Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.


Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.

Сообщений 11 страница 19 из 19

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/508911/199368979.58/0_1ffb2d_39d3a00b_XXXL.jpg

Н.Д. Фонвизина. Акварель Н.А. Бестужева. 1833 г.
Тульский областной краеведческий музей.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/249307/199368979.59/0_200048_7b988c86_L.jpg

https://img-fotki.yandex.ru/get/236311/199368979.59/0_200047_d3d3e2fb_L.jpg

Портреты сыновей Дмитрия и Михаила, которых жена декабриста должна была оставить на попечение родственникам, для того, чтобы последовать за мужем в Сибирь.

0

13

М.А. Фонвизин

Дневник 1826 г. (Петропавловская крепость).

(Отрывки)

Натальино письмо от 5-го марта сильно потрясло душу мою.  Ужасная мысль вечной разлуки с нею никогда не входила в мое сердце - я содрогнулся. Источник слез облегчил меня, и первое чувство мое было сердечная молитва к милосердному богу, избавившему меня от величайшего бедствия, какое может постигнуть меня. Господи, сохрани и помилуй милых сердцу моему, да не коснется к ним несчастие, молю тебя обратить на меня все худо, которое могло с ними приключиться. Сохрани и помилуй их! Всего на свете дороже мне Наталья, дети мои и брат мой с близкими ему. Господи, избави меня от несчастия пережить сих милых сердцу моему.

Марта 17-го

Письма моего милого сердечного друга для сердца моего драгоценный памятник ее нежной любви ко мне. О боже милосердный! Повергаюсь пред тобой и с сердечным умилением приношу молитву благодарения за неизреченные милости твои. Ты соединил меня с моею милою подругою священными узами, ты благословил взаимную любовь нашу. Может ли быть земное счастие выше сего? Я люблю Наталью всеми способностями души моей, любим ею. Ты, господи, по великой твоей благости даровал нам детей. Есть на свете человек счастливее меня? ...

Тяжела разлука с милыми сердцу, но ты, господи, соединишь меня с ними, и минута свидания с моею Натальею , минута счастливейшая в жизни моей, с избытком  вознаградит мне все горести и мучения разлуки...

О Наталья! Как я люблю тебя!

М.А. Фонвизин


25-ое апреля

День для меня незабвенный - после горестной, продолжительной разлуки с другом моим Натальей я увидел ее и ожил душою; не помню, чтобы во все продолжение моей жизни я имел столь сладостные минуты, несмотря на то, что чувства наши были скованы присутствием постороннего человека.

М.А. Фонвизин

6-го мая

Приезд друга моего в П[е]т [е]рб [ург] не только возвратил мне спокойствие душевное, но сделал то, что сердце мое стало способно ощущать радость. Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге - вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече. Принимаю оную благополучным предзнаменованием скорого соединения с моим другом. С сердцем, исполненным радости, благодарю господа - может быть, во всей крепости сегодня нет человека счастливее меня. Я почти в этом уверен.

М.А. Фонвизин


Мая 25-го

Три последние письма моего друга Натальи исполнили душу мою самых горестных чувств - и я испытываю, что неволя не есть еще самое большое несчастие. Письма моего друга изъявляют, что сердце ее скорбит и что она мною недовольна. Господи! Ты знаешь, что я не виноват перед ней. Ежедневные мои прогулки по берегу имеют единственною целию надежду ее увидеть - и всякий раз возвращаюсь я в тюрьму, не имея сего счастия и с горестию  душе.

М.А. Фонвизин

26-го мая

Прогулка сегодня была для меня счастлива - я видел моего друга Наталью, но возвратился в тюрьму мою неутешен. Она мне показалась так худа и бледна, что я принял ее за Е[катерину]  Ф[едоровну] 10 , но после по черному платью  и по очкам узнал моего бесценного друга.  В разлуке с ней я узнал, сколь много люблю ее.  Бедная грустит - я видел, что она плакала, и ежели  несчастие мое я сильнее чувствую  и иногда прихожу в отчаяние, так единственно за нее, бедную, невинно страждающую.

