Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 декабря: Декабристы за кулисами.


14 декабря: Декабристы за кулисами.

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

14 декабря: Декабристы за кулисами.

Начало мятежа

План Трубецкого был сорван Якубовичем, который в последний момент отказался от захвата Зимнего дворца. Дескать, он имел личные счеты с Александром (исключившим его из гвардии), а не с Николаем. Еще накануне (поздно вечером 13 декабря) лейтенант Арбузов знакомил Якубовича с офицерами Гвардейского экипажа, которых он должен был возглавить (что вызвало недоумение наивного Булатова; ведь они же с Якубовичем договорились действовать сообща). Молодые моряки приняли легендарного героя Кавказа с полным уважением, а он пообещал им показать пример, как надо стоять под пулями. А уже в 6 часов утра 14 декабря Якубович заявил Бестужеву и Каховскому, что отказывается от насилия по отношению к царской семье и от взятия дворца. Сам ли он не решился на дело, или ночью ему кто-то категорически посоветовал не проливать царской крови?.. По-видимому, со стороны Якубовича это было не столько трусостью, сколько интригой. Своим отказом (причем столь поздним, что уже трудно было что-то переиграть) Якубович сознательно валил Трубецкого вместе с его планом и освобождал место другим вождям, переводя мятеж на рельсы стихийного бунта. Более того, позднее он заявил зашедшему к нему Булатову, что якобы ему не доверили командовать морским экипажем и поручили лишь нести знамя; то есть, его хотели обмануть, использовать и подставить. Это было грубой ложью (Якубович сам отказался), но Булатов-то этого не знал! Боясь и самому быть обманутым, он заявил Оболенскому и Рылееву, что выйдет на площадь и примет руководство над восставшими лишь тогда, когда там уже соберутся мятежные войска, в том количестве, какое было обещано Рылеевым. Таким образом, Булатов самоустранился вслед за Якубовичем. Других авторитетных офицеров, готовых повести моряков на штурм Зимнего, под рукой не нашлось, и план восстания был сорван в самом начале.
В этой ситуации руководителям мятежа следовало проявить тактическую гибкость и расторопность. Молниеносный удар по Зимнему провалился; эта миссия была (по-видимому) переложена на гренадер, но момент внезапности был упущен, да и Булатов уклонился от активного участия, а без него успех мятежа в Гренадерском полку был сомнителен. Возможно, главный удар следовало перенацелить на Петропавловскую крепость (которая уже охранялась гренадерами). Возможно, следовало принять план Батенькова: идти от полка к полку, наращивая мятежное войско как снежный ком. Ведь самый сильный стимул к мятежу – это наличие перед глазами других мятежных войск. Однако не было сделано ни того, ни другого. В итоге реализовался вариант восстания, промежуточный между радикальным и умеренным: он вобрал в себя недостатки обоих вариантов, но не перенял их достоинств. Мятежные полки были направлены на Сенатскую площадь (где повстанцам уже и делать-то было нечего) и вынуждены были поднимать мятеж поодиночке, самостоятельно. Не у всех это получилось; так, в Измайловском и Финляндском полках просто не хватило уверенности, что их мятеж поддержат другие. Ставка была сделана на молниеносную авантюру, которая  была плохо подготовлена и провалилась. И вместо организованного восстания получилось что-то вроде сборища… Таким образом, мятеж декабристов стал не столько воплощением какого-то плана, сколько результатом несогласованных действий руководителей мятежа, каждый из которых пытался реализовать свой собственный план; все хотели как лучше... Невольно возникает крамольный вопрос: уж если декабристы не смогли поделить шкуру даже неубитого медведя, во что вылились бы их разногласия в случае победы? Не получила ли бы Россия в этом случае разрушительную семигвардейщину?
Было начало десятого утра, когда руководители восстания собрались у Трубецкого. Еще ничего не произошло. Ни один из намеченных к восстанию полков еще не присягал. Но план Трубецкого на молниеносный (и потому бескровный) захват власти рухнул. Вместе с этим сломался и сам князь Трубецкой (который несколько дней провел на нервах, а в последнюю ночь и вовсе не спал). Он не имел в своем подчинении частей, которые мог бы вывести на площадь, он не был пламенным оратором, способным увлечь за собой. Он был всего лишь штабистом, план которого провалился из-за саботажа его ближайших помощников. Стало ясно, что восстание (если оно вообще начнется) пойдет по плану умеренного крыла: долгие переговоры с Николаем и возможное кровопролитие. Видимо, поэтому диктатор восстания так и не появился на площади. Он почувствовал себя преданным и утратил перспективу. А между тем он принес бы пользу одним своим присутствием. Солдаты вышли под влиянием агитации своих офицеров. Но чтобы уверить их в легитимности мятежа, было необходимо участие высших чинов с густыми эполетами (генералов или хотя бы полковников). Вот почему декабристы так обхаживали буквально каждого подходящего полковника. Но увы. Ни полковников, ни даже штаб-офицеров на Сенатской площади не оказалось (кроме моряка Николая Бестужева). Мятеж прошел под руководством обер-офицеров (поручики, лейтенанты, штабс-капитаны)…
Реальные события начали развиваться ранним утром. В семь часов утра Николай принял присягу генералов. Некоторые из них заняли сторону Николая, прочие хранили нейтралитет. В генеральской среде произошел разлом. Отдельные противостояния среди генералов были и раньше; теперь они обострились. В это же время присягнул и Сенат; в 9 часов утра присягнул Государственный совет. Вскоре Николай одержал еще одну победу: прибыл его брат Михаил, который должен был лично подтвердить войскам отречение Константина. Декабристы хотели перехватить Михаила на въезде в столицу, но не смогли. День начинался удачно для нового царя…
В 8 часов утра началась присяга в войсках. Первой присягнула Николаю Конная гвардия, затем – 1-й Преображенский батальон. Вслед за этим провалилась попытка мятежа конной артиллерии. Хотя группа офицеров (прапорщик И.П. Коновницын со товарищи) и взбудоражила солдат, но старшие офицеры повели себя решительно и арестовали заговорщиков. Это было первым сигналом Николаю. Однако когда начальник артиллерии гвардейского корпуса генерал Сухозанет доложил царю о волнении и аресте мятежников, Николай распорядился: «Верните им сабли. Я не хочу знать, кто они». Он еще надеялся на мирное вступление на престол. Было 10 часов утра…
Первыми на сенатскую площадь вышли пять рот Московского гвардейского полка (в составе около 700 человек), солдаты которых отказались присягать Николаю (еще две роты остались в казармах и позже присягнули). Возглавляли мятежников трое штабс-капитанов: Д.А. Щепин-Ростовский, Михаил и Александр Бестужевы (первые двое – ротные командиры, третий – адъютант). Солдатам солгали, что Константин не отказался от престола, а закован в цепи. При этом Щепин-Ростовский рьяно махал саблей, разметая всех на своем пути. Его жертвами оказались командир батальона полковник Хвощинский, командир полка генерал Фредерикс, командир бригады генерал Шеншин (и еще двое унтер-офицеров, в неразберихе вокруг знамени полка). Начальник штаба гвардии генерал Нейдгардт при этом бездейственно стоял в стороне, и его не тронули. Чрезмерная агрессивность мятежников пошла им во вред, оттолкнув от них возможных союзников. Так, полковник Московского полка Неелов поначалу хотел было примкнуть к мятежу, но, увидев кровопролитие, передумал. Зато к мятежникам пристроился Якубович, боясь упустить свой шанс. Он возглавил колонну, нацепив шляпу на саблю (позднее он тихо слинял, под предлогом головной боли). На площади мятежники стали выстраивать каре. Вскоре к ним вышли Рылеев, Пущин и Оболенский, которые и руководили мятежом. Они еще верили, что выход первых рот взорвет ситуацию и увлечет за собой остальных гвардейцев. Их связные офицеры курсировали по всей столице, отслеживая события и будоража гвардию. Рылеев и Каховский и сами все утро объезжали предполагавшиеся к восстанию полки.  Было около 11 часов дня…

