы говорили, в отсутствие Геруа, повеление вести баталион к Зимнему дворцу, только накануне лишился жены, которой тело даже еще не было положено в гроб, и между тем, забывая душевную скорбь и обратясь весь к призыву долга, немедленно исполнил порученное приказание.

______________________

* В награду Государь предоставил Мещерскому с этою ротою почетное место - присоединиться к саперам для защиты Зимнего дворца.
** Государь в тот же еще вечер призвал Насакина перед Себя и поздравил его поручиком и кавалером ордена Св. Владимира 4-й степени с бантом. За старшего в этом карауле был унтер-офицер Федор Волков. Замечательно, что и содержавшиеся на Сенатской гауптвахте арестанты, по увещанию одного из них, не сделали ни малейшей попытки освободиться.
*** Зейфорт - впоследствии генерал-майор и начальник Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи - был награжден орденом Св. Анны 4-й степени.
**** Встретив Стюрлера посреди самого скопища мятежников, у памятника Петра Великого, Каховский спросил его по-французски: "А вы, полковник, на чьей стороне?" - "Я присягал Императору Николаю и остаюсь Ему верен", - отвечал Стюрлер. Тогда Каховский выстрелил в него из пистолета, а другой офицер закричал: "Ребята! рубите, колите его", и нанес ему сам два удара саблей по голове. Стюрлер, смертельно раненый, сделал с усилием несколько шагов, зашатался и упал. Он был отнесен в дом Лобанова, где умер на другой день.

______________________

Нижние чины, с своей стороны, также показали много примеров верности и военной дисциплины. Мы рассказали уже о приеме, сделанном ими в Преображенском полку 13-го декабря офицеру, который покушался обольстить их ложными уверениями. В тот же день и в Измайловском полку тайно ходил по ротам другой молодой офицер, уговаривая солдат не присягать Николаю Павловичу; но унтер-офицеры удаляли его от них, говоря, что больше верят старшим начальникам и что если он не уйдет, то отведут его к командирам. 14-го числа, при смене утром и выходе из Зимнего дворца конногвардейского караула, командовавший им заговорщик князь Одоевский сказал людям, чтобы они шли домой одни, а ему не время их вести. "Нет, ваше сиятельство, - отвечал старший унтер-офицер и с ним, в один голос, весь караул, - вы слышали, что генерал велел идти к присяге; ведите нас куда приказано, мы вас не отпустим". И действительно, Одоевский принужден был идти с караулом и вместе с ним присягнуть. Караул от лейб-гвардии Павловского полка, под командой унтер-офицера Ивана Тюрикова, выстоял в Московских казармах все время мятежа, с непоколебимою отважностию и верностию своим обязанностям. К поставленной у Исаакиевского моста Государевой роте Преображенского полка несколько раз высылали из мятежнической толпы нижних чинов для переговоров. При запрещении стрелять, которое было строго соблюдено, фельдфебель Андреянов и некоторые из унтер-офицеров отгоняли этих людей или удаляли посредством убеждений. Наконец, когда ротные командиры лейб-гвардии Гренадерского полка Пущин и Штакельберг, стараясь вразумить увлеченные в мятеж свои роты, продолжали уговаривать людей уже внутри самого каре бунтовщиков, и два другие офицера, бросясь на них, закричали солдатам: "Ребята! вот изменники, колите", то солдаты - сами участники бунта - стали, напротив, защищать их, говоря: "Не за что их колоть: они пришли с своими ротами". Но и независимо от этих частных подвигов доблести, утешительна была еще та уверенность, тотчас возникшая из свойства восстания и позже вполне подтвердившаяся по следствию и суду, что даже в рядах самих бунтовщиков помыслы горсти злоумышленников совсем не были помыслами массы и что преступные цели первых не находили никакого сочувствия в увлеченных ими солдатах. Не мечтами о каком-нибудь новом, для них совершенно непонятном порядке вещей; не желанием чуждых им преобразований; не словом "конституция", которому возмутители, чтобы осмыслить его для простодушного солдата, даже придавали нелепое значение "супруги Императора Константина"; не всем этим были обольщены нижние чины; их увлек - повторим здесь опять - выставленный им призрак законности, почерпавший главную свою силу в уверениях отчасти ближайших начальников, что требуемая новая присяга есть обман. Солдаты были, следственно, только жертвами коварного подлога, и с этой точки зрения смотрело на них, потом и правительство, даровав нижним чинам, при искреннем их раскаянии, общее помилование. Возвратимся к ходу событий.

Грозившая Царственной семье опасность и нечаянное столкновение Государя с возмутившейся частью лейб-гвардии Гренадерского полка еще настоятельнее требовали усиления мер предосторожности. Государь послал Адлерберга к шталмейстеру Долгорукому с приказанием приготовить, без огласки, загородные экипажи, чтобы, в крайнем случае, обеих Императриц и Августейших детей перевезти, под прикрытием кавалергардов, в Царское Село. Долгорукой был во дворце, и Императрицы, узнав, что Адлерберг приехал с площади, потребовали его перед Себя. Марию Феодоровну он нашел в слезах, вне себя от отчаяния и не таившею самых печальных опасений. Александра Феодоровна сохраняла более спокойствия и твердости духа. Скрыв от обеих цель, для которой он прислан, Адлерберг старался Им передать личную его, основанную на внутреннем предчувствии, уверенность, что все кончится благополучно.

Мы уже упомянули, что артиллерии, сперва через Булыгина, а потом через Потапова, послано было приказание явиться на площадь; оно дошло до генерала Сухозанета на возвратном его пути из Конно-артиллерийских казарм. Поскакав в 1-ю артиллерийскую бригаду, он тотчас сам повел оттуда четыре орудия 1-й легкой роты, под командой поручика Бакунина*, и вместе с тем велел бригадному командиру полковнику Нестеровскому отправить вслед за ним прочие орудия, как только будут запряжены; бригадному адъютанту Философову** - ехать, с передками, за зарядами в лабораторию, а поручику Булыгину - отправиться туда же, с нумерами зарядных сум, чтобы принятые заряды привезти прямо ко дворцу. Но в лаборатории едва не встретилось затруднение. Командир ее, полковник Челяев, слышавший о происшедшем бунте, недоумевал, к которой стороне принадлежит присланная команда, и потому никак не хотел выдавать ключей от сараев, так что Философов собирался уже вырубить двери, как вдруг, на счастье, пришел состоявший при лаборатории прапорщик Гольянов, который видел утром прислугу артиллерии и потому мог разрешить сомнение Челяева. Вслед за тем явился и Булыгин, который, снабдив зарядами привезенных с собою из казарм людей и рассадив их на извощиков, поехал вместе с передками на площадь. Еще до прибытия их Сухозанет, близ продолжения Вознесенской улицы, настигнул Государя, возвращавшегося опять от дворца к войскам. По Его приказанию он поставил приведенные четыре орудия поперек Адмиралтейской площади и, сняв их с передков, скомандовал, для острастки бунтовавших, сколько мог громче, чтобы заряжали пушки боевыми зарядами. Государь подъехал к фронту и поздоровался с людьми. "Орудия заряжены, - донес Ему Сухозанет так тихо, чтобы никто другой не мог слышать, - но без боевых зарядов; они скоро будут".

