Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » «Дух революционных преобразований». » Движение декабристов в государственной пропаганде 1825 – 1826 гг.


Движение декабристов в государственной пропаганде 1825 – 1826 гг.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Движение декабристов в государственной пропаганде 1825-1826 гг.

А.Г. Готовцева, О.И. Киянская

Впервые опубликовано: Декабристы. Актуальные проблемы и новые подходы. – М., 2008. – С. 447 – 493.

Аннотация: Авторы объясняют достаточно подробное представление сведений о мятеже декабристов на страницах правительственных газет тем, что Николай I в глазах собственных подданных имел сомнительные права на престол. Общественное мнение в столице, безусловно, было за Константина, и слухи о «домашних сделках» между претендентами на корону не могли успокоить брожения. 14 декабря 1825 года в Петербурге произошел гвардейский мятеж – и мятежники выступали под «константиновским» лозунгом. Диалог с подданными для императора был тем более важен, что от его успеха зависела не только его личная судьба, но и судьба империи.

Правительственная пропаганда 1825 – 1826 гг. в отношении движения декабристов никогда еще не становилась предметом специального исторического исследования  (Отдельным аспектам этой проблемы, касающимся, прежде всего, видения событий восстания западноевропейской аудиторией, посвящена статья: Невелев Г.А. 14 декабря 1825 года: официальные версии и Западная Европа // Вопросы истории. 1975. № 12. С. 94-109). Это вполне объяснимо: традиционно считалось, что все, касающееся процесса над участниками тайных обществ, специально замалчивалось официальной властью. Замалчивалось потому, что император Николай I опасался рассказывать своим подданным о заговоре. М.В. Нечкина считала, что русским монархом овладевала «боязнь побеждающей силы новой идеологии» (Нечкина М.В. Движение декабристов. М., 1955. Т. 2. С. 396).

Однако в реальности дело обстояло намного сложнее. Молодой император в глазах собственных подданных имел сомнительные права на престол. Общественное мнение в столице, безусловно, было за Константина, и слухи о «домашних сделках» между претендентами на корону не могли успокоить брожения. 14 декабря 1825 года в Петербурге произошел гвардейский мятеж – и мятежники выступали под «константиновским» лозунгом. Диалог с подданными для императора был тем более важен, что от его успеха зависела не только его личная судьба, но и судьба империи.

Главными источниками настоящего исследования послужили газетные публикации, так или иначе связанные с восстанием 14 декабря1825 г., последующим следствием и судом над заговорщиками. Причем из достаточно большого количества таких публикаций были выбраны прежде всего статьи, которые были написаны именно журналистами и специально для публикации в газетах. За рамками исследования остались в данном случае императорские манифесты, а также публиковавшиеся в газетах официальные документы следствия и суда.

Авторы данной работы рассматривают ее только лишь как первую попытку такого рода исследований и, безусловно, уверены, что разыскания в этой области необходимо продолжать.

***

0

2

Вечером 14 декабря 1825 года в Зимний дворец был вызван сорокалетний действительный статский советник и чиновник Министерства иностранных дел Д.Н. Блудов. Ему предстояло стать одним из главных российских пропагандистов – в том, что касалось потрясших столицу событий. Собственно, кандидатуру Блудова на эту роль предложил молодому императору Н.М. Карамзин. Карамзин давно его знал: Блудов был литератором-сентименталистом, одним из основателей знаменитого «Арзамаса», родственником Державина и Озерова, другом Батюшкова и Жуковского.

В тот вечер, «не выходя из кабинета» (Вигель Ф.Ф. Записки. М., 1928. Т. 2. С. 269—270). Николая, Блудов написал текст первого официального сообщения, которое – анонимно – появилось на следующий день в газете «Санкт-Петербургские ведомости», а затем было перепечатано в других официальных и полуофициальных изданиях (Санкт-Петербургские ведомости. 1825. 15 декабря. № 100 (прибавление); Московские ведомости. 1825. 23 декабря. № 102. С. 3577-3578; Русский инвалид или военные ведомости (далее – Русский инвалид). 1825. 19 декабря. № 300. С. 1206-1208; Северная пчела. 1825. 19 декабря. № 152; Journal de St. Petersbourg. 1825. 15/27 декабря. № 151. С. 635-636). Это была начальная правительственная версия происшествия. Перед Блудовым как выразителем взглядов правительства стояли очень важные задачи. Две из этих задач были вполне очевидными.

Во-первых необходимо было подтвердить легитимность власти Николая I, развеять все обывательские сомнения по этому поводу. Блудов пишет: «государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков, принадлежащий ему» – вследствие «торжественного совершенно произвольного отречения государя цесаревича Константина Павловича» и «в силу коренных законов империи о наследии престола» (Санкт-Петербургские ведомости. 1825. 15 декабря. № 100. Прибавление. С. 1).

Конечно, в том, что сообщала статья, прямой лжи не было. Но не было и совершенной правды. И Блудову, и тем более Николаю I было прекрасно известно, что никакого «торжественного отречения» цесаревич не прислал, а «коренные законы империи» можно было толковать двояко. По павловскому закону о престолонаследии, закону1797 г., императором безоговорочно должен был стать Константин. Манифест же императора Александра I от 16 августа 1823 года, отдававший престол Николаю, обнародован не был и законной силы не имел  (Подробнее об этом см., напр.: Ильин П.В. Междуцарствие 1825 года и события 14 декабря // 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 13-14).