0

2

Развитие событий

Оповещенный о начале  мятежа, Николай приказал привести в боевую готовность присягнувшие ему части (преображенцев и конногвардейцев, а позднее и кавалергардов). Николай лично возглавил Преображенский батальон (очевидно, потому, что не видел вокруг себя генералов, на которых мог положиться). А генералы Милорадович и Воинов были в шоке. Провоцируя мятеж, они надеялись на мирное течение конфликта и свое руководящее посредничество, но избиение генералов Московского полка дало им понять, что они выпустили из бутылки джинна, который отнюдь не станет выполнять их заветные желания… Николай приказал Милорадовичу, как генерал-губернатору, навести порядок, и тот отправился за подмогой в конногвардейский полк.
Шефом этого полка был Константин, поэтому конногвардейцы, хотя и присягнули Николаю, отнюдь не торопились его защищать. К приезду Милорадовича (около 12 часов дня) полк уже почти час готовился выступить, но так и не собрался (!). Конногвардейцы откровенно тянули время. Милорадович ждал почти полчаса, но так и не дождался конногвардейцев и сам отправился к мятежникам (полк выступил лишь через полчаса после его отъезда!).
Милорадович оказался в исключительно сложном положении. Утратив контроль над ситуацией (пресловутый карман с 60 тысячами штыков оказался пуст), он имел единственный шанс удержаться на своем месте: лично убедить мятежников разойтись и тем продемонстрировать Николаю свою незаменимость. Были, наверное, и другие мотивы. Милорадович уже понял, что мятеж провалился. Повстанцы не смогли ни овладеть ситуацией внезапным ударом, ни вывести на площадь столько войск, чтобы диктовать условия с позиции силы. В то же время они были настроены столь агрессивно, что конструктивный диалог был невозможен, оставалось только силовое подавление. Лучшим выходом в этой ситуации был возврат мятежников в казармы и их присяга Николаю. Таким образом удалось бы уберечь и солдат от кровопролития, и основное ядро офицерской оппозиции от репрессий. Конечно, главарей мятежа пришлось бы принести в жертву, но это уж их вина: не смогли организовать мятеж как следует, так пусть хоть послужат другим уроком того, как не надо делать.
Агитация Милорадовича была, видимо, успешной. Он показывал солдатам золотую саблю, подаренную ему Константином (очевидно, эта сабля была заготовлена заранее), и уверял, что никогда бы не присягнул Николаю, если бы Константин сам не отрекся. Возможно, он и сумел бы уговорить солдат, однако зачинщики мятежа не дали ему это сделать. Оболенский просил Милорадовича уехать, но у графа не было пути назад, и тогда Каховский (из пистолета) и Оболенский (штыком в спину) нанесли ему тяжелые раны. При этом Оболенский крикнул, что Милорадович – предатель.
Вслед за Милорадовичем, внес свою фальшивую лепту и Якубович. Похоже, он (как самовлюбленная звезда) не упускал случая сыграть главную роль и, подобно Мюнхгаузену, постоянно перескакивал с одного ядра на встречное. Он вознамерился продолжить батеньковскую линию на переговоры с царем. Встретив Николая (который выводил на площадь своих преображенцев) Якубович заявил: «Я был с ними, но услышав, что они за Константина, бросил и явился к Вам» (??!! Впрочем, Бенкендорф был убежден, что Якубович хотел застрелить Николая, но не решился). Отсюда ясен секрет обаяния Якубовича: не гнушаясь грубой ложью, он каждому говорил именно то, что от него хотели услышать. После провала миссии Милорадовича, Якубович (как раскаявшийся мятежник) был самой подходящей кандидатурой для переговоров (посылать близких ему людей царь боялся). И Николай велел ему передать предложение мятежникам: вернуться в казармы в обмен на амнистию. Отправившись к декабристам (которые были изрядно удивлены его появлением), Якубович сообщил им, что царь их боится, и велел держаться твердо. Вернувшись к Николаю, Якубович передал ему, что заговорщики готовы признать императором только Константина. Николай велел Якубовичу разъяснить мятежником позицию Константина. Якубович понял, что заигрался, и его попытка усидеть на двух стульях провалилась. Сначала он отказался возвращаться к мятежникам, а когда все же вернулся, едва не был убит: его двурушничество было разгадано. К тому времени на площадь пришли гренадеры Сутгофа (об этом ниже), и звезда Якубовича окончательно закатилась. Он отправился к умирающему Милорадовичу ()зачем?), а потом стал разыгрывать роль жертвы, преследуемой мятежниками: поехал домой, заперся и вооружился…
Батеньков и Штейнгель так и остались в плену своих переговорных прожектов, но ничего не сделали в этот день для их реализации. Итак, представители умеренного крыла лишь сорвали план радикального крыла и ничего более (не считая неудачных переговоров Якубовича с царем; но он хотя бы пытался что-то сделать). Вести переговоры с Николаем можно было только с позиции силы; но если есть сила, то зачем говорить?
Между тем ситуация продолжала развиваться. Незадолго перед этим, не удалась попытка мятежа в Измайловском полку. Измайловцы были готовы к выступлению; они ожидали либо подхода гвардейских матросов с Якубовичем во главе, либо выхода других полков. Но не дождались. И не нашлось героев, способных поднять знамя восстания… В результате измайловцы нехотя присягнули Николаю, но оставались весьма ненадежны. Некоторые офицеры во время присяги кричали: «Ура, Константин!», но не призвали солдат к мятежу. Тем не менее, надежды мятежников на измайловцев сохранялись до конца восстания.