______________________

* Потом адъютант Великого Князя Михаила Павловича и наконец генерал-майор. Умер в 1841-м году на Кавказе от ран, полученных в деле против горцев.
** Теперь генерал-адъютант и член Комитета 18-го августа 1814-го года.

______________________

Между тем дерзость бунтовщиков, подкрепленных лейб-гренадерами, еще более возросла. Они участили свою нестройную стрельбу, и вокруг Государя засвистали пули. Он пристально посмотрел на стоявшего неподалеку Бенкендорфа. Заметив, что последний выговаривает некоторым солдатам, наклонявшим головы от выстрелов, Он спросил, о чем речь, и, выслушав ответ, дал шпоры Своей лошади, которая вынесла Его вперед, под самые пули. Уже и прежде чернь, легко наклонная к буйству и увлекаемая примером безнаказанности, из-за заборов и углов кидала в войска поленьями и камнями; теперь некоторые из простонародья, подкупаемые деньгами и вином, стали явно перебегать к бунтовщикам. При одном из залпов со стороны последних, лошадь под Государем испугалась и отскочила в сторону; тогда Ему кинулось в глаза, что толпа вокруг Него, которую Он сперва не мог уговорить накрыться, стала надевать шапки и смотреть с какою-то наглостию. "Шапки долой", - закричал Он с невольною строгостию. В одно мгновение все головы обнажились, и толпа хлынула от Него прочь. Место было немедленно очищено, и у выходов из улиц расставили кавалерийские пикеты, чтобы никого не пропускать на площадь.

Наконец пришел и Измайловский полк. Доложили, что он прибыл в порядке и ждет у Синего моста. Когда Государь подъехал, люди отдали честь с радостными лицами. "Мне хотели вас очернить, - сказал Он, - но Я не поверил; впрочем, если бы нашлись между вами такие, которые хотят идти против Меня, Я не мешаю и позволяю сейчас пристать к мятежникам". - Раздалось единодушное исступленное "ура!" - "Если так, то заряжать ружья". Государь Сам повел полк прямо по продолжению Вознесенской улицы и, оставив его в резерве у переднего угла дома Лобанова, направился, вокруг Исаакиевского собора, к отряду Своего брата, между собором и Конногвардейским манежем, против рядов мятежного Морского экипажа. Здесь Великий Князь Михаил Павлович снова стал предлагать Себя в посредники для убеждения бунтовщиков. Государь, все еще надеясь отвратить кровопролитие, которое иначе казалось неизбежным, не противился более великодушному порыву Своего брата и только приказал сопровождать Его генерал-адъютанту Левашову. Великий Князь подъехал вплоть к экипажу и обратился к людям с обыкновенным приветствием. Из мятежной толпы раздалось дружное: "Здравия желаем, Ваше Высочество!" - "Что с вами делается и что вы это задумали?" - продолжал Он. И матросы начали объяснять, как две недели тому назад, когда никто еще не слыхал и про болезнь Государя Императора Александра Павловича, им вдруг объявили, что Его не стало; как потом приказано было присягнуть Государю Константину Павловичу, и они это беспрекословно исполнили; и как, наконец, теперь заставляют их снова присягать другому Государю, уверяя, что прежний не захотел их присяги и отказался царствовать. "Можем ли же мы, Ваше Высочество, - говорили они, - взять это на душу, когда тот, кому мы присягали, еще жив, а мы Его не видим? Если уже присягою шутить, так что же останется святого!" Тщетно Великий Князь старался заверить их, что Константин Павлович точно по доброй Своей воле отрекся от престола; что Он, Великий Князь, был личным тому свидетелем и что именно на этом основании Сам принес присягу новому Государю. "Мы всегда готовы верить Вашему Высочеству, - отвечали ослепленные лживыми внушениями своих непосредственных начальников, - да пусть Константин Павлович Сам придет подтвердить Свое отречение, а то мы не знаем даже, где Он".

Все дальнейшие увещания остались бесполезными. Великий Князь принужден был возвратиться без успеха, едва еще не запечатлев свой мужественный подвиг потерею жизни. В то время как Он увещевал матросов Морского экипажа возвратиться к порядку, между ними бродил, возбуждая их, молодой человек, отставной гражданский чиновник, один из недавних, но самых уже фанатических участников заговора. Он вздумал воспользоваться благоприятным, в его смысле, случаем и, в нескольких шагах расстояния, навел пистолет на брата своего Царя... Великий Князь был спасен только мгновенным движением трех матросов, стоявших также в рядах бунтовщиков. Заметя злодейское покушение, они все трое бросились на преступника с криками: "Что Он тебе сделал!", вышибли у него из рук пистолет и стали бить его ружейными прикладами. Трогательное свидетельство, что даже посреди всех увлечений и разгара страстей народ наш гнушается всяким преступным замыслом против Царственной семьи, искони являющейся предметом его любви и благоговения!*

______________________

* Три матроса, спасшие Великого Князя и потом щедро Им награжденные и навсегда обеспеченные, были: Дорофеев, Федоров и Куроптев. Из обнародованного в общее сведение приговора Верховного Уголовного Суда известно, что мера наказания злоумышленника, схваченного потом уже в Варшаве, была смягчена, против определенной строгостию закона, собственно по ходатайству Великого Князя.