Вообще такая «полуправда» станет отличительной чертой правительственной пропаганды по делу о «злоумышленных тайных обществах». Император, видимо, понимал, что открыто лгать нельзя – слишком многие потенциальные читатели сами были свидетелями произошедшему. Кроме того, в мятеже оказывались замешанными представители российской знати, на свободе у них оставалось много друзей и родственников. Этих людей нельзя было делать открытыми врагами, ибо в этом случае власть не была бы гарантирована от повторения недавних событий.

Этот принцип «полуправды» вполне выразился и тогда, когда Блудов решал вторую свою задачу – проинформировать подданных о происшествии 14 декабря. Изложенные в статье факты в общих чертах соответствуют действительности, несмотря даже на то, что Блудов не всегда точен в указании времени того или иного происходившего на площади события. Но сами по себе события было описать не трудно, гораздо труднее было объяснить читателю причины происходивших на площади событий. Трудность эта многократно усиливалась тем простым фактом, что и венценосный заказчик статьи не мог толком объяснить, как и отчего все произошло.

К 14 декабря Николай уже понимал, что гвардейский мятеж в столице вспыхнул не случайно; напротив, мятежники готовились к своему «предприятию» давно и тщательно. Достаточно подробные сведения об этой подготовке он получил 12 декабря от начальника Главного штаба И.И. Дибича. В донесении Дибич обобщал все известные ему доносы на тайные общества и результаты агентурных разысканий, предпринятых в связи с этими доносами.

Тогда же, 12 декабря, к Николаю явился гвардейский поручик Яков Ростовцев с собственноручным письмом, в котором, в частности, содержались следующие слова: «Противу Вас должно таиться возмущение, которое вспыхнет при новой присяге и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России! Государственный Совет, Сенат и, может быть, гвардия будут за вас; военные поселения и отдельный Кавказский корпус решительно будут против. Об двух армиях ничего не умею сказать. Пользуясь междоусобиями, Финляндия, Грузия, Польша, а может быть, и Литва от нас отделятся. Европа вычеркнет раздираемую Россию из списка держав своих и соделает ее державою азиатскою, и незаслуженные проклятия, вместо должных благословений, будут вашим уделом» (Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу… // Декабристы. Биографический справочник. М., 1988. С. 312). Не ставя перед собою задачу выяснять здесь степень правдивости этого письма и цель его написания, отметим, что оно было способно сильно напугать претендента на престол.

Мятеж был подавлен, но атмосферу тревоги и страха это не разрядило. Согласно полученным императором сведениям, заговорщики были везде: в гвардии, в обеих армиях, в Грузии, на Кавказе, в военных поселениях. Не было никаких гарантий, что примеру трех гвардейских полков не последуют другие войска. В письме к Константину, составленному 14 декабря, по горячим следам событий, Николай заметит: «Я надеюсь, что этот ужасный пример послужит к обнаружению страшнейшего из заговоров, о котором я только третьего дня был извещен Дибичем» (Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С. 74). О неимоверных размерах заговора и связанных с этим фактом опасениях можно прочитать и в других документах тех дней: в дневнике императрицы Александры Федоровны (14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 66, 67), в переписке представителей высшей российской знати (Там же. С. 218, 228, 230).

Но пугать подданных «страшнейшим из заговоров» через газеты значило признать слабость российской власти и – косвенным образом – силу заговорщиков. Опасность происходящего предстояло преуменьшить. С другой стороны, нельзя было не учитывать и вариант, при котором скрыть правду будет невозможно: события могли начать развиваться по совершенно непредсказуемому сценарию. В этом случае надо было осторожно подготовить и рядового обывателя, и «просвещенную Европу» к такому развитию событий.

Решая эту сложную задачу, Блудов преуменьшает силы восставших, превращает Лейб-гренадерский полк и Гвардейский морской экипаж, вышедшие на площадь практически в полном составе, в «несколько человек». Кроме того, он вводит в статью едва заметную на первый взгляд, но очень емкую фразу: «Они (солдаты – А.Г., О.К.) были слепым орудием … Провозглашение имени цесаревича Константина Павловича и мнимая верность присяге… служили только покровом настоящему явному намерению замысливших сей бунт».

Таким образом в статью закладывается сразу оба возможных сценария развития событий: 14 декабря произошел локальный мятеж, в котором участвовало очень мало людей – 14 декабря было лишь первым проявлением «страшнейшего из заговоров».

Но одного намека на существование заговора было мало. Следовало еще и сообщить, какова была цель заговорщиков. Блудов здесь многое мог подсказать власти, потому что, по словам декабриста А.Е. Розена, он «знал о цели обществ гораздо лучше и подробнее многих, потому что был в дружбе и в связи со многими главнейшими членами тайного общества» (Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 191). Однако в тексте статьи блудовское «многознание» не отразилось – в нем утверждалось, что заговорщиками двигало исключительно желание «навлечь на Россию беды безначалия» (Санкт-Петербургские ведомости. 1825. 15 декабря. № 100. Прибавление. С. 2).

Вообще «безначалие» – одно из ключевых понятий в правительственной трактовке событий. Согласно словарю В.И. Даля, «Безначалие – отсутствие законного начальства и порядка, небытность устроенного правительства; смуты, возмущения, неурядица» (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1994. Т. I. С.67). «Безначалие» как основной лозунг восставших был очень удобен победившему самодержавию.