А в Гвардейском экипаже тщетно ждали Якубовича. Младшие офицеры вовсю агитировали матросов. Экипаж был наэлектризован, но не хватало энергичного лидера. Командир бригады генерал С. Шипов стал проводить присягу. Но возбужденные матросы отказались присягать. Ротные командиры потребовали доказательства отречения Константина. Шипов арестовал ротных командиров и увел их в канцелярию. Однако матросы оставались в строю, их продолжали агитировать. И когда выяснилось, что роты Московского полка уже на площади, капитан-лейтенант Н.А. Бестужев (сам не являясь офицером Гвардейского экипажа) и его брат мичман П.А. Бестужев решились взять на себя руководство экипажем. Они освободили арестованных ротных командиров. Матросы стали брать боевые патроны. В это время с Сенатской площади донеслись выстрелы (салют  мятежников поверженному Милорадовичу). Это произвело эффект детонатора. Петр Бестужев закричал: «Ребята! Что вы стоите? Это ваших бьют!», а Николай Бестужев скомандовал: «За мной! На площадь! Выручать своих!», и Гвардейский морской экипаж, с полным составом нижних чинов и большинством офицеров (1100 человек) побежал на площадь. Генерал Шипов предпочел не показываться на дворе, старшие офицеры экипажа сохранили нейтралитет.
Весьма остросюжетно развивались события в Финляндском полку, на который декабристы тоже возлагали надежды. Один из командиров батальонов этого полка (полковник А.Ф. Моллер) был членом тайного общества, но выступить отказался; его батальон нес охрану Зимнего дворца в ночь на 14 декабря. Другой командир батальона (полковник А.Н. Тулубьев) тоже состоял в тайном обществе; но он также отказался выступать, узнав об отказе Моллера. Из всех офицеров Финляндского полка решительно был настроен только поручик А.Е. Розен, командир взвода. Он не смог предотвратить присягу полка, во время которой еще ничего не было известно о настроениях других полков. Уже после присяги Розен побывал на Сенатской площади, где стояли пока только роты Московского полка. Розен бросился обратно в казармы, где застал Тулубьева и других близких ему офицеров. Розен сказал им, что «все полки идут к площади и нам должно идти туда же». Тулубьев (уже зная о мятеже московцев) согласился, и Розен стал строить батальон. Но тут некстати примчались Рылеев и капитан Репин (офицер Финлянд¬ского полка, рапортовавшийся ранее больным). Возбужденный Репин крикнул Тулубьеву, что Милорадович убит. Шокированный этим Тулубьев приказал распустить батальон… А между тем, выход финляндцев в этот момент мог бы создать решительный перевес сил у мятежников. Позднее Финляндский полк все же вышел из казарм, но уже для подавления восстания и без Тулубьева. Для последнего этот эпизод мог окончиться и каторгой, но царь не хотел, чтобы в числе мятежников оказался еще один гвардии полковник (кроме Трубецкого), и Тулубьева просто отправили в отставку. Моллера царь и вовсе простил.
Таким образом, из четырех гвардейских полковников – сообщников мятежников (Моллера, Тулубьева, Булатова и Трубецкого) на площадь не вышел никто…
И, наконец, последняя надежда декабристов: Гренадерский полк. Здесь главными декабристами были ротный командир поручик А.Н. Сутгоф и батальонный адъютант поручик Н.А. Панов. К моменту присяги еще ничего не было известно о других полках, и лейб-гренадеры переприсягнули (хотя и весьма неохотно). Подпоручик А.Кожевников призвал не присягать и был арестован. Но вскоре примчался корнет А.И. Одоевский и сообщил, что все полки уже на площади. Реакция Сутгофа была мгновенной. Он призвал свою роту к мятежу; вся рота тут же оделась, вооружилась и побежала за своим ротным на площадь, невзирая на попытки полкового командира Стюрлера остановить их. Далее события приняли еще более драматический характер. После ухода роты Сутгофа Панов стал готовить к выходу остальные роты. Он был один, а против него – ротные командиры, батальонный командир и командир полка… Тем временем полковник Стюрлер получил приказ привести к императору полк. Вооруженные лейб-гренадеры строились во дворе. А Панов ходил и говорил, что вот сейчас придут полки гвардейского корпуса и перебьют всех переприсягнувших. Полк был построен в колонну, и в этот момент с площади донеслись залпы: это мятежники отражали атаки кавалерии (об этом ниже). И тут Панов, выхватив саблю, закричал: «Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших!» И тут же колонна (девять сотен штыков), опрокинув караул, бросилась в ворота и побежала к Неве. Старшие офицеры во главе со Стюрлером тщетно пытались их остановить. Клич «наших бьют!» подействовал безотказно и наиболее эффективно, как и в морском экипаже. Как много значит решительный порыв, хотя бы и одного человека! В Измайловском и Финляндском полках только этого и не хватило. Впрочем, легкость, с которой удалось поднять лейб-гренадер на мятеж, во многом объяснялась тем, что после успешной переприсяги многие офицеры полка ушли в Зимний дворец на торжества.