______________________

0

16

Описав фазы мятежа и различные изменения, которые он принимал по ходу обстоятельств, мы должны еще упомянуть, хотя несколько позже самого события, о 1-м баталионе лейб-гвардии Финляндского полка, который должен был привести генерал-адъютант граф Комаровский. В казармах, за отъездом полкового командира Воропанова во дворец, он застал одного бригадного генерала Головина, только что возвратившегося с присяги лейб-гвардии Егерского полка. Выведя баталион в полной походной амуниции и с боевыми патронами, они оба вместе с ним направились, согласно приказанию, к Исаакиевскому мосту. На пути Головин узнал, хотя, к сожалению, уже слишком поздно, что пришедшая из караула карабинерная рота Его Высочества не была, вопреки его приказанию, приведена к присяге. Проходя мимо положенных через Неву по льду мостков, он счел нужным, для охранения всхода оттуда на набережную, оставить 3-ю егерскую роту, а остальные три повел вперед в густой взводной колонне, с заряженными ружьями. Далее встретил их принц Евгений Виртембергский, с повелением от Государя спешить на указанное место. Люди почти бегом достигли Исаакиевского моста, и Головин с Комаровским в голове их были уже за половину его, как вдруг на Сенатской площади открылся сильный ружейный огонь, и в то же время в середине колонны на мосту несколько голосов закричало: "Стой!" По этому слову вся колонна остановилась и пришла в некоторое замешательство. Впереди всех была неприсягнувшая рота. Карабинерный ее взвод колебался, однако же, недолго и под командой капитана Вяткина*, перейдя остальную часть моста, стал лицом к памятнику и тылом к реке. Но стрелковый взвод, который стоял не по баталионному расчету, а за карабинерным, не пошел далее. На все убеждения и угрозы бригадного и баталионного командиров, равно и графа Комаровского, люди отвечали одним: что они не присягали Николаю Павловичу и ничего дурного не сделают, но по своим стрелять не станут. Причиною всего этого, как после обнаружилось, был один из тайных заговорщиков, молодой поручик, который, не оглашая ничем своего участия в мятеже, успел скрытными наговорами смутить взвод, весь почти составленный из молодых солдат, вновь поступивших из Учебного карабинерного полка. Следовавшие за стрелковым взводом и остановленные им 1-я и 2-я егерские роты также упорствовали идти с места; но 3-я, оставленная Головиным на набережной Васильевского острова, по его приказанию перешла в полном составе через реку по льду и присоединилась к карабинерному взводу. Вообще это замешательство не имело дальнейших последствий, и даже воля Государя была в точности исполнена, ибо пока место перед Исаакиевским мостом охранялось коннопионерами, ротою лейб-гвардии Преображенского полка и частью 1-го Финляндского баталиона, другая часть сего последнего, в совершенном спокойствии и порядке, оставалась на середине моста, как бы в резерве.

______________________

* Теперь генерал-лейтенант и виленский комендант.

______________________

Государь, до сведения которого все рассказанное нами теперь дошло уже впоследствии, поставя покамест пришедший лейб-гвардии Егерский полк в резерв на Адмиралтейской площади, против Гороховой, за линиею артиллерии, стал Сам опять на прежнем месте, по сю сторону Исаакиевского собора. Таким образом, все наличные силы столицы постепенно были стянуты к одному месту; но прежде чем употребить их в действие, сердце молодого Монарха все еще желало новыми мерами кротости и увещания образумить заблуждающихся. Решено было испытать над ними убеждения религии.

В Зимнем дворце, для предназначавшегося торжественного молебствия, с утра ожидали два митрополита: С.-Петербургский Серафим и Киевский Евгений. Государь послал генерала Стрекалова за первым, но ему добровольно сопутствовал и второй. Оба, в том облачении, в каком они были для молебствия, с двумя своими иподиаконами* поехали на площадь в извощичьей карете, на запятки которой стал Стрекалов, в мундире и ленте. Серафим и его иподиакон вышли у ближайшего к площади угла Адмиралтейского булевара; их обступил народ и, припадая к земле, умолял не идти на явную смерть, уже постигшую графа Милорадовича. Но подъехавший генерал-адъютант Васильчиков повторил объявленное уже прежде через Стрекалова желание Государя, чтобы митрополит испытал подействовать на умы заблужденных силою веры. В это время пал, в глазах его, от руки Каховского, полковник Стюрлер. Несмотря на то, ревностный к своему долгу пастырь, приложась к кресту и возложив это знамение мира на голову, пошел к бунтующей толпе; за ним следовали митрополит Евгений с иподиаконами. При виде святителя, идущего под защитой только своего сана и седин, солдаты взяли с плеча и стали креститься, а некоторые и прикладываться к простертому им кресту. Но пока митрополит старался, призывая Бога в свидетели истины своих слов, вразумить их изъяснением событий в настоящем виде и изобразить преступность измены законному Царю и ожидающую виновных кару небесную, предводители возмущения, издеваясь над священным его саном, кричали, что законный их Царь - Константин; что Он в оковах близ столицы; что это дело не духовное, и если архиерей может присягать по два раза на неделе, то такое клятвопреступление им не пример; что им надо не попа, а Михаила Павловича; наконец, велели бить в барабаны, чтобы заглушить его речь, и грозились по нему стрелять: над головою митрополита уже скрестились шпаги и штыки. Мужественная его готовность осталась бесплодной, и он с сподвижниками своими был вынужден поспешно удалиться к забору Исаакиевской церкви, откуда все они возвратились во дворец в простых извощичьих санях**.

______________________

* При Серафиме находился иподиакон Прохор Иванов, при Евгении - Павел Иванов. Прохор Иванов, умерший в 1853-м году, первый из диаконов Православной Церкви удостоился, в двадцатипятилетие 14-го декабря (в 1830-м году), в память событий этого дня, сопричисления к ордену Св. Анны 3-й степени.
** Этот маститый и заслуженный иерарх преставился в 1843-м году, на 80-м году от рождения, на 44-м архиерейства и на 22-м управления здешней епархией. Митрополит Евгений умер еще в 1837-м году.

______________________

Наступило уже три часа и сильно смеркалось; погода, из довольно сырой, начала переходить в холодную. Мятежники на Сенатской площади были в видимой нерешимости, что предпринять, но упорно стояли на занятом ими месте, шумя и крича еще более прежнего, и хотя большая часть солдат в их рядах стреляла вверх, однако пули ранили многих в Конной гвардии, находившейся ближе прочих войск к их огню. Надежда подействовать увещаниями и снисхождением исчезла, и нельзя было не опасаться, что с наступлением ночи участие черни в бунте будет еще деятельнее, а это могло чрезвычайно затруднить положение войск, со всех сторон ею обступленных. Сами войска горели нетерпением положить конец дерзкому восстанию и начинали роптать на свое бездействие. Но Государю, по естественному чувству пощады, все еще казалось возможным окружить и стеснить бунтующую толпу до такой степени, чтобы принудить ее сдаться без кровопролития. Желая убедиться в том новым осмотром ее расположения, Он опять выехал на Сенатскую площадь; но по Нем снова сделали залп. "Картечи бы им надо!" - закричал вдруг кто-то сзади. Государь обернулся. За Ним был генерал-адъютант Толь.

