Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Лунин Михаил Сергеевич.


Лунин Михаил Сергеевич.

Сообщений 41 страница 50 из 62

41

Разочарованный жизнью, он, как дитя своего времени, наивно рассчитывал найти спасение в вере. Обновлявшееся католичество, пользуясь упадком духа таких людей, манило их к себе, обещая в лице Проповедников привести общество к совершенству. «Католическая церковь встречала каждого отчаявшегося мечтателя и говорила ему: твоя мечта о лучшем мире — мое дело; ты убедился, что человеческими средствами ее осуществить невозможно, я же обладаю небесным оружием; войди и попробуй, и они входили»22, принимая монашество. Вошел и Лунин.
В Читинский острог он прибыл с определенным мировоззрением, выкованным в течение предшествовавших лет. Каждой мысли своей, каждому движению души он находил основу и давал объяснение, черпая его из глубин учения католической церкви. На каторге он весь во власти религиозных идей, мало живет общими интересами каземата. Если и сближается с кем-либо, то только с людьми религиозно настроенными, как Оболенский, Завалишин Д., с которыми ведет беседы по вопросам религии, отстаивая превосходство католической церкви.
Только поступлением в один из монашеских орденов Лунин мог быть известным папе и заслужить его внимание. Лунину было прислано из Рима на каторгу освященное папой чугунное распятие, пред которым он молился.
В Петровском заводе Лунин занимал совершенно темную камеру. Третья часть ее, у задней стены, была отделена занавеской, где на возвышении стояло присланное папой распятие. Несколько раз в продолжение дня из каземата раздавались латинские песнопения: Лунин молился по обряду той церкви, к которой принадлежал с детства.
Такой же престол, как в Петровском заводе, мы видим у Лунина и в Урике в его доме.
У крестьян с. Урика осталось воспоминание о сосланном декабристе, комната которого была обита черным сукном с белыми на ней кротами.
Как в арендуемых флигелях крестьян Малых, так и в собственном доме, Лунин жил уединенно. Даже Васильич, не говоря уже об его семье, жил отдельно от Лунина.
Лунина стесняли посторонние; полное уединение необходимо было ему для молитвы, богослужения.
Что в Урике у Лунина была домовая церковь, в этом нет никакого сомнения. Престол, полное облачение, все требники и необходимая для богослужения священная утварь — подробно перечислены в описи имущества Лунина.
Уж не служил ли сам Лунин мессу?
Правда, наличность домовой церкви не дает еще права утверждать, что владелец дома священник. Лунина мог посещать настоятель Иркутского костела и служить в его доме.
Лунину ни к чему было при близости костела (в Иркутске) иметь в Урике домовую церковь, все религиозные запросы он мог бы удовлетворять в Иркутске. Не имея юридически права выезда в округу без разрешения власти, декабристы фактически этим правом пользовались, подолгу бывая, например, в Иркутске. Что Лунин, не получая разрешения, отлучался из Урика, хотя бы на охоту, на продолжительный срок, свидетельствуют его письма к сестре и показания крестьян.
Посещение церквей, расположенных за сотни верст от места поселения, разрешалось декабристам-католикам, могли разрешить, конечно, и Лунину с той целью бывать в Иркутске (в 18 верстах от Урика).
Допрошенный следователем ксендз Гациский не говорит, что он приезжал к Лунину для выполнения богослужения в его домовой церкви. Он утверждает, то антиминс, найденный на престоле в доме Лунина, он, Гациский, дал Лунину. Имел ли право ксендз дать антиминс мирянину? Конечно, нет.
Сам Лунин дает показание, что Гациский только его духовник, и он говорит правду, между тем ничего не было бы проще, как заявить, что Гацисий приезжал в Урик отправлять богослужение по просьбе Лунина. Этого-то ни в показаниях Гациского, ни Лунина нет. Лунин, надо думать, священнодействовал лично. В доме, занимаемом Луниным, как у крестьян Малых, так в собственном, никогда не жили женщины. Семья Васильича помещалась всегда отдельно. Жена и дочь старика, убиравшие в комнатах и мывшие полы, входили в дом Лунина в определенное время. Лунин твердо соблюдал правила католической церкви, в силу которого ни одна женщина не должна была жить под общей кровлей с монахом или священником.
Можно думать, что М. С. даже в частной жизни выполнял долг священника.
Через Урик солдаты вели к смертной казни осужденного и остановились для отдыха. Лунин рассчитывал увидеть у осужденного местного священника. Когда же его ожидания оказались тщетными, он подошел к осужденному и «напутствовал его словами утешения». Это обрядовое действие выполнение пастырского долга вызвало неудовольствие со стороны конвойных.
Если мы обратим внимание на сохранившиеся портреты М. С., относящиеся к периоду пребывания его на каторге и поселении в Урике, мы ясно отличим там сутану с характерными для нее пуговицами. Среди описи одежды Лунина мы встречаем «габет черный суконный»23. Лицо М. С. бритое, волосы коротко острижены. Наличие усов нисколько не может разбить наше предположение о монашестве Лунина, так как ношение не только усов, но и бороды допускалось некоторыми монашескими орденами.