М.А. Фонвизин

27-го мая

Сегодня пошел гулять с уверенностию, что увижу моего милого друга Наталью, и это  приятное ожидание  меня хорошо расположило с самого утра. В 12-ть часов я вышел, проходил до 2-го и возвратился в тюрьму с прежним чувством тоски - Натальи я не видал. Она или от боязни быть замеченной, или по неудовольствию на меня не дала мне отрады видеться с нею.  Вчера большая ее черная шляпа помешала мне издали узнать ее, и мне очень грустно, что я не узнал моего друга.
...
Завтра ожидаю я письма от нее. Дай бог, чтобы оно было утешительнее трех последних. Нежные и ласковые письма ее были целительным бальзамом страждущему моему сердцу, а теперь  ожидаю я письма ее с некоторым страхом. Авось завтра увижу моего бесценного друга, эта надежда мне улыбается. Наталья знает час, когда я гуляю и, может быть, утешит меня.

М.А. Фонвизин

28-го мая

Сейчас получил я самое грустное письмо от моего милого единственного друга. Оно поразило меня. Наталья  говорит, что спокойствие  душевное потеряла она навсегда. Неужели я осужден на вечную с ней разлуку?  Или кто-нибудь возмутил ее спокойствие, внушив ей подозрения насчет моей верности. Господи! Тебе известна душа моя - ежели мои прегрешения велики, то, по крайней мере, против друга моего, которым ты, господи, осчастливил меня, я в жизни моей виноват не был, сердце мое всегда было, есть и будет исполнено самою нежнейшею любовию к ней. Господи, молю тебя - пошли утешение другу моему, ежели она в заблуждении на счет мой. Открой ей истину. Успокой скорбную душу ее и утверди ее к перенесению  несчастия нашего.
Письмо моего друга исполнено самых нежных  ко мне чувств.  Я уверен, что Наталья не имеет на меня неудовольствия, и был бы счастлив, ежели бы не знал, что она грустит. Я писал к ней, но слабо выразил чувства мои - письмо будет читано не одной ею. О, ежели бы господь  послал мне случай поговорить с моим другом наедине - открыть ей душу мою, - она узнала бы, сколь много я люблю ее  и что в ней одной все мое счастье.

М.А. Фонвизин

Июня 1-го 8 часов пополудни

В разлуке с моим милым другом узнал я всю силу моей сердечной привязанности к ней, и припоминая все обстоятельства жизни моей, несомненно, уверился я, что никогда и никого так много не любил, как мою милую подругу, так постоянно и так нежно - и что меня самого удивляет, так это то, что в чувствах моих к ней сохранил я всю свежесть и, даже скажу, пламенность, какая может быть только  в первой любви. Портрет, который она прислала мне, несмотря на то, что не совсем похож, сколько приятных минут доставил мне.

Я всякий день смотрю на него и воображением дополняю его недостатки. Когда мне очень станет грустно, то прибегаю к портрету моей милой жены и найду утешение.    Кто поверит, что после четырех лет брака я влюблен в жену мою, но это истина. И если богу угодно будет опять соединить нас, то смело скажу, что не будет на свете человека меня благополучнее.

М.А. Фонвизин

7-го июня

Сегодня виделся я с моею Натальею - не в дальнем расстоянии мог рассмотреть ее и был в восхищении. На ней была белая шляпка с перьями. Как она прелестна! А душа ее еще прелестнее! Мы сказали друг другу несколько слов, из которых заключил я, что наше соединение не близко. Она подает письмо государю - не об том ли, чтобы испросить со мною свидания, проститься со мною, чтобы ехать к детям?  Нахожу, что это основательно, но мне  очень, очень тяжко лишиться последней отрады часто знать об ней и иногда видеться. Но, господи, буди воля твоя!