При отъезде Великого Князя Михаила Павловича из Ненналя под свиту Его потребовались все почтовые лошади, и потому Толь, на подставных, отстал и приехал в Петербург только в два часа пополудни. Он явился прямо во дворец; но, услышав там о случившемся, сел вскорости на генерал-адъютантскую лошадь и прискакал на место действия. "Voyez ce qui se passe ici, - сказал Государь, увидев его, - voila un joli commencement de regne: un trone teint de sang!" ("Взгляните, что здесь происходит... Прекрасное начало царствования: престол, обагренный кровью!" (фр.)). - "Sire, - отвечал Толь, - le seul moyen d'y mettre fin, c'est de faire mitrailler cette canaille" ("Ваше Величество... Одно средство окончить все дело - пустить картечью в эту сволочь!" (фр.)).

He один Толь был такого мнения. Его разделял и другой человек - прежний начальник Государя по Гвардейскому корпусу, глубоко Им уважаемый за высокие чувства и образ мыслей генерал-адъютант Васильчиков*. "Sire, - сказал и он, - il n'y a plus un moment a perdre; Ton n'y peut rien maintenant: il faut de la mitraille!" ("Ваше Величество... Теперь не должно терять ни одной минуты; добром нечего здесь взять; необходима картечь" (фр.)).

______________________

* Впоследствии граф, князь и председатель Государственного Совета. Увенчанный лаврами воинских и гражданских доблестей и оплаканный Монархом и целой Россией, он скончался в 1847-м году.

______________________

Сам Государь, по убеждениям холодного рассудка, не мог не разделять того же взгляда; но сердце Его противилось сознанию горькой необходимости. "Vous voulez done que le premier jour de mon regne je verse le sang de mes sujets?" "Вы хотите, чтобы я в первый день царствования пролил кровь моих подданных?" (фр.)). - отвечал Он. "Pour sauver votre Empire!" "Чтобы спасти ваше Царство!" (фр.)). - возразил Васильчиков. Действительно, было только два выбора: или пролить кровь лишь нескольких и через то, почти несомненно, спасти всех остальных и самое государство; или, подчинись влиянию личного чувства, пожертвовать для него благом общим.

Слова Васильчикова заставили Государя подавить в Себе личное чувство...

Конная гвардия была отодвинута вправо и стала тылом к Неве, а коннопионеров отвели на Английскую набережную. Затем из четырех орудий, которые первыми явились на площадь, три, под командой поручика Бакунина, зайдя у самого угла булевара левым плечом вперед, снялись с передков и выстроились перед фронтом лейб-гвардии Преображенского полка, лицом к лицу с мятежнической колонной, а четвертое, с фейерверкером, было отделено к отряду Великого Князя Михаила Павловича, расположенному по ту сторону Исаакиевского собора. Государь велел зарядить картечью. Еще оставался луч надежды, что мятежники, устрашенные такими приготовлениями и не видя себе спасения, сдадутся добровольно.

Но они продолжали упорно держаться, с прежними криками. Государь, находясь верхом у левого фланга батареи, послал генерала Сухозанета сказать бунтовщикам последнее слово помилования. Сухозанет поднял лошадь в галоп и въехал в толпу, которая, держа ружья у ноги, расступилась перед ним. "Ребята, - закричал он, - пушки перед вами, но Государь милостив, жалеет вас и надеется, что вы образумитесь. Если вы сейчас положите оружие и сдадитесь, то, кроме главных зачинщиков, все будете помилованы". Солдаты, под видимым впечатлением этих слов, потупили глаза; но несколько офицеров и посторонних людей распутного вида окружили посланного, с ругательством спрашивали, привез ли он им конституцию, и грозились на него. "Я прислан с пощадой, а не для переговоров", - отвечал он, порывисто обернул лошадь и выскочил из среды отшатнувшихся заговорщиков. Вслед ему раздался залп. От выстрелов посыпались перья с его султана, и были раненые за батареей и на булеваре.

"Ваше Величество, - донес Сухозанет, возвратись, - сумасбродные кричат: конституция!.."

Государь пожал плечами и поднял глаза к небу. Все способы были испытаны и истощены. Настала решительная минута. Он скомандовал: "Пальба орудиями по порядку, правый фланг начинай, первая..."

Команда, повторенная всеми начальниками по старшинству, была уже выговорена и последним - Бакуниным. Но сердце Государя болезненно сжалось. Слово "отставь" остановило выстрел. То же самое повторилось опять через несколько секунд. Наконец Государь скомандовал в третий раз. Но произнесенное Бакуниным роковое слово - оставалось без исполнения. Пальник, уже два раза слышавший отказ, не спешил выполнением команды. Бакунин заметил или ожидал это: он мгновенно соскочил с лошади, бросился к пушке и спросил у пальника, зачем он не стреляет. "Свои, ваше благородие!" - отвечал тот робко, вполголоса. "Если бы даже я сам стоял перед дулом, - закричал Бакунин, - и скомандовали "пали", тебе и тогда не следовало бы останавливаться!" Пальник повиновался...

Первый выстрел ударил высоко в здание Сената. На него отвечали неистовыми воплями и беглым огнем.

Но за первым выстрелом последовали второй и третий, которые разразились в самой середине толпы и тотчас ее смешали. Часть ее бросилась к той стороне площади, которая была занята Семеновским полком, и наперла на него всею силою. Великий Князь, подобно Государю, колебался. "Прикажите палить, Ваше Высочество, - сказал фейерверкер, - не то они самих нас сомнут". Командное слово раздалось и здесь...

Измена всегда робка. Заговорщики, забыв все тщеславные замыслы и думая единственно о спасении жизни, обратились в бегство; нижние чины, отовсюду стесненные, покинутые возбуждавшими их зачинщиками, может быть, и внезапно образумленные побегом последних, не могли держаться одни; они также быстро рассыпались по разным направлениям: по Галерной, где стояли роты Павловского полка*, по Английской набережной; одни кидались через загородки на Неву, где падали в глубокий снег; другие старались достигнуть берега Крюкова канала или укрывались на дворах, в погребах, в подвалах... На Сенатской площади, за миг перед тем кипевшей буйной толпой, не осталось никого - кроме тех, которые не могли уже более встать; но их было мало: картечь на таком близком расстоянии или рассыпалась вверх, или, отразившись от земли также вверх, не была смертоносна; она оставила только много пятен на стенах здания Сената и ближайших к нему домов.

______________________

* Эти роты, стоя почти против направленных в мятежников пушечных выстрелов, от которых несколько гренадер даже было ранено, нисколько через то не поколебались и еще открыли по бунтовщикам, когда последние были сбиты, батальный огонь.