Усвоенное Луниным мировоззрение легко объясняет его стоицизм на каторге, оно дает ключ к пониманию того, на первый взгляд, своеобразного настроения, в котором обычно пребывал Лунин на поселении, оно руководило его деятельностью, указывая пути к исканию истины.
В Сибири Лунин приходит к определенному выводу. Он понял свое предназначение, говоря, что «настоящее житейское поприще началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили».
«Тело мое испытывает в Сибири холод и лишения, но мой дух, свободный от жалких уз, странствует по равнинам Вифлеемским, бдит вместе с пастухами и вместе с волхвами вопрошает звезды. Всюду я нахожу истину и всюду счастье».
Высказанные утверждения: одно - выступать активно, «действовать наступательно», словом и примером, другое — странствовать и вопрошать звезды — на первый взгляд, как будто бы исключают одно другое.
Лунин в годы каторги и ссылки прежде всего религиозный мыслитель. Как философ, он «безмятежен среди опасностей, независим в стеснении, счастлив в уединении». В такие минуты его мысль странствует по равнинам Вифлеемским, отыскивая путь к Истине.
Но Лунин - декабрист. «Тип декабриста — это, прежде всего, тип человека внутренне совершенно цельного, с ясным, законченным, определенным психическим складом, — человека, которому внутри себя нечего делать и который поэтому весь обращен наружу. Осознанное мировоззрение настойчиво требовало участия в жизни и, главным образом, разумеется, в общественной, которая так далеко отстала от него: вот почему эти люди психологически должны были стать политиками. Им лично, каждому в отдельности, эта психическая насыщенность сообщала удивительный нравственный закал, и потому, когда жизнь поставила на пробу их личное мужество, они во тьме рудников засияли как драгоценные каменья»24.
Было время, когда Лунин принимал активное участие в жизни страны.
Вопросы политики его живо интересовали, он умел схватывать сущность веления жизни, указывать правильные пути к разрешению той или иной политической задачи. Политические бури оторвали его навсегда от правящих кругов. Бывший делец, политик, стоявший близко к кормилу власти, он в течение долгих лет заключения в казематах и тюрьмах не потерял интереса к вопросам государственного строительства.
«Не переставая размышлять о выгодах родины», он своим ясным умом обхватывал все стороны жизни Николаевского царствования, анализировал и все стрелы своего сарказма направлял на уродливые формы политического и социального уклада страны.
Знакомство с условиями жизни России, с деятельностью ее правительственного аппарата, многолетняя привычка анализировать, подвергать суровой критике формы политического бытия Николаевской России выработали из Лунина крупного политического мыслителя.
Аскет, усвоивший мировоззрение католической церкви, мечтавший о смерти, как о высшем счастье, он в то же время политический мыслитель, с жаром отзывающийся на все веления дня... Эта кажущаяся двойственность характера Лунина накладывает на него «печать весьма рельефной и вместе с тем привлекательной индивидуальности».
Католическая церковь, спасая в 30-х годах XIX века свой авторитет и влияние, энергично ищет новых путей.
Она видит, что между ней и обществом глубокая пропасть, которую необходимо перешагнуть. И вот католицизм во всеуслышание заявляет «страстный интерес к наиболее жизненным вопросам, какие волнуют общество, берет под свою защиту наиболее прогрессивные его требования, он протягивает руку науке, требует свободы совести, слова, ассоциации и преподавания»...
Руководство одной этой сферой, конечно, не могло удовлетворить католицизм.
Сильнейшая из всех тираний, какие только знавал мир, католическая церковь втайне жаждала поработить все проявления социальной жизни с «ее научными вопросами и противоречиями» и с этою целью не остановилась даже пред тем, чтобы устами Ламени освятить социализм. В конце концов, католицизм, не стесняясь заявил, что «только он из своего незыблемого принципа в состоянии решать все жизненные вопросы и тем спасти человечество от конечной гибели»25.
Лунин как решительный и самоотверженный апологет католицизма со всею энергией отдался подобному призыву и во имя его велений не мог уйти от жизни с ее надеждами, страданиями, борьбой, тем более, что сделать это ему не стоило большого труда.
Не бежать жизни, а вести борьбу среди общества во имя лучших дней этого общества обязывало его и имя декабриста.
В тиши каземата, обсудив пройденный жизненный путь, то дело, которое его привело на каторгу, и уяснив сущность Николаевского режима, он пришел к твердому выводу, что его друзья, выступившие с оружием в руках в декабре 1825 года поступить иначе не могли... Он убежден был в правоте своих мыслей — иного средства вдохнуть новую жизнь в одряхлевший политико-социальный уклад страны и «выйти из круга старых представлений, стряхнуть старое» у России не было.
Не все декабристы остались верными тем идеям, увлечение которыми ценою каторги и ссылки с полным сознанием своего призвания стойко переносил Лунин.
Одни из них, теми или иными путями сравнительно благополучно вышедшие из дела «14 декабря», жили за границей, как Тургенев Н., или подобно М.Ф. Орлову, оставаясь в России, надеялись рано или поздно принять участие в государственной жизни. Другие же, будучи не в силах перенести одиночества ссылки в далекой окраине, либо начинали пить, как Глебов, либо «раскаиваться» в своих поступках. Каторга и ссылка калечила психику настолько, что в надежде помириться с правительством некоторые просили у Николая I как милости разрешения служить хотя бы рядовыми в отдельной Кавказской армии, дабы «запечатлеть жизнью совершенное раскаяние и преданность».
Первую категорию декабристов Лунин называет людьми, «заслуживающими жалость и забвение».
«Срываю с них личину, - пишет он сестре, - чтобы показать подобно тому, как показывали пьяных илотов пред спартанской молодежью».
Группа раскаявшихся декабристов вызывает с его стороны чувство досадной обиды за людей, не исключавшее все же возможности зло посмеяться над их раскаянием и способами примирения.
Касаясь перевода в действующую армию некоторых сопроцессников, Лунин писал сестре: «По моему неблагоразумно идти на это, не подвергнув себя наперед легкому испытанию. Следовало бы велеть дать себе в первый день 50 палок, во второй сто, а в третий двести, чтобы в сложности составило 350 ударов. После такого испытания уже можно провозгласить: dignus, dignus est intrare in isto doctor corpore26.
«Эти кающиеся не могут вменить себе в заслугу даже перемену мыслей, потому что у них никогда не было мысли ясной и установившейся... Я до сих пор не понимаю, как могли и из чего искали обманывать себя на их счет».
Лунин не мог мириться с тем, что он и его друзья, лишенные приговором Верховного Уголовного Суда прав, являются отрезанными ломтями общества. Он пытается, так или иначе, связать понятие «политический изгнанник» с понятием «общество».
Ссыльные декабристы — политические изгнанники. Как таковые, они «образуют среду вне общества». Следовательно, они должны быть выше или ниже; чтобы быть выше, они должны делать общее дело, и полнейшее согласие должно господствовать между ними. Общее дело и согласие — необходимые условия влияния на общество, служения словом и примером тем началам, которым в Сибири должны были посвятить себя декабристы.
Точка зрения Лунина весьма ценна.
Человек сильной логики, он ее доводит до последних выводов, ставя точку над «и». Это было необходимо в тот момент, когда часть декабристов начинала тяготиться именем «ссыльного», «политического преступника».
«Имя государственного преступника — это клеймо отвержения, это проклятие Каиново преследует, душит меня всею массою злоключений, снимите с меня это несносное бремя, снимите мои цепи или определите смерть за желание снять их», - писал из Киренска генерал-губернатору, завидуя горестной смерти некоторых из товарищей бедствия, декабрист Веденяпин.
В противовес этому воплю изнемогавшего под тяжестью поселенческой жизни декабриста раздается в стране изгнания мощный голос старика Лунина: «Не во власти людей позорить нас, когда мы того не заслуживаем. Я был под виселицей, я носил кандалы. И что же, разве я тем опозорен?»...
«Мои политические противники... были вынуждены употребить силу потому, что не имели средства для опровержения моих мыслей об общественном улучшении». Лунин в ссылке в данном случае смело высказывал ту мысль, какую в каземате Петропавловской крепости выразил в стихах Рылеев:
«Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне-ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за отчизну».
Что побуждало Лунина высоко чтить имя политического ссыльного, государственного преступника?
Политический мыслитель, он отчетливо уяснил процесс общественного развития, уяснил роль в нем революции как необходимого и естественного этапа. При таком мировоззрении для него ясна и роль государственного преступника как носителя той или иной идеи.
Как представитель определенной философской системы, Лунин уловил развитие политических идей, смену их форм.
«Политические идеи в постепенном развитии своем имеют три вида. Сперва являются как отвлечение и гнездятся в некоторых головах и книгах; потом становятся народною мыслью и переливаются в разговорах; наконец, делаются народным чувством, требуют непременного удовлетворения и, встречая сопротивление, разрешаются революциями».
Уяснив теорию процесса общественного развития, роль в этом процессе революции, веря в неминуемое приближение ее и торжество тех идей, что привели его на каторгу и в ссылку, Лунин, конечно, мог гордиться своими кандалами и писать: «Через несколько лет те мысли, за которые меня приговорили к политической смерти, будут необходимым условием гражданской жизни».
То «здание», которое воздвигали декабристы, долженствовало простоять не один день, ибо его обломки противятся еще бурям, высятся над уровнем отечественных постановлений наподобие пирамид для указания будущим поколениям стези на политическом поприще.
В этих словах слышится голос не только убежденного революционера, но и пророка революции, ее апологета.
Через несколько лет он ждал осуществления заветных идей, он верил в народ, верил, что он «уже мыслит», иначе правительство не тратило бы «миллионы с целью подслушать мнения» и помешать народу их выразить; эта борьба с мнением — предвестник революции...
Она назревает в приниженных, закабаленных слоях населения.
«Из вздохов заключенных под соломенными кровами рождаются бури, низвергающие дворцы»27.
Еще в Варшаве Лунин боролся против системы, принятой в Польше, и доказывал ее гибельные последствия.
«Меня осудили на смерть, - пишет Лунин. - Четыре года спустя Польша восстала, власти низвергнуты, крепости сданы, русские войска прогнаны. В это самое время держат на запоре человека, который предвидел грозу и мог ее отвлечь».
Если Лунин оправдывает Польское восстание как естественный протест против определенной системы, то, вполне понятно, он должен быть и защитником революции 1825 года.
Ведь к моменту восстания на Сенатской площади и на юге России пишет Лунин: «Русская земля находилась относительно законодательства в том же положении, как и в 1700 г., т.-е. за 120 лет в деле законодательства не было ничего сделано, что могло бы удовлетворить самым безотлагательным нуждам народа».
Вполне понятен и вывод Лунина, что «управляемые поневоле должны были прибегнуть к собственным средствам, чтобы достичь цели. Ни в коем случае нельзя их обвинять в нетерпении и поспешности... Дело тайного обще¬ства, - продолжает Лунин, - нашло вооруженных защитников справедливости своих мнений».
Восстание 14 декабря было только неминуемым следствием предшествующих событий.
Мог ли Лунин, усвоив такое четкое и стройное мировоззрение, относиться безучастно к тому, что проводило в жизнь правительство Николая, мог ли ограничиться одной лишь пассивной критикой его мероприятий?
Служитель католической церкви, монах, поставивший целью своей жизни служение общему благу отстаивания прав человека, член тайного общества, разгромленного правительством, Лунин и в ссылке не мог молчать, он должен был спуститься с высот Вифлеемских в ту долину, откуда неслись слезы исстрадавшегося народа, и открыто вступить в борьбу с людьми и обстоятельствами в самый тяжелый момент, в момент апогея самодержавия, когда «ареопаг» молчал, когда все раболепствовало перед троном.
Он должен был выступить потому, что в его сознании преобладал нравственный момент, идея долга, идея обязанности. «Обязанность говорить для общего блага, по убеждению Лунина, независима ни от каких обстоятельств нашей скоротечной жизни».
«Среди печалей и забот, - писал он сестре, - ты найдешь утешение, вспоминая, что брат твой восставал против этого порядка вещей и что жизнь его в изгнании есть постоянное свидетельство его ревности к общему благу»28.
Мотивы, побудившие Лунина выступить, мотивы идеологического порядка, вытекавшие из его profession de foi.
Но им руководила не только идея обязанности, а и идея права. Право каждого высказывать свои мысли, так как в них, может быть, заложена истина.
Лунин до кровавой развязки на Сенатской площади был близок к правящим кругам, живо интересовался вопросами политики.
В его речах, поступках уже тогда сказывались оригинальные черты представителя оппозиции, которому тесно было в кругу старых представлений.
Каторга и ссылка не погасили в нем увлечения политикой, напротив, обострили, сделали непримиримее его оппозиционность.
Заключенный в казематах 10 лет, не переставал он размышлять о выгодах родины. В тиши изгнания Лунин живо чувствовал уродливость русской жизни, чувство досады росло, росло от сознания, что в то время, когда выдающиеся люди эпохи находились в глубокой ссылке, в Сибири, посредственности стояли во главе управления и не в силах ничего были дать России. «Вверьте им армию, они ее загрязнят; поручите дворец — сожгут, предоставьте поезд — они его изгадят».
Чувство досадною раздражения, недовольства, сознание своего бессилия исправить зло психологически должно было так или иначе разрядиться, вылиться в определенную форму протеста.

