Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Волконская (Раевская) Мария Николаевна.


Волконская (Раевская) Мария Николаевна.

Сообщений 1 страница 10 из 54

1

МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛКОНСКАЯ

https://img-fotki.yandex.ru/get/247911/199368979.55/0_1fe75c_4dd0e485_XXL.jpg

Неизвестный художник (Олешкевич ?). Портрет Марии Николаевны Раевской. 1824 г.

Жена декабриста князя Сергея Григорьевича Волконского, добровольно разделившая с ним ссылку.

Дочь известного героя 1812 года, Н.Н. Раевского , она в 18 лет, по воле отца, вышла замуж за генерала князя С.Г. Волконского, бывшего гораздо старше ее.
Как и жены других декабристов, она узнала о существовании тайного общества только тогда, когда большинство заговорщиков уже было в крепости.
Больная, едва оправившаяся от тяжелых первых родов, Волконская сразу, без колебаний, не только стала на сторону мужа и его товарищей, но и поняла, чего требует от нее голос долга.
Когда стал известен приговор, она решила, что последует за мужем в Сибирь, и осуществила это решение вопреки всем препятствиям, исходившим от семьи Раевских и от правительства.
"Никто (кроме женщин) не смел показывать участия, произнести теплого слова о родных и друзьях... Одни женщины не участвовали в этом подлом отречении от близких". Так определяет общественное настроение после 14 декабря Герцен .

Николай I, тотчас после казни пяти декабристов, писал:"Этих женщин я больше всего боюсь", а много лет спустя сказал:"Они проявили преданность, достойную уважения, тем более, что столь часто являлись примеры поведения противоположного".
Но в разгар преследования декабристов император был крайне недоволен этой преданностью.

Вопреки закону, разрешавшему женам ссыльнокаторжных ехать вслед за мужьями, каждая из них должна была добиваться отдельного позволения, причем безусловно запрещалось брать с собой детей.
Волконская обратилась с письмом прямо к государю и получила от него собственноручную записку, где сквозь вежливость сквозят угрозы.
Оставив сына у сестры Волконского, она в декабре 1826 г. пустилась в путь.
В Иркутске ее встретил губернатор Цейдлерт, имевший тайное предписание "употребить всевозможные внушения и убеждения к обратному отъезду в Россию жен преступников". Волконская не вняла этим внушениям и подписала бумагу, где было сказано: "Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается естественно причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет уже признаваема не иначе, как женой ссыльнокаторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать ее от ежечасных могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут в том как будто некоторое право считать жену государственного преступника, несущую равную с ними участь, себе подобной".
Это было напрасное запугиванье, так как за все время своего двадцатидевятилетнего пребывания в Сибири Волконская если и подвергалась оскорблениям, то никак не со стороны уголовных каторжан, которые относились к декабристам и к их семьям с глубоким уважением.
Гораздо страшнее отречения от прав был краткий второй пункт подписки: "Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне".
Но у этих первых героинь русской истории XIX в. хватило мужества пренебречь и этой угрозой, которая, впрочем, никогда не была приведена в исполнение.
В Нерчинске от Волконской была отобрана вторая подписка, отдававшая ее в распоряжение коменданта Нерчинских заводов. Он не только определял ее встречи с мужем, но наблюдал за ее личной жизнью, прочитывал всю ее переписку, имел реестр ее имущества и денег, которые выдавал ей по мере надобности, но не свыше сначала 10000 рублей ассигнациями в год; потом эту сумму сбавили до 2000.
Никакие трудности и внешние унижения не могли сломить энергии, питавшейся глубокой религиозностью, героическим чувством долга и сознанием, что уже одно присутствие жен в оторванной от мира каторжной глуши не только придает нравственную силу их мужьям, но и отрезвляюще действует на облеченное безграничной властью начальство.

«Нет такой жертвы, - писала кн. М.Н. Волконская родным из Нерчинска, - которой я не принесла бы, чтобы разделять участь моего мужа».

Барон Розен в своих записках так характеризует Волконскую:"Молодая, стройная, более высокого, чем среднего роста, брюнетка с горящими глазами, с полусмуглым лицом, с гордой походкой, она получила у нас прозванье дева Ганга. Она никогда не выказывала грусти, была любезна с товарищами мужа, но горда и взыскательна с комендантом и начальником острога".

Волконская нашла мужа в Благодатском руднике и поселилась рядом с ним, вместе с своей подругой, княгиней Е. Трубецкой, в маленькой избушке. Бодро и стойко исполняли они свой долг, облегчая участь не только мужей, но и остальных узников.
К концу 1827 г. декабристов перевели в Читу, где вместо работы в рудниках их заставляли чистить конюшни, молоть зерно на ручных жерновах.
В 1830 г. их перевели на Петровский завод, где нарочно для них был выстроен большой острог; там разрешили поселить и жён их. Камеры были тесные и тёмные, без окон; их прорубили после долгих хлопот, по особому Высочайшему разрешению.
Но Волконская была рада, что может жить там с мужем, в их каморке, которую она украсила, чем могла; по вечерам собирались, читали, спорили, слушали музыку.
В 1837 г. Волконского перевели на поселение в село Урик, под Иркутском, а в 1845 г. ему позволили жить в самом Иркутске.

Эта вторая половина ссылки была бы гораздо легче первой, если бы не постоянная тревога за детей. Из четверых, родившихся у неё в Сибири, остались в живых только сын и дочь, и их воспитание наполняло её жизнь.
В 1847 г., с назначением генерал-губернатора Н.Н. Муравьёва , их положение улучшилось.

По восшествии на престол Александра II последовала амнистия; Волконский с семьей вернулся на родину.

В 1863 г. Волконская умерла от нажитой в Сибири болезни сердца.

После неё остались записки, замечательный по скромности, искренности и простоте человеческий документ. Когда сын Волконского читал их в рукописи Некрасову , поэт по несколько раз в вечер вскакивал и со словами: "Довольно, не могу", - бежал к камину, садился к нему, схватясь руками за голову, и плакал, как ребёнок. Эти слёзы сумел он вложить в свои знаменитые, посвящённые княгине Трубецкой и Волконской поэмы, на которых воспиталось несколько поколений русских женщин.
Благодаря Некрасову, пафос долга и самоотвержения, которым была полна жизнь Волконской и ее подруг, навсегда запечатлелся в сознании русского общества. Картины, полные особенно красивого трагизма, разговор с губернатором, прощанье Волконской с отцом, прощальный приём у княгини Зинаиды Волконской в Москве, разговоры с Пушкиным, дорожные встречи, наконец, сцена в Благодатском руднике, где Волконская, стоя на коленях, целует оковы на ногах мужа - всё это Некрасов взял прямо из жизни. И те слова, которые Некрасов вложил в уста княгине Трубецкой, "но сталью я одела грудь", применимы и к Волконской.

Недаром Н.Н. Раевский, со всей суровостью человека военной дисциплины пытавшийся удержать дочь от поездки в Сибирь, сказал перед смертью, указывая на её портрет: "Это самая удивительная женщина, которую я знал".
Ее написанные на французском языке "Записки" изданы её сыном с переводом, приложениями и комментарием (Санкт-Петербург, 1904). - См. "Записки С.Г. Волконского"; В. Покровский "Жёны декабристов"; П. Щёголев статья в сборнике "К свету". А. Тыркова.

0

2

https://img-fotki.yandex.ru/get/247911/199368979.55/0_1fe756_b4d45238_XXL.jpg

Портрет Марии Николаевны Раевской. 1820-е гг. Неизвестный художник первой половины XIX века.

0

3

"Я ЛЕТАЮ НА СОБСТВЕННЫХ КРЫЛЬЯХ".

Владислав Романов. Альманах «Факел», 1990г.

Из письма княгини Марии Николаевны Волконской своему отцу, прославленному генералу 1812 г., Николаю Николаевичу Раевскому. 21 декабря 1826 г.:

«Мои добрый папа, вас должна удивить та решительность, с которой я пишу письма коронованным особам и министрам, но что вы хотите — нужда и беда вызвали смелость и в особенности терпение. Я из самолюбия отказалась от помощи других. Я летаю на собственных крыльях и чувствую себя прекрасно».

Оставалось несколько дней до отъезда Марии Николаевны в Сибирь, к мужу, декабристу Сергею Григорьевичу Волконскому. Что мы знаем о Марии Николаевне? Не той, некрасовской, поднятой на котуры, почти недосягаемой, а реальной, живой, поначалу худенькой, угловатой, а потом прекрасной и таинственной?! Как это все произошло? Можно ли проследить это преображение души, прочесть ее историю, хотя бы ее начало, кем она могла стать и кем не стала, и почему? И еще множество вопросов, порой незначительных, но в них и наши надежды.

Нам надо сейчас непременно знать, что это значит: «летать на собственных крыльях и чувствовать себя прекрасно». Знать, чтобы заново обрести это давно утерянное, позабытое нами чувство.

ДЕТСТВО

Эпоха началась с отцеубийства. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. Павел I был задушен в своей спальне. На трон взошел его сын Александр I, благословивший это злодеяние. И хотя многие в Петербурге и Москве встретили с радостью это известие, ожидая лучших перемен, но для всякого честного человека такая насильственная смена монархов прибавляла и привкус душевной горечи. На зле добра не построишь.

Для полковника Николая Николаевича Раевского Павел I был не более как самодур и тиран. 10 мая 1797 г он без всяких причин повелел исключить его со службы. И что делать 26-летнему полковнику, который в жизни ничего больше не умел? Посудите сами. В три года он уже был зачислен на военную службу в лейб-гвардию Преображенского полка в Петербурге, в шесть лет ему присвоено звание сержанта, а в пятнадцать — гвардии прапорщик Раевский уже в действующей армии под началом двоюродного дяди, знаменитого екатерининского вельможи, генерал-фельдмаршала Григория Александровича Потемкина. Еще через год Раевский участвует в русско-турецкой войне. Через два года он командует казачьим полком, а в двадцать три он уже полковник, командир Нижегородского полка драгун. В том же 1794 г. Раевский женится на дочери бывшего библиотекаря Екатерины II и внучке Ломоносова Софье Алексеевне Константиновой. Женится по естественной симпатии, увлекшись пылкой и темпераментной девицей, и вот после трех лет счастия такой форс-мажор: отставка! Какое же мнение мог иметь Раевский о Павле I? И ему ли не радоваться переменам?

Александр I, едва вступив на престол, тотчас Раевского облагодетельствовал. Он не только вернул его в армию, но и пожаловал чин генерал-майора. И что же Раевский?.. Он просит... отставку. Дерзость неслыханная, прошение равносильно отказу от благодеяния. И это в тот момент, когда Наполеон требует от России полного разрыва с англичанами, на что Александр, естественно, не пойдет, а это значит: война.

Что же заставило Раевского просить от ставки? Не устройство же семейных дел и имения, как он указывал в рапорте? Монарх мог и обидеться, но он только заступал на престол и, сделав вид, что обидного намека не усмотрел, отставку разрешил.

Сейчас приходится лишь гадать, что послужило действительным поводом к такому решению Раевского. То ли обида на Павла еще не прошла, то ли бравый офицер, прошедший хорошую выучку Потемкина, не привык принимать генеральские аксельбанты, как милостыню, да и не это главное для нас. Важен характер будущего героя 1812 г.— противоречивый, резкий, своевольный, в чем-то даже тиранический, и понимание этого характера очень существенно в рассказе о Марии Николаевне, ибо все в доме Раевских проходило под знаком этого характера, все решения принимались только с согласия главы семейства, да и дети, вольно или невольно, многое унаследовали от отца. Его не просто слушались, его боготворили в доме, и первого внука обязательно называли в честь отца и деда Николаем. Любовь к отцу у всех детей, даже у старшего, Александра, который, казалось, вообще мало кого любил в своей жизни, была той святыней, разрушить которую не могло ничто. Далее мне придется не раз говорить об этом, ибо искать разгадку многих поступков Марии Николаевны невозможно, не зная, сколь велико было влияние Раевского-старшего на дочь.

До сих пор существуют две даты рождения Марии Николаевны. Одна — 25 декабря 1805 г., другая — 1 апреля 1807 г. Обе даты имеют свои подтверждения. В научных изданиях последних лет указывается первая дата, мне же думается, наиболее вероятней все же — 1807 г. Об этом, во-первых, говорит сама Мария Николаевна. Рассказывая о муже в своих «Записках», она сообщает, что «он был старше меня лет на двадцать...» Сергей Григорьевич Волконский родился в 1788 г. и, следовательно, был старше Марии Николаевны на 19 лет, если исходить из того, что она родилась в 1807 г. Известно, что скончалась Мария Николаевна 10 августа 1863 г. на 56-м году жизни, что подтверждает именно 1807 г. Мы также знаем, что ее сестра Елена родилась в 1804 г. болезненной, со слабым здоровьем, и Раевские очень тревожились, выживет ли она. Вряд ли вслед за Еленой могла появиться сразу и Мария, ибо в 1806 г. родилась Софья, которая, по отзывам Марии Николаевны, была ее старше. Поэтому за год рождения мы берем 1807-й.

Мария Николаевна была младшей в семье Раевских, шестым ребенком, а младшая дочь исстари любимица отца. Подобно сверстницам своего круга, Мария получила блестящее домашнее образование. Она прекрасно играла на рояле и пела, знала несколько иностранных языков. Дочь известного драматурга той поры Василия Капниста Софья Васильевна Скалон, современница Марии Николаевны, в своих записках подробно описывает это домашнее воспитание и образование:

«Воспитание наше шло таким образом. Нас будили рано утром, а в зимнее время даже при свечах; дядька Петрушка с вечера приготовлял для нас длинный стол в столовой, положив каждому из нас на листе чистой бумаги книги, тетради, перья, карандаши и пр. После длинной молитвы, при которой все мы стояли рядом, один из нас читал ее громко, мы садились на свои места и спешили приготовить уроки к тому времени, когда мать наша проснется; тогда несли ей показывать что сделали, и если она оставалась довольна нами, то, заставив одного из нас прочесть у себя одну главу из евангелия или из священной истории, после чаю отпускала нас гулять...»

Надо сказать, что Мария Николаевна, как и Софья Васильевна, училась вместе со своими сестрами. Софья знала в подлиннике Байрона, а Елена больше тяготела к музицированию. Разучивание новых музыкальных пьес, арий, романсов и для Маши стало одним из страстных увлечений юности.

Гувернантки — француженки и англичанки, няньки и дядьки, учителя составляли во многих дворянских семьях солидный «воспитательский корпус». Но главной средой формирования личности оставалась все же семья. Влияние родителей, старших братьев и сестер было огромно. Софья Алексеевна Раевская росла в семье очень образованной, любовь к знаниям она прививала и детям. Все Раевские хорошо знали литературу и философию (отечественную и зарубежную), недаром многие сверстники высказывали восхищение Екатерине и Александру за их широчайшие знания и смелое неординарное мышление.

Особо хочется остановиться на фигуре Александра Раевского, старшего из сыновей, который, благодаря острому, ироничному уму, пользовался огромным авторитетом у сестер. Достаточно сказать, что под его влиянием находился молодой Пушкин, и, несмотря на последовавший позже разрыв между ними, поэт сохранил до конца своих дней уважение к этой незаурядной личности.

Можно смело сказать, что под влиянием старшего брата сформировался независимый ум Екатерины Раевской, испытала его влияние и Мария Николаевна.