______________________

0

17

После трех выстрелов артиллерия, по приказанию Государя, взялась на передки и двинулась к памятнику Петра Великого, где, снявшись, сделала еще два выстрела по скопищу, начинавшему было снова выстраиваться, в некотором порядке, на льду Невы. Сверх того, был сделан второй выстрел с позиции Великого Князя Михаила Павловича по толпе, бежавшей вдоль Крюкова канала.

Все было кончено...

Те места, на которых стояли бунтовщики, тотчас были заняты полками Преображенским и Измайловским, с отделением нескольких взводов из последнего и из Семеновского для поимки и задержания укрывшихся по домам в Галерной. В числе схваченных почти в самую первую минуту находился один из офицеров лейб-гвардии Московского полка, и Толь поскакал во дворец донести о том Государю, предполагая, что Он уже туда возвратился. Здесь, в парадной зале Императрицы Марии Феодоровны, с утра находились целый Двор и съехавшиеся к молебствию лица; все ждали развязки в смертельной тревоге, которую еще более усиливали приносимые с площади отрывочные и разноречивые рассказы, внезапное перед тем вторжение на дворцовый двор толпы лейб-гренадер, что ясно было видно из этой залы, обращенной туда окнами*, и наконец пушечная пальба, которой ни причины, ни последствий никто наверное не знал. Взгляды всех обратились с заботливым любопытством к вошедшему Толю, который спешил во внутренние комнаты, отыскивая Государя. Его, однако, не было еще во дворце, и Толь нашел только Императриц, которые также целое утро ожидали, в чувствах, не доступных описанию... Все время бунта Они провели в угловом, на Адмиралтейскую площадь, маленьком кабинете Императрицы-матери**; супруга нового Императора сидела на окне, откуда, пока еще было светло, видна была, в отдалении, часть места действия. Перед их глазами пробежали по площади, в величайшем расстройстве, возмутившиеся лейб-гренадеры и пронесся на всех рысях, для присоединения к прочим войскам, Кавалергардский полк. Государь неоднократно присылал к Ним с известиями о ходе дел принца Евгения Виртембергского, генерал-адъютанта князя Трубецкого и генерал-лейтенанта Демидова. Когда приехал Демидов, Императрица Мария Феодоровна, при возраставшем в Ней все более и более волнении, возымела трогательную мысль, внушенную высокопоэтическою Ее душою. Она схватила со стола маленький портрет покойного Императора, работы славного Изабе, и, вручая его Демидову, сказала: "Prenez ce portrait et allez le montrer aux insurges: peut-etre que son aspect les fera revenir a eux et rentrer dans 1'ordre!..." ("Возьмите этот портрет и покажите его бунтовщикам; быть может, вид его образумит их и возвратит к порядку!" (фр.)). Когда загремел первый пушечный выстрел, Императрица Александра Феодоровна была в кабинете одна, с возвратившимся с площади Карамзиным. Она пала на колени и в этом положении, в горячей молитве, оставалась до приезда Адлерберга с известием от Государя, что все кончено. Но самого Государя еще не было, и потому беспокойство родительницы и супруги Его не миновалось. "Ah, voila notre cher Toll, - вскричала Императрица Мария Феодоровна, когда он вошел, - que nous apportez-vous encore de nouveau? Mon Dieu, il у a done eu du sang verse!!" - "Calmez-Vous, Madame, - отвечал Толь, - la mesure etait indispensable et elle a etc decisive. Les rebelles s'enfuient de toutes parts et on les saisit. Tout est fmi. Votre Majeste peut etre completement tranquille sur le compte de 1'Empereur et il doit revenir incessament". - "Ah, allez, General, allez le rejoindre" ("Ах, вот наш любезный Толь... Что принесли вы нам нового? Боже мой, стало быть, уже пролита кровь!!" - "Успокойтесь, Государыня, - <отвечал Толь>, - мера была необходима, и она произвела решительное действие. Мятежники разбежались во все стороны и их ловят; все кончено. Относительно Государя Ваше Величество можете быть совершенно спокойны; Он должен сей час сюда прибыть". - "Идите, генерал, идите к Нему" (фр.)).

______________________

* Эта зала отдельно теперь уже не существует и вошла в состав покоев 2-й запасной половины.
** И этот кабинет теперь более не существует: он вошел в состав угловой комнаты подле внутреннего караула легкой кавалерии.

______________________

При выходе Толя из дворца, Государь, в сопровождении нескольких генералов и адъютантов, сходил с лошади у подъезда, что под аркою главных ворот. Все время до сей минуты Он провел еще на площади, лично отдавая нужные, по обстоятельствам, приказания. Преследовать и захватывать разбежавшихся было возложено на генерал-адъютанта Бенкендорфа, с четырьмя эскадронами Конной гвардии и Коннопионерным эскадроном, под командой генерал-адъютанта Орлова, на Васильевском острову, и с двумя эскадронами Конной гвардии по сю сторону Невы*.

______________________

* Всего было тогда забрано до 500 человек. Большая часть нижних чинов Морского экипажа и лейб-гвардии Гренадерского полка сама собою воротилась в казармы, где, с истинным раскаянием и в страхе от пагубного своего исступления, просила пощады и помилования. Они, как уже упомянуто, были прощены, и той же милости удостоились и бунтовщики лейб-гвардии Московского полка, во внимание к ревности и усердию остальной, большей его части.

______________________

Между тем совершенно уже стемнело. Чтобы лишить злонамеренных возможности возобновить свои покушения в ночное время, признано было за нужное оставить войска под ружьем на целую ночь. Государь Сам их расставил* и только после этих распоряжений возвратился во дворец. Встреча Его с Царственной семьей была на деревянной лестнице, которая, прежде пожара Зимнего дворца (в 1837-м году), вела из-под главных ворот в переднюю дежурную комнату возле почивальни Императрицы Марии Феодоровны. Эта встреча, это свидание, еще менее доступны нашему перу. Императрице-супруге казалось, что Она видит перед Собою и обнимает совсем нового человека...