И сам Николай I, и Карамзин, предложивший Блудова в правительственные пропагандисты, да и, скорее всего, сам Блудов хорошо знали, что на Сенатской площади лозунг «Да здравствует безначалие!» не раздавался. Зато, вместе с объяснимым и всем понятным призывом «Ура, Константин!» звучали и слова «Ура, конституция!» В свете потом долго циркулировал анекдот о том, что солдаты считали Конституцию женой цесаревича Константина. Анекдот этот несправедлив и, скорее всего, исходит из правительственных кругов: нужно было подчеркнуть политическую неграмотность солдат, тот факт, что они были обмануты офицерами. Между тем, солдаты гвардии были обязаны знать наизусть имена всех особ царской фамилии, а также имена их жен и детей (См.: Нечкина М.В. День 14 декабря 1825 г. М., 1985. С. 191-193; Ильин П.В. Междуцарствие 1825 года и события 14 декабря // 14 декабря 1825 года. Воспоминания очевидцев. СПб., 1999. С. 30).

Но даже если и принимать во внимание этот анекдот – слово «конституция» на площади звучало. Однако обнародовать его в правительственной статье, пусть даже и в анекдотическом смысле, было невозможно. В сознании современников это слово было положительно маркировано, Александр I даровал конституцию Польше и обещал даровать России. Получалось, что «гнусные мятежники» – продолжатели дела покойного монарха. Гораздо проще было объяснить их поведение желанием половить рыбку в мутной воде «безначалия».

Присутствует в статье и первая попытка разделить участников мятежа на группы. У Блудова таких групп две: «замыслившие сей бунт» (они же «главные зачинщики», «преступные участники бывших беспорядков») и обманутые солдаты. Среди «замысливших сей бунт» выделяются люди «гнусного вида во фраках» – штатские. Именно они, наряду с «семью или восьмью» обер-офицерами, руководили восстанием.

«Преступников» следует наказать, обманутых и заблудших – отпустить: «Государь император… узнав, что рядовые Гвардейского экипажа изъявляют живейшее раскаяние, утверждают, что они были вовлечены в мятеж обманом…. даровал им великодушное прощение и вернул знамя» (Санкт-Петербургские ведомости. 1825. 15 декабря. № 100. Прибавление. С. 2).

Далее подобные градации будут проводится в официальных документах постоянно. Они будут варьироваться и изменяться в зависимости от тех или иных намерений власти. И свое логическое завершение идея такого разделения найдет в окончательном приговоре, составленном талантливым законником Михаилом Сперанским: преступники будут разделены на разряды, каждому разряду будет вынесен особый приговор. Но при все изменениях в градациях неизменным останется одно: власти не откажутся от идеи «всемилостивейшего прощения» «обманутых» и «заблудших».

И, наконец, последняя задача, которую решает Блудов в своей статье – задача подчеркнуть незыблемость российской государственности, представить зачинщиков мятежа преступниками, но преступниками неумелыми, никогда, ни при каких условиях не могущими пошатнуть государственные устои. В статье говорится, что происшествие 14 декабря «не иное что, как минутное испытание, которое будет служить лишь к ознаменованию истинного характера нации, непоколебимой верности величайшей без всякого сомнения части войск и общей преданности русских к августейшему их законному монарху» (Там же). Естественно, что этот тезис многократно повторится и потом – в последующих официальных документах и сообщениях.

Таким образом, суммируя все, сказанное выше, можно выстроить, условно говоря, «схему Блудова» – исходную пропагандистскую схему, которая потом будет развиваться и дополняться в зависимости от конкретных данных, полученных царем в ходе следствия по делу о «злоумышленных тайных обществах». Схема эта была проста: откровенно врать было невозможно, но и говорить всю правду тоже не следовало. Информацию нужно было давать, но преподносить ее следовало только в официальной трактовке, никаких иных толкований не допускающей. Истинные масштабы заговора, как и политические лозунги заговорщиков, следовало – по возможности – скрывать. Нужно было также проводить постоянную градацию участников, не забывая при этом выделять группу «заблудших», которым обязательно следовало декларировать «прощение». И, конечно же, венцом этой схемы становился постулат о «преданности» русских людей к «законной монархии». При этом незыблемым было и право Николая I на занятие престола.

***

0

3

Следующий этап в развитии официальной концепции – большая анонимная статья в «Санкт-Петербургских ведомостях», опубликованная 5 января (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 5 января. № 2 (прибавление). См. также: Русский инвалид. 1826. 7 января. № 5. С. 19-20; Северная пчела. 1826. 7 января. № 3; Journal de St. Petersbourg. 1826. 5/17 января. № 2. С. 6). Появилась она не случайно: в руках следствия оказалась первая версия истории тайных обществ; автором ее был полковник князь С.П. Трубецкой, один из основателей тайных обществ и несостоявшийся диктатор восстания 14 декабря. 23 декабря он дал обширные показания о ходе и распространении тайных обществ в России.

Анализируя показания Трубецкого, следует признать: расхожее мнение о том, что на первых же допросах диктатор сломался, раскаялся и выдал все планы заговорщиков в корне неверно. Трубецкой понимал, что шансов выжить у него крайне мало. И все его показания, с самого начала до самого конца следствия – смесь полуправды с откровенной ложью. Трубецкой боролся за собственную жизнь, боролся с немалым упорством и изобретательностью. Боролся несмотря на явно враждебный настрой следователей, на постоянные обвинения во лжи и прямые оскорбления на допросах. И в борьбе этой он, в конце концов, вышел победителем.

Версия, которую князь предложил следствию 23 декабря, состояла в следующем: тайное общество было создано с нравственной и очень благородной целью: «Цель была – подвизаться на пользу общую всеми силами, и для того принимаемыя правительством меры, или даже и частными людьми полезныя предприятия поддерживать похвально», «способствование правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства». Кроме того, люди, которые входили в тайное общество, были по большей части людьми хорошими и очень нравственными (Восстание декабристов. Документы и материалы (Далее – ВД). М.; Л., 1925. Т. 1. С. 23, 21).