М.А. Фонвизин

9-го июня

Вчера получил я письмо от моего милого друга, которое совершенно уничтожило надежды мои счастливого окончания моего дела...  С оным согласны и предположения мои по здешним слухам. Душа моя исполнилась прискорбия, тем сильнее чувствую я несчастие мое, что я причиною горестей моего друга. Знаю, что Наталья моя всем сердцем ко мне привязана, что она сильно чувствует наши бедствия, что душа ее терзается несказанно, и это самый тяжкий крест, который ношу я. Господи милосердый, прими моление недостойного раба твоего - сохрани мою бедную подругу, пошли отраду страждующей душе ее, удали от нее всякие бедствия и обрати их на меня грешного. По-видимому, ожидает меня ссылка и Наталья хочет разделить несчастную судьбу  мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным  себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их. Господи, буди воля твоя святая со мною, молю тебя, да один  я пройду путь сей. Сердце мое будет терзаться горестнейшею разлукою с моими  милыми. Помоги мне, господи, понести тяжкий крест сей и пошли другу моему утешение в детях наших....

М.А. Фонвизин.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/221708/199368979.58/0_1ffb21_daab9537_XXXL.jpg

Наталья Дмитриевна Фонвизина.
Акварель М.С. Знаменского. Вторая половина 1840-х гг.
Государственный Исторический музей.

0

15

https://img-fotki.yandex.ru/get/59186/199368979.58/0_1ffb22_417fbb00_XXXL.jpg

Н.М. Мостовой. Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной.
1992 г. Копия маслом с акварели М.С. Знаменского 1840-х гг.

0

16

П. Н. Свистунов.
Воспоминания о Н. Д. Фонвизиной.

Наталья Дмитриевна Пущина родилась 1805 года 1. Она была единственной дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина2, женатого на Марье Павловне Фонвизиной. Шестнадцати лет вышла она замуж за генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина, который в начале [18]26 года, будучи причастен к делу 14 декабря 1825 года, был арестован в Москве в январе 1826 года. Арест его произведен был ночью и немало испугал Наталью Дмитриевну, лежавшую в постели после родов 3. Лишь только она оправилась после болезни, как поехала в Петербург с двумя малолетними детьми в надежде [у]видеться там с мужем. Весною в 1827 году 4 муж ее, приговоренный к ссылке в Сибирь, отвезен был фельдъегерем в Забайкальский край в местечко горного ведомства, где уже находились человек 10-ть его товарищей, прибывших туда незадолго до него.

Наталья Дмитриевна получила высочайшее дозволение следовать за мужем, но без детей своих 5. Она отвезла их в Москву и поручила их деверю своему отставному полковнику Ивану Александровичу Фонвизину, вдовцу, имевшему тогда малолетнего сына6. Она собиралась в дальний путь, когда неожиданно навестил ее жандармский генерал Волков, который, зная, что высшее правительство неохотно разрешает женам осужденных следовать за мужьями, старался отговорить ее от этой поездки, и, видя, что все доводы его не в силах поколебать решимость ее, он прибегнул к крайнему средству и с видом живейшего участия дал ей почувствовать*, что полученные из Сибири сведения возбуждают опасения: жив ли он. Легко себе представить ее смущение и горе. Родные ее под влиянием генерала Волкова стали уговаривать ее, чтобы она дождалась известия о муже из Сибири, прежде чем предпринять путешествие в 6000 верст в Восточную Сибирь. В недоумении своем она решилась съездить помолиться в Троицкую лавру, что Бог положит ей на сердце, на что ей следует решиться. Она подозревала, что цель Волкова состояла в том, чтобы отсрочить эту поездку на неопределенное время, предполагая, что впоследствии она вовсе от нее откажется.