______________________

* Расположение войск было следующее: на Дворцовой площади Преображенский полк и две роты 1-го баталиона лейб-гвардии Егерского, при 10-ти орудиях 1-й и 2-й батарейных рот, и три эскадрона Кавалергардского полка; в Большой Миллионной, у моста на Зимней канавке, рота лейб-гвардии Егерского полка, при двух орудиях; у моста Эрмитажного театра другая рота того же полка, при четырех орудиях на углу Зимнего дворца к Адмиралтейству, против сего последнего и на Дворцовой набережной: 1-й баталион Измайловского полка и эскадрон кавалергардов, с четырьмя орудиями; на Адмиралтейской площади 2-й баталион лейб-гвардии Егерского полка; на Сенатской, под командой генерал-адъютанта Васильчикова: баталионы Семеновский и Московский и 2-й баталион Измайловский, при четырех орудиях, и четыре эскадрона Конной гвардии; на Васильевском острову, под командой генерал-адъютанта Бенкендорфа: баталион лейб-гвардии Финляндского полка, при четырех конных орудиях, два эскадрона Конной гвардии и Коннопионерный эскадрон. Затем, на дворцовом дворе оставлены были гвардейский Саперный батальон, к которому примкнул и Учебный, и рота лейб-гвардии Гренадерского полка, а по прочим частям города был наряжен в разъезды лейб-гвардии Казачий полк.

______________________

Вместе с Императрицами находился и Государь Наследник*, которому в этот день еще с утра, в первый раз в жизни, велено было надеть Андреевскую ленту. Государь пожелал вывести Его к выстроенному на дворе Саперному баталиону. Императрица Мария Феодоровна сначала опасалась подвергнуть ребенка простуде, но после уступила, и камердинер Ее Гримм бережно снес его по внутренней лестнице. На дворе Государь показал Своего первенца саперам, прося полюбить Его сына так же, как Он, Государь, любит их; потом передал Великого Князя на руки находившимся в строю георгиевским кавалерам и велел первому человеку от каждой роты подойти Его поцеловать. Заслуженные воины с восторгом и радостными кликами прильнули к рукам и ногам Царственного отрока.

______________________

* Брат Императрицы Марии Феодоровны, герцог Александр Виртембергский, также все утро оставался на Ее половине, в бывшей голубой гостиной, удерживая при себе и обоих своих сыновей, принцев Александра и Евгения, хотя в то время уже взрослых и офицеров.

______________________

Настала, наконец, минута того молебствия, которое предназначалось сперва в 11-м часу, потом во 2-м, и теперь должно было действительно начаться уже почти в половине 7-го, при совершенно других чувствах, чем думали утром. Государь, с Императрицею-супругою Своею и всеми членами Императорского Дома*, вышел, в предшествии Двора и с обыкновенною торжественностию таких выходов, в большую дворцовую церковь. Словами: "Благословен грядый во имя Господне!" встретил нового Императора, при вступлении Его в храм, тот самый иерарх, который еще недавно нес свою жизнь в жертву священному долгу. Во время молебствия возгласа к коленопреклонению не было, все стояли; только Царственная чета, от первого слова Божественной службы до последнего, лежала распростертою на коленях. Всевышний принимал Сердце Царево в Свою руку!

______________________

* Кроме Императрицы-матери, которая, в крайнем изнурении после такого дня, в выходе не участвовала и слушала молебен из ризницы.

______________________

0

18

Никто, конечно, из присутствовавших при этом священном обряде никогда не забудет умилительной его торжественности. Все были потрясены; у всех были слезы и в сердце, и на глазах, и, когда в этот заветный для России час впервые возгласилось многолетие "благочестивейшему Императору Всероссийскому Николаю Павловичу", то единодушно и прямо от сердец вознеслась к небу общая и теплая молитва всех стоявших в церкви: "Да подаст ему Господь благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение, и на враги победу и одоление!.."

Поистине, скажем еще с тем писателем, на которого мы уже ссылались, история признает, что слова "Божиею милостию" имели свой полный смысл в Императорском титуле Николая 1-го. Он прямо из руки Всевышнего принял Свою корону и, раз приняв ее, мужественно отстоял дар Божий в ту роковую минуту, когда враждебная сила покушалась на ее похищение. Данное Богом, Богом и сохранилось!

"Любезный, милый Константин! - написал Государь Цесаревичу в первом волнении своих чувств, - твоя воля исполнена: Я Император; но какою ценою, Боже мой! ценою крови моих подданных..."

Еще прежде молебствия, среди всех тяжких забот этого дня, Государь неоднократно обращался мыслию к доблестному воину, положившему за Него живот свой. Для изъявления участия в положении графа Милорадовича и, вместе, для получения точнейших о нем известий были посыланы сперва генерал-адъютант князь Трубецкой, потом генерал Толь. Выйдя из церкви, Государь, не принимавший с самого утра никакой пищи*, тотчас собственноручно написал графу письмо, исполненное чувств признательности, сожаления и - надежды. Милорадович все еще лежал в Конногвардейских казармах; пулю вынули, но с тем вместе врачи произнесли и смертный приговор. Посланный с письмом Кавелин имел приказание сказать, чтобы граф принял эти собственноручные строки в виде личного посещения Государя, которого удерживает приехать лишь чрезвычайная важность обстоятельств. С глубоким чувством и даже усиливаясь приподняться, умиравший отвечал Государеву адъютанту: "Доложите Его Величеству, что я умираю; и счастлив, что умираю за Него!" Когда ему прочли самое письмо, он поторопился взять его из рук читавшего, прижал к сердцу и не выпускал до минуты своей смерти**. Пулю, которой была нанесена рана Милорадовичу, Кавелин принес Государю.

______________________

* Из камер-фурьерского журнала видно, что Их Величества обедали в этот день в 8-мь часов.
** Он испустил дух ночью, около трех часов.

______________________

При наступлении ночи, когда все было уже приведено в некоторый порядок, Государь поручил Своему брату съездить еще к арсеналу, чтобы лично удостовериться, все ли там тихо. Великий Князь поехал, в санях, через Миллионную и Царицын луг. Вначале, до моста через Зимнюю канавку, все имело вид только что завоеванного города: вокруг разложенных огней стояли биваками многочисленные войска, на самом мосту - пушки; но, миновав его, сцена тотчас переменялась: улицы были так же безлюдны и тихи, как обыкновенно в ночную пору; изредка только мелькал запоздалый извощик или одинокий пешеход, и ничто по внешности не напоминало и не носило на себе признаков пронесшейся над Россиею грозы. Около арсенала, где занимала караулы Учебная артиллерийская бригада, и на возвратном пути через Дворцовую набережную все было точно так же тихо и спокойно; только от моста у Эрмитажного театра, к стороне дворца, город принимал опять оживленный вид военного стана*.

______________________

* Все это продолжалось только до утра 15-го декабря. По совершенном восстановлении тогда порядка, Государь, объехав все войска и отблагодарив за усердие, верность и отличный порядок, велел их распустить. С тем вместе войска, находившиеся в загородном расположении, которым накануне отдан был приказ подойти к столице, были возвращены в свои квартиры, кроме лейб-гвардии Драгунского (ныне Конно-Гренадерского) полка, приведенного для разъездов, и двух эскадронов полков лейб-гвардии Гусарского и Уланского, оставленных близ города, для поимки разбежавшихся заговорщиков.