Лунин был отрезан от общества, не имел трибуны, с которой мог бы по праву выражать свои мысли, громить представителей власти, хлестать бичом своего сарказма их мероприятия и вскрывать уродливые формы жизни страны.
Политический мыслитель, считавший себя представителем оппозиции, он нашел средство делиться своими мыслями не только с великими мира сего, но и с теми, кто в глуши сибирских деревень и сел ждал бодрого, правдивого слова, вскрывавшего все изломы жизни.
Таким средством были письма Лунина к его сестре Е.С. Уваровой.
Зная, что письма декабристов, прежде чем будут доставлены адресату, должны пройти целый ряд инстанций от губернатора до III отделения, где внимательно знакомятся с их содержанием, Лунин старался придать своим письмам форму политического памфлета.
В них чувствуется нравственная сила автора, уверенность в правоте своих взглядов: «Мои письма служат выражением убеждений, которые повели меня на место казни, в темницы и ссылку».
Они — политическая исповедь декабриста.
Лунин был твердо убежден в необходимости и своевременности пропаганды своих мыслей и именно в форме писем, читавшихся как властью, так и ближайшими друзьями и таким путем становившихся известными обществу.
«Предприятие мое небесполезное в эпоху прехождения, когда стихии рациональной оппозиции не существует, когда печатание, немое для истины, служит только выражением механической лести».
«Последнее желание мое в пустынях сибирских, чтобы мысли мои, по мере истины в них заключающейся, распространялись и развивались в умах соотечественников»...
И «голос знакомый из-за Байкала» был ясно и отчетливо слышен сибирским обществом. В Кяхте, Верхнеудинске, Бельске, Иркутске и др. местах тайно передавались из рук в руки тетради с письмами Лунина, читались учителями, духовенством, докторами и др. представителями нарождавшейся сибирской интеллигенции 30-40 годов.
Лунин знал о широком распространении его писем и правильно оценил их, как политическое орудие в борьбе с той властью, которая, казалось, отняла у него все средства борьбы.
«Гласность, которою пользуются мои письма через многочисленные списки, обращает их в политическое орудие, которым я должен пользоваться на защиту свободы».
Для Лунина было ясно, прежде всего, что крепостная Россия — страна бесправия и произвола.
Права политические не существуют там, гражданские уничтожены произволом, а естественные нарушены рабством.
В такой формулировке Лунина метко и всеобхватывающе очерчен уклад России Николаевской поры.
И Лунин восстает против него, стрелы его негодования направлены, прежде всего, против основного зла — рабства. Он остается верным заветам тайного союза, поставившего целью своей деятельности «отстаивать порабощенных соотечественников всеми средствами, которыми мог располагать».
Свод законов — по Лунину — таблица, где обозначена цена людей по возрасту и полу, где однолетнее дитя оценено дешевле теленка (Свод. Зак. о правах состояния, т. 9, ст.707 — 11 руб.).
«Наши судилища, в которых совершаются купчие и закладные, - говорит Лунин, - подобны базарам, где торгуют человеческим мясом».
Декабристы, как члены тайных обществ, явились кровными защитниками крепостных.
Прошло 13 лет со дня ареста декабристов как в царстве Польском, так и Балтийских областях без малейшего потрясения произошло освобождение крестьян, в России же за эти 13 лет «ничего не сделано в пользу крепостного состояния».
«Нарушая права человечества допущением рабства, правительство благоприятствует развитию чуждых ему сил». Такую горькую истину высказывать во всеуслышание немногие могли в ту пору.
Если Лунин невысоко ставил российские законы, регулировавшие жизнь страны, то не лучшего мнения он был и о суде.
Как талантливый художник, он смелыми мазками набросал картину русского суда.
«Наше судопроизводство начинается во мраке, тянется в безмолвии, украдкою, часто без ведома одной из участвующих сторон и оканчивается громадою бестолковых бумаг. Нет адвокатов, чтобы говорить за дело; нет присяжных, чтобы утвердить событие, и в особенности нет гласности, чтобы проследить, удержать и направить обличенных судебной властью». В этих словах дана не только мрачная картина суда, но набросана и программа судебной реформы, не без борьбы увидевшая свет лишь в 60-х годах XIX в.
Резкими штрихами недюжинного памфлетиста дает он типы блюстителей закона. «Кавалеристы, которые не усидят уже верхом; моряки, которые не снесут уже качку; иностранцы, которые не понимают русского языка; одним словом все, которых некуда девать, находят мягкое кресло в правительствующем сенате».
Не было ни одной высшей правительственной инстанции, деятельность которой не обратила бы на себя внимания Лунина и не вызвала бы резкой критики. Когда министерство народного просвещения объявило, что его основною мыслию является одновременное развитие православия, самодержавия и народности, тех трех устоев, на которых зиждилась русская школа до революции, Лунин с приподнятым забралом ринулся в бой. Он смело заявил, что мысль о подобной троице стара как мир. «Лет пятьдесят тому назад один профессор Московского университета поместил ее в учебной книге для своих учеников». Старая мысль, она явилась, кроме того, и мыслью ложной. Православие не дает предпочтения ни самодержавию, ни иному образу правления, оно одинаково допускает все формы. Самодержавие как одно из основных начал образованности не выдерживает никакой критики, так как оно не является чем-то самодовлеющим, а лишь одним из моментов в политическом развитии народа.
Принцип народности Лунин трактует так: «Если под нею разумеют общность обычаев, нравов, законов, всего общественного устройства, то она изменялась сообразно различным эпохам нашей истории. Баснословные времена, монгольское иго, период царей, эпоха императоров образуют столько же различных народностей. Которой же из них дадут ход? Если последней, то она, скорее, чужая, чем наша».
Вывод из этих общих размышлений таков: «Три начала, составляющие теперешнюю систему образованности, разнородны, бессвязны и противоречивы по своим результатам».
Ни одно государственное мероприятие, более или менее важное, не проходило незамеченным Луниным. Учреждается министерство государственных имуществ, Лунин тотчас же приветствует эту меру, «представляющую собою важное развитие жизненных начал и либеральных учреждений, которых не осуществили еще и просвещеннейшие народы».
Но одно дело создать учреждение, другое определить круг его деятельности, принципы работы, структуру... В данном случае, анализируя положение о новом министерстве, Лунин признает многое несуразным, ошибочным, необдуманным и приходит к очень неутешительным и нелестным для правительства выводам.
Каждый, даже подчас незначительный, факт жизни дает Лунину повод высказаться по адресу правительственной власти и проводимой ею системы.
Получает, например, Лунин посылку, в которой вещи оказываются перепорченными, он тотчас же отправляете сестре письмо, посвящая его почтовому ведомству.
В нем дается безжалостная опенка способностям руководителя ведомства кн. Голицына. «Почтовый департамент — важная отрасль управления — превращена в синекуру и отдана на кормление царедворцу старой школы, который при нескольких государях занимал с большим или меньшим успехом должность шута»...
Ведя и в ссылке борьбу с правительством, Лунин, предчувствуя неминуемое приближение революции, сочувствуя ей идейно, в практической деятельности остается все же конституционалистом, придающим большое значение оппозиции.
Лунин убежден, что без оппозиции не может быть покойной жизни, что оппозиция в той или иной форме, хотя бы пассивной, скрытой, существует и в России...
Честный, прямолинейный, бесстрашный рыцарь оппозиции, он негодующе вскрывает подлинную «душу» современной ему российской оппозиции и определяет качественный состав вождей ее.
«И при теперешнем порядке вещей в России есть своя оппозиция; но она выражается поездками заграницу или жительством в Москве и состоит из людей, обнаруживших свою неспособность или наворовавших по службе. Надеюсь, пишет он сестре, что ты не смешиваешь меня с этими господами».
Поставя девизом своей деятельности борьбу с людьми и обстоятельствами, Лунин мало дорожил тем, как о нем будет думать власть, с которой он вел упорную борьбу.
Он отлично знал, что власть, «к которой, - не без злой иронии говорит Лунин, - я питаю глубокое уважение», неодобрительно относилась к нему...
Бенкендорф на просьбу Уваровой Е. С. разрешить брату иметь охотничье ружье, отвечает, что «из письма ее брата, полученного им из Сибири, он изволит усмотреть, сколь мало он (Лунин) исправился в отношении образа мыслей и сколь мало посему заслуживает испрашиваемых для него милостей».