Александр был старше Марии на двенадцать лет. В архиве Волконских сохранились два письма, посланных юной Машей брату, который служил адъютантом при графе Воронцове в Париже. Письма датированы мартом 1816 г. Маше девять лет, и она с нетерпением ждет возвращения брата:

«Мой дорогой брат! ваше последнее письмо принесло нам большую радость, ибо мы узнали из него, что вы находитесь в добром здравии, а главное, предполагаете скоро вернуться, и нам предстоит снова обрести друг друга. Какая это будет радость вновь увидеть вас, ибо мы так долго были лишены вашего братского товарищества...» «Я с огромным нетерпением,— пишет Мария во втором письме,— жду этот миг, когда смогу вновь увидеть вас и самой высказать все то, что не могу выразить на бумаге. Знайте же, что мы уезжаем из Каменки во вторник после пасхи и поедем в Крым. Я заранее радуюсь и надеюсь, что, может быть, вы примете в этом участие, я хочу, чтобы обстоятельства позволили вам осуществить это мое пожелание, которое объединит нас, отчего наше путешествие будет самым приятным и самым веселым! До скорой встречи, мой прекрасный и дорогой брат. Софья и я целуем вас тысячу и тысячу раз».

Прочитав оба отрывка, трудно представить, что их отправитель находится в столь юном возрасте. Несмотря на некоторую наивность интонации, они выдают уже зрелую девушку, пылкую, романтичную, нежную, которая всю силу чувств переносит на брата и в то же время уже умеет изысканным слогом выразить эти чувства. Поневоле хочется спросить вслед за Пушкиным:

Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор?

Оба письма, как и положено традициям того времени, написаны по-французски. Отдавая дань прекрасному домашнему образованию, все же нельзя не заметить не столько умение вести «безумный сердца разговор», этому вполне могли научить гувернантки, сколько готовность его вести. Душа уже пробудилась, живет, жадно впитывая все краски жизни. Важен не сам предмет обожания, важна сама жажда найти, открыть такой предмет, и фигура брата здесь самая уместная и достойная. Ореол героя венчает его, и именно герою она способна посвятить всю себя без остатка. Это чувство потом чуточку погаснет, потускнеет, жизнь найдет ему более тонкую оправу, но вот что удивительно: читая записки, письма Марии Николаевны перед отъездом в Сибирь («Я летаю на собственных крыльях»), угадываешь ту же интонацию, тот же сердечный пыл, ту же жажду нежности.

Мария — младшая в семье, и воспитание ее — насыщение магического кристалла души — идет кругами: отец, мать, братья, сестры, гувернантки. От старшей Екатерины она переняла резкость, категоричность суждений (Маша быстро выросла из романтических иллюзий, из байронизма, что позволило ей о первых опытах Пушкина отзываться весьма снисходительно), от Елены — мягкость, кротость, чувствительность, от Софьи — педантичность, обязательность и аккуратность, страсть к чтению. Нежная, чувствительная по природе, она тянется к Александру и Екатерине, которых объединяют острый ум, скептицизм, ирония. Вот Екатерина Николаевна пишет брату Александру: «Пушкин больше не корчит из себя жестокого, он очень часто приходит к нам курить свою трубку и рассуждает или болтает очень приятно...» И далее: «Его теперешний конек — вечный мир аббата Сен-Пьера. Он убежден, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворят вечный и всеобщий мир и что тогда не будет проливаться иной крови, как только кровь людей с сильными характерами и страстями, с предприимчивым духом, которых мы теперь называем великими людьми, а тогда будут считать лишь нарушителями общественного спокойствия. Я хотела бы видеть, как бы ты сцепился с этими спорщиками...»

Здесь очень важно и то, о чем спорят люди, окружающие юную Марию, и та ирония, которая заключена в словах Екатерины Николаевны. Ни она, ни Александр Раевский не верят в будущее совершенство мира и общества, в их мыслях, суждениях, поступках больше от поколения Базаровых, жестких, прагматичных, нежели от романтиков начала XIX века. Мария Николаевна эту иронию целиком не усвоит, но трезвый и хладнокровный ум, категоричность в ее поступках обнаружить нетрудно. Обожая в детстве и отрочестве старшего брата (позднее ее привязанность постепенно перейдет к более пылкому и сердечному Николаю), она не могла не восхищаться язвительными и парадоксальными суждениями Александра Раевского.

Для полноты душевного здоровья скептицизм и ирония — вещи необходимые. С одними романтическими иллюзиями сибирскую каторгу одолеть было бы невозможно, и запас такого «строительного материала» души Марии Николаевне впоследствии очень пригодится.

Определенно можно сказать, что именно этот «запас прочности» дал ей силы совершить и первый дерзостный поступок: пойти против воли отца, мнения семьи и поехать вслед за мужем. Приветствуя подвиг жен декабристов, мы забываем подчас о причинах, его породивших. Ведь нужны были смелость, отвага, мужество, чтобы одной выступить против целого света, пренебречь запретами отца и брата, которых она так недавно беспрекословно слушалась. Откуда же взялись эти качества?

Как вообще становятся героями? Утверждение, что героем или героиней надо родиться, не только ничего не объясняет, но еще больше запутывает. В бою под Салтановкой в 1812 г., когда французы, превосходя во много раз численностью корпус генерала Раевского, стали теснить его и тень поражения уже, казалось, накрыла его полки, Николай Николаевич приказал семнадцатилетнему Александру взять знамя, схватил за руку одиннадцатилетнего Николку и с возгласом: «Солдаты! Я и мои дети откроем вам путь к славе! Вперед за царя и Отечество!» ринулся под град пуль. Одна из них продырявила Николке панталоны, осколок картечи сильно ударил генерала в грудь. Но этого мгновения было достаточно, чтобы вывести корпус из замешательства. Грянуло многоголосое «ура!», и солдаты вмиг выбили втрое превосходящего противника с Салтановской плотины, обратив его в бегство. Такого гренадеры Наполеона еще не видели. Раевский явил себя героем в этом эпизоде. Он как бы накапливал «энергию героизма» еще со времен Павла, когда без дела сидел у себя в имении, когда вместе с Багратионом терпел поражение под Фридландом. А под Салтановкой и Смоленском его геройские деяния воодушевляли всю армию.

Этот момент накопления шел в душе и Марии Николаевны. Начиная с самого детства, она словно готовила себя к взлету. Характер набирал силу, и это чувствовали многие. Недаром в 1820 г., путешествуя с семьей Раевских, Пушкин обратил внимание именно на Машу, задумчивую, тихую девочку, точно угадав в ней этот будущий бунт. Даже возникла легенда о безответной любви, и немало стихотворных строк поэта было ей посвящено. Недаром именно Мария Николаевна привлекла внимание и еще одного незаурядного человека, героя Отечественной войны 1812 г. князя Сергея Григорьевича Волконского.

НОВАЯ ЖИЗНЬ

«Я вышла замуж в 1825 году за князя Сергея Григорьевича Волконского, вашего отца, достойнейшего и благороднейшего из людей», — пишет в начале своих «Записок» Мария Николаевна и затем в конце их еще раз повторит этот эпитет — «благороднейший». И это не просто обязательная фраза.

Декабристы (а уточняя, скажем, лучшая их часть) были действительно людьми исключительными, исключением из общего числа, ибо и в те времена достаточно было карьеристов, казнокрадов, взяточников, подлецов. И благороднейший человек, князь Сергей был все же фигурой скорее исключительной, а не типичной. Вот лишь несколько примеров:

В 1815 г. Волконский, будучи уже генерал-майором, командиром корпуса, вступается за своего обер-провиантмейстера Олова, которого губернатор Житомира, где квартировал корпус Волконского, поляк Гажицкий хотел переселить с лучшей квартиры в худшую. Жена Олова была на сносях, и последний, встретив князя Сергея Григорьевича, пожаловался ему. Волконский потребовал оставить Олова на прежней квартире, Гажицкий настаивал на своем. Вспыхнула ссора, Гажицкий вызвал Волконского на дуэль, причем губернатор считался в обществе стрелком первоклассным, Волконский вызов принял, они стрелялись и, к счастью, оба не пострадали. Но сам факт говорит о многом.

Служа под началом генерала Винценгероде, Волконский вступился за офицера, которому генерал дал пощечину за то, что офицер притеснял немцев (дело происходило в Германии, когда шла война против Наполеона). Волконский отважился указать генералу на его проступок. «Но это не офицер, а простой рядовой!» — стал уверять генерал. «Да и в этом случае было бы ваше действие предосудительно, — горячился Волконский, — а вы нанесли такую обиду офицеру». «Неужели?» Тогда добрый старик... сказал: «Да, я невольно обидел офицера, но постараюсь это поправить; позовите мне этого офицера». Когда его привели, он ему сказал: «Я неумышленно пред вами виноват... мой... поступок не могу другим поправить, как предложить дать вам сатисфакцию поединком». «Но, к сожалению, — продолжает в своих «Записках» Волконский, — этот офицер не понял благородного поступка начальника и, к стыду моему, ответил: «Генерал! Не этого я от вас прошу, но чтоб, при случае, не забыли меня представлением». Тут уже я покраснел за соотечественника. Этот анекдот выставляю не в пользу свою, но чтоб выказать благородство чувств Винценгероде».

Оба этих факта рельефно очерчивают благородный лик князя Сергея, его по разительную честность и справедливость. Он всегда помнил, как должно поступать человеку, умел совладать с той животной природой, которая тянет человека вниз, призывает заботиться только о себе. «Накануне Лаонского дела, — пишет он в «Записках», — я получил пакет на собственное мое имя, по содержанию которого я вызывался в главную квартиру. Тут был я в недоумении накануне ожидаемого сражения как мне удалиться, и я решился объявить о полученном мною вызове по окончании сражения, как я выше сказал, два дня кряду сражение продолжалось, и мне приходилось быть в довольно сильном огне, и хотя я без хвастовства скажу, что я не из трусливого десятка, но внутренне я себе говорил ну не дурак ли я, вчера мог бы выехать, объявив о вызове, мною полученном, а теперь того и смотри, что убьют или, что еще хуже, попаду в калеки на всю жизнь и уже поклялся самому себе, что едва кончится сражение, то доложу Винценгероде о полученном мною предписании и, не отлагая, в путь».

По прошествии многих десятков лет Волконский находит в себе мужество, не красуясь, описать естественные свои мысли, предназначенные только себе и никому другому, характеризующие его не как героя, а как обычного человека. Он делает это не для того, чтобы потрафить читателю вот посмотрите, я такой же, как вы, и так же боялся, когда приходилось быть под огнем. Он делает это ради самой правды чувств правды обстоятельств и своих поступков. Эта правда и являла собой высоту человеческого достоинства, высоту благородства князя Сергея. Эта правда и привела его в круг декабристов.

Таков был избранник Марии Николаевны. Свадьба состоялась в январе 1825 г. Они прожили год, а из него всего лишь несколько месяцев были вместе. Но даже за это время Мария Николаевна не могла не почувствовать, не ощутить всю красоту души своего избранника. Она быстро поняла, что не только ради «блестящей будущности» родители выдали ее за князя Волконского. Ее мужем стал один из лучших людей своего времени, и выбор отца в этом смысле был точен.

Безусловно, ей трудно было покидать родной дом, сестер и беззаботную счастливую жизнь, которая ее окружала. Оттого в первых письмах ее еще столько грусти, тоски по дому.

«13 июня 1825 года, Одесса. Дорогая Катенька! Ты пишешь о своих занятиях по хозяйству, что сказала бы ты, видя, как я хожу каждый день на кухню, чтобы наблюдать за порядком, заглядываю даже в конюшни, пробую еду прислуги, считаю, вычисляю, я только этим и занята с утра до вечера и нахожу, что нет ничего более невыносимого в мире.

Если папа в Киеве — умоляй его приехать к нам, я все приготовила к его приезду, велела повесить занавески и меблировать комнаты, так же, как в помещении Орловых и братьев. Приезд их для меня был бы праздник, особенно Александра. Как я была огорчена тем, что он отказался от этого путешествия. M-mе Башмакова все время восхваляет его и тебя. Она как нельзя более предупредительна и должна считать меня очень угрюмой, так как я вообще совсем не любезна от природы, а теперь меньше, чем когда-либо».

Варвара Аркадьевна Башмакова, жена полковника Башмакова, чиновника особых поручений при графе М. С. Воронцове, опекала молодую жену Волконского. Это письмо довольно подробно раскрывает состояние Марии Николаевны. От полной беззаботности, от жизни, которая, казалось бы, только в том и состояла, чтобы получать радости и удовольствия, восемнадцатилетняя девушка вдруг погрузилась в круг ежедневных забот. А вот письмо из Умани брату Николаю: «Дорогой Николай, приезжай к нам, как только сможешь, мы здесь очень одиноки (у М. Н. гостит ее сестра Софья. — В.Р.), погода отвратительная, нет возможности выходить, и мы заперты в трех маленьких комнатах, так как дом еще не готов...»

Волконского нет, он на учениях. И вся эта грусть и хандра вполне естественны. Но в письмах за чередой грустных ноток проскальзывает уже и некоторая гордость за свое новое положение хозяйки дома. Мария Николаевна об этом не забывает, сообщая сестре и о кухне, и о конюшне, и о прислуге, и о денежных счетах. Так что словам о невыносимости менее всего стоит доверять. И сообщение брату о новом доме — тоже черточка нового облика.

Меняется и стиль писем, их тональность, они становятся энергичней, напористей, ведь взрослеет, меняется сам автор этих писем. Рвется ниточка, связывавшая Марию Николаевну с родительским домом, что ж, это и трудно, и болезненно, но в письмах говорит уже наполовину княгиня Волконская. Но вот эта тоска по дому, эти, еще детские, слезы будут потом вытащены на свет сестрами и отцом, как доказательство нелюбви Маши к мужу. Так удобнее будет им оправдать в глазах света дочь, если они убедят ее не ехать вслед за Волконским в Сибирь. В какой-то миг старый генерал в это уверовал, ибо себя считал виновником всех несчастий дочери, ведь знал он о принадлежности Волконского к тайному обществу, знал и все-таки дал согласие на брак. Да и жена, и дочери уверяли его в том, что брак этот совершился не по любви. Здесь сказались отчасти и зависть сестер, и слепота материнской любви, нам ли судить их за это. Марии Николаевне же предстояло еще вступить в эту борьбу, борьбу неравную, изнурительную. И вот здесь-то и явились вдруг в ее характере все те качества, о которых уже говорилось: и достоинство, и честь, и мужество. Огромная энергетическая духовная сила всего рода Раевских, таившаяся до поры до времени, перелилась в хрупкую восемнадцатилетнюю женщину, которая, точно продолжив военную стезю Раевских, стала девой-воительницей. Ее «курганная высота», на которой отличился генерал Раевский в час Бородинской битвы, была еще впереди.

«Я ДОСТИГЛА ЦЕЛИ СВОЕЙ ЖИЗНИ»

В конце декабря князь Сергей привез жену в имение Раевских, Болтышку, под Киевом. Мария Николаевна ждала первенца. Он уже знал, что полковник П. И. Пестель арестован, но не знал о событиях 14 декабря 1825 г. Генерал Раевский поведал зятю о них и, предчувствуя, что арест может коснуться и князя, предложил ему эмигрировать. Волконский от этого предложения сразу же отказался, ибо бегство для героя Бородина было бы равносильно смерти.

В начале января 1826 г. Мария Николаевна родила первенца, которого, по семейной традиции, решено было назвать Николаем. Молодая мать заболевает родильной горячкой и о дальнейших событиях вплоть до апреля 1826 г. ничего не знает.

А события тем временем следуют одно за другим. Арестованы Орлов, Волконский, сыновья Раевского. Сам Николай Николаевич едет хлопотать за родственников в Петербург, но к его приезду сыновей отпускают, за ними ничего нет. Утешительно и положение Михаила Орлова, за него ежечасно хлопочет его брат Алексей, второй человек в новом правительстве Николая I. А положение Волконского осложняется еще и тем, что он не хочет давать показания на своих товарищей, и царь в сильном гневе, который обрушивает на голову старого генерала, попробовавшего похлопотать за зятя.

Лишь возвратившись в апреле в Болтышку, Раевский обо всем известил дочь, прибавив, что Волконский «запирается, срамится» и прочее. И конечно, отец сразу же объявил ей, что не осудит ее, если она решит расторгнуть брак с Волконским.