______________________

Когда Великий Князь вошел в кабинет Государев, Ему представилось совершенно неожиданное явление. Перед новым Императором лежал на коленях, умоляя о жизни, один из заговорщиков, стяжавших вдруг самую несчастную известность...

Он и многие другие из его соумышленников были уже схвачены, или сами явились с повинною, и Государь, чуждый утомления, тут же, в глубокую ночь, в шарфе и ленте, как был целый день, делал им первые допросы, принимал стекавшиеся со всех сторон донесения и отдавал нужные приказания*. Великий Князь со своей стороны, не знав ничего о заговоре, до тех пор относил все случившееся единственно к недоразумениям по случаю новой присяги и только при виде этой сцены понял истину.

______________________

* Государь и позже не ложился ни на минуту в эту ночь, проведя ее всю в тех же занятиях. Императрица Александра Феодоровна возвратилась от молебствия в свои покои без голоса и без сил. Все Царственные дети провели ночь в двух комнатах, как бы на биваках.

______________________

На другое утро появилось в петербургских газетах краткое известие о событиях рокового дня. Вот его заключение: "Происшествия вчерашнего дня, без сомнения, горестны для всех Русских и должны были оставить скорбное чувство в душе Государя Императора. Но всяк, кто был свидетелем поступков нашего Монарха в сей памятный день, Его великодушного мужества, разительного, ничем не изменяемого хладнокровия, коему с восторгом дивятся все войска и опытнейшие вожди их; всяк, кто видел, с какою блистательною от-важностию и успехом действовал Августейший брат Его, Великий Князь Михаил Павлович; наконец всяк, кто размыслил, что мятежники, пробыв четыре часа на площади, в большую часть сего времени со всех сторон открытой, не нашли себе других пособников, кроме немногих пьяных солдат и немногих же людей из черни, также пьяных, и что из всех гвардейских полков ни один в целом составе, а лишь несколько рот двух полков и Морского экипажа могли быть обольщены или увлечены пагубным примером буйства; тот, конечно, с благодарностию к Промыслу признает, что в сем случае много и утешительного; что оный есть не иное что, как минутное испытание, которое будет служить лишь к ознаменованию истинного характера нации, непоколебимой верности величайшей, без всякого сравнения, части войск и общей преданности Русских к Августейшему их законному Монарху".

Прибавим с нашей стороны, что опасность была очевидна. Гвардия дралась против гвардии; Государь, единственная опора Империи, несколько часов сряду отваживал свою жизнь; народ находился в волнении, и трудно еще было распознать истинное настроение умов; был известен заговор, но оставались еще сокрытыми во мраке глава его и его объем; все было еще окружено непроникнутою тайною, и все могло сызнова начаться. Эти размышления представляли мало отрадного; но мы видели твердость, присутствие духа юного Монарха; офицеров они удивили, а солдат привели в восторг. Победа осталась на стороне престола и верности, и этого было довольно, чтобы войска душою привязались к своему новому Царю. Все и в их рядах, и в народе поняли, что если бы опасность возобновилась, то новый вождь, новый Монарх - достоин и способен всем руководствовать и все отразить.

Вскоре, действительно, вся сеть заговора была открыта, все участники его захвачены и преданы смягченной Монаршим милосердием каре, и семя зла истреблено. Тогда, при торжественном молебствии и поминовении на Сенатской площади, Император Николай, в манифесте 13-го июля 1826-го года, представившем вместе и величественную программу Его царствования, сказал Своей России:

"Обращая последний взор на сии горестные происшествия, обязанностию Себе вменяем: на том самом месте, где в первый раз, тому ровно семь месяцев, среди мгновенного мятежа, явилась пред Нами тайна зла долголетнего, совершить последний долг воспоминания, как жертву очистительную за кровь Русскую, за Веру, Царя и Отечество на сем самом месте пролиянную, и вместе с тем принести Всевышнему торжественную мольбу благодарения. Мы зрели благотворную Его десницу, как Она расторгла завесу, указала зло, помогла Нам истребить его собственным его оружием - туча мятежа взошла как бы для того, чтобы потушить умысл бунта.

Не в свойствах, не во нравах Русских был сей умысл. Составленный горстию извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную; но в десять лет злонамеренных усилий не проник, не мог проникнуть далее. Сердце России для него было и всегда будет неприступно...

Все состояния да соединятся в доверии к правительству. В Государстве, где любовь к Монархам и преданность к престолу основаны на природных свойствах народа, где есть отечественные законы и твердость в управлении, тщетны и безумны всегда будут все усилия злонамеренных: они могут таиться во мраке, но при первом появлении отверженные общим негодованием, они сокрушатся силою закона. В сем положении государственного состава каждый может быть уверен в непоколебимости порядка, безопасность и собственность его хранящего, и спокойный в настоящем, может презирать с надеждою в будущее. Не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершения всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к Нам путем законным, для всех отверстым, всегда будут приняты Нами с благоволением: ибо Мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть Отечество наше на самой высшей степени счастья и славы, Провидением ему предопределенной.

Наконец, среди сих общих надежд и желаний, склоняем Мы особенное внимание на положение семейств, от коих преступлением отпали родственные их члены. Во все продолжение сего дела, сострадая искренно прискорбным их чувствам, Мы вменяем Себе долгом удостоверить их, что в глазах Наших союз родства передает потомству славу деяний, предками стяжанную, но не омрачает бесчестием за личные пороки или преступления. Да не дерзнет никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон гражданский и более еще претит закон христианский".

Мы начали рассказ наш письмом юного Великого Князя Александра Павловича к графу Кочубею. Приведем здесь еще другое трогательное письмо, которое вскоре после происшествий 14-го декабря было написано престарелой родительницей уже опочившего Императора Александра I к тому же самому лицу. Кочубей находился тогда за границею*, и вот что писала ему 16-го февраля 1826-го года Императрица Мария Феодоровна:

______________________

* Взысканный милостию Государя Императора Николая Павловича, также как и Его предшественника, Кочубей был потом князем, председателем Государственного Совета и государственным канцлером по внутреннему управлению. Умер в 1834-м году.