В Троицкой лавре по настойчивой просьбе ее спутницы, молодой кузины, она зашла к затворнику, который с первого слова благословил ее на долгий путь и дал ей крестик для того лица, к которому она едет. Слова старца, обращенные к ее кузине и к слуге, ее сопровождавшему, еще более убедили ее в прозорливости отшельника. На 22[м] году своего возраста она, расставшись с детьми и со всеми близкими ее сердцу, отправилась одна в Сибирь.

Вскоре по прибытии в Читу почувствовала на себе вредное влияние сурового сибирского климата, особенно по переезде из Читы в Петровский завод. В 1832 году она родила дочь, которая и году не жила7. Тут настигла ее нервная болезнь, от которой она страдала 10 лет без всякой помощи со стороны врачей, не познавших ни причины, ни свойства ее недуга. К 1834 году она последовала за мужем, назначенным на поселение в город Енисейск. Пробывши там два года, самые тяжелые ее изгнаннической жизни, по ходатайству родных получила дозволение переехать с мужем в город Красноярск. Хотя тамошние врачи и не сумели ей помочь, но, по крайней мере, окружающая ее среда изменилась к лучшему и не подвергала ее ежедневным огорчениям, какие испытывала она в Енисейске.

В 1838 году с разрешения высшего правительства переехала с мужем на житье в город Тобольск, где в первый раз по прибытии в Сибирь имела радость свидания с близкой родственницей и подругой юных лет княгиней Горчаковой, супругою генерал-губернатора Западной Сибири, которая вместе со своими дочерьми навещала ее по нескольку раз в неделю.

В том городе прекратилась болезнь ее без всякого врачебного пособия. По отъезде княгини Горчаковой составился около нее ческой жизни, а приписывая ее поступок вспышке пламенного воображения, переселились в Москву, дабы доставить ей развлечение светской жизни.

Там стал их часто навещать родственник по матери Михаил Александрович Фонвизин, которого она с ранних лет уважала и любила за редкие душевные качества. Хотя он был ей по летам не ровня, она охотно согласилась выйти за него замуж. Тобольский епископ Владимир 8, одаренный редким даром слова, любимый всем городским обществом, которое перед ним благоговело, часто беседовал с Натальей Дмитриевной. Заметивши в ней глубокое познание Священного Писания и редко встречаемую опытность в разъяснении тайн духовной жизни, приказал ей изложить письменно свое рассуждение о молитве Господней. Она на другой же день исполнила приказание своего архипастыря и привезла ему тетрадку в 40 страниц, мелко исписанную. Он так был поражен ее сочинением, что не мог верить, чтобы она его написала без сотрудничества мужа. Но когда Михаил Александрович уверил его, что он далеко не способен помочь ей в таком деле, он благодарил ее за сообщение этого сочинения и пожелал его сохранить у себя. Черновой подлинник этого рассуждения сохранился у одного из ее знакомых, который намерен поместить его в одном из наших духовных журналов.

Архимандрит Макарий 9, учредитель Алтайской миссии, известный своею подвижнической жизнию и двадцатилетним трудом над переводом Библии с подлинников — еврейского и греческого, познакомился с нею в Тобольске. О том, как он высоко ценил ее духовную жизнь, свидетельствует следующий случай. Она изъявляла сожаление о его редких посещениях города Тобольска, лишивших ее возможности пользоваться его душеспасительным словом. Он, указав рукою на икону Спасителя, сказал: «Вот кто был ваш наставник и путеводитель в вашей скорбной жизни. Вам не следует искать другого».

Беседы ее многим послужили в пользу. Слово ее, исполненное любви и силы, привлекло к Богу многих неверующих или мало верующих. Она оставила по себе память в сердцах тех, которые имели случай ее достойно оценить, и до конца жизни, находясь в Москве, не прекращала переписки с тобольскими друзьями.