Однако Бенкендорф не мог ограничиться одной лишь оценкой «образа мыслей Лунина. Откровенная и жестокая критика Луниным действий власти, заставила III-е отделение принять определенное решение. Мордвинов — ближайший помощник Бенкендорфа в августе 1838 года пишет генерал-губернатору Восточной Сибири: «Государственный преступник Лунин со времени обращения его на поселение с письмах к сестре, доставляемых в III-е отделение, часто дозволяет себе входить в рассуждения о предметах, до него не касающихся, и вместо раскаяния обнаруживал закоренелость в превратных его мыслях. Граф Бенкендорф имел в виду, что высочайше дозволено государственным преступникам писать родным только для извещения о здоровьи и о семейных делах, заметил сестре Лунина непозволительный образ его мыслей и, чтобы она предварила его для избежания неприятных для него последствий. Несмотря на это, снова поступили от Лунина письма, заключающие дерзкие мысли и суждения, не соответственные его положению»... Отправляя генерал-губернатору для подтверждения правильности своих заключений три письма Лунина, он находит нужным запросить генерал-губернатора «не угодно ли будет ему воспретить Лунину переписку в продолжении года».
Не достигнув исправления «образа мыслей» путем воздействия на сестру, III отделение принимает решительные меры и запрещает Лунину на год переписку с ней.
Однако эта мера не оправдала возложенных на нее надежд. Если власть была уверена, что «голос из Сибири» не будет громить ее недостатков, указывать те язвы государственного строительства, которые ей не под силу излечить, то общество, а особливо сибирское, знало, что Лунин и после запрещения писать сестре будет делиться с ним своими смелыми мыслями. Лунин верил в народ, чувствовал, что ему необходимо бодрое слово, и он сеял его, приобретая огромное влияние. Не только письма его к сестре в копиях ходили по рукам сибиряков, с большею жадностью они зачитывались небольшими, но смелыми статьями Лунина, в которых не менее ярко, чем в письмах, уриковский поселенец выступал защитником народной свободы, раскрепощения труда и сознательным врагом самодержавия.
Из таких статей необходимо отметить «Розыск исторический» как статью общего характера, определяющую точку зрения Лунина на весь процесс русской истории, на основные ее моменты. Вопросы истории его живо интересовали, он был большим знатоком прошлого Англии, страны, которая своим конституционализмом увлекала не одного Лунина, но и многих из его сверстников. В своих статьях, как и в письмах, он широко пользуется сравнениями и параллелями из английской истории.
Разбор основных моментов русской истории он начинает с летописного рассказа о призвании варягов и считает его сказкой, поддерживать которую выгодно для правительства. Резко восстает против шаблонного утверждения историков о сильной любви русского народа к государям. Рядом неопровержимых фактов он разбивает их ложное утверждение. «Ум юного народа затих от постоянного действия самодержавия», - говорит Лунин. С усилением сласти государей народный дух, постепенно угасая, заменился равнодушием к ней, а не возгорел любовью. В период господства монголов, когда некоторые князья, приглашенные в орду, были казнены рукою палача, русский народ оставался равнодушным к их судьбе... А если русский народ и свергнул иго, то под влиянием «крайности бед», переполнивших чашу его терпения. «Крайность бед», достигнув высшей степени, пробудила дух народный, без которого не совершается коренных переворотов.
Потомки Рюрика не умели заслужить народной любви и потому никогда не пользовались привязанностью подданных...
Владычество их ознаменовано беспорядками и бедствиями... Корень зла их — стремление к самодержавию. «Самодержавие сбивает с толку, приписывая неограниченную способность человеку, который законами природы во всем ограничен...» Вывод из этого для Лунина, поклонника английской системы, один: «Русские должны сравниться с англичанами утверждением законов конституционных и народной свободы».
Подобные взгляды на факты русского прошлого для сибирского общества 30 годов являлись смелым откровением.
Не менее занимала общество и правда о процессе декабристов, деятельности тайной комиссии 1826 г., а также история возникновения тайных обществ, организаторы и видные деятели которых жили в городах, селах и деревнях Сибири.
Интересовалось общество и теми общественно-политическими идеалами, которые пытались провести в жизнь члены тайных обществ.
Лунин в двух статьях дал исчерпывающий ответ на эти затаенные вопросы.

0

42

В одной из них «Разбор донесения, представленного российскому императору тайной комиссией 1826 года» он вскрывает те причины, которые влияли на действия комиссии. «Непозволительные и варварские приемы допроса, отсутствие письменных свидетельств в деле и, наконец, политические соображения, понудившие комиссию исключить или изменить некоторые обстоятельства и обратиться к страстям толпы, чтобы поколебать в общем мнении людей, коих влияние и за тюремными затворами казалось опасным».
Лунин далее правильно определяет сущность декабрьского движения. Тайные союзы, с его точки зрения, не новое для России явление.
Он их связывает с политическими обществами, «которые одно за другим, в продолжении более века, возникали с тем, чтобы изменить формы самодержавия. Союз постиг необходимость коренного преобразования, ибо народы, подчиненные самодержавию, должны исчезнуть, или обновиться».
Вожди движения поняли, что настало время удовлетворить «потребности народа», иначе наступит момент, когда сам «народ потребует отчета за прежнее и возобновит свой договор на будущее».
В «разборе донесения» Лунин не скрывает участия Александра I в дворцовом перевороте в ночь на 11 марта 1801 г., финалом которого явилась смерть Павла I. Разбирая действия комиссии, Лунин попутно излагает и сущность конституции Муравьева Никиты и Пестеля.
«Разбор донесения» — обвинительный акт комиссии, оправдание вооруженного восстания и пропаганда идей, подрывающих основу самодержавия.
Тайному обществу, действовавшему в России с 1816 по 1826 г., Лунин придавал большое значение. «Действуя умственною силою на совокупность народную, оно успело направить мысли, чувства и даже страсти к цели коренного преобразования правительства». Тайное общество, с точки зрения Лунина, отчетливо выдвинуло существенные вопросы конституционного порядка и так успешно повело пропаганду, что решение их в более или менее отдаленном будущем стало неизбежным.
В своей статье «Взгляд на Русское тайное общество» Лунин шаг за шагом вскрывает необходимость осуществления тех реформ, которые были начертаны на знамени тайного общества. На первом плане у него требование издания собраний законов, отсутствие их — больное место России. Он требует гласности в делах государственных, всенародного суда, «неизменных правил управления», чтобы «назначение поборов и употребление сумм общественных были всем известны», чтобы доходы с винных откупов, основанные на развращении и разорении низших сословий, были заменены другим налогом. Тайное общество, поясняет Лунин, требовало уничтожения военных поселений с их ужасами и пролитием крови, требовало уменьшения срока военной службы, оплаты солдатской службы, введения пенсий защитникам отечества, пострадавшим на войне.
Таким образом, тайное общество наметило программу, осуществление которой в условиях русской действительности растянулось на несколько десятков лет.
Оставаясь верным своей политической платформе, Лунин и в этой статье не упускает случая нанести удар идее самодержавия и рассеять предрассудок о невозможности для России другого, кроме самодержавия, порядка. Он смело говорит о необходимости заменить раболепство перед лицами повиновением закону, правительству, основанному на законах разума и справедливости, ибо Россия выросла уже из того состояния, которым могла оправдываться наличность самодержавной власти.
Тайное общество, говорит Лунин, всегда доказывало выгоды взаимного поручительства, по которому дело одного лица становится делом всех.
Лунин, как член тайного общества, сознает «вред от различия сословий, порождающих зависть и вражду и дробящих людей, вместо того, чтобы совокупить их».
Говоря о задачах и планах тайного общества, Лунин не скрывает его недостатков, ошибок. Наблюдательный политический ум его отлично учел и состав той партии, которая должна была враждебно отнестись к осуществлению идей тайного общества. Эта партия «состояла из дворян, которые боялись лишиться своих прав и рабов и из чиновников-иностранцев, которые боялись лишиться своего жалования». «Водители партии поняли, по словам Лунина, что конституционный порядок есть новое вино, которое не держится в старых мехах, что с падением самодержавия они принуждены будут оставить места, сложить чины и ордена». Далее он вскрывает те приемы, к которым прибегла враждебная тайному обществу партия, говорит о неумеренности и ошибках ее торжества и приходит к выводу, что власть, опирающаяся на подобные партии, в конце концов «всего страшится». Общее движение ее — не что иное, как постепенное отступление, под прикрытием корпуса жандармов, перед духом тайного общества, который обхватывает ее со всех сторон.
Мысли, которые Лунин развивал в статьях и письмах, целиком вытекали из общих основных положений, принятых тайным обществом и отчетливо усвоенных старейшим декабристом.