Однако, по его словам, «во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди» «порочные и худой нравственности», которые испортят первоначальные прекрасные замыслы. И в данном случае такие люди нашлись, вернее, нашелся один человек – полковник Павел Пестель.

По словам Трубецкого, Пестелю было все равно, какой будет Россия в будущем – монархией или республикой. Пестель был злым и жестоким человеком, который стремился лишь к диктаторской власти и ради этой власти был готов на все. В том числе и на цареубийство: «Он обрекал смерти всю высочайшую фамилию… Он надеялся что государь император не в продолжительном времени будет делать смотр армии, в тоже время надеялся на поляков в Варшаве, и хотелось ему уговорить тож исполнить и здесь» (Там же. С. 26).

Собственно, цель общества в столице, как и личная цель Трубецкого,  согласно его показаниям, была противодействие Пестелю. Не будь его, все заговорщики давно бы разошлись и 14 декабря бы не случилось. Пестель, который был арестован за день до восстания и не в столице, а в Тульчине, в штабе 2-й армии, оказывался таким образом главным виновником событий на Сенатской площади.

Трубецкой резюмировал: «Я имел все право ужаснуться сего человека, и если скажут, что я должен был тотчас о таком человеке дать знать правительству, то я отвечаю, что мог ли я вздумать, что ктоб либо сему поверил; изобличить его я не мог, он говорил со мною глаз на глаз. Мне казалось достаточною та уверенность, что он без содействия здешняго общества ничего предпринять неможет, а здесь я уверен был, что всегда могу все остановить — уверенность, которая меня теперь погубила» (Там же. С. 27).

Видимо, составляя эту версию, князь рассчитывал, что таким образом он сумеет увести следствие от собственной роли в событиях на Сенатской площади. Правительство же из этих показаний получило первый конкретный материал о политических целях и практических замыслах тайных обществ – и это немедленно нашло отражение в печати.

Прежде всего, текст этой второй статьи отличает победная интонация – которой не было, да и не могло быть в предыдущих публикациях. Участники восстания 14 декабря давно уже сидели в тюрьме, «главный изверг» Пестель был арестован, 3 января доставлен в столицу – и потому тоже неопасен. И автор статьи не без гордости сообщал: «Старания правительства увенчались желанным успехом; ему уже известны все ковы заговорщиков, все тайны составленного ими ненавистного сообщества» (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 5 января. № 2. Прибавление. С. 2).

«Схема Блудова» в полной мере отражается и в этой статье. Теперь, когда власти казалось, что в ее руках собраны все нити злодейского заговора, можно было прямо заявить о его существовании. Собственно, само слово заговор, как и словосочетание тайное общество, впервые возникают на газетных страницах именно 5 января. Читателю открывают существование разветвленной организации – тайного общества, давно готовившего заговор. Причем сообщается об арестах «многих более или менее известных людей». Читателей следовало подготовить к тому, что в деле окажутся замешаны люди, занимающие значительные посты как в гражданской службе, так и в армии.

Эта статья, как и первая публикация Блудова, построена на «полуправде». Об изначально хороших и благонамеренных целях тайных обществ умалчивается, зато, в соответствии с показаниями Трубецкого,  конкретизируются «беды безначалия», запланированные заговорщиками. По мнению автора статьи, они планировали: «истребление всей царской фамилии, грабеж, расхищение имуществ». Именно здесь в качестве главной цели тайных обществ впервые называется цареубийство – но называется вскользь, неакцентированно, через запятую с совсем уж нереальными «грабежом» и «расхищением имущества».

В статье сообщается – через полмесяца после начала следствия – об учреждении Следственной комиссии, которая призвана «проникнуть в самое начало заговора и обнаружить все отрасли оного». Дополняется и градация «злоумышленников». К «истинно злоумышленным» и «заблудшим» прибавляется теперь третья категория – те, кто «давно уже отреклись от всяких сношений с сим сообществом, но виновны тем, что не объявили о злодейственных намерениях оного».

И – в конце статьи – неизменным остается тезис о незыблемости власти: «Совершенный успех сего адского предприятия был без сомнения невозможен, но и самое покушение могло сделаться источником многих бедствий» (Там же). «Многие бедствия», очевидно, могли возникнуть в том случае, если бы не удалось сразу подавить мятеж в столице и арестовать Пестеля.

***

0

4

Но совсем скоро выяснилось, что победная интонация статьи от 5 января оказалась явно преждевременной. В тот самый день, когда эта статья появилась в «Санкт-Петербургских ведомостях», в столицу пришло известие о восстании Черниговского пехотного полка. Руководил восстанием подполковник Сергей Муравьев-Апостол, глава Васильковской управы Южного общества.

В показаниях и Трубецкого, и других подследственных относительно Сергея Муравьева-Апостола не было сказано совершенно ничего настораживающего. Трубецкой, близкий друг васильковского руководителя, заверял следователей, что Муравьев-Апостол – человек мирный, «Пестеля ненавидит» и всячески препятствует его злодейским замыслам (ВД. Т.1. С. 34). Кроме того, приказ об аресте Муравьева был давно отдан, и со дня на день следовало ждать его появления перед Следственной комиссией. Между тем, мятеж в Черниговском полку начался в ночь с 28 на 29 декабря и был подавлен только 3 января.