Можно лишь представить себе, каково было все это услышать молодой женщине, измученной долгой болезнью. Раевский, верно, и рассчитывал на то, что она снова покорится воле родителей, но произошло наоборот. Дочь взбунтовалась. Как ее ни отговаривают, она едет в Петербург, добивается свидания с мужем, наносит визиты родственникам мужа, утешая их и мужественно ожидая приговора.

До этого момента она ничего не знала ни о тайных обществах, ни о том, чем занимался Волконский, но узнав, не пришла в ужас, отчаяние, как ее родители. Она впервые начинала понимать своего мужа, осмысливать ту его деятельность, которая была от нее скрыта.

Александр Раевский, горячо любимый брат и кумир юности, насильно увозит ее из Петербурга, обрывая общение Марии Николаевны с семьей мужа. Он увозит ее к тетке, графине Браницкой, где она оставила своего сына.

Любопытны подробности изнурительной борьбы Александра Раевского с сестрой за то, чтобы лишить ее свиданий и всяких связей с мужем. Одновременно с хлопотами о свидании сестры с Волконским он пишет письмо Бенкендорфу с просьбой не допускать этого свидания, а если все-таки оно состоится, то прежде дать встречу с Волконским графу Алексею Орлову, который изложит условия, на которых это свидание должно состояться. Выставлялись следующие условия: утаить от Марии Николаевны степень своей виновности и употребить все свое влияние, чтобы заставить ее уехать из Петербурга к сыну и там ждать решения судьбы мужа.

Увы, Волконский вынужден был принять эти условия. Кроме того, Александр уведомил сестру Волконского Софью Григорьевну, что письма ее к Марии Николаевне им вскрываются и до адресата не доводятся.

Таким образом, решение Маши уехать из Петербурга продиктовано прежде всего просьбой мужа, князя Волконского. Но и ей она бы не подчинилась, понимая, что просьба эта — лишь забота о ней, но внезапно поднимается температура у сына Николино, о чем сообщает графиня Браницкая, и Александр использует этот случай — уговаривает Машу уехать из Петербурга.

Даже по этому небольшому эпизоду видно, сколь решительно Мария Николаевна была настроена находиться рядом с мужем и разделять все огорчения его незавидной участи и почему Александру пришлось прибегнуть к столь изощренным приемам, чтобы разлучить их.

А в имении Браницкой ее ждало заточение на несколько месяцев — с апреля по август. И все это время она была лишена известий о муже.

Но эти месяцы не прошли даром. В душевном одиночестве, думая о муже, Мария Николаевна как бы рождалась заново. Потребовалась огромная духовная работа, чтобы определить свое отношение к «преступлению» Сергея Григорьевича, понять его, прийти к единственному выводу: что бы его ни ожидало, быть рядом с ним. Это решение тем более ценно, что Мария Николаевна выстрадала его. Если А Г. Муравьева, Е И. Трубецкая и другие жены декабристов не были скованы столь жесткими домашними оковами, были вольны общаться друг с другом, находили поддержку друзей, родственников, всех сочувствующих бунту, то Волконская была вынуждена в одиночку бороться за свой смелый выбор, отстаивать его и даже пойти на конфликт с самыми близкими, любимыми ею людьми. Недаром декабрист М. Лунин назовет Раевских «трусливым семейством», имея в виду их решительное сопротивление отъезду Марии Николаевны.

А Раевские были уверены в том, что Машенька выполнит их волю. Они уже подыскивали ей место жительства с ребенком, о чем свидетельствует письмо Александра Раевского сестре Екатерине: «Не отнесись легко к вопросу о месте жительства Маши и о враче для ее ребенка. Помни, что в этом ребенке все ее будущее, помни о страшной ответственности, которая падет на нас, если мы не примем всех мер предосторожности, какие в нашей власти. Мы должны строго руководствоваться наиболее благоприятными вероятностями, а они все или за кн. Репнину, или за Одессу. Что касается ее самой, ее воли, то, когда она узнает о своем несчастье, у нее, конечно, не будет никаких желании. Она сделает и должна делать лишь то, что посоветуют ей отец и я...»

«Она сделает и должна делать лишь то, что посоветуют ей отец и я...» — это суждение характеризует не только Александра Раевского. Оно в немалой степени рисует нам и положение женщины в начале XIX века. И то, что сделали жены декабристов, и прежде всего Мария Волконская, явило для русского общества событие необычайное, возможно, не менее значительное, чем само восстание.

12 июля 1826 г. подследственным объявили приговор. Сергей Григорьевич Волконский был осужден по первому разряду на 20 лет каторги. 26 июля его отправили в Сибирь. И лишь через несколько недель Александр Раевский рассказал сестре о случившемся. Он собирался в Одессу и попросил Марию Николаевну ничего не предпринимать до его возвращения. Он уехал, оставив Волконскую на попечение сестре, Софье. Уехал, уверенный, что все будет так, как хочет он...

Но едва экипаж скрылся из виду, Волконская спешно стала укладываться, заявив, что поедет в Яготин, Полтавской губернии, в имение брата мужа князя Репина. Софи тотчас оповестила отца. До Яготина Марию Николаевну сопровождали мать и сестра. Вручив ее князю и его жене, они со слезами на глазах уехали.

Вместе с князем Николаем Григорьевичем Репниным и его женой Волконская отправилась в Петербург. Мария Николаевна забрала в столицу и сына. Остановилась она в доме свекрови, княгини Александры Николаевны Волконской, на Мойке (в квартире, где через одиннадцать лет умирал Пушкин).

Мария Николаевна приехала в Петербург 4 ноября. А за две недели до ее приезда в столицу прибыл ее отец, Николай Николаевич. Он встретился с царем, которому верноподданнически объявил, что будет удерживать дочь «от влияния эгоизма Волконских». С «бабами Волконскими» у генерала отношения весьма натянуты.

Мария Николаевна пишет прошение государю отпустить ее к мужу, ждет ответа почти месяц. Вечером 21 декабря получен благожелательный ответ Николая I, а уже в 4 часа утра 22 декабря 1826 г., оставив ребенка свекрови, она выезжает в Москву. Хочется отметить и этот факт: своего ребенка она оставляет не матери, а свекрови.

Настолько сильна вражда родного дома, сильно неприятие ее поступков, что Мария Николаевна оставляет своего первенца человеку, с которым она даже мало знакома. Что ж, она решилась и на это, уверенная в своей правоте. Какой силой души надо было обладать, чтобы вынести эту вражду и уехать, не простившись с близкими?!

Вспомним восторженную Машеньку, пишущую письма своему горячо любимому брату... Сколь разнятся поступки Марии Волконской от поступков Маши Раевской. А ей всего лишь девятнадцать лет.

В Москве она на несколько дней останавливается у княгини Зинаиды Волконской (дом З. Волконской дважды перестраивался, ныне там находится Елисеевский магазин ), давшей в честь ее знаменитый вечер, на котором были А. С. Пушкин, Д. В. Веневитинов и другие известные люди России. И в канун нового, 1827 г., когда в московских домах шли балы, звенели бокалы, она покидала Москву. Ей казалось — навсегда. Отцу она сказала, что на год, ибо он обещал проклясть ее, если она не вернется... Он чувствовал, что более не увидит ее.

Из всей семьи Раевских лишь три человека — отец, Екатерина и Елена — позже смогли понять, каждый по-своему, поступок Марии Николаевны. Отец 2 сентября 1826 г. писал дочери: «Муж твой виноват перед тобой, пред нами, пред своими родными, но он тебе муж, отец твоего сына, и чувства полного раскаяния, и чувства его к тебе, все сие заставляет меня душевно сожалеть о нем и не сохранять в моем сердце никакого негодования: я прощаю ему и писал ему прощение на сих днях...»

В апреле 1827 г. он пишет дочери Екатерине: «Неужто ты думаешь, мой друг Катенька, что в нашей семье нужно защищать Машеньку. Машеньку, которая, по моему мнению, поступила хотя неосновательно, потому что не по одному своему движению, а по постороннему влиянию действует, но не менее она в несчастии, какого в мире жесточе найти мудрено, мудрено и выдумать даже. Неужто ты думаешь, что могут сердца наши закрыться для нее? Но полно и говорить об этом. В письмах своих она все оправдывает свой поступок, что доказывает, что она не совсем уверена в доброте оного. Я сказал тебе, мой друг, один раз: ехать по любви к мужу в несчастии — почтенно. Не будем возвращаться к этому предмету. Дай бог, чтобы наша несчастная Машенька осталась в этом заблуждении, ибо опомниться было бы для нее еще большим несчастием».

И наконец, за несколько месяцев до смерти, 3 апреля 1829 г. Раевский отец сообщает Екатерине: «Машенька здорова, влюблена в своего мужа, видит и рассуждает по мнению Волконских и Раевского уже ничего не имеет, в подробности всего войти не могу и сил не станет».

5 мая 1829 г Екатерина пишет брату Александру:

«Он (князь Сергей — В.Р. ) в ее глазах то самое, что Михаил в моих , и не делает ли его для нее еще более дорогим его покорность и страдания Машенька сможет еще найти счастье в своей преданности к мужу, в выполнении своих обязанностей по от ношению к нему. Выходят замуж для того, чтобы разделять судьбу своего мужа в благополучии, несчастьи и унижении, если только муж не разорвал брачных уз тяжкими поступками в отношении к своей жене».

И неожиданно резким диссонансом звучит письмо матери Марии Николаевны, которая до 1829 г. не написала дочери ни строчки: «Вы говорите в письмах к сестрам, что я как будто умерла для вас. А чья вина? Вашего обожаемого мужа. Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежал к этому проклятому заговору. Не отвечайте мне, я вам приказываю». Словно сердце ее не выдержало всех несчастий, ожесточилось, умерло так и не поняв, не простив дочь.

Сибирская жизнь Марии Николаевны только начиналась. Пройдет еще целых тридцать лет, прежде чем придет Указ о помиловании и декабристам разрешат вы ехать. Из 121 ссыльного в живых не останется и двух десятков. Переменится и сама Мария Николаевна, изменится Сергей Григорьевич, произойдет много разных событий но это уже потом, позже.

Говорят, несчастья и страдания преображают человека. Что же касается Марии Николаевны — то эта истина вдвойне верна. Из всех несчастий она вышла зрелой и прекрасной женщиной, мужественной, влюбленной в своего мужа. Впрочем, если у кого то все же закрадется в душу сомнение по любви ли поехала Мария Николаевна вслед за мужем, хочу ответить со всей уверенностью — по любви. Именно любовь зрелое влечение сердца cформировала окончательно ее духовный облик. Еще 31 декабря 1825 г. за несколько дней до ареста мужа, она писала ему:

«Не могу тебе передать, как мысль о том, что тебя нет здесь со мной, делает меня печальной и несчастной, ибо хоть ты и вселил в меня надежду обещанием вернуться к 11-му, я отлично понимаю что это было сказано тобой лишь для того, чтобы немного успокоить меня, тебе не разрешат отлучиться. Мой милый, мой обожаемый, мой кумир Серж! Заклинаю тебя всем, что у тебя есть самого дорогого, сделать все, чтобы я могла приехать к тебе если решено, что ты должен оставаться на своем посту».

Волконский сдержал слово, данное жене. Он приехал не к 11 му, а 5 января. При ехал самовольно, зная, что у него остаются считанные часы до ареста. Приехал, чтобы поздравить жену с рождением сына и приласкать ее, успокоить. Посмотреть на любимые черты, может быть, в последний раз. Он пробыл в Болтышке всего несколько часов.

Именно Марии Николаевне Волконской принадлежат поразительные по своей точности и искренности слова, которые сегодня звучат как завещание нам. «Если даже смотреть на убеждения декабристов как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову свою на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, может быть и преждевременно затеял дело свое».

Новые времена подтвердили это.

0

4

https://img-fotki.yandex.ru/get/470815/199368979.55/0_1fe753_2b301ee6_XXL.jpg

Николай Александрович Бестужев. Портрет Марии Николаевны Волконской. 1828 г.
Бумага, акварель. Всероссийский музей А. С. Пушкина.

0

5

Княгиня, дочь генерала Н.Н. Раевского, жена декабриста С.Г. Волконского, друг А.С. Пушкина, который посвящал ей стихи.

Самой значительной представительницей семейства Волконских, превзошедшей по славе даже своего отца, известного генерала Отечественной войны 1812 года Раевского, стала Мария Николаевна, дочь генерала Раевского и Софьи Алексеевны Константиновой, внучки М.В.Ломоносова.

Марии Раевской едва исполнилось 19 лет, когда в начале 1825 г. в Киеве она венчалась с будущим декабристом Сергеем Григорьевичем Волконским.

Трудно объяснить этот брак. Волконский был старше ее на 17 лет. За плечами была бурно прожитая жизнь. Возможно, его героическая биография привлекла девушку... За 10 лет его боевого пути Волконский участвовал в 58 сражениях, а в 24 года стал генерал-майором. Марию выдали замуж без любви и без ее согласия. До декабрьского восстания 1825 года Мария видела мужа всего лишь три месяца из совместно прожитого года.

Сергея Волконского арестовали 7 января 1826 г. по месту службы, в Умани, где он командовал 1-й бригадой 19-й пехотной дивизии. За несколько дней до ареста он заезжает на сутки к молодой жене, ожидающей первенца-сына. Ночью генерал разжигает камин, и ничего не понимающая женщина помогает ему бросать в огонь исписанные листы бумаги. На вопрос жены “В чем дело?” — генерал бросает:

— Пестель арестован!
— За что?
— Нет ответа.

Тогда еще Мария Николаевна Волконская не знала, что уже взяты под стражу два ее брата — Александр и Николай Раевские и что такая же участь ждет ее мужа и дядю Василия Львовича Давыдова. Только через два месяца генерал Раевский приехал в имение Болтышка и рассказал дочери о судьбе ее мужа.

Пережив тяжелые роды, Волконская немедленно стала интересоваться судьбой своего супруга и, узнав, что он арестован, отправилась в Петербург. О силе ее характера можно судить по тому, что она уехала с сильной болью в ноге и с младенцем на руках.

Раевский пишет в марте 1826 г. брату Сергея Волконского: “Милостивый государь князь Николай Григорьевич! По приезде моем нашел дочь мою Марью после жестокой болезни, в большой слабости и в неведении о муже, она подозревала, что он умер или болен, что сделало, что известие о его арестации послужило облегчением. Я привез ей от князя Сергея письмо. В четыре дня, что я нахожусь здесь, она удивительно взяла силы и, не узнав важности обстоятельств, довольно, покойна, кой же час оправится, то поедет в Петербург с сестрой... Я оставляю Машеньку в ее спокойствии насчет дела князя Сергея, исподволь же буду приготовлять ее на всякий случай”.

Своим отъездом в Сибирь в конце 1826 г., вслед за осужденными мужьями, Мария Волконская и Екатерина Трубецкая устроили царю настоящую манифестацию. Вызов брошен.  Николай Первый категорически запретил женам декабристов брать с собой детей. Но это не остановило ее.

Ее подвижничество тем удивительнее, что оно не было продиктовано никакой конкретной целью - Мария не испытывала большой любви к мужу, не разделяла и не понимала она и политических взглядов декабристов, с большим пиететом относилась к существующей власти и даже боготворила милосердие Николая I. Ее самопожертвование продиктовано высочайшими ценностями, воспринятыми ею из книг и героических примеров.

Сейчас, через сто семьдесят шесть лет после происшедшего, трудно восстановить с точностью, что послужило первым толчком к принятию каждой из декабристок решения обречь себя на добровольное изгнание. Подвижничество во имя любви? Супружеский долг? Чувство справедливости? Сострадание к ближнему? О многом можно только догадываться. Бесспорно одно: в 1826 г. эти женщины оказались в трудном положении. Переписка Александрины Муравьевой, воспоминания Марии Волконской, другие документы той поры показывают полную неосведомленность жен в делах мужей.