Если письма Лунина к сестре были знакомы сибирскому обществу по спискам с них, то указанные три статьи Лунина, переписанные в нескольких экземплярах, передавались из рук в руки. Статьи Лунина переписывал гостивший у него декабрист П. Громницкий, учитель иркутской гимназии Журавлев и др. Не только их читали в Бельске, где был поселен Громницкий, или в Иркутске, но с ними знакомились и за Байкалом, в Троицкосавске, на границе с Монголией. Всюду хранили письма и жадно читали статьи, в которых «обнаруживается животворящий дух изгнанников». Имя Лунина становилось популярным.
Несмотря на короткое, сравнительно, пребывание свое на поселении Лунин приобрел большое влияние на общество. Декабрист Ф. Вадковский, посетивший в 1839 г. Урик, делился в письме к Оболенскому своими впечатлениями. Ф. Вадковский, человек с практической складкой ума, не мог или не хотел понять внутренний мир, стройность мировоззрения Лунина, а судил о нем лишь с внешней стороны и довольно легкомысленно.
«Лунин лих, забавен и весел, но больше ничего. Он смелостью своею и медным лбом приобрел какое-то владычество нравственное над всеми почти жителями Урика»29.
Конечно, ни смелость Лунина, а тем паче «медный лоб» (последнее сравнение подсказано Вадковскому или недоброжелательством к Лунину или легкомыслием) уж никак не могли создать Лунину «нравственное владычество». А если оно было налицо, то как результат осознанной истины проповедуемых им начал, как результат самоотверженной и беспощадной борьбы Лунина с людьми и обстоятельствами за отмену рабства, за свержение самодержавия, за все, что опутывало русский народ и мешало выйти на широкую дорогу к его грядущему счастью.
Бодрое настроение Лунина, неунывающий дух, ясность ума и свежесть мысли ценили в Лунине все жившие с ним декабристы.
Тесную дружескую связь поддерживали с ним Волконские, Муравьевы, бр. Поджио, наезжали к нему Трубецкие, подолгу живал у Лунина и работал с ним Громницкий, в данных показаниях он определенно заявляет, что к Лунину приходили все поселенные не только в Урике, но и в окрестных селах30.
Лунин не жил в одиночестве. Инстинкт общественности был в нем силен.
Помимо декабристов, их жен и детей навещали его наезжавшие из Иркутска крупные золотопромышленники Николай и Ефим Кузнецовы, причем первый из них, желая, по-видимому, обмануть бдительность сельской власти, являлся «наряженным» в женское платье»31. Навещал Лунина из города «высокого роста мужчина в полинялом и засаленном сюртуке».
Часто бывал у него ксендз Гациский, учитель гимназии Журавлев и др. Из Кяхты приезжал в Урик учитель Н. Крюков. Последний, будучи в Петровском заводе, познакомился там с Трубецкими, Волконскими. По поручению Трубецких он сопровождал в Петербург гувернантку их детей Белову, а обратно приехал с приглашенной г-жею Лаваль гувернанткой Геникен. В Урике Крюков познакомился с Луниным. Высоко ставя ум и знания Лунина, он решил показать ему свои статьи по педагогическим вопросам, напр. «Как у нас учат и как должно бы учить» и др. Вручил для просмотра и свои стихотворения, о которых Лунин отозвался одобрительно32.
Эти люди преклонялись пред умом Лунина. Гациский называет его человеком необыкновенного ума и интересным33. Я.Крюков считает ею «ученым человеком», а статьи Лунина называет не иначе, как «произведения хорошего мыслителя».
Конечно, указанные лица, побывав у Лунина, Волконских, где они встречали Поджио и других декабристов, забывали серые, провинциальные будни, заполненные мелкими интригами и страстями и, обновленные духовно, возвращались к своим пенатам.
Письма и статьи Лунина, с которыми они знакомились в Урике, переписывались ими, передавались друзьям для ознакомления. Черепанов, тункинский пограничный пристав, взял у Журавлева письма Лунина и «Взгляд на тайное русское общество», Васильевский (почтмейстер) читал эту статью, читали учителя гимназии, их жены, священники и т. п. С содержанием рукописи Лунина знаком был и Голубцов, смотритель училищ и «пророчил худые последствия»34 как для автора, так и для тех, кто их читает.
Однако и среди сибиряков была небольшая группа людей, родственной по духу той, сущность взглядов которой так метко охарактеризовал Лунин в статье «Взгляд на тайное общество».
Эта группа ввиду явно выраженного внимания всех слоев населения к декабристам открыто не выступала против них. Она действовала закулисными путями, доносила губернаторам о том или другом декабристе. Члены этой группы находились в тесной дружбе с жандармскими офицерами (Масловым, Алексеевым и др.), которые, по учреждении корпуса жандармов, были отправлены в Восточную Сибирь с целым рядом поручений, в том числе с наказом смотреть за декабристами.
Из таких лиц более других враждебно относился к декабристам Щукин, якутский полицеймейстер Слежановский и др. Из этого лаге¬ря шли форменные доносы на тех должностных лиц, кто гуманно относился к декабристам, да и на самих декабристов — на того же Лунина, Якубовича и др.
Председательствующий в совете Главного Управления получил анонимное заявление, в котором губернатор Пятницкий обвинялся не только в близких и тайных сношениях со всеми государственными преступниками, «рассаженными в немалом числе около Иркутска и даже в оном», но и в том, что он и декабристы «затевают новое общество к решительному отделению Сибири от России».
В этом же доносе указывается и на Якубовича, который, разъезжая по округе, «делает тайные воззвания»35.
Конечно, они были знакомы с письмами Лунина, читали, надо думать, и его статьи и, желая подчеркнуть пред властью свою благонадежность, оценивали их с своей точки зрения. «Мысли, в них выраженные, - говорил на допросе Васильевский, - были не убеждением истины, а желанием пощеголять новостию взгляда».
Нет ничего удивительного, что кто-либо из лиц этой группы в начале 1840 года сообщил генерал-губернатору Руперту, находившемуся в Петербурге, о пропаганде М.С. Лунина и услужливо переслал ему один экземпляр «Взгляд на тайное общество».
В. Я. Руперт тотчас же представил полученную статью Бенкендорфу. Шеф жандармов не замедлил доложить об этом сочинении Николаю I, который «повелеть соизволил: сделать внезапный и самый строгий осмотр в квартире преступника Лунина, отобрав у него с величайшим рачением все без исключения принадлежащие ему письма и разного рода бумаги».
Самого же Лунина, независимо от результата обыска, без всякого следствия и суда Николай повелел, как неисправимого врага самодержавия, секретно отправить в Нерчинск, «подвергнув его там строгому заключению, чтобы он ни с кем не мог иметь сношений ни личных, ни письменных впредь до повеления».
Сообщая об этом председателю Главного Управления В. Сибири, Руперт предложил ему «немедленно, без малейшей огласки и самым секретным образом», потребовав к себе чиновника особых поручений Успенского и полицеймейстера Бронниковского, отправить их в ночное время в Урик, в сопровождении конвойных из жандармской команды, произвести обыск у Лунина, опечатать все письма и разного рода бумаги, а его самого «секретным образом привезти в Иркутск».
Председательствующий должен был лично учинить Лунину самый строгий допрос и узнать, с какой целью была написана им помянутая записка и кто были сотрудники или участники в составлении или распространении ее.
Такою мерою Николай I думал в корне пресечь возможность для Лунина влиять на сибирское общество и вести пропаганду тех идей, которые были выставлены на знамени тайного общества.
Получив приказание Руперта об обыске и аресте Лунина, Копылов должен был доставленного в Иркутск декабриста отправить в сопровождении расторопного полицейского чиновника, при секретном пакете, в распоряжение начальника Нерчинских рудников, после чего обязан был немедленно начать следствие, дабы выяснить, «где и когда Лунин занимался сочинением означенной преступной записки, кто ее переписывал и в какие руки она поступала, находился ли на жительстве вместе с Луниным другой преступник или какой-либо посторонний человек, с кем бы он имел тесную связь или близкое знакомство... Буде же окажется, что экземпляры помянутой записки распространены в Сибири, то сделать самое деятельное распоряжение об отобрании оных» и к доставлению всех шефу корпуса жандармов.
В то же время Руперт посылает предписание и чиновнику особых поручений Успенскому, которому дает целый ряд советов, «дабы при арестовании Лунина были приняты все меры предосторожности, чтобы он не сделал самоубийства и не успел бы уничтожить и сжечь своих бумаг» и т. д.
Предписание Руперта было выполнено точно.
В ночь на 27 марта Успенский, полицеймейстер Бронниковский, жандармский капитан Полтаранов в сопровождении жандармов нагрянули в Урик, произвели обыск у Лунина, отобрали все письма и статьи, составили опись его имущества и на рассвете 27 марта его самого доставили в Иркутск.
Копылов предложил Лунину дать объяснение по поводу его статьи. Лунин давал объяснения на французском языке, Копылов записывал по-русски.
«Сколько могу себе припомнить, - показывает Лунин, - это в продолжении заключения моего в Петровском изложил я на бумаге несколько мыслей относительно тайного общества с целью представить дело в благоприятном свете и, по моему убеждению, в соответствии с истиной. Я составил это небольшое сочинение под заглавием «Взгляд на тайное общество» для коменданта Петровска, который, желая иметь подробные сведения об этом обществе, обратился ко мне как к одному из его учредителей. Никто не помогал мне в этом труде, который впрочем не требовал сотрудников, и я тогда даже не сообщал о нем никому, кроме коменданта, для которого он предназначался. Когда я прибыл на поселение, это сочинение случайно нашлось в моих бумагах. Единственный человек, который читал его и снял с него копию, это гр. Иванов, член Общества Соединенных Славян. Он попросил у меня эту копию, равно как и копию других сочинений, потому что он занимался французским языком и у него не было книг»36.
Копылов, доброжелательно вообще относившийся к декабристам, старался и в деле Лунина, правда, довольно своеобразно, взять его под защиту, смягчить характер тех обвинений, которые были предъявлены Лунину.
На допросе, пишет Копылов Бенкендорфу, Лунин отвечал вежливо, без малейших знаков буйства или ожесточения. Неожиданное взятие его из прежнего места жительства приметно ввергнуло его в большое уныние; впрочем, во все это время он не произнес ни одного оскорбительного для правительства выражения и, прощаясь, сказал, что он решился совершенно, безусловно покорствовать провидению и высочайшей власти. Не могу сокрыть также, что я заметил в нем некоторые признаки помешательства рассудка: говорит он большею частью отрывочно, без связи и непоследовательно, забывая иногда тотчас о чем была речь прежде»37.
Неожиданный обыск, арест, допрос, неизвестность за будущее, быть может, действительно взволновали Лунина, вывели его из состояния душевного равновесия, но все это не в силах было поколебать убеждений и взглядов стойкого и решительного поборника истины. Копылов очевидно интересовался и этою стороною дела, иначе он не писал бы Бенкендорфу, что «главнейшие предметы суждений, в которых наиболее высказывается сумасбродство его» (Лунина) суть римско-католическое исповедание и политика. Заговорив о них, он тотчас приходит в жар; но мнению его, вне римско-католической церкви нет спасения, и кто хочет быть сведующим в политике и даже законодательстве, у него подлежит им учиться».
Выставляя перед III-м отделением Лунина как человека с признаками помешательства рассудка, Копылов продолжает отыскивать смягчающие вину обстоятельства и высказывает предположение, что все, что откроется в бумагах у Лунина с логическим порядком написанное, должно отнести к прежним годам, а не к настоящему времени, когда он, по расстройству душевных сил едва ли что связным образом или методически изложить в состоянии38.
После допроса Лунин тотчас же был отправлен в распоряжение начальника Нерчинских заводов. Никто, даже и сам Копылов не знал, куда именно предназначен Лунин, так как пакет к начальнику Нерчинских рудников был запечатан, и Копылову предлагалось переслать его по назначению вместе с Луниным. В Иркутске были твердо уверены, что Лунина «отвезли на пулю в Нерчинск».
Лунин был доставлен в Нерчинский завод 13 апреля 1841 г. Согласно приказания Бенкендорфа, его тотчас же водворили в Акатуевском руднике, правда, с предписанием не употреблять в работу, а подвергнуть строжайшему заключению отдельно от других преступников.
Чиновник особых поручений Успенский и советник Главного Управления Глейм продолжали вести следствие по делу Лунина. Рядом показаний было установлено участие в переписке и распространении статей Лунина декабриста Громницкого. Он был тотчас же арестован и помещен в Иркутский ордонансгауз. Арестовали в Кяхте Н. Крюкова и доставили в Иркутск. Необходимо было найти все списки со статей Лунина. С этою целью произвели обыск в с. Каменке у вдовы Иванова, у нее отобрали все письма.
К делу был привлечен целый ряд лиц: Журавлев, Гациский, Черепанов; Васильевский, Яблонский, Голубцов и много других, их допрашивали и ото всех в конце показаний брали подписку молчат и никому не говорить о том, что у них спрашивали по делу Лунина39.
Таинственный арест Лунина, вывоз «неизвестно куда», аресты Крюкова, Громницкого, обыск у Ивановой и др. меры взволновали общественные круги.
Следует отметить в данном случае и недовольство распоряжениями высшей власти со стороны губернатора Пятницкого.
Лишь только он узнает от исправника об аресте Громницкого, об отправке Лунина в Нерчинские заводы от III-го отделения, он тотчас же запрашивает председательствующего в Совете Главного Управления, где находятся арестованные и, если они назначены в другое место, то «почтите уведомлением, пишет он, о причине, почему я лишен ведения о сделанном вами распоряжении ибо известно Вашему Превосходительству, что все поселенные в вверенной управлению моему губернии государственные преступники, находятся в ведении моем, и, доселе, какие бы не состоялись, помимо меня, о них распоряжения, я всегда был об оных уведомляем генерал-губернаторами В. Сибири»40
Причем Пятницкий довел до сведения Копылова, что письмо и деньги полученные им из III-го отделения для отправки Лунину в место назначения его, он препроводил начальнику нерчинских горных заводов для выдачи Лунину, потому что «того, пишет он, требовало от меня III-е отделение, каковые требования и на будущее время я не оставлю выполнить в точности как согласные с высочайшими правилами от 7-го января 1820 г.».
Дело в том, что на основании предписания генерал-губернатора Руперта все письма или деньги, какие будут получаться на имя Лунина, должны храниться в Главном Управлении, отнюдь без выдачи того или другого Лунину.
Копылов потребовал от Пятницкого сдавать все письма, даже прошедшие через цензуру III-го отделения, в Главное Управление.
Пятницкий такое распоряжение признал неправильным и подчиняться ему не пожелал.
Если фактически выразить Лунину сочувствие общество было лишено возможности, то все симпатии и волнение оно направило на соучастников дела, главным образом, Громницкого.
«Одна благодетельная особа»41, обратилась к Копылову с письмом, прося принять 25 рублей и 3 фунта табаку и передать арестованному Громницкому, на содержание которого казною отпускалось 7 3/4 коп. в день.
Весть об аресте Лунина и Громницкого сразу облетела всех декабристов. 27 апреля 1841 г. Е. И. Трубецкая пишет Копылову:
Милостивый Государь, Василий Иванович!
Узнав, что один из товарищей моего мужа, Петр Федорович Громницкий, содержится в Иркутске под караулом и, зная, что по недостаточному состоянию он должен нуждаться во многих первых потребностях жизни, прилагаю при сем 50 рублей ассигнациями, покорнейше прошу Вас приказать употреблять эти деньги на его нужды42.
Общество пыталось найти виновника доноса. Если биографы Лунина высказывают предположение, что донос был сделан Успенским, то иркутяне называли иные имена, главным образом, имя Щукина, человека отрицательно относившегося к декабристам43.