В связи с этими событиями императору снова пришлось пережить много неприятных минут. Ситуация казалась еще более угрожающей, чем была даже 14 декабря: о том, что происходит на юге, оперативных сведений не было. В день получения известия о мятеже Николай I писал цесаревичу Константину: «я… не могу не опасаться, как бы Полтавский полк, командуемый Тизенгаузеном, который еще не арестован, а также Ахтырский гусарский и конная батарея, командиры которых тоже должны были быть арестованы, не присоединились к восставшим. Князь Волконский, который по близости, вероятно, присоединится к ним (генерал-майор С.Г. Волконский в начале января 1826 г. командовал 19-й пехотной дивизией – А.Г., О.К.). Таким образом, наберется от 6.000 до 7.000 человек, если не окажется честных людей, которые сумеют удержать порядок» (Междуцарствие1825 г. и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи. Л., 1926. С. 175).

9 января в столицу пришло, наконец, известие о разгроме мятежного полка, а 12 января газеты сообщают об этом восстании (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 12 января. № 4. С. 31-32 и 33; Русский инвалид. 1826. 12 января. № 9. С. 36; Journal de St. Petersbourg. 1826. 10/22 января. № 5. С. 18 и 19). Причем для описания самого факта этого восстания используются, прежде всего, официальные документы. Видимо, император хотел предупредить начавшиеся толки и слухи – и пожелал немедленной публикации тех документов, которыми на тот момент располагал. Блудовская схема была на время оставлена. Два приказа начальника главного штаба И.И. Дибича и два рапорта Л.О. Рота, командира 3-го пехотного корпуса 1-й армии (в состав которого, собственно, и входил мятежный полк), печатает на первой полосе  даже частная газета «Северная пчела», которая почти не публиковала официальных документов, а если и публиковала, то – в приложениях (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 12 января. № 4. С. 32-33; Московские ведомости. 1826. 16 января. № 5. С. 113-114 и 20 января. № 6. С. 153-154; Русский инвалид. 1826. 10 января. № 8. С. 31-32 и 12 января. № 9. С. 35-36; Северная пчела. 1826. 9 января. № 4; 12 января. № 5. Journal de St. Petersbourg. 1826. 10/22 января. № 5. С. 18-19).

Читатели газеты узнали: «когда было приступлено к арестованию подполковника Муравьева-Апостола, он… успел возмутить часть Черниговского пехотного полка, под тем же ложным предлогом сохранения верности прежде данной присяги… он арестовал посланных за ним фельдъегеря и жандармов, ограбил полковую казну, освободил закованных каторжных колодников, содержавшихся в Васильковской городовой тюрьме, и предал город неистовству нижних чинов» (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 12 января. № 4. С. 32). Вслед за этим Муравьев-Апостол попытался «овладеть у графини Браницкой (помещица, владелица местечка Белая Церковь) значительной суммой». Подполковник пытался оказать сопротивление правительственным войскам: «увидя приближение наших войск» он «построил мятежников своих в каре и… пошел прямо на орудия».

Но в итоге «злодейские планы» снова не удались: «каре сей, быв принят картечным огнем, расстроился; тогда кавалерия сделала атаку, и все бунтовщики бросили оружие; до семисот человек нижних чинов сдались, равно как и сам подполковник Муравьев-Апостол, который при том весьма тяжело ранен картечью и сабельным ударом в голову» (Там же. С. 33).

Эти рапорты поразительным образом отличаются от первой статьи Блудова о событиях 14 декабря. Комментировавший их Ю.Г. Оксман справедливо отмечал, что они – откровенная ложь. Причем сознательно извращаются не только идеи руководителя мятежа, но и сам ход восстания (ВД. М.; Л., 1929. Т. 6. С. XVI). Так, Муравьев-Апостол вовсе не грабил полковую казну; казна была спрятана верными законной власти офицерами. Он не освобождал колодников из тюрьмы, не предавал город Васильков «неистовству нижних чинов», не собирался похищать сокровища графини Браницкой. При усмирении восстания подполковник действительно был тяжело ранен в голову, но сабельный удар тут не при чем – мятежника настиг только картечный выстрел.

Отказ от «полуправды» в пользу верноподданнической лжи приводил авторов документов к совершенно нелогичным пассажам. Так, например, генералы явно пытались скрыть тот факт, что мятеж продолжался несколько дней: в их рапортах фигурирует только одна дата – 3 января, день подавления мятежа. Между тем, генерал Рот сообщает, без всяких, однако, комментариев, что войска под его командой, преследуя мятежников, произвели «трехдневные движения». Цель же этих «движений» вовсе не была понятна непосвященному читателю.

Кроме того, из документов явствует, что подавление черниговцев было поручено генералу от инфантерии А.Г. Щербатову, командиру 4-го пехотного корпуса со штабом в Киеве, а осуществлено почему-то Л.О. Ротом. Объяснить этот странный факт или даже просто исключить его из публикации не посчитали нужным. Между тем, как вскоре выяснилось, Щербатов, добрый знакомый многих декабристов, сознательно отказался подавлять мятеж, за что едва не лишился своей должности (См. об этом подробнее: Южное общество декабристов. М., 2005. С. 252-283).

Лживость этих донесений была вполне ясна современникам; она сразу же поставила под сомнение все результаты пропагандистских усилий правительства. Сергей Муравьев-Апостол, потомок украинского гетмана, сын сенатора и герой Отечественной войны, много лет прослужил в Петербурге, в гвардейском Семеновском полку. Его хорошо знали в высшем свете и в армии, и представить себе этого человека хладнокровным негодяем, отдающим сознательный приказ «неистовствовать» и грабить, мало кто мог. Так, князь П.А. Вяземский, внимательный читатель газет, писал В.А. Жуковскому: «Я, например, решительно знаю, что Муравьев-Апостол не предавал грабежу и пожару города Василькова, как о том сказано в донесении Рота. К чему же эта добровольная клевета? Муравьев по одному возмущению своему уже подлежит казни, ожидающей государственных преступников. Кажется, довольно было того. Чего же ожидать, на какую достоверность надеяться, когда подобные примеры совершаются на глазах наших? И это известие не уличное, оно почерпнуто из официального источника» (Переписка П.А. Вяземского с В.А. Жуковским // Остафьевский архив князей Вяземских. . СПб., 1913. Т.5. Вып. 2. С. 159).