0

3

Активное противостояние на площади

А тем временем на Сенатской площади завершалась расстановка сил. После неудачной миссии Милорадовича (около 12-20), на площадь стали прибывать войска, как к декабристам, так и к царю. События развивались весьма динамично, и ситуация непрестанно менялась, как результаты подсчета голосов в прямом эфире ночью после выборов. И никто не мог предугадать, каковы будут окончательные цифры…
Фактически, на Сенатской площади происходили общегвардейские «выборы» царя, по канонам военной демократии. Проводились и контрправительственная агитация, и (с другой стороны) подкуп избирателей, был задействован административный ресурс, но большинство избирателей так и не поняло, о чем вообще идет речь и что подразумевается за простыми и понятными лозунгами… Ну, все как обычно в наше время.
Преображенцы, конногвардейцы и кавалергарды (итого – пехотный батальон и два кавалерийских полка) стали окружать восставшие роты Московского полка, имея подавляющее превосходство. Мятежники, построившись в каре, ждали атаки. Но ее не было. Николай не был уверен ни в присягнувших ему войсках, ни в своих генералах. А на площади стал собираться народ. Его симпатии были очевидны: Николая называли самозванцем и угрожали «показать, как отнимать чужое». Царь никак не мог решиться на боевое столкновение и приказывал своим не стрелять без команды, даже в ответ на выстрелы мятежников. Знай об этом руководители восстания, они, наверное, повели бы свои войска в атаку.
Примерно в 12-45 прибыла рота гренадер Сутгофа, совершенно свободно пройдя через окружение. Конногвардейцы и преображенцы (блокировавшие набережную) даже не пытались им помешать. По воспоминаниям капитана Преображенского полка Игнатьева, преображенцы лишь трогали сумки гренадер, набитые боевыми патронами, и острили, что эти пули в них не попадут. Вот это сцена!! Нарочно не придумаешь…
Настроение мятежников резко пошло вверх. Они ждали финляндцев. Но Тулубьев уже распустил выстроенный для движения на площадь батальон… Зато примерно к часу дня на площадь вступил, с развернутым знаменем, Гвардейский морской экипаж. Соотношение сил изменилось в пользу мятежников. А тысячи гвардейцев еще только подходили к площади. И было неясно, к кому они примкнут…
В этой ситуации, Николай наконец приказал кавалерии атаковать мятежников. В течение получаса, было произведено несколько кавалерийских атак (примерно с 13-30 до 14-00). Единственными их результатами были несколько раненных да графский титул командира конногвардейцев А.Ф. Орлова. И не потому, что мятежники ожесточенно отстреливались – наоборот, офицеры-декабристы давали команду стрелять либо в воздух, либо в лошадей, либо холостыми патронами, не желая проливать кровь кавалеристов и надеясь на их присоединение к восстанию. Декабристы демонстрировали свою готовность стоять до конца – и только. Но и храбрые кавалеристы (участники Бородинской битвы!) отнюдь не жаждали порубать палашами мятежников (своих собратьев!), и всякий раз поворачивали обратно, даже не доезжая до каре. В общем, демонстрировали атаки, но не более. Позднее они оправдывались тем, что якобы палаши не были заточены. Можно подумать, речь шла не о подавлении мятежа, а о том, чтобы гладко побриться. Ну не хотели гвардейцы убивать друг друга, никак не хотели. Принял участие и народ: забравшись на крышу Сената, люди бросали в конногвардейцев камни и поленья; в конце концов, эскадроны были вынуждены отойти от Сената к набережной. Николай отказался от дальнейших атак, опасаясь, что кавалерия перейдет к мятежникам. Пехоту в атаку он даже не посылал (Бенкендорф в своих мемуарах назвал каре декабристов не мятежниками, а «лучшей в мире пехотой»). Приказав доставить артиллерию, Николай решил съездить в Зимний дворец и посмотреть, как там его семья. Он даже собирался (по его мемуарам) отправить семью в Царское Село под эскортом кавалергардов. Его ожидала весьма драматическая встреча…
К двум часам подошли и другие гвардейские полки (на сторону царя). Ненадежный Измайловский полк был поставлен в тылу. Финляндский же полк застрял на мосту. Поручик Розен сумел-таки остановить две с половиной роты и вывести их из повиновения, но дорогу ему преграждали карабинерский взвод и рота Преображенского полка. Провести солдат на площадь Розен уже не мог (путь был перекрыт), но он был уверен, что в случае атаки мятежников все же сумеет увлечь роты на прорыв…
И последний момент динамического противостояния (самый остросюжетный). Есть все основания полагать, что после отказа Якубовича задача штурма Зимнего дворца была возложена на лейб-гренадер.  Булатов обещал возглавить мятежных гренадер, если они сами к нему выйдут, и некоторые надежды на него сохранялись. Местом встречи был, по-видимому, Мраморный дворец. По крайней мере, там их искал Булатов (якобы для того, чтобы предостеречь от мятежа, но скорее для того, чтобы возглавить их мятеж). Однако Сутгоф повел свою роту на площадь кратчайшим путем по Неве, считая свои силы слишком малочисленными для самостоятельных действий. Панов же повел лейб-гренадер не к Сенату, а именно к Мраморному дворцу. Не найдя здесь Булатова, Панов направился опять же не на Сенатскую площадь, а к Зимнему дворцу и зашел к нему с тыла, где не было царских войск. Снаружи дворец охранялся караулом Финляндского полка. Сначала Панов пытался уговорить их примкнуть к мятежу или пропустить гренадер во дворец. Но, не получив согласия, повел своих гвардейцев напролом через ворота и ворвался во дворцовый двор. Небольшой караул удержать их не смог (да не очень-то и пытался). Но увы… Панов немного запоздал. Незадолго перед этим, дворец был взят под охрану гвардейскими саперами (тысячу солдат). Эта была единственная часть, на верность которой Николай мог положиться (он был ее шефом; потому-то он и поставил ее охранять дворец и семью). Саперы стояли в строю, готовые к бою. Силы сапер и гренадер были примерно равны, но саперы занимали более выгодное положение, а в тылу Панова была еще и полурота караула финляндцев… В этой ситуации Панов не имел шансов захватить дворец и, после мучительных колебаний, повел гренадер на Сенатскую площадь, на соединение со своими. Было около половины третьего. Совсем недавно закончились кавалерийские атаки мятежного каре...
Действовал ли Панов по новому плану руководителей мятежа (сковать у Сената правительственные войска и нанести удар с тыла по дворцу), или же попытка захвата дворца была его импровизацией? Насколько серьезным было сопротивление караула финляндцев? И о чем он думал во дворцовом дворике? Это остается неясным… Сам Николай писал в своих воспоминаниях: «Ежели бы саперный батальон опоздал только несколькими минутами, дворец и все наше семейство были б в руках мятежников»… Вряд ли Николай в такой ситуации решился бы на использование артиллерии. А без артиллерии (как будет ясно из дальнейшего) у него не было шансов на победу. В эти несколько минут декабристы упустили хороший шанс…
На Дворцовой площади гренадер перехватил их командир  Стюрлер и безуспешно попытался отнять у них знамя. Но тут произошел куда более интересный эпизод. К Зимнему дворцу направлялся сам Николай с кавалергардским эскортом (решивший проведать, как там во дворце). Видя неорганизованную массу гренадер, он попытался привести их в боевое построение. Ему ответили: «Мы за Константина». Николай (по его воспоминаниям) махнул рукой на Сенатскую площадь, где стояло каре декабристов, и сказал: «Коли так – то вот вам дорога». Такую идиллическую роль доброго светофора Николай сыграл лишь в своих мемуарах. Панов на допросе изобразил куда более прозаическую картину: «Встретив кавалерию, нас останавливающую, я выбежал вперед, закричал людям: «За мной!» и пробился штыками». Штыковая атака царского эскорта серьезно увеличивала вину Панова; с чего бы ему сочинять ее? А вот у Николая были веские причины приукрасить свою роль. Впрочем, адъютант Бенкендорфа вспоминал, что «государь приказал пропустить этих несчастных к мятежникам».
К этому времени мятежники были уже окружены. Дорогу гренадерам преграждали преображенцы, измайловцы и гвардейские егеря. Ударом во фланг они могли раздавить лейб-гренадер. Но они даже не попытались этого сделать, на глазах у командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома, и беспрепятственно пропустили гренадер мимо себя. Полковой командир Стюрлер все еще шел за гренадерами и уговаривал их вернуться в казармы. Но на площади Каховский выстрелил в него, а Оболенский ударил шпагой по голове. После этого около 130 лейб-гренадер перебежали на сторону царя (из них даже составили сводную роту).
Таким образом, распространенные представления о том, что декабристы типа организованно вышли на площадь и тупо стояли, неверны. На самом деле, события имели столь динамичный и остросюжетный характер, что их участники сами едва успевали понимать, что происходит. Одна эпопея Панова потянет на полнометражный триллер. Ход событий этого дня закручен так, что А. Дюма (со своими фантазиями) просто отдыхает…