В Акатуе Лунина не оставили в покое.
Желая подробнее осветить собранный Успенским уличающий уриковского поселенца материал, Копылов предложил Лунину дать точные ответы на целый ряд вопросов. Он, например, спрашивал о тех целях, какие преследовал Лунин своими письмами, кто помогал Лунину в составлении его сочинений, у кого он приобрел ружья, запас пороха и дроби и т. д.
«В означенных сочинениях, - писал Копылов, заключаются сведения до крайности разнообразные, которые трудно иметь одному кому бы то ни было, и часть их, вероятно, позаимствована от других, или из книг, находившихся у Вас под рукою, то от кого сведения сии Вами заняты; не помогал ли кто Вам в составлении брошюрок письменно, или словесно и из чьих библиотек брали Вы для справок книги?»44
Лунин, верный себе, отвечает: «Цель писем — довести их до сведения правительства... я полагал, что посреди множества наблюдений, свойственных уму человеческому, они заключают некоторые небесполезные истины». На второй вопрос он категорически заявляет: «Из книг я мало заимствовал; от людей — ничего. Я не нуждался ни в чьей помощи для составления статьи, предмет которой, к несчастию, мне слишком знаком».
Пребывание Лунина в Акатуе - одна из менее освещенных страниц его жизни. Как проведена была на месте полная изоляция Лунина от других преступников и была ли вообще она осуществлена, а если и осуществилась, то долго ли продолжалась — на все эти вопросы трудно, за отсутствием данных, ответить определенно. По-видимому, полной изоляции, препятствовавшей сношениям как личным, так и письменным, не было. Лунин близко сошелся в Акатуе с поляками изгнанниками, особенно с ксендзом Тибурцием Павловским.
«Строжайшее заключение» фактически, надо думать, не было полной изоляцией от мира и людей. Лунин имел возможность и из Акатуя писать в Урик. В архиве Волконских сохранились письма этого периода.
Лунин писал Волконским, прося их выслать часть книг, необходимых ему для заполнения досуга, давал, надо думать, и некоторые распоряжения насчет оставшегося имущества и дома в Урике, который Лунин лично просил Копылова передать в ведение С. Волконского. В одном из таких писем Луиин писал Волконской М.Н.: «Прошу Вас прислать мне мои часы: очень мне тяжело в бессонные ночи острожного заключения не знать который час»45. Письма его не оставались без ответа. В далекий Акатуй Волконская не раз писала ему. Об этом свидетельствует сам Лунин в письме к своему ученику — сыну Волконских, Михаилу. Письмо писано по-латыни.
«Давно я не получал от себя письма, но из писем твоей матери знаю, что ты охотно занимаешься и прилежно учишься. Это меня очень радует. Учись, дабы оправдать надежды родителей и друзей. Что касается меня, я здоров, много работаю, люблю тебя и желаю быть любимым тобою, а также знать, что ты поделываешь. В остальном у меня все в высшей степени благополучно. Мою дорогую Варку поручаю тебе и прошу, чтобы она всегда была накормлена вдоволь. Будь здоров»46.
Из официальных источников, относящихся к указанному периоду, следует упомянуть донесение начальника нерчинских рудников и губернатора.
Отправленный секретно в Акатуй, Лунин не упоминался в срочных ведомостях о поведении государственных преступников, ведомостях, которые ежемесячно представлялись губернатором в Главное Управление В. Сибири. Так продолжалось до апреля 1844 г., когда генерал-губернатор Руперт предложил губернатору уведомить о поведении Лунина с апреля месяца 1841 г. до настоящего времени, а на будущее время предложил «показывать его в числе прочих государственных преступников»47.
В июне 1844 г. губернатор отвечает: «Начальник Нерчинских горных заводов уведомил его, что преступник Лунин с 9 апреля 1841 г. по апрель месяц с. г. был поведения весьма хорошего».
Заточение Лунина в Акатуй было большим ударом для сестры. Обо всем та узнала из письма к ней М. Н. Волконской. Помочь брату, при всех ее связях, она была бессильна. Неоднократные ее обращения к власть имущим оказались безрезультатными. 14 октября 1842 г. Уварова писала Дубельту из Берлина, напоминая ему, что при свидании «у сестрицы Екатерины Захаровны» (жена министра финансов, графиня Е.3.Канкрина, сестра декабриста Арт. Зах. Муравьева и родственница Луниных по их матери, рожденной Муравьевой), он обещал содействовать облегчению участи брата, и просила перевести его обратно в Урик.. Уварова указывала, что брату ее недолго осталось жить и выражала надежду, что ему дадут возможность умереть «на руках родных его Муравьевых Но к человеку, который так упорно преследовал жандармов своими обличениями, который был так неисправим в своем превратном образе мыслей, не было жалости у министров Николая Павловича. На письме Уваровой есть пометка Дубельта: «Граф приказал не отвечать».
24 января 1843 г. Уварова прислала из Берлина, с надписью «Любезнейшему братцу Михаил Сергеевичу Лунину», французское письмо. Здесь Дубельт же от самого себя надписал: «Удержать». 28 июня того же года Е. С. Уварова просила Дубельта переслать ее брату книг на греческом языке, «его любимом диалекте», чем генерал «усладит вместе и его заточение», и ее в чужбине изгнания, «ибо удаление от святой Родины ничем не кажется русскому моему сердцу, как добровольною ссылкою». Эту просьбу III-е отделение удовлетворило… 29 сентября 1843 года Уварова снова писала Дубельту из Берлина. Она узнала, что еще не отправлены брату книги из Урика, так как иркутское начальство затруднялось найти источник на покрытие расходов по пересылке книг, причем «тщетно двоюродный брат наш Никита Муравьев предлагал свои деньги». Когда же эти книги будут посланы, «луч утешения достигнет несчастного брата в новом его заточении».
Между тем, Бенкендорф умер, и его заменил на посту шефа жандармов граф А.Ф.Орлов, брат известного декабриста М.Ф.Орлова, которому он выхлопотал у Николая Павловича прошение, и друг молодости Лунина, товарищ его по службе в гвардии. 4 октября 1844 г. Уварова писала Орлову из Берлина, что после бога и государя на него одного возлагает она надежду в облегчении участи брата. С марта 1841 года он заброшен на границу Китая Акатуевскии рудник, в сравнении с которым и самый Нерчинск может почитаться земным раем. В 1842 году покойный Бенкендорф сообщал ей, что перевод в Урик будет зависеть от самого брата ее по мере его раскаяния. Содрогаясь при мысли, что брат может остаться забытым в заточении до конца жизни, она у ног Орлова умоляет его испросить Лунину возвращение в Урик, где находится также Вольф (декабрист, доктор), помощь которого ему необходима.
Вероятно, брат уже раскаялся за это время, но так как ему запрещено писать, то этого и нельзя знать утвердительно. «Некогда (давно тому назад) вы спасли его жизнь, - пишет Уварова, - прострелив его шляпу48, теперь имеем самого бога, спасите душу его от отчаяния, рассудок от помешательства».
17 сентября 1845 года Е. С. Уварова пишет из Берлина Дубельту и просит уведомить ее, жив ли еще брат и доставлены ли ему книги — единственное утешение в заточении, просит напомнить Орлову об ее прошлогоднем письме, на которое она ответа не получила...
В этот раз Дубельт ответил.
Он писал, что книги отосланы к Лунину в 1844 году, а о возвращении в Урик граф «не изволил признать возможные утруждать государя императора всеподданейшим докладом по сему предмету».
Все письма Уваровой к заправилам III отделения жутко читать ввиду наполняющей их страшной скорби, но подлинным трагическим ужасом исполнено письмо ее к Николаю Павловичу от 12 октября 1845 года.
Именем Христа, бога милосердия и всепрощения, просит она перевести в Урик томящегося на границе Китая многострадального Лазаря — брата ее, героя Аустерлица. Бог милосердия и всепрощения был чужд душе Николая I, особенно в делах, касавшихся его «друзей 14 декабря». От имени Орлова Е.С.Уваровой было сообщено в конце ноября 1845 года, что «высочайшего соизволения на просьбу ее не воспоследовало»49.
Итак, все попытки Уваровой облегчить остаток дней ее брата не достигли цели.
Там, за Уралом, в семье Уваровых — отчаяние, горе, слезы, мольбы о снисхождении. Здесь, в Акатуе, — гордое и непреклонное решение Лунина не обращаться к той власти, которую он в корне презирал, не обращаться ни с чем и к местному начальству.
Горный начальник Керчинских заводов Родственный кратко продолжал ежемесячно доносить генерал-губернатору о Лунине: «Лунин в течение минувшего месяца был поведения весьма хорошего». Последнее сообщение «о хорошем поведении Лунина» за ноябрь месяц помечено им 11-го декабря 1845 г., когда Лунина уже не было в живых. Он скоропостижно скончался 3-го декабря 1845 г.50.
Небольшая группа ссыльных во главе с ксендзом Тибурцием Павловским проводила останки Лунина до места вечного упокоения.
Даровитый, разносторонний, в высшей степени оригинальный мыслитель, Лунин был крупной величиной политической ссылки 30-40 годов.
Поселенец, лишенный прав, он на далекой окраине дал яркий пример беспрерывной борьбы с людьми и обстоятельствами, борьбы за права людей, за грядущее их счастье.
Своими письмами, статьями, вскрывая все язвы русской жизни, все недостатки правительственной системы, он бросал вызов той власти, которую в корне отрицал, которая, отжив свой век, должна была уступить место, в условиях русской жизни, народоправству.
Цельная, яркая и в то же время скромная натура, Лунин, как и другие вожди декабризма, считал свою многолетнюю деятельность в Сибири лишь подготовительной, пропагандистской. Он верной рукой бросал семена, которые обещали дать мощные ростки.
Он звал общество сплотиться, быть готовым к борьбе, звал в тот момент, когда «жизнь страны замерла под гнетом железной руки», когда «утопические мечты, еле тлевшие в немногих умах, постепенно угасали среди безнадежно - печальной действительности».
Внимательно прислушиваясь к вещему голосу из-за Байкала, сибирское общество жадно воспринимало мысли убежденного революционера.
«Проходя сквозь толпу, я сказал, что нужно было знать моим соотечественникам. Оставляю письмена мои законным наследникам мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на берегах Иордана».
В этих словах Лунина сказывается несокрушимая вера его в неизбежность торжества проповедуемых им идей, проведение которых в жизнь он ждал от грядущего на смену нового поколения.
1-Ц. А. В. С. ,картон 12, оп. № 283, л. 6. «Очень важные причины заставляют меня желать этого. Во первых переезд в отдаленные места с суровым климатом может оказаться смертельным для слабого здоровья моего брата, нуждающегося в близкой врачебной помощи, и во вторых религия, ставшая для него второй жизнью, целью всего его существования, требует от него ежедневного посещения богослужения».
2-Ц. А. В. С., карт. 2, оп. № 453.
3-Ц. А. В. С., карт. 9, оп. № 192. Письмо Уваровой от 20 янв. 1836 года.
4-Ц. А. В. С., «Дело по Высочайшему указу 14 декабря 1835 г. об освобождении 18 ч. государственных преступников от каторжной работы и о поселении их в Сибири» Карт. 12, оп. № 301, л.16, 25, 37.
5-Там же, л. 38.
6-Ц. А. В. С. «Дело о постройке домов и других заведений государственными преступниками», карт. 9, оп. № 192, л. 23.
7-Ц. А. В. С. «Дело о дворовом человеке действ. Ст. советницы Уваровой, Петре Давыдове, присланном для услуг к преступнику Лунину. Тут же о передаче его Волконсокму. Карт. 13, оп. № 363, л. 1.
8-Ц. А. В. С., св. 12, оп. № 301, л. 114-115.
9-Ц. А. В. С., карт. 13, оп. № 363, л. 14-19, 20.
10-Декабрист М.С.Лунин. Сочинения и письма. Редакция и примечания С.Я.Штрайха. СПБ, 1923 г., стр. 41, письмо 14.
11-Ц. А. В. С., карт. 30, оп. № 576, л. 173.
12-Там же.
13-Штрайх С.Я., стр. 37.
14-Ц. А. В. С., к. 30, оп. № 576, л. 180.
15-Там же.
16-Ц. А. В. С. , карта 30, оп. № 576, л. 110-112.
17-Штрайх, стр. 45.
18-Там же. Письмо 23-е, стр. 55.
19-Штрайх. Письмо 25 ноября 1837 г., стр. 32, 34.
20-Там же, стр. 17.
21-Там же, стр. 18.
22-Гершензон: «История молодой России», Петрогр., 1923 г., стр. 124.
23-Ц. А. В. С., св. 30, оп. № 576, л. 128: habit – монашеская одежда.
24-Гершензон: «История молодой России», стр. 5.
25-Там же, стр. 124.
26-Сочинения и письма, стр. 32.
27-Декабрист Лунин, стр. 43.
28-Декабрист Лунин, стр. 56.
29-Сиверс. «Декабрист Вадковский в его письмах к Е. Оболенскому», стр. 214. «Декабристы» под редакцией Модзалевского и Оксмана. М., 1925 г.
30-Ц. А. В. С., св. 30, оп. № 576, л. 33.
31-Ц. А. В. С. Св. 30, оп. № 576, л. 185.
32-Там же, л. 59. Этот же Крюков переписывался и с другими поселенцами, напр., с И. Завалишиным. У Крюкова была первая часть поэмы Д.Завалишина «Паломник». Крюков посылал ее к Смирдину, но получил ее обратно.
33-Там же, л. 14.
34-Там же, л. 18.
35-Ц. А. В. С. Св. 30, оп. № 576, л. 56.
36-Там же, л. 23-24.
37-Ц. А. В. С. Св. 30, оп. № 576, л. 23-24.
38-Там же, л. 24.
39-Такую подписку дал и Черепанов, автор «Воспоминаний о декабристах» (Древняя и новая Россия. 1876 г.). Вот почему, упоминая в них о Лунине, он ничего не говорит о рукописи, переданной ему Журавлевым и врученной Черепановым после его допроса Успенскому.
40-Ц. А. В. С., св. 30, оп. № 576, л. 168, 113 (об аресте Крюкова – такой же запрос, стр. 95).
41-Клавдий Мониковский.
42-Ц. А. В. С., св. 30, оп. № 576, л. 90.
43-Ц. А. В. С., св. № 20, оп. № 14, л. 3, 10.
44-Ц. А. В. С., св. 30, оп. № 576, л. 111.
45-Волконский: «Декабристы».
46-С. Штрайх: «Из прошлого русского общества» (Русское Прошлое, № 5, 1923 г.)
47-Ц. А. В. С., св. 32, оп. № 67. «Дело о поведении госуд. прест. Лунина», л. 1-2.
48-Задолго до событий 1825 г. состоялась дуэль между А.Ф. Орловым и Луниным.
49-Штрайх: «Декабрист Лунин. Сочинения и письма», стр. 112-114.
50-Ц. А. В. С. «Дело о поведении находящихся в Восточной Сибири государственных преступников за 1845 г.», св. 32, оп. № 101, л. 59. Среди стариков Акатуя сосланный туда т. Мейлуп О.И. слышал версию о смерти Лунина. Старики говорили, что Лунин нес кипяток, повстречался с надзирателем, повздорил с ним, поволновался и умер от разрыва сердца; другие говорят, что начальство сократило его дни. В этой передаче чувствуются слова самого Лунина: он не раз говорил и отмечал в письмах, что, делая ему целый ряд притеснений, власть тем самым сокращает его дни.