Очевидно, что и власть быстро осознала, что такие публикации не добавят ей популярности – и поэтому подобного рода материалов в газетах больше не публиковалось.

***

0

5

29 января была опубликована большая статья, в которой правительственная концепция событий раскрывалась уже в полной мере (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 29 января. № 9 (прибавление); Московские ведомости. 1826. 6 февраля. № 11. С. 333-336; Русский инвалид. 1826. 29 января. № 24. С. 96-98. Северная пчела. 1826. 30 января. № 13; Journal de St. Petersbourg. 1826. 30 января/11 февраля. № 14. С. 51-52). Статья снова анонимна, но нетрудно предположить, что ее автором был опять-таки Блудов. Косвенным подтверждением этой гипотезы можно считать тот факт, что через месяц после ее появления он был прикомандирован к Следственной комиссии для составления и подготовки к публикации ее итогового «Донесения».

Статья эта – обозрение истории заговора, уже не разрозненные сообщения о целях и умыслах мятежников, а определенным образом систематизированные и обобщенные данные. Статья состоит из 13 пунктов, в которых в хронологической последовательности излагаются факты – как раз те, которые вскоре лягут в основу «Донесения следственной комиссии», а потом станут источником большинства рассуждений о декабристах. Вполне возможно, что эта статья была подготовлена задолго до 29 января, однако мятеж черниговцев, его подавление и выяснение его побудительных причин на некоторое время отодвинули ее публикацию.

Анализируя эту статью вкупе с материалами следствия, следует признать: автором многих содержащихся в ней положений был лидер заговора Павел Пестель.

Естественно, что следствие, после показаний Трубецкого, ждало от Пестеля очень многого. Опытный военный разведчик, волевой, жестокий и прагматичный заговорщик, Пестель не только обладал выдающимися способностями, но и блестяще владел пером. 3 января его привезли в столицу из Тульчина, где он был арестован. Сдаваться и рассказывать правду о заговоре он, по всей видимости, не собирался. В своих первых показаниях, данных еще в Тульчине, он заявлял, что «ничего не знает» о «злоумышленном обществе».

Пестеля, как особо опасного преступника, привезли в Санкт-Петербург в цепях. В этот же день состоялась его беседа с Николаем I – один на один, без свидетелей. Император приказал расковать узника и запомнил эту встречу на всю жизнь. В позднейших мемуарах он напишет: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг» (Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С.71). И хотя о конкретных вопросах, обсуждавшихся монархом и «извергом», ничего не известно, нетрудно предположить, что они в итоге договорились. На следующий день Пестель стал давать показания.

Пестель предложил следствию четкую хронологию событий – которой до того следствие не располагало: Общество возникло в1816 г., потом, в1818 г., «приняло новое устройство», «в 1820 или 21 году оное общество по несогласию членов разошлось Я был тогда в Тульчине, и получа сие известие со многими членами, положили, что московское общество имело, конечно, право переобразования; но не уничтожения общества, и по тому решились оное продолжать в том же значении. Тогда же общество Южное взяло свое начало и сошлось сей час с петербургским» (ВД. М.; Л., 1927. Т.4. С. 79). В его первых показаниях содержались сведения о внутреннем устройстве тайных обществ, о его руководящих структурах.

Южный лидер предлагает и подробный рассказ об общих целях участников этого заговора: «Первоначальное намерение общества было освобождение крестьян, способ достижения сего – убедить дворянство сему содействовать, и от всего сословия нижайше об оном просить императора». Поздние общества хотели «введения в государство конституции» (Там же. С. 79, 81).

Впоследствии он от этой версии не отступится, а будет ее всячески развивать и дополнять. Под его пером движение превратится в чисто идеологическое. Так, в показаниях, данных несколько дней спустя, Пестель поведает следствию о том, что «революция, видно, не так дурна, как говорят», расскажет о «духе преобразований», который «заставляет, так сказать, везде умы клокотать», охарактеризует «Конституцию» Никиты Муравьева и о свой собственный констиуционный порект, а также будет утверждать, что конституционные споры – главное, чем занималось тайное общество все годы своего сущетвования (Там же. С.90, 105, 85 – 86).

Однако такая концепция не во всем устраивала власть: разговоры о формах правления не были запрещены законодательно, ими невозможно было оправдать будущие приговоры тем, кто непосредственно в мятежах не участвовал. Очевидно, именно поэтому уже в первом своем показании Пестель признает цареубийство как «способ действий» участников тайных обществ; подробно рассказывает о «московском заговоре»1817 г. О большинстве подобных замыслов следователи узнают именно от Пестеля; впоследствии именно эти замыслы станут главным пунктом обвинения против большинства заговорщиков и приведут на виселицу его самого.

Версия Пестеля во многом пересекалась со «схемой Блудова». И главного заговорщика, и правительство вполне устраивала «полуправда».

Власть, как это видно из предшествующих публикаций, вовсе не желала показывать ни своим подданным, ни тем более Европе, что российская армия коррумпирована, плохо управляема, заражена революционным духом. Гораздо удобнее было представить декабристов как юнцов, начитавшихся западных либеральных книг и не имеющих поддержки в армии.