0

4

Конец мятежа

И только в сумерки (после трех часов) события перешли в фазу пассивного противостояния (длившуюся всего-то час), как этого и хотели представители умеренного крыла. Смеркалось, холодало (восемь градусов мороза и сырой ветер). Расстановка сил окончилась. На площади сосредоточилось примерно 3100 штыков. Им противостояло около 12 тысяч бойцов. Советские историки обвиняли декабристов в бессмысленном бездействии. Руководители восстания видели все беды в неявке диктатора Трубецкого на площадь. Дескать, не явился, не отдал нужных распоряжений… А что, собственно, могли предпринять мятежники? И какую чудодейственную команду мог им отдать Трубецкой? При сложившемся соотношении сил (1 к 4), декабристам можно было только держать оборону. Они и заняли идеальную оборонительную позицию. Можно было нанести удар свежими силами по Зимнему дворцу с тыла. Что и попытался сделать Панов…
Впрочем, соотношение сил – вопрос условный. Особых симпатий к Николаю правительственные войска не испытывали. Измайловский полк можно было считать объективным резервом мятежников в тылу Николая. А на мосту еще стояли две роты возмутившихся финляндцев во главе с Розеном. А позади измайловцев стояли егеря Бистрома. О них стоит сказать особо. Командующий пешей гвардией генерал К.И. Бистром весь день вел себя весьма неоднозначно. Именно его адъютантами были Оболенский и Ростовцев, и трудно представить себе, чтобы он был не в курсе дела, что за люди к ним ходят и о чем ведутся разговоры. Ранее он был командиром лейб-гвардии Егерского полка, и полк был ему предан. Шефом полка был Константин, и полк был против переприсяги. И 14 декабря Бистром сделал все, чтобы оттянуть присягу егерей. Возможно, он вообще собирался вывести на площадь не переприсягнувший полк. И на Сенатской площади Бистром, вместо того чтобы принять командование всей пешей гвардией, стоял в глубоком тылу возле Егерского полка, позади ненадежных измайловцев. Отсюда он мог ударить Николаю в тыл либо взять штурмом Зимний. И солдаты пошли бы за ним; Бистром, генерал суворовской закалки, был обожаем гвардией. Но он откровенно выжидал, чем кончится дело. И если бы мятежники повели более активные действия, Бистром легко мог поставить Николая в безвыходное положение. Конечно же, нелояльное поведение Бистрома было замечено Николаем. В отставку Бистрома он не отправил, но звание генерал-адъютанта дал с большим опозданием, и лишь после ходатайства других…
Таким образом, если бы мятежники пошли в атаку, то могли бы рассеять часть правительственных войск, а другую часть присоединить к себе. Но, во-первых, они не знали ситуацию так, как она известна теперь. Во-вторых, посылать пешее каре против превосходящих сил кавалерии было бы безумием (при этом повстанцы утратили бы преимущества своей выгодной позиции и открыли бы фланги и тыл для атак). Скорее всего, мятежники сами были бы рассеяны. В сложившихся условиях, им оставалось демонстрировать несокрушимую выдержку. Что они и делали. А смысл? Есть и смысл. Мятежные солдаты были уверены, что стоят за правое дело; в правительственных войсках такой уверенности не было. Большинство гвардейцев присягнуло Николаю лишь потому, что не видело альтернативы. А теперь – вот она, альтернатива: каре декабристов. Мятежники постоянно слали агитаторов к своим противникам, призывая присоединиться. И эти призывы воспринимались вполне сочувственно. Весь вечер декабристы принимали гонцов, которые передавали: «Мы с вами, братцы, но боимся офицеров. Продержитесь до темноты, а ночью мы к вам перейдем». Симпатии народа также были не на стороне Николая. А народу на площади было много. Больше, чем нужно. Были дезертиры и у декабристов. Но было ясно, что время работает на мятежников. И что к утру соотношение сил изменится радикально. Это прекрасно понимал и Николай (который после подавления мятежа самым странным находил то, что его не пристрелили). Поэтому молодой царь вынужден был вступить в переговоры с мятежниками, как ни трудно ему это было, после неудачных кавалерийских атак.
Первым парламентером был командующий гвардейским корпусом генерал Воинов (именно в его присутствии Милорадович и заставил Николая отречься от престола). В отличие от Милорадовича, Воинов агитировал мятежников вяло и неохотно; в конце концов, народ забросал его камнями. Следующим был митрополит Серафим, на которого возлагались большие надежды. Он стал уверять мятежников, что они поступают против Бога и церкви. Ему резонно возразили: «Какой ты митрополит, когда на двух неделях присягал двум царям?»