______________________

"Я долго не отвечала, граф, на ваши два письма 11-го декабря и 3-го января, оттого что желала собственноручно писать к вам, а так была подавлена горестью, что едва могла вести переписку с моим семейством. Я чувствую себя очень, очень несчастною, и три месяца, прошедшие со дня нашей ужасной потери, были для меня тремя месяцами мучений и тоски. Смерть моего сына, этого ангела, застигла нас врасплох, поразила, как громовым ударом; мы продолжали еще утешать себя надеждою, хотя, признаюсь, мое материнское сердце, даже в то время, когда она улыбалась нам, испытывало смертельную тоску, и это тоскливое предчувствие, к несчастию, оправдалось 19-го ноября. 27-го я узнала о потере возлюбленного сына, который составлял счастие и славу моей жизни, всю прелесть и сладость моего существования. Перо не в состоянии передать того, сколько я выстрадала. Я думала, что потеря сына - верх несчастия; но 14-е декабря ознакомило меня с новым родом ужасных мучений: в этот день два мои сына подвергали свою жизнь опасности и спокойствие государства зависело от гибельной случайности. Милосердие Божие отвратило это бедствие, и благородное поведение моего сына Николая, величие его души, твердость и удивительное самоотвержение, равно как похвальная храбрость Михаила, спасли государство и семейство. Этот день был до того ужасен, что, когда к вечеру все было усмирено и я осталась одна в моей комнате, то возблагодарила Бога, что сердце мое занято опять только постоянною моею скорбью. Но что за ужасное событие! Благодарю Небо, что наш возлюбленный Император Александр не знал его во всех подробностях, хотя и имел сведение о существовании заговора. Вознесем моления к Всевышнему и за то, что участники в бунте, большею частию, люди молодые, мало значащие, которые, за исключением предводителей, были увлечены гордостию и самолюбием, не замечая, быть может, пропасти, в которую они стремились. Сами начальники бунта не имеют, по своим прежним заслугам, особенного значения. Есть между ними люди храбрые, но, благодаря Бога, храбрость у нас в России - наследственная доблесть военных. Во всяком случае горько, что они своим преступлением запятнали честь и звание офицера и повергли в отчаяние своих родителей и жен...

20-го числа прибудет в Царское Село печальный кортеж с телом нашего Ангела. Вы можете представить себе, как для меня будут тяжелы и этот, исполненный скорби и печали, день и последующие за ним две недели. Погребение назначено 13-го марта; по совершении его нам останется только одно воспоминание об этом Ангеле благости" (подлип, на фр.).

Прошли годы. При свиданиях Государя Императора Николая Павловича с Цесаревичем Константином, когда речь касалась описанных нами событий, Цесаревич всегда неохотно вступал о них в разговор. В 1829-м году Они ехали вместе из Замосца в Луцк. "Надеюсь, - сказал Государь в минуту откровенной беседы, - что теперь, по крайней мере, ты отдаешь справедливость Моим тогдашним поступкам и их побуждению и сознаешься, что в тех обстоятельствах, в которых Я был поставлен, Мне невозможно было поступить иначе". Цесаревич опять старался прервать разговор и наконец сказал, что, может быть, оставит после Себя акт, в котором раскроются и Его взгляд на это дело, и причины Его действий. После Его кончины, в 1831-м году, Государь, увидясь в Гатчине с княгинею Ловицкою, сопровождавшею туда тело почившего, сообщил ей об этом разговоре. Княгиня отвечала, что если Цесаревич исполнил свое намерение, то, вероятно, найдется что-нибудь в Его письменном столе, спасенном в Варшавскую революцию 1830-го года с отломленными ножками и оставшемся с того времени запечатанным.

Стол был принесен и отперт; но в нем оказалось одно только старинное духовное завещание, 1808-го или 1809-го года, в виде краткой записки, уничтожившееся уже смертью того лица, в пользу которого оно было сделано. С тех пор миновало опять более двадцати лет, и дело само собою впало в забвение. Вдруг, после смерти, в августе 1852-го года, министра Императорского Двора генерал-фельдмаршала князя Волконского, при разборе его бумаг неожиданно нашлись четыре тетради одинакового содержания и с одинаковым заглавием: "Любезнейшим Своим соотчичам от Его Императорского Высочества Цесаревича Великого Князя Константина Павловича торжественное объявление". Все четыре экземпляра были скреплены по листам собственною рукою Цесаревича, и два из них вложены в незапечатанные пакеты, адресованные на имя: один - Государя Императора Николая Павловича, другой - Государыни Императрицы Марии Феодоровны. При каждом из последних двух экземпляров были и письма, подписанные Цесаревичем, с пометою "Варшава", но без года и числа. Нет сомнения, что это объявление и составляло тот акт, о котором говорил Цесаревич в 1829-м году и который не был обращен по назначению, вероятно, вследствие изменившихся обстоятельств, ни при Его жизни, ни после кончины. Но каким образом сии бумаги перешли к князю Волконскому и хранились до его смерти в совершенной для всех, не исключая самого Государя, неизвестности? Ответ на это может быть только один. Вскоре по кончине Цесаревича умер приближенный к Нему, пользовавшийся полною Его доверенностью генерал Курута, и все оставшиеся после него бумаги Государь Император, не рассматривая их, повелел передать князю Волконскому. Думать должно, что в том числе был и помянутый акт и что Волконский, ограничась хранением врученных ему бумаг, их не вскрывал или, по крайней мере, не сообщал никому другому; пережившие же Куруту из приближенных к Цесаревичу лиц, может быть, также знавшие о существовании и содержании сего акта, никому о том не заявляли, не имев в виду положительно выраженной на сие воли почившего...

Прошли еще годы.

Император Николай опочил от трудов Своих смертию праведника, смертию, которая неземным ее величием удивила современников и осталась назиданием для потомства.

26-го августа 1856 года преемник Его престола и доблестей, испросив благословение Всевышнего, возлагал на Себя в первопрестольной столице, колыбели Своего рождения, венец предков. Среди выражений и знаков благоволения к каждому из сословий в государстве, благодушная мысль Монарха склонилась и к тем несчастным, которые, быв увлечены, одни обольщениями самонадеянности, другие неопытностию молодости, тридцатилетним заточением и раскаянием искупали свою вину.

В самый день священного Своего Коронования Император Александр II помиловал всех причастных к печальным событиям 14-го декабря; милосердие Его распространилось и на все потомство осужденных - и живых, и умерших.

"Дай Бог, - сказал нововенчанный Император, повелевая редактору настоящего описания перепечатать его книгу для общего сведения, - дай Бог, чтобы впредь никогда не приходилось Русскому Государю ни наказывать, ни даже и прощать за подобные преступления!"...

Восшествие на престол императора Николая 1-го, Составлено, по Высочайшему повелению, статс-секретарем бароном Корфом. Изд. третье (первое для публики). СПб., 1857.

0


Вы здесь » Декабристы » Императоры и окружение. » Барон М.А. Корф. Восшествие на престол Императора Николая I.