Вероятно, у каждой из уезжавших в Сибирь женщин были свои особые аргументы, не всегда ясные нам до конца. О Марии Волконской мы можем сказать больше благодаря ее воспоминаниям.

Широко известные и популярные “Записки княгини Марии Николаевны Волконской” (неоднократно переиздававшиеся) написаны на склоне лет женщиной, прошедшей через 1825 год, через сибирскую каторгу. Разумеется, Волконская 5О-х годов не та, что была в 25-м. И все же, делая известную поправку на “повзросление”, мы можем представить, как поняла и восприняла восстание декабристов 20-летняя женщина, выросшая в высокообразованной среде, воспитанная в духе свободомыслия, свойственного семье Раевских. Прожив первый и единственный до ареста Волконского год в замужестве при духовной разобщенности с мужем, Мария Николаевна узнала о целях и планах тайного общества, когда Сергей Григорьевич находился уже в Петропавловской крепости. Рассказывая детям и внукам о своем отъезде в Сибирь, Мария Волконская неоднократно подчеркивает полнейшую бескорыстность, идеализм движения декабристов, что произвело на нее сильнейшее впечатление. “Действительно,— пишет она, — если даже смотреть на убеждения декабристов как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову свою на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое”. Как на истинного патриота, героя, а не просто страдальца смотрит Волконская на осужденного мужа. И эта вера делает непоколебимым ее решение следовать за ним в Сибирь.

Известие о решении женщин ехать вслед за мужьями в Сибирь быстро распространялось среди родственников, друзей, знакомых и незнакомых, получая громкую огласку.

Академик М.В. Нечкина справедливо видела в проводах Марии Волконской в Сибирь, которые устроила ей Москва, “элемент общественной демонстрации”. Обстоятельства этих проводов 26 декабря 1826 г. в доме княгини Зинаиды Волконской, собиравшей все лучшие литературные и аристократические силы Москвы, широко известны. Сама виновница события рассказала о них в своих “Записках”.

Интересны непосредственностью впечатлений, пониманием важности происходящего воспоминания участника проводов брата поэта Веневитинова: “Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел во второй раз и еще более узнал несчастную княгиню Марию Волконскую... Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают. Третьего дня ей минуло двадцать лет. Но так рано обреченная жертва кручины, эта интересная и вместе могучая женщина — больше своего несчастна...

Она в продолжение целого вечера все слушала, как пели, и когда один отрывок был отпет, то она просила другого. До двенадцати часов ночи она не входила в гостиную, потому что у княгини Зинаиды много было, но сидела в другой комнате за дверью, куда к ней беспрестанно ходила хозяйка, думая о ней только и стараясь всячески ей угодить... Остаток вечера был печален. Легкомысленным, без сомнения, показался он скучным, как ни старались прерывать глубокое, мрачное молчание некоторыми шутливыми дуэтами. Но человек с чувством, который хоть изредка уже привык обращаться на самого себя и относить к себе все, что его ни окружает, необходимо должен был думать, много думать. Я желал в то время, чтобы все добрые стали счастливцами, а собственное впечатление сего вечера старался я увековечить в себе самом... Я возвратился домой с душою полною и никогда, мне кажется, не забуду этого вечера”.

А.С. Пушкин читает М.Н. Волконской свое послание декабристам "Во глубине сибирских руд..."В тот вечер среди провожавших Марию Волконскую, находился и Пушкин. Мария Волконская и Пушкин — это особая тема, породившая целую литературу с устойчивой версией о том, что Мария Николаевна была большой “потаенной” любовью великого поэта. В данном случае нас интересует тот факт, что Пушкин, близкий декабристам до восстания и не отвернувшийся от них после их поражения, осуждения и изоляции, пришел на проводы жены декабриста.

Интересные подробности отъезда Волконской содержатся в неопубликованной письме Екатерины Орловой отцу Н. Н. Раевскому: “Мой дорогой батюшка, Вы пишете мне, что ожидаете подробностей, касающихся Марии... Из тех денег, которые Вы ей дали, Мария потратила три тысячи на покупку для своего мужа различных припасов и необходимых вещей различного рода, для себя же она, купила только туфли, шубу и теплые сапожки. Мне пришлось силой задержать ее в Москве, чтобы немного обеспечить вещами. Я сочла необходимым дать ей мою лисью накидку, поэтому она говорит, что я ее разорила. Вы ничего не должны мне за Марию, я не дала ей ни копейки денег. Я также не потратила ни одной копейки моего мужа; я продала одно украшение и смогла купить ей некоторые предметы первой необходимости н некоторые для развлечения, как, например, книги, шерсть и т. д. (Вы прекрасно понимаете, что я не могла бы использовать свои деньги более приятным для меня способом и что о возвращении их речи быть не может”.

Характерно, что Е. Н. Орлова (жена брата будущего шефа жандармов), как и все Раевские, была против поездки сестры и теперь надеялась на ее быстрое возвращение: “подорожник Марии выдан на имя княгини Волконской до Иркутска.” Но Муравьева — Чернышева, заявившая, что она уезжает, чтобы соединиться навсегда со своим мужем и жить с ним в остроге, получила подорожник на имя жены ссыльной Муравьевой — до Нерчинска.

Не менее любопытно продолжение письма: “За Уралом можно найти самое большое гостеприимство по отношению, как там говорят, к нещастным. Нам нечего бояться ее путешествия; ее самообладание, спокойствие, веселость, которые не оставляли ее, если только не представлялось какое-либо препятствие, очаровали меня, в то время как я с тревогой и разрывавшимся сердцем готовилась к встрече с ней. Но по размышлении я переменила свое мнение: покинуть без сожаления своего ребенка, семью, вообще все, — может быть для человека с сердцем лишь большой степенью экзальтации и неопытности...”

Орлова осуждает не только “экзальтацию” сестры, но и своеобразный ажиотаж вокруг отъезжающих в добровольное изгнание женщин: “Все петербургские кумушки, мужчины и женщины, ловят каждое слово этих женщин. Их обсуждают, преувеличивают, разрывают, превозносят до небес. На них ходят смотреть, как на диковинных животных. Г-жа Нессельроде заглянула даже под вуаль, которую Мария опустила, чтобы не быть замеченной. Все эти хитрости, соединенные с тысячами нескромных речей, должны очень досаждать правительству, которое хотело бы, как мне кажется, предать все это забвению или по крайней мере проделать все в молчании...”

В последнем Екатерина Орлова не ошибалась. Но замолчать гражданский подвиг декабристок было невозможно.

Материалы о проводах Волконской в Сибирь впервые были опубликованы в 1875 г. в журнале “Русская старина”, когда цензурные гонения на декабристскую тему — через пятьдесят лет после восстания! — стали не столь жестоки. Вслед за воспоминаниями Веневитинова издатели поместили лирические заметки Зинаиды Волконской, воспевавшие сестру по духу и ее подвиг: “О, ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище, ты, которую я знала в течение только трех дней, я назвала своим другом! Образ твой лег мне на душу. Я вижу тебя заочно: твой высокий стан встает передо мною, как величавая мысль, а грациозные движения твои так же мелодичны, как небесные звезды, по верованию древних. У тебя глаза, волосы, цвет лица, как у девы, рожденной на берегах Ганга, и, подобно ей, жизнь твоя запечатлена долгом и жертвою... Было время, говаривала ты, голос твой был звучный, но страдания заглушили его... Однако я слышала твое пение: оно не умолкло, оно никогда не умолкнет: твои речи, твоя молодость, твой взгляд, все существо твое издает звуки, которые отзовутся в будущем... Жизнь твоя не есть ли гимн...”

Публикация о проводах Марии Волконской заключалась отрывком из широко известной сейчас поэмы Н. А. Некрасова “Русские женщины”:

Да, ежели выбор решить я должна
Меж мужем и сыном — не боле,
Иду я туда, где я больше нужна,
Иду я к тому, кто в неволе!

Сын Марии Волконской в предисловии к впервые издаваемым им запискам матери писал: “Припоминаю слова, не раз слышанные мною в детстве, в ответ на высказываемое ей удивление по поводу того, что она могла добровольно лишить себя всего, что имела, и все покинуть, чтобы следовать -за своим мужем. „Что же тут удивительного? — говорила она, — пять тысяч женщин каждый год делают добровольно то же самое„”.

Марии Волконской не было и двадцати двух лет, когда она приехала в Сибирь.

Марии Волконской пришлось труднее, чем другим. 19-летней девушкой покорно, по воле отца, она выходит замуж за князя Волконского, уже немолодого (в год свадьбы, совпавший с восстанием декабристов, ему исполнилось тридцать семь лет), некрасивого, но весьма знатного и богатого. Участник пятидесяти восьми сражений, имевший множество орденов и медалей, он получил чин генерал-майора за боевые отличия в двадцать четыре года. Портрет Волконского был подготовлен для Военной галереи Зимнего дворца (после восстания, по распоряжению Николая I, его изъяли).

“Мои родители думали, что обеспечили мне блестящую, по мнению света, будущность”, — писала Мария Николаевна в конце жизни”.

Уже до свадьбы она сумела испытать силу своей красоты и своего обаяния: ею был увлечен Пушкин, к ней сватался польский граф и революционер Олизар. Оказавшись женой немолодого генерала, Мария Николаевна, по существу, не успела даже как следует узнать его до ареста в январе 1826 г., так же как почти совсем не знала до свадьбы: в первый год они прожили вместе не более трех месяцев. Тяжелые роды, двухмесячная горячка, вначале полная неизвестность, а потом сообщение об аресте мужа. Нелегкое испытание для 20-летней женщины! Даже через много лет она не решалась “описывать события этого времени: они еще слишком свежи в памяти и слишком огромно для меня их значение; это сделают другие, а приговор над этим порывом чистого и бескорыстного патриотизма произнесет потомство”.

Вся семья: отец, мать, братья, сестры — восстали против “безумства” Маши. Мешали, как могли, ее отъезду. Марию Николаевну изолируют не только от мужа, но и от жен других декабристов, на первое свидание с Сергеем она идет не одна, а в сопровождении родственника — будущего шефа жандармов Алексея Орлова. Генерал Раевский — “герой и добрый человек”, по словам Пушкина, который в 1812 г., не колеблясь, бросился в огонь неприятеля, увлекая за собой двух сыновей, почти мальчиков, теперь не выдержал. “Я прокляну тебя, если ты не вернешься через год!” — прокричал он, сжав кулаки”.

Раевский знал, что в 1825 г. выбор был сделан им, а не дочерью, поэтому так и препятствовал ее поездке в Сибирь. В решении “жертвы невинной” он усматривал влияние волконских баб, которые похвалами ее геройству уверили ее, что она героиня, и она поехала, как дурочка”.

Решение об отъезде в Сибирь Марии Волконской было, но существу, первым проявлением ее незаурядного характера. Она восстала не только против всех окружающих, но прежде всего против себя самой, своей дочерней покорности, женской инертности и послушания, привитых ей с детства.

Последний вечер с сыном, играющим большой красивой печатью царского письма, в котором матери разрешалось покинуть ребенка навсегда. Прощание с родными, друзьями. 27 декабря 1826 г. Мария Николаевна выезжает из Москвы. 11 февраля добирается до Благодатского рудника, где разжалованный князь Сергей Григорьевич Волконский добывает свинец. Шесть тысяч верст пути, в лютые морозы, под свист пурги. Однако, проделав их, Волконская должна уже оправдываться не только перед отцом, но и перед родными мужа: “...И вы обвиняете меня в том, что я не спешила. Теперь, зная, что весь путь от Москвы до Иркутска я сделала в три недели, только с двумя ночевками, и то невольными, и что приехала я за восемь дней до Александрины, а в Нерчинск — через несколько часов после Кати, вы должны быть спокойны. Милая, дорогая сестра, когда же вы вполне поверите в мою привязанность к Сергею”.

Итак, поехали в Сибирь за осужденными не все женщины. Не у всех хватило любви, твердости духа или возможностей. Тем большего уважения заслуживают преданные, самоотверженные и мужественные..

Зинаида Волконская писала когда-то, что жизнь Марии Николаевны “запечатлена долгом и жертвою”. О совести и долге много говорит и сама декабристка. Накануне отъезда в Сибирь она сообщает “нежным, хорошим, чудесным и замечательным сестрам” о том, что счастлива, потому что “довольна собой”. А вот что пишет она В. Ф. Вяземской, жене поэта, прожив полгода в Благодатском руднике: “С тех пор как я уверена, что не смогу вернуться в Россию, вся борьба прекратилась в моей душе. Я обрела мое первоначальное спокойствие, я могу свободно посвятить себя более страдающему. Я только и думаю о той минуте, когда надо мной сжалятся и заключат меня вместе с моим бедным Сергеем; видеть его лишь два раза в неделю очень мучительно; и верьте мне, что счастие найдешь всюду, при любых условиях; оно зависит прежде всего от нашей совести; когда выполняешь свой долг, и выполняешь его с радостью, то обретаешь душевный покой”.

Когда читаешь первые сибирские письма Марии Николаевны, создается впечатление, что молодая женщина, натура романтически-страстная и горячая, пытается убедить не только близких, но и прежде всего себя в правильности своего поступка, в прочности чувства к Сергею Волконскому. “...Чем несчастнее мой муж, тем более он может рассчитывать на мою привязанность и стойкость”, — пишет она 12 февраля 1827 г. свекрови. Даже в этих письмах, в которых Волконская беспрерывно пишет о муже (“я совершенно счастлива, находясь подле Сергея”, “Я довольна своей судьбой, у меня нет других печалей, кроме тех, которые касаются Сергея”), чувствуется больше жертвенности в гордыни, чем самоотречения во имя любви (как у Александрины Муравьевой).

Через пятнадцать, двадцать она все больше устремляется к земному благополучию, и главным образом не для себя, а для детей. Правдами и неправдами определяет сына Мишу в Иркутскую гимназию. Потом вся семья перебирается в город. Иркутский дом (теперь он, как и дом Трубецких, стал музеем) опальная княгиня стремится превратить в первый салон города. И Марию Николаевну мало волнует, что ее муж, князь по рождению, ходивший в смазных сапогах, любивший побеседовать с мужиками о жизни и часто возвращавшийся домой в одежде, пропитанной запахами базара и запорошенной соломой, совсем не подходит к этому салону. Мария Николаевна на свой лад и наперекор мужу устраивает судьбу красавицы-дочери: едва той исполняется шестнадцать лет, выдает замуж за преуспевающего сибирского чиновника Молчанова.

Таков был финал сибирской жизни М. Н. Волконской. Она умерла двумя годами раньше старика Волконского. И оба — после бурной в тяжелой жизни — покоятся вместе, в Черниговской области, в селе Воронки...

Вернувшись на родину, Мария Николаевна начала писать воспоминания о пережитом. Получился бесхитростный и сдержанный рассказ о ее жизни с момента замужества и восстания декабристов до возвращения из Сибири.

С первых же слов повествования становится ясно, что брак Волконских был заключен не по любви. Однако самого Волконского Мария Николаевна называет “достойнейшим и благороднейшим из людей”. С таким же почтением она пишет и о единомышленниках мужа, давая им высокую нравственную оценку.

В записках Волконской нет эффектных мест, зато есть масса живых эпизодов и деталей, метко схваченных женским глазом, весь ее рассказ поражает искренностью и правдивостью.

Работая над поэмой о декабристах, Н. А. Некрасов попросил Михаила Волконского познакомить его с воспоминаниями матери. Михаил Сергеевич читал вслух (Некрасов не знал французского языка, на котором писала Волконская), а поэт, слушая его, вскакивал с места, закрывал лицо руками...

И до сих пор записки Марии Николаевны Волконской нельзя читать без волнения.

Волконская писала только для сына. Он же, к 1904 г. весьма преуспевающий чиновник, не без колебаний взялся за издание мемуаров матери. Однако записки, появившиеся впервые в печати в 1904 году на французском языке, имели такой успех, что через два года издание пришлось повторить. И в дальнейшем они переиздавались неоднократно. Может ли быть лучшая оценка написанного?