Мятежные моряки потребовали великого князя Михаила Павловича. И, скрепя сердце, Николай был вынужден послать к мятежникам своего младшего брата. Однако переговоры не были ни успешными, ни настойчивыми. Оба Павловича не понимали главного. Им казалось, что мятеж – это недоразумение. И стоит только объяснить мятежникам, что Константин действительно отрекся и что переприсяга законна – и все образуется. Однако солдаты желали услышать отнюдь не юридическую трактовку дела, а обещания улучшения своей жизни и сокращения срока службы. Мотив незаконной переприсяги играл важную роль лишь в начальный момент, а далее на первый план вышло желание добиться воплощения в жизнь своих чаяний о лучшей жизни, поэтому гвардейцы и мерзли на морозе, не желая безрезультатно возвращаться в казармы. Миссия Михаила закончилась тем, что поэт В.К. Кюхельбекер едва не застрелил его, но пистолет дал осечку. Затем опять приехал агитировать генерал Воинов, и опять безуспешно. В 1926 году он был снят со своего поста. Если бы царь хоть что-то пообещал типа реформ, и скостил срок службы лет на 5 хотя бы в гвардии, то дело,  может быть, кончилось бы бескровно. Но царь был готов лишь помиловать мятежников, и не более того. Ему удалось победить, но это была пиррова победа. В 1917 году Николай II проявил такое же тупое упрямство, и ему это обошлось гораздо дороже…
Между тем события вступали в решающую фазу. У мятежников возник кризис управления. Диктатор Трубецкой так и не явился, Рылеев после часу дня тоже куда-то пропал (искал Трубецкого или также внутренне сломался). Булатов, кажется, собирался возглавить мятежников, но, придя на площадь и оценив соотношение сил, счел за благо остаться возле царя (впоследствии он все равно был арестован и покончил с собой в тюрьме). И тогда, в преддверии спасительной темноты, новым лидером восставших был избран князь Оболенский. Из всех руководителей восстания он был единственным, кто не только стоял на площади до конца, но и вел себя весьма активно (начальство предложили капитан-лейтенанту Н.А. Бестужеву, как старшему по званию и штаб-офицеру, но он отказался командовать на суше).
Было четыре часа дня. Московцы стояли на площади уже пятый час. Пообедать успели только лейб-гренадеры, пришедшие позже всех. Все замерзли и устали. Никто уже ничего не кричал, в воздух не стреляли. Осмелевшая полиция стала понемногу разгонять народ. Мятежники чувствовали себя тревожно, но их противники беспокоились еще больше. Темнота внесла бы решающее изменение в расклад сил, и все это понимали. Генералы Толь, Васильчиков и Сухозанет уговаривали Николая использовать артиллерию. За пушками послали уже давно, еще после неудачных кавалерийских атак. Генерал Сухозанет привез на площадь четыре орудия (под командованием поручика Бакунина) из пешей артиллерии (конных артиллеристов задействовать не получилось). Сложнее было с  зарядами. Начальник артиллерийской лаборатории полковник Челяев при первых же выстрелах в городе запер ворота и отказался выдать заряды без письменного приказа. Однако небольшой боезапас был доставлен вместе с орудиями, им-то и велась стрельба (вопреки распространенному мнению, что орудия прибыли без зарядов).
Николай долго не мог решиться на картечь. Было непредсказуемо, чем это может кончиться. А вдруг присягнувшие ему войска взбунтуются, возмущенные артобстрелом своих товарищей? Или затаят ненависть, которая потом изольется новым заговором? Да и не хотел Николай проливать кровь своих подданных в первый же день царствования. Был послан последний парламентер, генерал Сухозанет. Он обратился к мятежникам с выразительным призывом: «Ребята, пушки перед вами, но государь милостив – не хочет знать ваших имен и надеется, что вы образумитесь». Солдаты потупились, и впечатление было заметно. Но офицеры и штатские гневно возразили: «Подлец Сухозанет! Разве ты привез конституцию?». Вот она, цель восстания, сформулированная перед наведенными пушками и потому не подлежащая сомнению… Под беглый ружейный огонь, Сухозанет был вынужден ретироваться…
У мятежников еще был последний шанс: атаковать и отбить пушки (расстояние до орудий не превышало сотни шагов). Конечно, они при этом попали бы под фланговые кавалерийские удары, но чем это хуже картечи? Однако никто не решился повести каре в последнюю атаку (хотя такие мысли высказывались). Видимо, декабристы до конца не верили, что пушки начнут стрелять. Или надеялись, что измайловцы все-таки восстанут и захватят орудия с тыла. Новый диктатор Оболенский пытался созвать совещание (хотя диктатор – это командир, а не председатель совета; совещаться нужно было, когда его выбирали диктатором). Из всех, кто вышел на площадь, Николай в наибольшей степени проявил способности лидера. И под пулями стоял, и войсками руководил, и лишнюю кровь проливать не хотел.
Дважды Николай давал команду стрелять и дважды отменял ее. Наконец, отдал приказ и ускакал к Зимнему (видимо, сам в панике). Поначалу выстрела не последовало. Канонир правофлангового орудия с ужасом твердил поручику Бакунину: «Свои, ваше благородие…»… Из трех орудий было сделано шесть выстрелов картечью, и потом еще пущено три ядра. Потом дважды ударило четвертое орудие.
Боевые порядки мятежников были опрокинуты. Солдаты и матросы прыгали на лед Невы. Попытка Кюхельбекера повести повстанцев в штыковую атаку была запоздалой. Михаил Бестужев стал (под обстрелом!) строить московцев на льду, чтобы захватить  Петропавловскую крепость (она могла стать базой), но ядра пробивали лед, образовалась полынья, солдаты стали тонуть, и колонна рассыпалась, все бросились на берег.
После этого наступил час полиции и мародеров: мертвых и раненых (кто не мог уйти) грабили дочиста и сбрасывали под лед… Даже у раненного генерал-губернатора Милорадовича стащили часы, орденские звезды и перстень (подаренный вдовствующей императрицей).