0

43

https://img-fotki.yandex.ru/get/235015/199368979.53/0_1fde88_cc991a5_XXXL.jpg

0

44

М.М. Сафонов

«ДРУГ МАРСА, ВАКХА И ВЕНЕРЫ»?

Михаил Сергеевич Лунин, пожалуй, самая симпатичная фигура в декабристском движении. И самая загадочная. В шестидесятые и семидесятые годы нашего века Лунин стал любимым героем советской интеллигенции. В то врем с, когда в русской истории наряду с «процессами» и «явлениями» вновь появились люди, живые и полнокровные, Лунин превратился в популярнейшую личность среди декабристов. Читатели тех лет зачитывались биографией этого необыкновенного человека. Одна из них вышла из-под пера ленинградского профессора С.Б.Окуня (Окунь 1962), автором другой стал известный московский писатель Н.Я.Эйдельман (Эйдельман 1970). Два серийных издания «Литературные памятники» (Лунин 1987) и «Полярная звезда» (Лунин 1988) опубликовали сочинения Лунина. Драматург Э.С.Радзинский написал пьесу о смерти декабриста (Радзинский 1982). В восьмидесятые годы книги С.Б.Окуня (Окунь 1985) и Н.Я.Эйдельмана (Эйдельман 1987) были переизданы. В 1993 г. вышла в свет моя книга, название которой после двух книг маститых авторов звучало несколько смело, если не вызывающе: «Неизвестный Лунин». Но и сегодня, как это ни покажется парадоксальным на первый взгляд, есть основания говорить о Лунине неизвестном, человеке неразгаданном не только до гроба, но и после.

* * *
Лунин был загадкой для современников. «Я должен предупредить читателя, что, как бы подробно я ни описывал Лунина, все-таки я не в состоянии дать о нем полного понятия. Эта многосторонняя, причудливая натура была неуловима в своих проявлениях...» Эти слова принадлежат Ипполиту Оже, французскому другу молодо о Лунина (Оже 1877: 522). Положа руку на сердце, все писавшие о Лунине позже, если бы могли быть вполне искренними, должны были бы подписаться под этими словами. Декабрист П.Н.Свистунов, стараясь понять Лунина, откровенно признал свое бессилие разгадать «его загадочный характер, весь сложенный из противоречий» (Свистунов 1871:351). Я думаю, что это не удалось сделать никому.

«Хотя с первого взгляда я не мог оценить этого замечательного человека, но наружность его произвела на меня чарующее впечатление. Рука, которую он мне протянул, была маленькая, мускулистая, аристократическая; глаза неопределенного цвета, с бархатистым блеском, казались черными, мягкий взгляд обладал притягательной силой... У него было бледное лицо с красивыми, правильными чертами. Спокойно насмешливое, оно иногда внезапно оживлялось и так же быстро снова принимало выражение невозмутимого равнодушия, но изменчивая физиономия выдавала его больше, чем он желал. В нем чувствовалась сильная воля, но она не проявлялась с отталкивающей суровостью, как это бывает у людей дюжинных, которые непременно хотят повелевать другими. Голосу него был резкий, проницательный, слова точно сами собою срывались с насмешливых губ и всегда попадали в цель... Он был высокого роста, стройно и тонко сложен, но худоба его происходила не от болезни, усиленная умственная деятельность рано истощила его силы. Во всем его существе, в осанке, в разговоре сказывалось врожденное благородство и искренность...» (Оже 1877:521).

Таким увидел Лунина Ипполит Оже.

«Друг Марса, Вакха и Венеры». Сначала Пушкин выбрал Лунину одно божество и написал «друг Венеры», потом добавил два других (Эйдельман 1987: 52). Итак, друг Венеры, а также Вакха и Марса?
Когда дальняя родственница Лунина, княгиня Мария Волконская уже в нашем столетии пыталась опубликовать лунинские письма и составила краткий очерк о Михаиле Сергеевиче, то, процитировав Пушкина, она не согласилась с поэтом и написала: «Mais il valait plus que cela». Волконская имела в виду, что, будучи адептом Марса, Вакха и Венеры, Лунин тем не менее представлял собой нечто большее1.

Я не соглашусь ни с Пушкиным, ни с Волконской. Когда «друг Марса, Вакха и Венеры» «дерзко предлагал свои решительные меры», он не был ни первым, ни вторым и тем более третьим.

«Несмотря на его благодушие, редко кому случалось заметить в нем какое-либо проявление сердечного движения или душевного настроения. Он не выказывал ни печали, ни гнева, ни любви и даже осмеивал проявление нежных чувств, признавая их малодушием или притворством», — вспоминал Свистунов (Свистунов 1871: 348). Оже, правда, был иного мнения: «при положительном направлении ума он не был лишен некоторой сентиментальности, жившей в нем помимо его ведома. Он не старался ее вызвать, но и не мешал ее проявлению» (Оже 1877: 522).
Кому же верить?

25 ноября 1837 г. Лунин записал в своей записной книжке: «После двух недель, проведенных на охоте, я отправился к NN. Было поздно. Она обычно убаюкивает свою малютку Нелли, держа ее на руках и напевая своим молодым голосом старый романс с ритурнелью. Я услышал строфы из гостиной и был опечален тем, что опоздал. Материнское чувство угадывает. Она взяла свечу и сделала мне знак следовать за нею в детскую. Нелли спала в железной кроватке, закрытой белыми кисейными занавесками. Шейка ее была вытянута, головка слегка запрокинута. Если бы не опущенные веки и не грациозное спокойствие, которое сон придает детству, можно было сказать, что она собирается вспорхнуть, точно голубка из гнезда. Мать, радуясь сну дочери, казалась у изголовья постели образом тех неземных существ, что бодрствуют над судьбою детей. «Она почти всегда так спит: не бойтесь разбудить ее, я точно знаю момент ее засыпания по небольшому предшествующему ему движению» (Лунин 1987: 207).

«Кроватка», «шейка», «голубка», «головка» — какие странные и неожиданно нежные слова! Кажется, совсем не лунинские. Не лунинские?

Пожалуй, чадолюбие было единственной чертой внутреннего склада Лунина, которую он не захотел, а может быть, и не смог скрыть от современников. «С детьми был очень ласков, ребятишки по целым дням играли у него во дворе, и не смотря на его занятия и постоянное чтение богословских книг, он находил удовольствие возиться с детьми, учил их грамоте» (Львов 1986: 73).

Мало кто понимал, что мучило этого человека.

В 1816 г. на палубе, на пути во Францию, Лунин заявил изумленному Оже: «Семейное счастье — это прекращение деятельности, отсутствие, так сказать, отрицание умственной жизни. Весь мир принадлежит человеку дела, для него дом — только временная станция, где можно отдохнуть телом и душой, чтобы снова пуститься в путь...» (Оже 1877: 538).

У Лунина не было даже этой «временной станции». Он не нуждался в ней? «Семейное счастье» — «отрицание умственной жизни»?

Так записал Ипполит Оже. Лунин действительно так думал и говорил? Или только говорил? Или только объяснял, старался объяснять?

25 ноября 1837 г. — запись в записной книжке: «Любезная сестра. Вездесущий искуситель говорил мне: «познать и любить — в этом весь человек; тебе неведомы чувства супруга и отца: где твое счастье? « Но слово апостола рассеяло это мгновенное наваждение: «А я хочу, чтобы вы были без забот; неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу»... Истинное счастье — в познании и любви к бесконечной истине. Все остальное — лишь относительное счастье, которое не может насытить сердце, ибо не находится в согласии с нашей жаждой бесконечного. Прощай, моя дражайшая. Твой любимый брат. М[ихаил].» (Лунин 1987: 207)
Безбрачие и бездетность — для того, чтобы «быть без забот», только неженатый может посвятить себя служению Богу. Что ж, еще одно толкование. На этот раз католическое. Не забудем, перед нами набросок письма к сестре, предназначенного не только для ее глаз, а для публики.
Религиозное настроение Лунина, писал Свистунов, «обнаруживало самую странную и самую загадочную черту его характера» (Свистунов 1871: 348). Католичество Лунина — на эту тему написано немало страниц научных исследований. Сколько попыток найти объяснение, разгадать загадку.

А может быть, и не было никакой загадки?

* * *

«Место для поединка было выбрано шагах в восьмидесяти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили отпечатавшиеся по мокрому глубокому снегу следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов неясно было видно друг друга. Минуты три все было уже готово, и все-таки медлили начинать. Все молчали.

— Ну, начинайте! — сказал Долохов.
— Что ж, — сказал Пьер, все так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было свершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил:
— Так как пг'отивники отказались от пг'имиг'ения, то не угодно ли начинать: взять пистолеты и по слову тг'и начинать сходиться.
— Г'...аз! Два! Тг'и!.. — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам все ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь, как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова и, потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

— Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и, сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмурено и дрожало.

— Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, — договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — К барьеру! — И Пьер, поняв, в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но все улыбались; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

— Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.
— Закг'ойтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

Пьер с кроткой улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своей широкой грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

— Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу...» (Толстой 1992: 25-27)

* * *

Так Лев Толстой описал дуэль, прекратившую семейную жизнь Пьера Безухова. Но это в «Войне и мире». Что с того, что многие узнавали в Долохове Лунина? Дело не в том. Как знать, может быть, так и происходила последняя лунинская дуэль. А может быть, совсем и не так. О дуэли, переломившей жизнь блестящего кавалергарда, знаем до обидного мало или почти ничего. Она состоялась в Вильне зимой 1814 или 1815 гг. Дуэль была «без причин», с «каким-то поляком» (Свистунов 1871: 345). По словам Оже, этот поединок мог служить доказательством того, что Лунин был «мечтатель, рыцарь, как дон-Кихот всегда готовый сразиться с ветряною мельницею» (Оже 1877: 520).

Отец Лунина «рассердился на него и прекратил ему содержание» (Трубецкой 1983: 302). Тогда Лунин-сын решился на шаг, который изменил всю его жизнь, удивил современников, озадачил и опечалил лунинскую родню: двадцатисемилетний ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка подал рапорт о переводе из гвардии в армию. Мотивы — нет средств содержать себя. Гвардейское начальство сочло мотивы неубедительными и отказало. Затем последовало снова «прошение о увольнении его за болезнью в отпуск до излечения и по случаю ныне усилившейся в нем болезни». Но вместо отпуска вышла отставка, полная. «Известно, что по возвращении гвардии в 1815 г., — комментировал Свистунов, — стали строго взыскивать за дуэли, которые были до тех пор терпимы» (Свистунов 1871: 346). Совершенно неожиданно для себя Лунин оказался вне службы и без средств (Окунь 1985:20-22).