ВОЛКОНСКАЯ И ПУШКИН

Она вошла в жизнь и творчество Александра Сергеевича Пушкина как "утаенная любовь", та девушка, которая не ответила ему взаимностью.

Будучи на юге в ссылке, Пушкин часто посещал семью Раевских. Вот как он об этом пишет в своих воспоминаниях: "Счастливые минуты жизни моей провел я посреди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою..."

А лирические стихи, посвященные юной Марии, говорят о его нежных чувствах:

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам

В своих "Записках" Мария Николаевна пишет: "Как поэт он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался... В сущности, он обожал только свою музу и поэтизировал все, что видел":

В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья...

Тридцать лет провела Мария Николаевна Волконская в Сибири, но любовь и интерес к родной литературе не иссякали. В сибирской глуши "звуки лиры" Пушкина были отзвуком тех далеких лет.

В письмах родным и друзьям она не забывает упоминать поэта. Ее интересуют его судьба, его жизнь и творчество. После выхода "Бориса Годунова", она пишет З.А.Волконской: "Борис Годунов" вызывает наше общее восхищение; по нему видно, что талант нашего великого поэта достиг зрелости; характеры обрисованы с такой силой, энергией, сцена летописца великолепна. Но, признаюсь, я не нахожу в этих стихах той поэзии, которая меня очаровывала прежде, той неподражаемой гармонии, как ни велика сила его нынешнего жанра". Видимо, лирика А.С.Пушкина была Марии Николаевне Волконской ближе.В декабре 1826 г. М.Н.Волконская двинулась в дорогу, почти бесконечную. 26 декабря она приехала в Москву. Вот, что она пишет в своих воспоминаниях: "В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки... Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь... Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое "Послание к узникам" для вручения им, но я уехала в ту же ночь и он передал его А.Муравьевой". Это была их последняя встреча.

Предметом дискуссий в пушкиноведении является тема образа Марии Николаевны Волконской в творчестве А.С.Пушкина. Высокий душевный подъем, овладевший А.С. Пушкиным и ставший причиной написания прекрасных лирических стихов, как предполагается, был вызван зарождением "утаенной любви". В книге Л.А. Черейского "Пушкин и его окружение" говорится: "В Волконской некоторые исследователи видели предмет "утаенной любви" Пушкина и связывали с ее именем ряд его стихотворений: "Редеет облаков летучая гряда..." (1820), "Таврида" (1822), "Ненастный день потух... "(1824), "Не пой, красавица, при мне..."(1828), "На холмах Грузии..."(1829), а также 23 строфу I главы "Евгения Онегина", посвящение "Полтавы" (1828) и др.".П.Е. Щеголев в статье "Утаенная любовь" А.С. Пушкина : Из разысканий в области биографии и текста Пушкина (Щеголев П.Е. Пушкин: Очерки. - СПб.,1912) называет имя Марии Николаевны Волконской, как адресата пушкинской лирики. Это ей, добровольной изгнаннице, Пушкин, согласно Щеголеву, посвятил в 1828 году свою новую поэму "Полтава":

Тебе - но голос музы томной
Коснется ль уха твоего?
Поймешь ли ты душою скромной
Стремленье сердца моего?
Иль посвящение поэта,
Как некогда его любовь,
Перед тобою без ответа
Пройдет, непризнанное вновь?
Узнай, по крайней мере, звуки,
Бывало, милые тебе -
И думай, что во дни разлуки,
В моей изменчивой судьбе
Твоя печальная пустыня,
Последний звук твоих речей
Одно сокровище, святыня,
Одна любовь души моей.

В черновике "Посвящения" П.Е. Щеголев обнаружил, что вместо слов "Твоя печальная пустыня" в рукописи была строка "Сибири хладная пустыня", содержащая прямое указание на адресата.

Юрий Михайлович Лотман в статье "Посвящение Полтавы" (Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. - Т. 2. - Таллин,1992.- С.369-380) не считая, что есть основания полагать именно Марию Волконскую "утаенной" любовью Пушкина, утверждает, что "Полтава" посвящена ей и что ее подвиг оставил глубокий след в сердце поэта. В. Есиков в статье "Имя звезды" (К проблеме "утаенной любви" Пушкина // Вопросы литературы. - 1993. - N 3. - С. 122-142 ) оспаривает мнение, что “Полтава”, стихотворения “Редеет облаков летучая гряда”, ”На холмах Грузии лежит ночная мгла” и некоторые другие посвящены Марии Волконской и вдохновлены чувством к ней. ”Ко времени знакомства с Пушкиным на юге Марии Николаевне еще не исполнилось пятнадцати лет. Любопытно, что по воспоминаниям графа Густава Олизара, страстно и безнадежно влюбленного в Волконскую, она в то время (1820 год) представлялась ему “мало интересным смуглым подростком”. В последующие годы она могла встречаться с Пушкиным мельком или случайно, как это произошло в 1826 году в салоне З.А. Волконской, но этой встрече придали чрезмерное значение”.

Полнее ознакомиться с различными гипотезами темы «М.Н. Волконская и А.С. Пушкин» можно в работах:
Галушко Т. “Раевские мои...”.- Л.: Лениздат, 1991. - 160 с.
Бочаров И.Н., Глушакова Ю.П. Итальянская Пушкиниана. - М.: Современник, 1991.- С. 227-231.
Филин М. ”Узнай, по крайней мере, звуки...”:[Об образе М.Н. Волконской в творчестве А.С. Пушкина] // Литературная Россия. - 1987. - 2 янв. В 70-х годах Николай Алексеевич Некрасов приступает к созданию поэмы “Русские женщины” (Некрасов Н.А. Русские женщины: Мария Волконская // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. 4. - Л.: Наука, 1982. - С.148-186). Собирая материал, он обращается к сыну Марии Николаевны М.С. Волконскому с просьбой разрешить ему ознакомиться с “Записками” его матери. При этом поэт ссылался на то, что данных о Волконской у него гораздо меньше, чем о Е.И. Трубецкой, и ее образ может выйти искаженным. Михаил Сергеевич долго отказывался, но в конце концов ответил согласием. Несколько вечеров Волконский читал и тут же дословно переводил их Некрасову (они были написаны по-французски). Поэт слушал, делая заметки и записи. “Николай Алексеевич по нескольку раз в вечер, - писал позже Волконский, - вскакивал и со словами: “Довольно не могу”, - бежал к камину, садился к нему и, схватясь руками за голову, плакал, как ребенок”. Строго придерживаясь фактов, Некрасов создал притягательный и героический образ. В начале поэмы Волконская - юная и очаровательная девушка - “царица бала”, увлекающая молодежь “голубым огнем” своих глаз. Обрушившееся на нее несчастье показало стойкость ее характера и благородство духа. Сильнейшей сценой русской поэзии и поныне остается описание встречи Волконской с мужем в руднике:

Я только теперь, в роднике роковом,
Услышав ужасные звуки,
Услышав ужасные звуки,
Увидев оковы на муже моем,
Вполне поняла его муки.
Он много страдал, и умел он страдать!
Невольно пред ним я склонилась
Колени - и, прежде чем мужа обнять,
Оковы к губам приложила!..
И тихого ангела Бог ниспослал
В подземные копи - в мгновенье
И говор, и грохот работ замолчал,
И замерло словно движенье,
Чужие, свои - со слезами в глазах,
Взволнованны, бледны, суровы -
Стояли кругом. На недвижных ногах
Не издали звука оковы,
И в воздухе поднятый молот застыл...
Все тихо - ни песни, ни речи...
Казалось, что каждый здесь с нами делил
И горечь и счастие встречи!
Святая, святая была тишина!
Какой-то высокой печали,
Какой-то торжественной думы полна.

0

6

СИБИРЬ

Мария Волконская приезжает в Сибирь второй. Сергей, гремя кандалами, бежит к жене. “Вид его кандалов, — вспоминала через много лет Мария Николаевна, — так взволновал и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала сначала его кандалы, а потом и его самого”. Такой поступок, очень соответствовавший приподнятому настроению, с которым юная Волконская ехала в Сибирь, свидетельствует о глубоком уважении ее к человеку, пострадавшему за “порыв чистого и бескорыстного патриотизма”.

Назавтра состоялось “сошествие во ад”: узнав, где работают заключенные, Мария Николаевна уговорила стражника и с горящим факелом в руках спустилась в подземелье, в темный лабиринт.

Хотя спертый воздух давит грудь, она идет быстро. И вдруг слышит приказ остановиться. “Я поняла, что это был офицер, который хотел удержать меня от разговора с узниками. Я погасила факел и бросилась бежать, так как видела вдали светящиеся точки. Это были наши узники, работающие на небольшом возвышении; они спустили мне лестницу, я влезла по ней, затем ее втащили обратно, и таким образом я увидела товарищей мужа, передала им известия из России, привезенные письма”. Легко представить себе впечатление, произведенное таким эффектным и действительно мужественным поступком!

Император Николай отнял у “невинных” все имущественные и наследственные права, разрешил тратить нищенские суммы; к тому же в своих расходах женщины ежемесячно отчитывались перед начальником рудников.

Ничтожная сумма держит Волконскую и Трубецкую на грани нищеты. Живут княгини в крестьянской избе со слюдяными окнами и  дымящейся печью. Обед готовят и отправляют в тюрьму, чтобы поддержать узников. От ужинов отказываются. Часто ограничиваются супом и кашей. К тому же “бунтуют” девушки-горничные: сходятся с казаками, отказываются помогать своим барыням; в результате начальство отсылает их на родину.

При всей силе духа Волконской поражает ее стремление остаться женщиной. Порой доходило до парадокса, словно общественный долг велел поступать ей, как бесполому существу, а природа расставляла все по своим местам. В Петровском Заводе они добились от начальства разрешения на проживание прямо в камерах мужей. Долго боролись (даже писали письма в столицу) за то, что бы в стенах, наконец, пробили маленькие окошечки. Мария купила крестьянскую избу для своей девушки и человека, приходила туда привести себя в порядок - причесаться, помыться, одеться. В камере же она сама обтянула стены шелковой материей, поставила пианино, шкаф с книгами, два дивана. "Словом, - писала она, - было почти что нарядно".

Мария Волконская помогает многим и хочет помочь буквально всем. Для ободранных нищих уголовников Благодатского рудника покупает холст и заказывает из него рубахи. Бурнашев, всегда внимательно читавший отчет о расходах женщин, на этот раз рассердился не на шутку.— Вы не имеете права раздавать рубашки; вы можете облегчать бедность, раздавая по 5-ти или 10-ти копеек нищим, но не одевать людей, о которых заботится государство.— В таком случае, милостивый государь, — отрезала Волконская, — прикажите сами их одеть, так как я не привыкла видеть полуголых людей разгуливающими по улице .

Конечно, страдания физические, испытываемые женщинами, не приученными к труду и к тому, чтобы обслуживать даже самих себя, были ничто в сравнении с моральным

При каторжном житье никто не мог предвидеть что-нибудь наперед. Однажды Волконская и Трубецкая замечают Бурнашева со свитой. Выбегают на улицу и встречают своих мужей под конвоем. По деревне разносится слух: “Секретных судить будут!” Оказалось, что заключенные объявили голодовку, когда надсмотрщик тюрьмы запретил им общаться между собой и отобрал свечи. Но власти уступаю! Конфликт на этот раз разрешается.

Или вдруг среди ночи выстрелы поднимают на ноги всю деревню: пытаются бежать уголовники-каторжники. Пойманных бьют плетьми, чтоб узнать, где взяли денег на побег. А деньги-то дала Волконская. Но никто и под пытками не выдает ее...

Здоровье заключенных также не может не волновать женщин. По рапортам лекаря Благодатского рудника, “Трубецкой страдает болью горла и кровохарканьем. Волконский слаб грудью. Давыдов слаб грудью, и у него открываются раны”.

На Благодатской каторге Трубецкая и Волконская прожили семь месяцев, когда в сентябре 1827 г., опасаясь “общего бунта всей Восточной Сибири”, правительство соединило декабристов-каторжан в одном месте, в Читинском остроге.

В Читу декабристов начали доставлять с января 1827 г. Через год там уже насчитывалось более семидесяти осужденных революционеров. И вместе с ними — восемь женщин. Первой здесь обосновалась Александра Григорьевна Муравьева, в ее доме поначалу остановились благодатские жительницы Волконская и Трубецкая; еще в мае 1827 г. приехали в Читу жены Нарышкина и Ентальцева, в марте 1828 г. к ним присоединились Н. Д. Фонвизина, А. И. Давыдова в П. Е. Анненкова - Гебль.

Благодатский рудник. Домик, в котором жили Е.И. Трубецкая и М.Н. Волконская.Женщины жили вблизи тюрьмы в простых деревенских избах, сами готовили еду, ходили за водой, рубили дрова, топили печь.

Все женщины по прибытии в Сибирь давали подписку об отказе от семейной жизни. Свидания с мужьями разрешались по часу два раза в неделю в присутствия офицера. Поэтому женщины часами сидят на большом камне против тюрьмы, чтобы иногда перекинуться словом с узниками.

В  Чите женщины образуют небольшую колонию. Волконская пишет матери 26 сентября 1827 г.: “Со всеми дамами мы как бы составляем одну семью. Они приняли меня с распростертыми объятиями, так как несчастье сближает”.

Они быстро сдружились, разменялись прозвищами — свидетельством близости, доверия и непринужденных отношений: Нарышкина — Лизхен, Трубецкая — Каташа, Фонвизина — Визинка, Муравьева — Мурашка...

Естественно, что сплачивающая роль женщин увеличилась с появлением семейных очагов, а затем и первых “каторжных” детей, которые считались воспитанниками всей колонии. С тех пор как женам разрешили жить в тюрьме, по вечерам собирались вместе. Сергей Волконский — хороший рассказчик. Его жена поет и играет на фортепьяно. Иногда читают вслух. “Явилась мода читать в их присутствии (т. е. в присутствия женщин) при собрании близкого кружка, образовавшегося вокруг каждого женатого семейства, литературные произведения не слишком серьезного содержания, и то была самая цветущая пора стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров”.

После того как женатые построили свои дома и стали жить в них вместе с женами, в Петровском заводе образовалась целая улица, названная Дамской и запечатленная на акварельной рисунке Николая Бестужева.

Уже с самого начала публичной поддержкой осужденных декабристов, добровольным изгнанием женщины создавали общественное мнение, которое впоследствии укрепляли, открыто признавая высокое благородство революционеров, рассматривая их выступление как проявление бескорыстного служения отечеству.

Большая заслуга женщин и в том, что они, находясь в Сибири, связывали узников с внешним миром, с родными.

Родные, друзья пишут узникам. Им же запрещено отвечать (право на переписку они получили только с выходом на поселение). В этом сказался все тот же расчет правительства на изоляцию декабристов. Этот замысел разрушили женщины. Женщины пишут от своего имени, копируя иногда письма самих декабристов, получают для них корреспонденцию и посылки, выписывают газеты и журналы, русские и иностранные. И эта деятельность принимала общественный характер, ибо информация о сибирских изгнанниках распространялась далеко за пределы родственного круга.

Каждой женщине приходилось писать десять, а то и двадцать писем в неделю. Особенно обширный крут корреспондентов был у Волконской и Трубецкой, лично знакомых со многими родственниками каторжан: их “норма” доходила до тридцати писем “в почту”.

Нагрузка эта была столь весомой, что иногда женщинам не оставалось времени писать собственным родителям и детям. И какая это была переписка! Почта из Петербурга в Сибирь отправлялась раз в неделю. При этом письма проходили тройную цензуру: комендант (читал иногда до ста писем “в почту”!), канцелярия иркутского генерал-губернатора, III отделение. Полтора-два месяца пути. Российское бездорожье. Разливы рек или метели. Перепутанные адреса,

Неудивительно поэтому, что письма иногда путешествовали месяцами. Девять писем написала Мария Волконская скончавшейся свекрови, а сама в течение трех месяцев получала от родных поцелуи умершего в Чите ребенка. В день кончины Чернышевой-матери пришло письмо от Александровны, в котором она спрашивала “Бедная маменька. Что делается теперь у вас?”