0

5

Кровавые итоги

Общий баланс погибших с обеих сторон подведен отчетом Министерства юстиции:
«генералов – 1 [Милорадович], штаб-офицеров – 1 [Стюрлер], обер-офицеров разных полков – 17, нижних чинов лейб-гвардии Московского полка – 93, гренадерского – 69, [морского] экипажа гвардии – 103, Конного – 17, во фраках и шинелях – 39, женска пола – 9, малалетних – 19, черни – 903. Общий итог убитых – 1271 человек».
Всего по делу о декабристах было привлечено к следствию 579 человек; из них 316 было арестовано и 289 признано виновными. Пятеро казнены, 124 отправлены в Сибирь на каторгу (45 человек получили по 20 лет или пожизненно), остальные 160 – главным образом разжалованы и переведены на Кавказ.
Рядовые участники мятежа в столице, поверившие обману своих командиров, были помилованы. Из солдат Черниговского полка, нарушивших присягу (принятую еще за несколько дней до восстания) 120 человек подверглось жестоким физическим наказаниям; затем их и остальных (всего 877 человек) сослали в Сибирь. Но и из числа формально помилованных значительная часть (немногим более тысячи) была отправлена в мясорубку Кавказской войны.
Будучи арестованы, декабристы вели себя по-разному.  Одни – стойко, другие – насмешливо, третьи откровенничали. Главари мятежников недолго отпирались. Рылеев (которому царь пообещал прощение) уже вечером 14 декабря указал на Трубецкого, который многое «может пояснить и назвать главных». И князь Трубецкой, как образцовый штабист, составил «историю общества, различных его отраслей и список членов». В списке фигурировало шесть десятков имен, с прибавлением: «Кого не помню, должен знать Пущин». Бенкендорф писал, что Трубецкой «на коленях умолял государя не лишать его жизни». Историк Покровский признал, что «основной список заговорщиков был составлен по показаниям Трубецкого». Одоевский, накануне восстания твердивший: «Ах, как славно мы умрем!», после ареста сам рвался на допросы: «Допустите меня сегодня в комитет!..  Душа моя молода, доверчива… Она порывается к вам… Я надумался; все в уме собрал. Вы найдете корень. Дело закипит…  Я донесу систематически… Ни одного не утаю… даже таких назову, которых ни Рылеев, ни Бестужев не могут знать». Николаю он тоже писал о необходимости исторгнуть из России «корень зла». Все это не помешало Одоевскому провозгласить впоследствии из «глубины сибирских руд»: «Своей судьбой гордимся мы», «В душе смеемся над царями»… Ох уж эти поэты! Вечно их заносит…
Следствие возглавляли генералы Бенкендорф и Чернышев. Первый курировал расследование Северного общества, второй – южного. Чернышев своей злобной суровостью вызвал единодушную ненависть всех декабристов, Бенкендорф же своей мягкостью и снисходительностью снискал их всеобщую симпатию. Вот и конкретные цифры: число освобожденных с оправдательными приговорами составило 24 из 89 у Бенкендорфа против 11 из 100 у Чернышева; из пяти казненных декабристов трое были подследственными Чернышева. Во время исполнения приговоров, полковник Аврамов попросил разрешения передать брату свои новые золотые эполеты; Бенкендорф охотно отдал соответствующее распоряжение начальнику караула. Когда же майор Лорер хотел передать свои эполеты одному из унтер-офицеров, Чернышев приказал бросить их в огонь. Однако в советскую эпоху добрейший Бенкендорф был демонизирован (как шеф жандармов и начальник III отделения царской канцелярии). А ведь он покровительствовал и Пушкину, и Гоголю. Бенкендорф проигнорировал стих Лермонтова «Смерть поэта»; а когда Лермонтов был сослан царем за этот стих в армию на Кавказ (по доносу бдительной дворянской общественности), Бенкендорф выхлопотал у царя возвращение корнета Лермонтова в гвардию (как личное для себя одолжение) и взял его на поруки. Лермонтов был даже произведен в поручики, но проштрафился на дуэли с Барантом.
К главарям мятежа российская Фемида была необъективна. Сергей Муравьев-Апостол возглавил мятеж после присяги; ему рассчитывать было не на что. Но вместе с ним отправили на казнь Бестужева-Рюмина, его молодого и наивного помощника. Могли бы и помиловать… Пестель и князь Трубецкой были главарями восстания; оба готовили его, и оба в нем не участвовали. При этом Пестель даже не пытался поднять мятеж перед своим арестом, имея еще полк в своих руках, а Трубецкой отдал приказы к восстанию. Однако Пестеля повесили, а князя Трубецкого пощадили… На следствии Трубецкой изо всех сил пытался спасти свою жизнь, тогда как Пестель вел себя гордо. Раскаяние князю было зачтено, но большее значение, вероятно, имели его знатное происхождение и придворная родня. А Пестель был выскочкой из низов… Рылеев активно руководил восстанием; Каховский