Пестель, со своей стороны, тоже не хотел серьезного расследования. Готовя русскую революцию, он пользовался своим исключительным положением в штабе 2-й армии: устанавливал связи с высшим военным командованием, проводил смелые махинации с армейским бюджетом и полковой кассой, в армии, да и за границей у него была разветвленная сеть тайных агентов (См. об этом подробнее: Пестель. М., 2005). Разоблачения этого вполне реального заговора полковник явно не желал – очевидно, вполне отдавая себе отчет в том, что в этом случае не только он сам, но и большинство его сторонников будут неминуемо казнены. Позже на допросе он заметит, что «подлинно большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить», «от намерения до исполнения весьма далеко», «слово и дело не одно и то же» (ВД. Т.4. С. 111).

Правда, у Пестеля были и расхождения с блудовской схемой. По его словам, заговорщиками двигало не стремлание к «безначалию», а вполне осознанные революционные идеи. И желали он и его соратники не хаоса и беззакония – а установления справедливого государственного порядка. Никакой градации своих сторонников он производить не собирался: по его мнению, все, кто участвовал в обществе, в той или иной мере разделаля революционные замыслы. И, конечно же, Пестель не собирался в своих показаниях воспевать спаведливость и незыблемость государственных устоев.

Собственно, статья от 29 января представляла собою причудливое переплетение пропагандистских ходов первых публикаций и версии Пестеля.

Прежде всего, статья была информативна: она сообщала об основании общества в1816 г., о его последующих трансформациях и делениях. Причем эта информация давалась вполне «по Пестелю»: в ней говорилось о возникновении общества в 1816 году, о реформировании его спустя два года, об уничтожении союза в 1821 году на съезде в Москве. Сообщалось также, что далеко не все заговорщики признали факт этого закрытия – и «из сих остатков злоумышленники составили новые сообщества, в коих вступающие были избираемы с чрезвычайными предосторожностями; взаимные сношения оных были покрыты глубочайшею тайною» (Санкт-Петербургские ведомости. 1826. 29 января. № 9. Прибавление. С. 1). Затем в статье приводились названия тайных обществ, рассказывалось об их внутреннем устройстве.

Истинные масштабы заговора скрывались: «число людей, способных принять в оных (тайных обществах – А.Г., О.К.) участие, долженствовало быть весьма невелико, и сие, к чести имени русского, к утешению всех добрых граждан, совершенно доказано производящимся следствием» (Там же).

Автор статьи впервые признает: члены обществ имели «намерение испровергнуть государственные установления», «делали разные предположения для будущего образования государства», рассуждали о республиканском устройстве новой России. И не всегда эти желания были продиктованы лишь «видами честолюбия»: «все члены сверх дел благотворительности, обязывались способствовать успехам просвещения и улучшению нравов». Впрочем, идя вслед показаниям того же Пестеля, статья сообщает, что «ни который из предложенных планов не утвержден общим согласием».

От блудовской схемы остались «ужасы безначалия», к тому моменту уже обретшие в пропаганде форму цареубийства. В статье эти «ужасы» акцентировались, наполнились конкретикой: «члены, знавшие истинную цель сообщества, еще в 1817 году, в то самое время, когда в бозе почивающий император Александр с августейшим семейством своим, посетил Москву, им освобожденную и его щедротами подъятую из пепла, рассуждали о средствах умертвить государя. Жизнь сего обожаемого подданными монарха они считали непреоборимым препятствием в исполнении своих намерений и один из них, не дожидаясь жребия, должествовавшего назначить убийцу, сам вызвался на злодейство» (Там же. С. 2). Дальнейшие цареубийственные замыслы, известные из показаний Пестеля, описываются в статье так же подробно.

От блудовской схемы сохранились еще два элемента: разделение участников на разряды с обязательным выделением «обманутых» («Первые виновнейшие были основателями или начальниками сих тайных обществ. За ними следуют те, кои зная все от прочих сокрываемые ужасные замыслы, участвовали в их злодейственных намерениях; другие долженствовали только служить орудием для исполнения плана, им неизвестного, а некоторые слепо-легковерные также как бывшие с ними обманутые рядовые даже не подозревали, что их вооружают против законной власти и порядка») и традиционные пассажи о незыблемости власти.

После появления этой статьи печать долго молчала насчет «известных событий» – и новые сообщения стали появляться в газетах уже в июне, когда следствие было закончено и приступил к работе Верховный уголовный суд.

***

0

6

Главным, можно сказать, итоговым документом правительственной пропаганды было знаменитое «Донесение следственной комиссии», составленное все тем же Дмитрием Блудовым (Об идеологической позиции самого Блудова при написании им донесения см.: Калашников М.В. Д.Н. Блудов – автор «Донесения следственной комиссии по делу декабристов» (к вопросу об авторской стилистике) // Духовная сфера деятельности человека: Межвузовский сборник научных статей аспирантов и соискателей. Саратов. 2001. С. 96-113). «Донесение» было впервые напечатано 12 июня в виде приложения к военной газете «Русский инвалид», затем появилось и в других газетах (Московские ведомости. 1826. 19 июня. № 49. С. 1905-1925 и 23 июня. № 50. С. 1962-1979; Русский инвалид. 1826. 12 июня. № 138 (приложение); Северная пчела. 1826. 17 июня. № 72 (приложение)).