Уварова не устает восхищаться “чудесными письмами” “сестры по изгнанию” Марии Волконской, которая обладает “великолепным искусством”, позволяющим ее корреспондентке как бы увидеть своего брата. “И эта женщина, — восклицает Уварова в одном из писем брату,— действительно величественная, которая соблаговолила взять на себя нашу переписку, которая оставила высокое социальное положение, отца и мать и, больше того, своего ребенка и которая единственная, кажется, не ведает того, что она сделала, и никогда не упомянет о своих жертвах, которая написала мне в последний раз что, чтобы преподать сыну урок мудрости, она отвела его в тюремный двор, — она создает самую трогательную из элегий, вызывающую слезы у каждого, кому я ее передаю...”.

Зинаида Волконская писала когда-то, что жизнь Марии Николаевны “запечатлена долгом и жертвою”. О совести и долге много говорит и сама декабристка. Накануне отъезда в Сибирь она сообщает “нежным, хорошим, чудесным и замечательным сестрам” о том, что счастлива, потому что “довольна собой”. А вот что пишет она В. Ф. Вяземской, жене поэта, прожив полгода в Благодатском руднике: “С тех пор как я уверена, что не смогу вернуться в Россию, вся борьба прекратилась в моей душе. Я обрела мое первоначальное спокойствие, я могу свободно посвятить себя более страдающему. Я только и думаю о той минуте, когда надо мной сжалятся и заключат меня вместе с моим бедным Сергеем; видеть его лишь два раза в неделю очень мучительно; и верьте мне, что счастие найдешь всюду, при любых условиях; оно зависит прежде всего от нашей совести; когда выполняешь свой долг, и выполняешь его с радостью, то обретаешь душевный покой”.

Когда читаешь первые сибирские письма Марии Николаевны, создается впечатление, что молодая женщина, натура романтически-страстная и горячая, пытается убедить не только близких, но и прежде всего себя в правильности своего поступка, в прочности чувства к Сергею Волконскому. “...Чем несчастнее мой муж, тем более он может рассчитывать на мою привязанность и стойкость”, — пишет она 12 февраля 1827 г. свекрови. Даже в этих письмах, в которых Волконская беспрерывно пишет о муже (“я совершенно счастлива, находясь подле Сергея”, “Я довольна своей судьбой, у меня нет других печалей, кроме тех, которые касаются Сергея”), чувствуется больше жертвенности в гордыни, чем самоотречения во имя любви (как у Александрины Муравьевой).

Самыми тяжелыми были семь месяцев в Благодатском руднике. Затем — три года в Читинском остроге. И за эти три года — три тяжкие утраты: в январе 1828 г. умирает двухлетней Коля Волконский, оставленный далеко на родине на попечении родственников; в сентябре 1829 г.— смерть любимого и уважаемого отца, простившего непокорную дочь перед смертью (это самая удивительная женщина, которую я когда-либо знал” — его последние слова); наконец в августе 1830 г, умирает дочь Софья, не прожившая и дня...

А Мария Николаевна все старается держаться. Еще в 1829 г. из Читы она пишет брату Николаю: “Я достигла цели моей жизни” (Николай Раевский, кстати, первое письмо сестре прислал только в 1832 г., но и в этом письме чувствуются прежние враждебность и непримиримость к Сергею Волконскому). Эту же мысль о “душевном удовлетворении, спокойствии” Мария Волконская повторяет и в письме родителям Василия Ивашева 27 сентября 1830 г. из Петровского завода: “Наконец достигла я цели последних четырех лет моей жизни, а именно — соединиться в остроге с моим мужем”.

В Петровском заводе появляются дети: в 1832 г. сын Миша, через три года — дочь Елена. Личная жизнь наполняется совсем другим содержанием. Меняются и ее письма: теперь уже в них нет ничего о муже, все — о детях.

В самом деле, Волконская прекрасная мать: неустанно печется о здоровье детей, руководит их воспитанием, затем образованием. Сдержанный и иронический Михаил Лунин, наблюдавший Марию Николаевну в этой роли, создает настоящий гимн материнству: “После двух недель, проведенных на охоте, я отправился к NN. Было поздно. Она обычно убаюкивает свою малютку Нелли, держа ее на руках и напевая своим молодым голосом старый романс с ритурнелем. Я услышал последние строфы из гостиной и был опечален тем, что опоздал. Материнское чувство угадывает. Она взяла свечу и знаком показала, чтобы и последовал за нею в детскую ... Мать, счастливая отдыхом дочери, казалась у постели одним из тех духовных существ, что бодрствуют над судьбою детей”.

Но в ней горит еще в общественный темперамент. И. Г. Прыжов, проведший несколько лет на каторге в поселении в Петровском заводе, записал в 1870-х годах рассказ старожила М. С. Добрынина о М. Н. Волконской: “Эта женщина должна быть бессмертна в русской истории. В избу, где мокро, тесно, скверно, лезет, бывало, эта аристократка — и зачем? Да посетить больного. Сама исполняет роль фельдшера, приносит больным здоровую пищу и, разузнав о состоянии болезни, идет в каземат к Вольфу, чтоб он составил лекарство”.

Можно сказать, что в какой-то степени женщины-декабристки предвосхитили общественное движение, мощно развившееся в 70-х годах, — хождение в народ. Только “хождение в народ” декабристок было вполне органичным, естественным проявлением их теплого, участливого отношения к простым людям, среди которых они оказались в Сибири. Им не приходилось, подобно народникам, для этого уходить из дому, рвать с родными. Помощь народу просто входила в их жизнь: помощь деньгами, медикаментами, безвозмездное лечение, обучение грамоте.

Во многих декабристских семьях, особенно бездетных, воспитывались дети-сироты или дети из многодетных бедных семей. Эти воспитанники получали не только материальное обеспечение, но и хорошее образование.

С народом декабристкам приходилось общаться прежде всего в собственных семьях — через прислугу, крепостных. Как говорилось выше, царь не разрешил лишить декабристок права на крепостных людей. Но для того чтобы взять крепостных в Сибирь, требовалось их согласие. Бывали случаи, когда прислуга выражала желание вернуться на родину. В декабре 1827 г., например, в III отделении велась переписка в связи с просьбой “девок” Авдотьи Пугачевой и Прасковьи Ивановой и крестьянина Андрея Лелякова, живших с А. Г. Муравьевой в Чите, отпустить их домой. В большинстве же случаев отношения складывались по-другому. Няня Фонвизиных, Матрена Павловна, все сибирские годы провела вместе с господами и вернулась на родину с ними. Такой же честностью и преданностью отличалась Анисья Петровна у Нарышкиных. Вполне естественно, что женщины хлопотали о вольной своим слугам, и Мария Волконская в их числе.

Конечно, не надо идеализировать эти отношения. Хотя и “бывшие”, лишенные политических и имущественных прав, “государственные преступники” оставались господами, барами, пусть добрыми, хорошими. Характерно ведь, что местные жители называли “Дамскую улицу” “барской” или “княжеской”.

...С 1836 г. Волконские живут в 18 верстах от Иркутска, в селе Урик: Николай I снизошел к просьбе умиравшей княгини и сократил срок каторги ее сыну на три года.

Жизнь становится значительно легче. Красота 30-летней Марии Николаевны не тускнеет. Одоевский воспевает ее в стихах, Лунин — в прозе.

“Дорогая сестра! Я прогуливался по берегу Ангары с изгнанницей, чье имя уже внесено в отечественные летописи. Сын ее (красоты рафаэлевской) резвился пред нами и, срывая цветы, спешил отдавать их матери ... Но величественное зрелище природы было только обстановкой для той, с кем я прогуливался. Она осуществляла мысль апостола и своей личной грацией, и нравственной красотой своего характера”.

Но слишком долго, томительно медленно, без надежды на освобождение тянулись годы в изгнании. Незаметно, постепенно меняются и характер, и взгляды на жизнь. Двенадцать лет в Сибири — и вот еще одно письмо Марии Волконской сестре Елене: “...Я совершенно потеряла живость характера, вы бы меня в этом отношении не узнали. У меня нет более ртути в венах. Чаще всего я апатична; единственная вещь, которую я могла бы сказать в свою пользу, — это то, что во всяком испытании у меня терпение мула, в остальном мне все равно, лишь бы мои дети были здоровы”.

Через пятнадцать, двадцать она все больше устремляется к земному благополучию, и главным образом не для себя, а для детей. Правдами и неправдами определяет сына Мишу в Иркутскую гимназию. Потом вся семья перебирается в город. Иркутский дом (теперь он, как и дом Трубецких, стал музеем) опальная княгиня стремится превратить в первый салон города. И Марию Николаевну мало волнует, что ее муж, князь по рождению, ходивший в смазных сапогах, любивший побеседовать с мужиками о жизни и часто возвращавшийся домой в одежде, пропитанной запахами базара и запорошенной соломой, совсем не подходит к этому салону. Мария Николаевна на свой лад и наперекор мужу устраивает судьбу красавицы-дочери: едва той исполняется шестнадцать, выдает замуж за преуспевающего сибирского чиновника Молчанова.

Таков был финал сибирской жизни М. Н. Волконской. Она умерла двумя годами раньше старика Волконского. И оба — после бурной в тяжелой жизни — покоятся вместе, в Черниговской области, в селе Воронки...

0

7

https://img-fotki.yandex.ru/get/479589/199368979.55/0_1fe758_f9ff4602_XXL.jpg

М.Н. Волконская с сыном Николаем.
Акварель П.Ф. Соколова. 1826 г.

0

8

ПОРТРЕТ НА ФОНЕ… ИЛИ ЗАБЫТЫЕ ЭПИЗОДЫ СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ». ДОКУМЕНТЫ, ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ ИЗ АРХИВА СЕМЬИ РАЕВСКИХ.

Николай Николаевич не хотел опять совершать одну и ту же ошибку. Одинокую, независимую жизнь для своей слабой здоровьем, но очень любимой и лелеемой дочери он считал теперь более подходящей, чем долю солидной замужней дамы, нелюбящей и нелюбимой.. Что же, он, несомненно, был прав! Ценою горького родительского опыта и страшной разлуки с младшей своей кровинкою.. Он не хотел дважды входить в одну и ту же реку. Но все это поняла, угадала, оценила лишь тихая, задумчивая Елена. И внешне покорно пошла навстречу желанию отца. Оно совпадала с ее желанием, а в тайны своего усталого сердца она давно никого не посвящала.

Автор: Светлана Макаренко


На южной стороне итальянского кладбища Тестаччио (Тестаччо) в сорока километрах от Рима, есть много могил со звучными и блистательными русскими именами. Самая знаменитая среди них, конечно же, могила «гения русской кисти» – живописца Карла Брюллова. Но есть там и еще два тихих места упокоения, которым, наверное, пожелает поклониться всякая русская душа, хоть чуточку знающая историю и «славные прадЕдов времена», осененные тенью Пушкина, Отечественной войны 1812 года и вьюжного декабрьского мятежа в конце «александровской эпохи».

Это могилы Софьи Алексеевны и Елены Николаевны Раевских. Мать и дочь похоронены вместе, как того желали сами они: и властная, непреклонная вдова генерала – героя - и ее тихая тень: любимая дочь Елена, воспетая летучею романтической строфой самого Пушкина.

Свой последний приют они нашли вдали от родины. И если Софии Алексеевне жалеть было почти не о чем – ибо канва ее жизни, пусть и жесткой и суровой, гонимой разными ветрами и бурями Судьбы и обстоятельств, - была полна и ярка, то Елена, тихо увядая на чужой земле, наполненной безжалостным светом солнца и яркими пряными ароматами цветов, могла, наверное, сожалеть о многом.. А, может быть, она ни о чем не сожалела.

Ведь волею судеб и времени горестно пережила почти всех, кто некогда столь нежно любил ее и лелеял: отца, старших братьев, Александра и Николая, мать - непреклонную и гордую внучку Ломоносова. Елена горько оплакала даже павшего безвременно пылкого романтика и друга семьи Пушкина, того самого, что когда-то в Гурзуфе, под теплым южным солнцем и всплесками моря, заранее оплакивал ее. Она схоронила заживо в сибирских метелях «милую черноглазку»- младшую сестренку Марию, которой вместе с другой сестрою, фрейлиною двора, «неугомонной гувернанткой семьи» - Софи - осмеливались писать иногда длинные письма, пряча их от строгого взора матери. Она пережила почти всех их, любимых… Так о чем же ей было сожалеть, стоя у могильной плиты с надгробным камнем из черного мрамора – последнего пристанища матери?.. Лишь о том, что мгновения жизни тянутся слишком медленно? И одной на земле слишком уж холодно и тягостно.. Наверное, так. Наверное..

О Елене Николаевне Раевской, увы, нам известно очень мало! Ее как бы полностью заслонила собою тень старшей сестры, Марии, «Машеньки черноокой», «смуглой девы Ганга», ставшей молниеносно национальной героиней России из далекой сибирской «хладной пелены – пустыни», куда занесла ее седая и жестокая «декабристская вьюга» тысяча восемьсот двадцать пятого года! Елена была почти ровесницей кудрявой смуглянке Маше, так что росли и учились они вместе, постигая все шутя, резвясь и играя, и не всегда подчиняясь строгой опеке гувернанток и нянь, которые составляли в семье непререкаемые авторитеты, наравне с родителями. Училась Алиона (*Так, чуть простонародно, отбросив всякий светский лоск, всегда называл ее любящий и насмешливый отец. Это имя стало семейным. – автор.) легко, но более французского языка и истории искусств, в отличии от смешливой Машеньки, нравились Елене оды и элегии Байрона, которые со страстью и упорством переводила она по ночам на русский язык. Впрочем, переводов своих не ценила, тотчас безжалостно марала чернилами, рвала и бросала в корзину, хотя английский ее был – безупречен! Сестры часто в шутку рифмовали: «Алиона – дочь Альбиона» и, подбирая смятые ее листки, тщательно расправляли их и прятали в свои бюро и шкафы, чтобы прочесть на досуге..

Любила темнорусая «английская роза - Алиона» и музицировать, и петь по вечерам вместе с сестрами, дуэтом, хотя врачи и запрещали ей это: из – за слабого горла.

В семье из – за болезненности и хрупкости Елену вообще усиленно опекали и не делали лишних замечаний за пристрастие к серьезным книгам и задумчивости, непривычной для барышни той поры. Старались, как умели и могли, помочь ей противиться жесткому, безжалостному приговору врачей: медленно развивающемуся туберкулезу в обеих легких. Возили ее беспрестанно, каждую весну и лето то по побережью Кавказа, то в Крым, то в Одессу, на морские купания; опаивали до одури теплым молоком и закармливали медовыми сотами, гоголем – моголем и травяными отварами, которые была мастерица готовить строгая и немного нудная мисс Матен, гордившаяся свой скромной, тихой голубоглазой и стройной красавицей ученицею.

Владимир Романов, писатель – историк, исследователь жизни и характера княгини Марии Николаевны Волконской – а, значит, и ее сестры, ибо Елена была к ней очень близка! - пишет в своей известной работе – очерке « Я летаю на собственных крыльях»: «Главной средой формирования личностного облика<…. > оставалась всегда семья. Влияние родителей, старших братьев и сестер было огромно. София Алексеевна Раевская росла в семье очень образованной, (*Разве могло быть иначе – с внучкою Ломоносова и дочерью библиотекаря Екатерины Великой? – автор. ) любовь к всесторонним знаниям она прививала в полной мере и своим детям. Все Раевские хорошо знали литературу и философию, отечественную и зарубежную».