Ощущение опасности было для него наслаждением. Наверное, пока батюшка, который «вовсе не был скуп» (Свистунов 1871: 345, 346), содержал его, можно было наслаждаться на дуэлях. И Лунин наслаждался!

«Когда не с кем было драться, Лунин подходил к какому-либо незнакомому офицеру и начинал речь: «Милостивый государь! Вы сказали... » « — «Милостивый государь, я вам ничего не говорил.» — «Как, вы, значит, утверждаете, что я солгал? Я прошу мне это доказать путем обмена пулями...»

Однажды кто-то напомнил Лунину, что он никогда не дрался с Алексеем Орловым. Он подошел к нему и просил сделать честь променять с ним пару пуль. Орлов принял вызов...» (Свистунов 1871:347)

Об этом поединке рассказывали и по-другому. «Однажды при одном политическом разговоре в довольно многочисленном обществе Лунин услыхал, что Орлов, высказав мнение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав подобное выражение, Лунин, хотя разговор шел не с ним, сказал Орлову: «Послушай, однако же, Алексей Федорович! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам многих честных людей, которых мнение нисколько не согласно с твоим. Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора».

— Что же, ты меня провокируешь, что ли? — сказал Орлов...
— Я не бретер и не ищу никого провокироватъ, — отвечал Лунин, — но если ты мои слова принимаешь за вызов, я не отказываюсь от него, если ты не откажешься от своих слов! — Следствием этого была дуэль...» 

На этот раз обошлось без крови. «Первый выстрел был Орлова, который сорвал у Лунина левый эполет. Лунин сначала хотел было также целить не для шутки, по потом сказал: «Ведь Алексей Федорович такой добрый человек, что жаль его», — и выстрелил на воздух. Орлов обиделся и снова стал целить; Лунин кричал ему: «Вы опять не попадете в меня, если будете так целиться. Правее, немножко пониже! Право, дадите промах! Не так! Не так!» Орлов выстрелил, пуля пробила шляпу Лунина. «Ведь я говорил вам, — воскликнул Лунин, смеясь, — что вы промахнетесь! А я все-таки не хочу стрелять в вас!» И он выстрелил на воздух. Орлов, рассерженный, хотел, чтобы снова заряжали, но их разняли. Позже Михаил Федорович Орлов часто говорил Лунину: «Я вам обязан жизнью брата..» (Завалишин 1880: 142-143).

Но все это было в прошлом. Теперь, после рокового поединка в Вильно, настали другие времена.

«Рана, которую он получил на дуэли, была довольно опасна: пуля засела в паху, и он должен был перенести трудную операцию. Его бледное лицо, с красивыми правильными чертами, носило следы страдания» (Оже 1877: 519). Когда Оже впервые увидел Лунина, отчаянный дуэлянт лежал в постели. Долго он не мог не только садиться и вставать, но вообще двигаться. «От его последней дуэли, — вспоминала Е.С. Уварова, сестра Михаила Сергеевича, — у него осталась в теле пуля, которую докторам так и неудалось отыскать, а он, посмеиваясь, говорил им: «Ищите, ищите хорошенько, вы не найдете денег»« (Лунин 1987: 286).

В те времена еще не знали наркоза...

В этой ситуации оставалось только шутить...

* * *

«— Глупости, — сказал я. — Кроме того, принято считать, что то, что случилось со мной, очень смешно. Я никогда об этом не думаю.

— Еще бы. Не сомневаюсь.
— Ну, довольно об этом.

— Я сама когда-то смеялась над этим. — Она не смотрела на меня. — Товарищ моего брата вернулся таким же с Монса. Все принимали это как ужасно веселую шутку. Человек никогда ничего не знает, правда?

— Правда, — сказал я. — Никто ничего не знает. Я более или менее покончил с этим вопросом. В свое время я, вероятно, рассмотрел его со всех возможных точек зрения, включая и ту, согласно которой известного рода изъяны или увечья служат поводом для веселья, между тем как в них нет ничего смешного для пострадавшего.

— Это забавно, — сказал я. — Это очень забавно. И быть влюбленным тоже страшно забавно...
— Ты думаешь? — Глаза ее снова стали плоскими.
— То есть не в том смысле забавно. Это до некоторой степени приятное чувство.
— Нет, — сказала она. — По-моему, это сущий ад.»

Так обсуждают «больную» тему Джек Барнс и Брет Эшли, герои романа Эрнеста Хемингуэя «Фиеста (И восходит солнце)». Американский писатель, конечно же, и не подозревал, что в монологах его героя звучала лунинская тема:

«Мысль моя заработала. Да, глупо было получить такое ранение... Это было в Милане, в Главном госпитале... Там меня навестил тот полковник. Смешно было. Тогда в первый раз стало смешно. Я был весь забинтован. Но ему сказали про меня. И тут-то он и произнес свою изумительную речь: «Вы... отдали больше, чем жизнь». Какая речь! ...Он и не думал шутить. Он должно быть, представил себя на моем месте. «Che mala fortuna! Che mala fortuna!*»... Я, в сущности, раньше никогда не задумывался над этим. И теперь старался относиться к этому легко и не причинять беспокойства окружающим. Вероятно, это никогда не помешало бы мне, если бы не встреча с Брет... Я думаю, ей просто захотелось невозможного. Люди всегда так. Черт с ними, с людьми. Католическая церковь замечательно умеет помочь в таких случаях. Совет хороший, что и говорить. Не думать об этом. Отличный совет. Попробуй как-нибудь последовать ему. Попробуй» (Хемингуэй 1981: 485).

Время другое, обстоятельства разные, а трагедия одна у Джека Барнса и Михаила Лунина!

* * *

Еще Оже заметил, что, вернувшись из Вильны, Лунин был чем-то озабочен, говорил о желании сделаться отшельником, заявлял, что ему нужны уединение и пустыня (Оже 1877: 527).

У «друга Марса, Вакха и Венеры» впереди было тридцать лет безбрачия, бездетности, одиночества и... католичества.

Не этот ли роковой выстрел сделал Лунина Луниным, таким, каким мы его знаем? Да знаем ли мы его? Знал ли кто вообще этого гордого независимого человека со странностями? Прежде всего бросался в глаза его уединенный образ жизни. Он не пожелал переехать в новый Читинский острог, куда перевели всех декабристов, но остался жить на территории тюрьмы в отдельной избушке. «Лунин никогда не хотел иметь ничего общего с товарищами своего заключения и жил всегда особняком» (Трубецкой 1983: 303). «Мишель выходил мало; нужно было постучать в дверь, прежде чем войти к нему... в своих дуэлях раскаивался» (Лунин 1987: 291).

«Мир, которого никто отнять не может, следовал за мною на эшафот, в казематы, в ссылку», — писал Лунин сестре (Лунин 1987: 9-10). Никто не мог не только отнять внутренний мир у Лунина, но и постичь его. Сам декабрист признавался в этом: «Живу с людьми, которые видят и не понимают меня...» (Лунин 1987: 6). Не понимала и сестра. В стихотворении о погибшем брате она писала:

Его жизнь была безупречна

До той прискорбной поры,

Когда ум его был охвачен

Увлечением демагогией.

(Лунин 1987: 288)

Это написала та самая «дражайшая», к которой были обращены его «Письма из Сибири». Она полагала, что Лунин искупил это «увлечение демагогией»,

Перенеся свое ужаснейшее несчастье

С совершенным стоицизмом

И героизмом  христианина.

(Лунин 1987: 288)

Сестра, как выясняется, ничего так и не поняла, искренне считая, что сибирская каторга и ссылка явилась «самым ужасным» несчастьем для брата, которое он вынужден переносить «с совершенным стоицизмом и героизмом христианина».

В действительности та роковая беда, которая изменила весь личностный строй Михаила Лунина и обрекла его на безбрачие, религиозный мистицизм, одиночество и яркую политическую бескомпромиссность, случилась в тот день, когда он, кусая губы, острил, лежа под хирургическим скальпелем.

Но безбрачие, бездетность, одиночество — все это было побеждено Подвигом (Сафонов 1993: 1-205).

БИБЛИОГРАФИЯ

Завалишин 1880 — Завалишин Д.И. Декабрист М.С.Лунин. // Исторический вестник. 1880. № 1.

Лунин 1987 — Лунин М.С. Письма из Сибири. М., 1987.

Лунин 1988 — Лунин М.С. Сочинения, письма, документы. Иркутск, 1988.

Львов 1986 — Из воспоминаний Л.Ф.Львова // В потомках ваше имя оживет. Иркутск, 1986.

Оже 1877 — Воспоминания И. Оже. // Русский архив. 1877. №4. С. 519-541.

Окунь 1962 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1962. * Окунь 1985 — Окунь С.Б. Декабрист М.С.Лунин. Л., 1985.

Свистунов 1871 — Свистунов П.Н. Отповедь. // Русский архив. 1871. №4.

Радзинский 1982 — Радзинский Э.С. Лунин, или Смерть Жака, записанная в присутствии хозяина. Пьеса. М., 1982.

Толстой 1992 — Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1992. Т. 10.

Трубецкой 1983 — Трубецкой СП. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1983. Т. 1.

Хемингуэй 1981 — Хемингуэй Э. Собр. соч. Т. 1. М., 1981.

Эйдельман 1970 — Эйдельман Н.Я. Лунин. М., 1970.

Эйдельман 1987 — Эйдельман Н.Я. Обреченный отряд. М., 1987.

0

45

https://img-fotki.yandex.ru/get/769660/199368979.53/0_1fde84_876fa6d3_XXXL.jpg

0

46

https://img-fotki.yandex.ru/get/9220/199368979.53/0_1fde97_86cd5b5c_XXXL.jpg

М.С. Лунин. "Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года". 1838 г. ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 61. Л. 107. Копия рукой сибирского знакомого М.С. Лунина. Экземпляр, изъятый при повторном аресте декабриста в 1841 г.

0

47

https://img-fotki.yandex.ru/get/222565/199368979.53/0_1fde98_a93462c_XXXL.jpg

М.С. Лунин. "Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года". 1838 г. ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 61. Л. 107 об. Копия рукой сибирского знакомого М.С. Лунина. Экземпляр, изъятый при повторном аресте декабриста в 1841 г.

0

48

https://img-fotki.yandex.ru/get/230197/199368979.53/0_1fde99_31e06583_XXXL.jpg

М.С. Лунин. "Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года". 1838 г. ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1826. Д. 61. Ч. 61. Л. 108. Копия рукой сибирского знакомого М.С. Лунина. Экземпляр, изъятый при повторном аресте декабриста в 1841 г.

0

49

https://img-fotki.yandex.ru/get/118982/199368979.53/0_1fde8f_58fbe673_XXXL.jpg

Показания М.С. Лунина. 8 апреля 1826 г., Варшава. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 355. Л. 11.

0

50

https://img-fotki.yandex.ru/get/479589/199368979.53/0_1fde90_7f8c16b7_XXXL.jpg

Показания М.С. Лунина. 8 апреля 1826 г., Варшава. ГА РФ. Ф. 48. Оп. 1. Д. 355. Л. 11 об.

0


Вы здесь » Декабристы » Декабристы. » Лунин Михаил Сергеевич.