Не ставя здесь задачу подробного анализа «Донесения» и сопоставления его со следственными материалами, заметим, что лежащая в его основе концепция – практически полное повторение того, что было сказано в статье от 29 января. Недаром весьма информированный правитель дел Следственной комиссии А.Д. Боровков писал в автобиографических записках, что в основу «Донесения» легла статья, «подготовленная Блудовым для журналистов» (Боровков А.Д. Из воспоминаний // Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. с. 300).

При этом «Донесение» нельзя рассматривать как юридический документ. По меткому замечанию М.Н. Гернета, оно «ни в какой степени не отвечает требованиям следственного акта. В нем, как это ни удивительно, нет ни одной ссылки на какие-либо статьи закона» (Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1951. С. 133). Удивляться здесь не приходится: изначально предназначенное для открытой печати, «Донесение» было документом исключительно публицистическим. Договоренности Пестеля с императором вкупе со «схемой Блудова» приобрели тут окончательную форму и дополнилось множеством фактов, взятых из показаний как самого Пестеля, так и других подследственных.

Движение декабристов на страницах «Донесения» предстает идеологическим явлением. О конституционных проектах в основном тексте не говорится, но в примечаниях утверждается: «Один проект Конституции написан Никитою Муравьевым. Он предполагал монархию, но оставляя императорскую власть весьма ограниченную… Другая конституция, с именем «Русской Правды» и совершенно в духе республиканском, есть сочинение Пестеля». Главным «способом действий» мятежников окончательно становится цареубийство, планы которого рассмотрены во всех подробностях. Есть и деление участников событий на группы: главные мятежники; другие, менее значащие в кругу своих сообщников, некоторые из которых «участвовали и в самых преступных умыслах»; не совершенно знавшие цель тайного общества, к коему они принадлежали; удалившиеся от общества «по чувству вины своей»; оказавшиеся непричастными к тайному обществу. «Заблудшим» и «непричастным» оказана милость: «Тем из допрошенных, кои оказались или непринадлежавшими к злоумышленным тайным обществам, или совершенно отставшими от оных, немедленно возвращена свобода». 14 декабря и восстание черниговцев представлены в «Донесении» как случайные вспышки, не поколебавшие, однако, «нелицемерной преданности к престолу». Все «Донесение» проникнуто верноподданническим духом и верой в торжество российской монархии над «злодейскими ковами».

***

0

7

Однако мало было объяснить читателям смысл происходивших событий. На следующий день после опубликования «Донесения» был казнен соавтор правительственной концепции – Павел Пестель. Его судьбу разделил Сергей Муравьев-Апостол и трое других главных деятелей заговора. Власти предстояло еще одно испытание – сообщить подданным о совершении смертной казни.

Но несмотря на «тишину и спокойствие», с которыми совершилась казнь, несмотря на то, что эта казнь не вызвала волнений ни в народе, ни в высшем свете, власти не решились опубликовать сообщение о ней в центральных официальных изданиях. Вместо этого в 20-х числах июля был опубликован «Приказ российским войскам», датированный  14 июля1826 г. В нем сообщалось, что суд над заговорщиками «и казнь, им подлежащая, исполнены, и очищены верные полки наши от заразы нам и всей России угрожающей» (Русский инвалид. 21 июня 1826. № 174. С. 708). Тут нет уже никаких конкретных сведений, все сводится к лозунгам, в которых читается крылатое «за веру, царя и отечество» и которые не имеют отношения к реальным документам следствия, и тем паче к реальным событиям: «В дни незабвенные 14 декабря 1825 года и 3 января 1826 года верными грудями вашими заслонен престол, спасена святыня православной веры, избавлено отечество от ужасов бунта» (Там же).

Сообщение о казни опубликовала только частная газета «Северная пчела» (17 июля) и «Journal de S. Petersbourg» (15 июля) – орган российского Министерства иностранных дел, издававшийся на французском языке и рассчитанный прежде всего на западного читателя.

«Journal de S. Petersbourg» лаконично сообщал: «Les cinq criminels d’etat condamnés à étre pendus par arnêt dela Haute–Cour de justice en date du 11 du courant, ont été exécutés publique, entre le 13 entre 4 et 5 heures du matin, sur un des ouvrages extérieurs de la citadelle de Petersbourg. — Tous les criminels d’état condamnés à être dégradés, avant l’exécution des autres, subi la peine de la degradation sur le glasis de la citadelle» (Journal de St. Petersbourg. 1826. 15/27 июля. № 86. С. 346. Перевод: «Пять государственных преступников, приговоренных Верховным уголовным судом к казни через повешение 11 числа, 13 были публично казнены между 4 и 5 часами утра на одном из внешних укреплений Петербургской крепости. – Все государственные преступники, приговоренные Верховным уголовным судом к лишению чинов и дворянства были непосредственно перед тем подвергнуты гражданской казни на гласисе крепости»).

«Северная Пчела», российская газета, разбавляла информацию о казни сведениями о наказаниях, назначенных другим преступникам: «Приговор Верховного Уголовного суда, состоявшейся 11-го дня сего месяца о пятерых государственных преступниках, коих оным решено повесить, исполнен сего июля 13-го дня поутру в пятом часу всенародно на валу кронверка Санктпетербургской крепости. – Государственные же преступники, осужденные к лишению чинов и дворянства, выведены были прежде того на гласис крепости; с них сняли воинские мундиры и знаки отличия и над головами их преломили шпаги. Над морскими офицерами в числе государственных преступников находящимися, исполнено сие наказание по морскому уставу, на военном корабле в Кронштадте того же числа» (Северная пчела. 1826. 17 июля. № 85).

0


Вы здесь » Декабристы » «Дух революционных преобразований». » Движение декабристов в государственной пропаганде 1825 – 1826 гг.