Отмечу - уже от себя -, что был прелестным дочерям генерала подвластен и русский язык, они могли, в отличии от многих барышень того времени, не только свободно говорить на нем, но и писать письма, хотя предпочитали, конечно, на бумаге и в девичьих альбомах живой и изысканный французский - на нем легче шутилось и острилось!

Чуть позднее, когда девочки повзрослели, вместе с уроками пения в семью прочно вошел мягкий, сочный и солнечный итальянский, на котором Мария и Елена, по выражению отца, «болтали словно две сороки».

В большой и дружной семье Раевских негласно царил культ Отца, которому мать, Софья Алексеевна, урожденная Константинова, еще смолоду посвятила всю себя – все мысли, желания и каждую минуту жизни своей. Оставив навсегда «веселие беспечного света и говор модных гостиных», куда, казалось, по праву могло бы призывать ее и положение семьи и воспитание, полученное ею, Софья Алексеевна неустанно и бесстрашно сопровождала своего любимого воина во всех бивуаках, сражениях, во всех его перемещениях и превратностях, житейских и служебных, до дна познав всю горечь и сладость доли жены русского солдата, ведь Николай Раевский - старший стал генералом отнюдь не сразу…

Сейчас многие «психологи от литературы», историки, романисты - обыватели часто говорят и пишут о том, что по складу своего характера Софья Алексеевна Раевская была более жена, чем мать, если не сказать резче: более «любовница»..

А дети ее росли, предоставленными сами себе, своим прихотям и выдумкам, и именно это «внутреннее сиротство» в родной семье, желание «придумать себе любовь, нужность кому - то» и подвигли впоследствии Марию Раевскую на замужество с нелюбимым человеком, а позднее - и на неоцененный семьею подвиг «сиятельной каторжанки». Сложно это оспаривать, поскольку нет на руках весомых доказательств: документов писем, дневников.. Лишь цитаты, обрывки личных тайн и мыслей, перетолкованных сотнями душ и умов и перечитанных тысячами глаз!

На мой взгляд строго несомненно, неоспоримо и неоценимо во всех этих обрывках «тайников души»* (*Выражение историка Э. Радзинского. – автор.) лишь одно: если и была София Алексеевна «женщиною до кончиков ногтей», то сумела это качество натуры полностью передать своим дочерям: много есть свидетельств есть о том, как пленительно жественна, мягка, гармонична была Елена Николаевна, как быстро и живо могла согреть любого задушевной беседою и ненавязчивой заботою – истинно женской - старшая Катенька, по свидетельству Александра Пушкина - «женщина необыкновенная»; как внимательно умела всех слушать и угадывать настроение любого смуглая хохотушка Мария, и как старалась всем помочь и всех чему - то научить неугомонная хлопотунья София, тезка матери.

В четырех прелестных барышнях Раевских были щедро рассыпаны всюду, как искрящаяся бриллиантовая крошка, алмазная пыль, черты их матери: натуры пылкой, гордой, властной, глубокой и неподчинявшейся, в сущности, ничему и никому даже порывам собственного страдающего сердца!

Она была ровней во всем своему герою – мужу и в благородстве ума и в твердости характера.. Она сама воспитала дочерей так: превыше всего Семья, долг перед мужем, а близкие должны быть немного в стороне.

Уже из века в век пишут и говорят о том, что она не могла простить княгине - дочери ее отъезда в Сибирь, воспринимая это как блажь «последней дурочки»! Это не так. Если вчитаться в смысл ее письма к Марии Николаевне, то становится понятным, почему она не до конца простила дочери ее шага в сибирскую пропасть: по ее представлениям, истинная дочь, женщина клана Раевских должна была непременно остаться при маленьком сыне! Так думала не одна София Алексеевна.Думали так и все сестры и братья Марии. Кроме, пожалуй, Елены. Но об этом чуть позже. А пока - продолжим необходимые «семейные» разъяснения и размышления…

«Малыш Николино», как его ласково называли в семье, был - в глазах гордых родных его и бабушки - продолжателем богатой и древней, страдающей от внезапно попранной собственным безрассудством чести, фамилии Волконских, и отчаянно нуждался в материнской любви и ласке. Он не должен был быть сиротою, по их общим твердым понятиям. Но случилось иное. Николино было всего три с небольшим года, когда исчезла почти навсегда в сибирской мгле его мать и пять неполных лет, когда он умер*. (*Н. С. Волконский родился 22 марта 1822 года. – автор.)

Именно смерти маленького внука, смерти в чужом доме – Николенька Волконский захворал и сгорел от лихорадки в считанные дни в семье деверя Марии, князя Н. Г.Репнина - не простила гордая мать ни своевольной героине - дочери, ни зятю – кандальнику, которого запальчиво обвиняла в неблагородстве души! Значит, любящему сердцу пылкой и властной полугречанки важнее всего на свете была семья и тепло очага, веселый смех и топот ног здоровых детей и внуков по вечерам в гостиной, а не каприз изнеженного мужскою страстью нрава? Похоже что так. Она сама бывала с мужем везде и всюду, но он никогда не просил ее жертвовать детьми, семьею, чувствами близких..

Им обоим и в страшном сне этого бы не приснилось!

Если того требовали обстоятельства, к примеру, здоровье Елены, Екатерины или учение сыновей, иные семейные дела и тревоги, София Алексеевна выбирала всегда в пользу детей и дел, и одна мужественно колесила по курортам и лечебницам Кавказа и Крыма, подолгу жила в Москве и Северной столице, и Николай Николаевич не думал ей ставить этого в упрек никогда, исполняя бремя командующего батареей и сводным полком и постоянно беспокоясь о ней самой и детях в своих сдержанных и коротких письмах. Так, раз и навсегда принятыми на себя обязательствами, ролями, принципами, которые казались им нерушимы, создавали они собственное, истинно «раевское», человеческое понятие Семьи, Дома, Родовой чести.

И вот, совсем неожиданно их любимица, певунья – шалунья, младшая Мария, воспитанная в этих, совершенно неоспоримых прежде, святых для них всех традициях, поняла долг свой несколько иначе и предпочла быть при страдающем бунтаре - муже.. Предпочла святое чувство материнства – чувству любви. Впервые в семье получалось все наоборот.

Выходило, что молодая княгиня Мария была более жена, нежели мать. Более подруга, нежели - воспитатель? Странно и чудно было такое «перевернутое» восприятие святынь для любящего всецело материнского сердца, но как ни тяжело было Софии Алексеевне, она - разумом не до конца прощая! - все же всячески душою старалась понять своевольную свою княгиню – дочь.

И, кто знает, может быть, это и с ее деятельною помощью написаны Николаем Николаевичем Раевским строки прощального письма к дочери, столь неожиданные на фоне привычного уже (и ставшего с легкой руки историков -хрестоматийным!) конфликта в семье генерала – героя?! Ведь доподлино узнать теперь уже ничего невозможно. Вот они, эти горькие строки, дышащие неподельною болью, нежностью и страданием:

«Муж твой виноват перед тобой, пред нами, пред своими родными, но он тебе муж, отец твоего сына, и чувства полного раскаяния, и чувства его к тебе, все сие заставляет меня душевно сожалеть о нем, и не сохранять в моем сердце никакого негодования: я прощаю ему и писал ему прощение на сих днях...»

…Старшей дочери Екатерине Николаевне Орловой, тоже - опальной супруге опального генерала,(*пострадавшего от порывов декабристской вьюги и запертого пожизненно в своем отдаленном имении! - автор) измученный душевными терзаниями, но стойкий в несчастиях, истинный «воин Духа», думающий беспрестанно о любимой дочери и о невольной своей вине перед нею, Н. Н. Раевский удрученно говорил:

«Неужто ты думаешь, мой друг Катенька, что в нашей семье нужно непременно отчего то защищать Машеньку? Машеньку, которая, по моему мнению, поступила хотя неосновательно, потому что не по одному своему движению, а по постороннему влиянию действует, но не менее она в несчастии, какого в мире жесточе найти мудрено, мудрено и выдумать даже. Неужто ты думаешь, что могут сердца наши закрыться для нее? Нет, полно и говорить об этом..»

Думается, что все эти горькие восклицания в душе своей разделяла с супругом и София Алексеевна. Но в одном из писем к каторжанке - дочери сердито и запальчиво начертала : «Вы говорите в письмах к сестрам, что я как будто умерла для вас. А чья вина? Вашего обожаемого мужа. Немного добродетели нужно было, чтобы не жениться, когда человек принадлежал к этому проклятому заговору. Не отвечайте мне, я вам приказываю!»

Мария вздыхала, плакала и … и - не отвечала. Понимала и уважала гордость матери. Ведь и сама была просто – напросто ее зеркальным отражением, плодом ее духа, ее гордой натуры. Вся загадка их « обоюдного семейственного бунта» разрешалась так просто. Мария, несомненно, умела читать между строк. Умела писать. Она писала многостраничные письма - Софии, Екатерине, Елене..

Зная, что те непременно прочтут все матери. К примеру, вот эти строчки об умершем сыне, в очередную годовщину его смерти: «Моя добрая Елена – я так грустна сегодня. Мне кажется, что я чувствую потерю сына с каждым днем все сильнее..»

Да, милой, кроткой своей Елене она свободно могла сказать многое, не то, что непреклонной maman. Впрочем, Мария поступала так еще и потому, что трепетно щадила гордость последней, знала, что матери нелегко примириться со всеми ударами Судьбы, обрушившимися на семью ….

Отблеск военной доблести, подвигов и просто - гражданского мужества супруга падал, несомненно, и на вдову его и на детей, даже после его кончины, но пользовалась ли София Алексеевна этою «благословенной сенью» в полной мере? Увы! То, что я знаю из документов, говорит как раз - об обратном!

После внезапной смерти мужа,16 сентября 1829 года, расстроенных имущественных дел семьи, несложившейся карьеры сыновей – на всем этом тенью рока лежал порыв «декабрьской вьюги», унесшей от прославленной некогда семьи не только любимицу Марию, старшую дочь Екатерину Николаевну, их мужей, деверя В. Л. Давыдова, но и вообще - понятие «спокойствия и счастия семейного», - София Алексеевна Раевская осталась практически без средств к существованию. Вдове сенатора, члена Государственного Совета Империи, героя Отечественной войны 1812 года, чей портрет висел в Военной галерее Зимнего дворца, не была назначена даже пенсия!

О, император Николай Павлович, «пылкий рыцарь всея Руси», умел наказывать своих подданных – исподволь, с самой любезною улыбкою на устах….

София Алексеевна вынуждена была обратиться за помощью и советом к друзьям семьи, и прежде всего она дерзнула направить свои просьбы и взор надежды к тому, кто казался ей воплощением чести и совести всей России в то время - к Александру Пушкину.Он принял самое горячее участие в устройстве ее вдовьей, полуопальной судьбы. Он ведь и сам полчти всю жизнь был «полуопальным» и прекрасно все понимал.. И, как ни странно это звучит, умел быть благодарным.

Вот письмо Поэта к генералу А. Х. Бенкедорфу от 18 января 1830 года. Оно мало известно широкой публике. Я привожу здесь текст, переведенный с французского:

«Генерал!

Весьма не вовремя приходится мне прибегнуть к благосклонности Вашего превосходительства, но меня обязывает к тому священный долг. Узами дружбы и благодарности связан я с семейством, которое ныне находится в очень несчастном положении: вдова генерала Раевского обратилась ко мне с просьбою замолвить за нее слово перед теми, кто может донести ее голос до царского престола. То, что ее выбор пал на меня, само по сеьбе уже свидетельствует до какой степени она лишена друзей, всяких надежд и помощи. Половина семейства находится в изгнании, другая – накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату процентов по громадному долгу. Госпожа Раевская ходатайствует о назначении ей пенсии в размере полного жалования покойного мужа, с тем, чтобы эта пенсия перешла дочерям в случае ее смерти. Этого будет достаточно, чтобы спасти ее от нищеты. Прибегая к Вашему превосходительству я надеюсь судьбой вдовы героя 1812 года – великого человека, жизнь которого была столь блестяща, а кончина так печальна, - заинтересовать скорее воина, чем министра, и доброго, отзывчивого человека скорее, чем государственного мужа…»

Что же, надо сказать, что к чести их, что «государственные мужи» – царь и его преданный друг - Шеф жандармов третьего Отделения - снизошли до просьб глубоко страдающей, гордой женщины и Великого Поэта России. На письмо, составленное столь блестяще, в тоне самого высокого уважения и одновременно – огромного достоинства, невозможно, просто стыдно, было ответить отрицательно!

С. А. Раевской, вдове героя самой чтимой в истории России Войны, была назначена пенсия в размере двенадцати тысяч рублей в год золотом – по тем временам сумма, более, чем значительная. Пушкин умел особо ценить дружбу и быть признательным за те «счастливейшие минуты жизни своей, которые провел посреди семейства почтенного Раевского..» Но, посылая письмо графу - генералу Бенкендорфу, Пушкин, наверное, с трепетом вспоминал еще и другие строки, которые писал в юности, в далеком 1820 году, во времена первого своего кишиневского изгнания брату своему, Льву Сергеевичу.

Они не уходили из его памяти все эти годы: «свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался – счастливое полуденное небо, прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение – горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда – увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского»..

К слову сказать, все это весьма почтенное и шумное семейство и само горячо полюбило поэта, потому что сумело, по словам историка и биографа П. И Бартенева, «открыть в нем высокий ум, нежное привязчивое сердце и благородную гордость души»…

В отличие от знатных сановников и генералов, Николай Николаевич Раевский, несмотря на все свое европейское воспитание был, по натуре истинно русский человек и прекрасно понимал всею душою, благордной и искреннею, что такое человек высокого ума, поэт, упорно пишущий по русски, и ищущий русские рифмы и созвучия в стране, где литературным и письменным языком больше считался французский. И этого, разумеется, Александр Пушкин тоже не мог не оценить сполна. Как и трепетного отношения к нему задумчивой, нежноголосой Елены – романтической красавицы в английском вкусе с розою в волосах. Именно там, в имении отца в Гурзуфе, Елена Николаевна впервые познакомилась с Пушкиным, как с другом своего старшего брата, тоже Александра.Оба они ненавязчиво опекали хрупкую шестнадцатилетнюю барышню во время прогулок, и все норовили увезти подальше от морского берега, где частодул прохладный бриз, повыше, на террасу, в розарий: там воздух был теплым ароматным и не таким губительным для легких Елены. Меж девушкой и ее старшим братом не умолкали литературные споры. «Не поэтический Александр» насмешливо бранил пушкинского «Кавказского пленника» , называя поэму романтическими бреднями и сердито брюззжал на другие элегические безделки друга, ибо «таковые опусы» всегда наводили на него хандру. По его мнению, Пушкин – друг занимался вовсе некчемным делом, лучше уж бы шел служить в гусары или оды писал!

Елена горячилась, волновалась, щеки ее заливал румянец, она всплескивала руками и неизменно бросалась на защиту «поэтического Александра», обвиняя брата в полном отсутствии поэтического вкуса!

Тот смеялся, отмахивался, однако к тонкостям замечаний Елены невольно прислушивался, ибо чуткий, живой ум невольно в них проскальзывал, хотя и прятался за девическим простодушием. Пушкин же во время споров часто молчал, поддерживая Елену только незаметным пожатием руки или несколько отрешенно, загадочно улыбался, подмигивая ей, как заговорщик посвященный в некую тайну. Девушка знала от брата Николая, что однажды, подобрав в корзине для бумаг листок с переводом элегии Байрона, написанной рукою Елены, Александр – поэт был поражен его верностью и не скрывал восхищения одаренностью юной, хрупкой девушки.. Однажды он встретил ее ранним утром на террассе, с которой открывался прекрасный вид на гурзуфскую долину и протянул ей листок бумаги, на котором было летящим почерком написано:

Увы! Зачем она блистает

Минутной нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой...

Увянет! Жизнью молодою

Не долго наслаждаться ей;

Не долго радовать собою

Счастливый круг семьи своей,.