призывал всех к мятежу и совершил два убийства; они были казнены. Князь Оболенский также руководил восстанием (как Рылеев) и тоже убивал Милорадовича и Стюрлера (как Каховский). Он вдвое больше заслужил смертную казнь. Но был помилован (древний род Рюриковичей, большая знатная родня, с которой Николай не хотел портить отношения), хотя к Николаю ходила целая делегация генералов с требованием казнить Оболенского. Впрочем, Рылеева, кажется, отправили на смерть по другим причинам; Николай хотел его помиловать, но на его казни настояла вдовствующая императрица Мария Федоровна. Видимо, Рылеев (как секретарь Российско-Американской компании) слишком много знал о ее связях с заговорщиками.
Декабристоведы обычно упрекают Николая за детально расписанную процедуру казни декабристов. Дело не в зловредности, такова была мелочно-педантичная натура царя. Свои собственные похороны он расписал позднее столь же подробно.
Тем не менее, царь сделал некоторые выводы. Он использовал в своей политике заветы декабристов о необходимых реформах государственного управления. Он даже несколько раз пытался отменить в России крепостное право (это якобы вообще было его мечтой), но все время что-то мешало: то восстание в Польше, то революции в Европе… Эту проблему он так и не смог решить и передал ее Александру II. В общем, Николай I оказался плохим политическим танцором… И его сыну пришлось плясать на раскаленной  сковородке…
В заключение немного от себя. Декабристы были не ангелами, но и не демонами. Они были всего лишь людьми…
И еще один момент. Следует оценить такой момент, как роль кровопролитий. Этот аспект не привлекал к себе особого внимания. В советское время так и вообще считалось, что пролить кровь ради благой цели – это святое («дело верно, когда под ним струится кровь» – логика бандитов). Но давайте рассмотрим этот вопрос без эмоций и сантиментов, а лишь с точки зрения «революционной целесообразности».
Генералитет, в своей массе, был против Николая. Генералы рассчитывали на возмущение офицерского корпуса. Но явная агрессивность декабристов отпугнула не только генералов, но и штаб-офицеров, а на нижние чины произвела нежелательное впечатление. Щепин-Ростовский, выводя роты Московского полка, ранил саблей двух генералов и полковника… Не слишком ли круто? Необходимости в этом не было: по воспоминаниям М. Бестужева, Фредерикс и так шарахнулся от пистолета, Шеншин уговаривал отдельную кучку солдат, а Хвощинский сам побежал прочь от одного вида сабли. И полковник Неелов, готовый встать в ряды мятежников хотя бы прапорщиком, в итоге оказался на другой стороне. Если уж Щепин-Ростовский был таким сорвиголовой, то и повел бы солдат на штурм Зимнего, пока там стояли одни караулы. Братья Бестужевы безо всякого кровопролития подняли на мятеж Гвардейский морской экипаж в полном составе (правда, и сопротивления они не встретили). Сутгоф и Панов, также не проливая крови, вывели на площадь лейб-гвардейский Гренадерский полк, игнорируя полкового командира Стюрлера, который плелся следом, пока не был убит Каховским и Оболенским; после этого свыше ста гренадер перешли на сторону царя… Милорадовича можно было свалить на землю и прогнать; но его убили. Узнав об этом, полковник Тулубьев (готовый вести на площадь батальон Финляндского полка) вернул солдат в казармы…
И это только те факты, которые хорошо известны. А что творилось в душах штаб-офицеров и генералов при виде кровавой резни, которой они совершенно не предвидели и не хотели?.. И когда после подавления мятежа одни упрекали Николая в кровопролитии, другие напоминали, что из ран Милорадовича тоже ведь не шампанское текло…  Не слишком ли дорого для успеха дела обошлась декабристам пролитая ими кровь? Как показал опыт восстания, куда большее значение имеют сосредоточенная решимость и согласованная организованность…

ЛИТЕРАТУРА

1. Я.А. Гордин. Мятеж реформаторов: Драма междуцарствия. – СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 2006. – 288с.
1. Я.А. Гордин. Мятеж реформаторов: Трагедия мятежа. – СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 2006. – 224с.
3. В. Брюханов. Мифы и правда о восстании декабристов. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – 640с.
4. А.Ю. Бондаренко. Милорадович. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2008. – 554с.
5. Л.В. Выскочков. Николай I. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2006. – 694с.
6. Д.И. Олейников. Бенкендорф. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2009. – 393с.
7. Декабристы рассказывают… М.: Молодая гвардия, 1975. – 336с.

0


Вы здесь » Декабристы » ВОССТАНИЕ » 14 декабря: Декабристы за кулисами.