Беспечной, милой остротою

Беседы наши оживлять

И тихой ясною душою

Страдальца душу услаждать....

Спешу в волненьи дум тяжелых,

Сокрыв уныние мое,

Наслушаться речей веселых

И наглядеться на нее;

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей -

И миг единый разлученья

Ужасен для души моей.

А. Пушкин. 1820 г.

Елена, прочтя сие, вспыхнула, закусила губу, хотела было что то сказать в благодарность, но из темно – голубых глаз ее неожиданно ручьем хлынули слезы, и захлебнувшись ими она торопливо убежала к себе, оставив поэта в глубоком смятении. В последующие встречи они не возобновляли разговора о своих чувствах, хотя каждый из них с тайным замиранием сердца мог думать и думал, что они живут душе, пусть и не пламенем а хотя бы - искрами. Не более, увы!

По разумению серьезной не по годам девушки, Пушкин вполне мог знать из откровенных разговоров с ее отцом , что « милая Алиона» по нездоровью своему, положительно решила не мучить никого и в девках остаться», и, понимая все, уважал это трудное решение, (*подлинное выражение Н. Н. Раевского из его письма сыну Александру. Приводится Б. Л. Модзалевским в его трехтомном издании писем А. С. Пушкина. - автор) не давая эмоциональному порыву горячего, увлекающегося сердца вырваться за грани легкого красивого флирта или даже просто сердечных дружеских отношений. Трепетное, трогательно - восхищенное уважение, которое вольно или невольно Пушкин всячески выказывал не только самой Елене, но и ее чуткой, восприимчивой душе, ее израненному болезнью сердцу, остались, быть может, самым горячим самым пылким и самым романтическим эпизодом в ее тихой, размеренной жизни. Она понимала, что иного ей – не дано, а может быть и не хотела чего то иного? Тайна ее чувств навсегда осталась с нею. И любопытство праздного обывателя и кропотливого исследователя должно перед нею, светлой Тайной души, пусть и нехотя, но – смириться.

Весной 1827 года года к Елене вдруг посватался тридцатилетний граф Густав Олизар, всю жизнь пылко и преданно любивший ее сестру Марию.

Граф Густав даже делал Марии Раевской предложение, но она сама и ее отец ему твердо отказали.

Мария не хотела идти замуж за вдовца по разводу с двумя детьми, Николай Николаевич - отдавать дочь за поляка – католика, пусть и графа, пусть и любившего до самозабвения! Вскоре после отказа незадачливому поклоннику Мария вышла замуж за князя Сергея Волконского и почти тотчас испила чашу горьких страданий жены бунтовщика. Граф Олизар был смертельно огорчен неудачей сватовства, но семью Раевских продолжал боготворить, потому - изредка наезживал в гости: узнать новости о ссыльной княгине Марии, о житье – бытье дорогих ему людей.Был неизменно внимателен к Елене, и однажды во время разговора, неожиданно сделал ей несколько сбивчивое, путанное предложение, руки и очага. Но не сердца…

Елене тогда было уже двадцать четыре. По тогдашним понятиям, она - почти старая дева и, после пышного расцвета своей романтической красоты, удивительно быстро увядает, как некий редкостный цветок кактуса, поражающий взоры блеском и недолгой яркостью красок. Сватовство Олизара – было ее последним шансом, надо было соглашаться, но она графу тоже - отказала. Возможно, потому, что отлично чувствовала: она не заслонила в его глазах сестру, Машу, привлекла его лишь как тень, как блаженное воспоминание. Отец Елены горько признавался в письме к сыну Николаю: "…я б и не отказал ему, но рад, что сие не исполнилось, ибо таковой союз утвердил бы еще более в несправедливом отношении… которое ты угадать можешь".

Николай Николаевич не хотел опять совершать одну и ту же ошибку. Одинокую, независимую жизнь для своей слабой здоровьем, но очень любимой и лелеемой дочери он считал теперь более подходящей, чем долю солидной замужней дамы, нелюбящей и нелюбимой.. Что же, он, несомненно, был прав! Ценою горького родительского опыта и страшной разлуки с младшей своей кровинкою.. Он не хотел дважды входить в одну и ту же реку. Но все это поняла, угадала, оценила лишь тихая, задумчивая Елена. И внешне покорно пошла навстречу желанию отца. Оно совпадала с ее желанием, а в тайны своего усталого сердца она давно никого не посвящала.

..После получения «Государева пенсиона» София Алексеевна смогла, наконец, уплатить долги по имению и вывезти беспрестанно хворающую дочь на лечение в Италию. Из теплых краев они более домой не вернулись. София Алексеевна привычно - властно опекала Елену, обрушив на нее весь пыл своей неуемной материнской, энергии, ввела ее в круг светского общества соотечественников, но, странно, о жизни «милой Алионы» в Риме мы совсем ничего не знаем, блистать на римских карнавалах и балах, ей, как видно, не доводилось. Да она и привыкла к тишине и не хотела, видно, менять ее на «блеск мишурный света».

Опальная в России семья и за границей старалась жить, не привлекая к себе лишнего внимания..

Дамы Раевские оставались в «благословенной земле» еще и в гордом духовном одиночестве: в Риме не было даже провославной церкви, а в католический храм они ходить не решались. Только перед смертью Елена приняла католичество, чтобы иметь возможность причаститься и получить отпущение грехов!

Умницу Елену в ее отчаянном духовном вакууме в какой - то мере всегда утешала только ее переписка с любимыми изгнанницами - сестрами: Марией и Екатериною, в 1842 году уже потерявшей мужа и жившей с двумя детьми в Москве. Елена знала из писем – дневников сибирячки - сестры, что Мария, вообще тяжело перенося разлуку с близкими, едва пережила уход из жизни отца и раннюю смерть своего второго ребенка, родившегося уже в тюремной камере. Девочку назвали Софией, в честь ее гордой бабушки, но малютка умерла, прожив всего несколько часов. Мария тогда едва не помешалась от горя и только мысль, что она – единственная нравственная опора для мужа, удержала ее от пропасти безумия. Но утраты все продолжались и продолжались.

Семья Раевских, казалось, навсегда и прочно забыла, что такое душевное спокойствие.

В 1839 году скоропостижно умерла старшая невестка, Екатерина Петровна, жена брата Александра. Их единственная дочь Александрина, венец позднего брака, осталась сиротою.

Ошеломленный внезапной потерей, самолюбивый эгоист и гордец, безмерно любивший дочь, Александр Николаевич посвятил ей все свои мысли, досуги, тепло разбитого жизнью сердца, остатки несбывшися надежд, лелеял и воспитывал ее, как редкостный цветок, и успокоился лишь выдав замуж… Впрочем, «сибирячке» Марии о своих жизненных перепитиях никто из братьев не писал. Они не поддерживали отношений с сестрой с 1826 года, отказавшись простить ее и ее каторжанина - мужа, по их мнению, виновного в ранней смерти отца и горькой судьбе сестры, которой все они пророчили блестящую будущность! Непреклонности воли мужчин семьи Раевских предела не было, и здесь, перед упрямым молчанием и замкнутостью непрощения, отступала даже властная София Алексеевна… Ни на чем не настаивала. Сама хранила молчание. Как и всегда, обо всех частых горестях и редких улыбках в семье Марию исправно извещала только Елена.. Иногда, излишне мудрствуя, ей вторила Софи, средняя сестра, фрейлина Императорского Двора, (*с сентября 1826 года – автор) немного надменная, и сама втайне боящаяся этой своей надменности, как неуклюжего панциря..

Тень Смерти упорно не покидала порога их некогда дружного и веселого дома. Ей, даме в черной вуали, словно понравилось собирать здесь свою страшную дань.

В 1843 году клан Раевских потерял еще одного своего члена: Николая Раевского - младшего. Тот безвременно почил 24 июля 1843 года, оставив на руках молодой своей вдовы, Анны Михайловны Бороздиной, дочери известного сенатора, красавицы и певуньи, двоих малолетних детей.

Хлопоты о сиротах, ежедневные думы об их хлебе насущном сократили земной срок самой Софии Алексеевны. Она скончалась через полтора года после смерти сына, 16 декабря 1844 года.

Да, все они уходили за горизонт, к Небесам, а Елена - еще жила, дышала.. Вопреки всем насмешкам и ударам судьбы, частым хворям, бессонницам, ледяному холоду внутреннего одиночества, стихотворным пророчествам и посвящениям, трепетно хранящимся на дне ее души. Сестра София, преданно опекавшая ее после кончины матушки, в 1851 году приняла смелое решение: отправилась из самой Италии в далекую Сибирь навестить сестру Марию, повидать племянников – Мишеньку (1832 г.) и красавицу Нелли (1834 г.)

За 25 лет разлуки обе сестры так изменились, что смогли узнать друг друга лишь по глазам!

София, вернувшись из дальнего странствия, подолгу и обстоятельно, с видимым волнением расказывала уже смертельно больной Елене о том, как достойно устроила Мария свою жизнь в Иркутске, как красив и гостеприимен их с Сергеем Григорьевичем дом, чем-то неуловимо напоминающий теплый родительский кров времен их невозвратной юности. Мария изменилась, после перенесенных потерь и страданий, стала жестче, властнее, скрытнее и полностью одержима теперь идеей - фикс вернуть детям их утраченное место в обществе. Мишеля, в 1849 году с отличием закончившего Иркутскую гимназию, удалось ей определить на службу к губернатору, потом – перевести в Петербург. Карьера Михаила складывалась весьма успешно. Он женился на внучке графа А. Бенкендорфа, стал сенатором, камергером, уважаемым в Империи человеком. Красавицу же свою и умницу Нелли своенравная княгиня Мария шестнадцати неполных лет - 17 сентября 1850 года - выдала замуж за Димитрия Васильевича Молчанова, мелкого чиновника с большими связями, дворянина.

Сергею Григорьевичу не нравился молодой человек с «бархатными», излишне льстивыми манерами и бегающими глазами, он был решительно против столь раннего брака Нелли, но сделать ничего не мог, ибо смотрел на жену как на некое неземное существо, и решения ее никогда не имел духа всерьез оспаривать. Брак сей, конечно же, завершился плачевно: мужа красавицы Нелли в, конце, концов, отдали под суд за растрату казенных денег (подвело желание жить на широкую ногу!). От перенесенного позора Димитрий Васильевич тяжко заболел, был разбит параличом, лишился рассудка и умер, так и не дождавшись судебного приговора.

Все это время он находился под домашним арестом и за ним ухаживала преданная молодая жена и друзья ее отца и матери, особенно Александр Викторович Поджио, которого злые болтуны по всей Сибири называли то отцом Елены Сергеевны, то ее тайным воздыхателем!

Семья Волконских после с трудом пришла в себя от сих семейных потрясений, особенно мучилась гордая и замкнутая Мария Николаевна, виня себя во всех несчастиях «милой Нелли». Ей как-то удалось уговорить подавленную дочь уехать к родным отца в Петербург, где она еще долго потом оправлялась от пережитого, изредка появляясь в светском обществе: на концертах и балах.. На нее тотчас обратили внимание, но как то могла далее устроиться ее полуопальная судьба?

Лишенная воображения София Николаевна совсем не умела загадывать, а умирающей,теряющей последние силы Елене Николаевне уже не суждено было узнать, что племянница ее, Елена Сергеевна Молчанова, урожденная княжна Волконская, дочь ссыльного князя - декабриста, бунтаря и мятежника, выйдет замуж еще дважды, и что до самой смерти несчастия так не покинут ее. (*Елена Николаевна Раевская умерла ровно через год после возвращения из Сибирской пустыни сестры Софии – осенью 1852 года – автор.)

В 1863 году Елена Сергеевна Молчанова потеряет своего второго супруга, графа Н. В. Кочубея. Тот скоропостижно умрет от чахотки. Тоже в Италии. Она вернется в Россию с двумя детьми сиротами. 10 августа того же года на руках Елены Сергеевны скончается ее обожаемая мать, а 28 ноября 1865 года – отец. У семейного рока Волконских рука по прежнему оставалась излишне твердой!

Графиня Елена Сергеевна, теперь уже - дважды вдова, будет преданно ухаживать за могилами в семейной часовне, растить огромный вишневый сад, тщательно воспитывать детей, положа навсегда крест на личном счастии, но и сама не заметит, как просто и легко сумеет пленить сердце вдовца – управляющего своим киевским имением Вороньки, А. А.Рахманова, который, в конце концов, станет ее третьим венчанным супругом.

Увы, но и третья по счету семейная жизнь Елены Сергеевны, бывшей графини Кочубей, бывшей княжны Волконской не удастся, по большому счету. Она будет омрачена всесильной слепотою ее любви к Рахманову. Обольститель - управляющий, преданно заглядывающий в глаза и поминутно целующий руки, как-то сумеет уговорить страстно влюбленную в него Нелли (как и мать, она всегда отдавалась чувству любви до самозабвения!) передать ему и его сыну от первого брака в наследственное управление все имущество, лишив права голоса прямых наследников – детей графа Кочубея.

Елена Сергеевна осознает всю горечь содеянного ею слишом поздно. Безумный шаг любви приведет ее к длительному охлаждению отношений и с детьми и с родными... Бесконечные тяжбы в судах (она постарается потом юридически оспорить свое собственное решение.) надолго лишат бывшую графиню Кочубей здоровья и душевного спокойствия, но - не долголетия. Она умрет весьма почтенною старушкой на руках своего сына лишь 23 декабря 1916 года. В предверии новой эпохи. После долгих, долгих лет разлуки она просто воссоединится со всеми своими любимыми и родными, терпеливо ожидающими ее за пределами земного круга. И ни о чем ни пожалеет. Как и все женщины гордого рода Раевских.

Перед смертью она передаст сыну потемневшую от времени резную шкатулку орехового дерева, в которой тот найдет пожелтевшие листки многочисленных писем, начертанных рукою знакомой ему лишь по прелестной акварели Лагрене Женщины - Легенды – далекой «италийской тетушки» Елены, когда - то согревавшей теплом своей горячей, верной и преданной Души ледяной сибирский плен другой знаменитой Женщины их рода, его родной бабушки, княгини Марии Николаевны Волконской.

Перечитывая полуистершиеся от дыхания лет строки граф Кочубей невольно вздыхая, думал о том, что теперь их легендарный «италийский ангел» - тетушка Елена Николаевна - принял на свое попечение еще одну восхитительную, горячую душу из семейного клана Раевских – Волконских, душу, только что покинувшую горестную свою земную юдоль. И усталой, нежной и сильной одновременно Душе этой будет хорошо под хранительной сенью теплых крыльев Солнечного Ангела. Лучше, чем было на грешной и светлой Земле, быть может...

0

9

https://img-fotki.yandex.ru/get/229651/199368979.56/0_1fe77b_9460a76c_XXL.png

Мария Николаевна Волконская.
Акварель Н.А. Бестужева, 1837 г.
Исторический музей. Москва.

0

10

https://img-fotki.yandex.ru/get/9091/199368979.56/0_1fe782_59cd77f7_XXXL.jpg

З. А. Волконская. Портрет Марии Волконской. 26—29 декабря 1826 года.
Итальянский карандаш.

Зинаида Волконская о Марии Волконской:

«О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище, ты, которую я знала в течение только трех дней и назвала своим другом! Образ твой лег мне на душу. Я вижу тебя заочно: твой высокий стан встает передо мною, как величавая мысль, а грациозные движения твои так же мелодичны, как небесные звезды, по верованию древних. У тебя глаза, волосы, цвет лица, как у девы, рожденной на берегах Ганга, и, подобно ей, жизнь твоя запечатлена долгом и жертвою... Было время, говаривала ты, голос твой был звучный, но страдания заглушили его... Однако я слышала твое пение: оно не умолкло, оно никогда не умолкнет: твои речи, твоя молодость, твой взгляд, все существо твое издает звуки, которые отзовутся в будущем... Жизнь твоя не есть ли гимн...»

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Волконская (Раевская) Мария Николаевна.