Будучи в разлуке с детьми, она заботы свои приложила к воспитанию детей бедных родителей, приютив у себя в доме двух воспитанниц и одного семинариста, сына ее духовного отца, протоиерея Знаменского. В 1851 году ее постигла великая скорбь: она узнала о смерти своего старшего сына, умершего [в возрасте] 27 лет. На следующий год скончался другой ее сын 10. Они оба кончили курс учения в Московском университете.

В 1853 году, по просьбе И.А.Фонвизина, князь Орлов 11 решился ходатайствовать о возвращении в Россию ее мужа, в чем и успел. Вместе с получением этой царской милости М.А.Фонвизин узнал о болезни брата своего и немедленно поскакал в Москву в апреле месяце, в самое бездорожное время, но брата своего не застал уже в живых. Ему велено было жить в 50-ти верстах от Москвы, Бронницкого уезда в родовом его поместье Марьине. Летом того же года приехала к нему из Сибири его жена, но не прошло и года, как скончался М.А.Фонвизин. Наталья Дмитриевна осталась круглою сиротою, без мужа и без детей. Соскучившись своим одиночеством, она в 1856 году отправилась в Сибирь повидаться со своими тобольскими друзьями, в числе которых протоиерей Знаменский 12 занимал почетное место. Чтоб дать понятие об этой замечательной личности, стоит припомнить, что преосвященный Афанасий, тобольский епископ, расспрашивая о нем и услышав о подвигах его пастырской жизни, воскликнул с удивлением: «Вот это святой муж».

О высочайшей милости", вследствие которой возвращены в Россию сосланные по делу 14-го декабря, Наталья Дмитриевна узнала в Сибири и вместе с товарищами ее мужа порадовалась этому событию.

В 1857 году, по настоянию близких друзей ее, она согласилась вступить во второй брак с Иваном Ивановичем Пущиным, возвратившимся в Россию вследствие высочайшей амнистии. В 1859 г. она и его лишалась. С тех пор она жила в Москве, откуда ездила два раза в Киев для поклонения святым мощам и в Одессу, где похоронены ее сыновья. За три года до кончины здоровье ее стало расстраиваться, и она как бы постепенно гасла. 10-го октября 1869 года она рассталась со здешним миром, окруженная искренними друзьями ее, воспитанниками и всеми теми, кому она благодетельствовала.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной публикуются в настоящем издании впервые по карандашной записи, сделанной его дочерью Екатериной под диктовку отца. Подлинник записи хранится в ИРЛИ (ф. 36, оп. 3, д. 23, л. 1—8), копия — там же (ф. 265, оп. 2, д. 2153, л. 1—6). В настоящем издании воспоминания воспроизводятся по подлиннику, хранящемуся в указанном фонде известного критика, поэта и драматурга Виктора Петровича Буренина (1841-^1926), близкого друга Н.Д.Фонвизиной. В конце подлинника (л. 9) воспоминаний В.П.Бурениным сделана приписка: «Эта запись Свистуновой получена мною от М.И.Семевского, издателя «Русской старины». Узнав, что я был близко знаком с Нат[альей] Дмитриевной, он передал Mile «в полное мое распоряжение» этот документ и просил меня написать для его журнала воспоминания о Н.Д. Но я в то время был отвлечен другими журнальными и литературными работами и не мог исполнить сию просьбу. Семевский вскоре умер, и запись Свистуновой осталась у меня».

Отсюда можно судить, что М.И .Семевский, вероятно, предполагал издать воспоминания о Н.Д.Фнвизиной, написанные двумя близко знавшими ее лицами — П.Н.Свистуновым и В.П.Бурениным.

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной не были опубликованы в «Русской старине», вероятно, из-за того, что располагавший ими В.П.Буренин считал нецелесообразным их публиковать. Свои соображения он изложил в приложенном к тексту воспоминаний отзыве: «Я того мнения, что статья (т. е. воспоминания. — В.Ф.) в настоящем ее виде не годится для помещения ее в журнале, здесь голый перечень фактов. Редактору следует вникнуть во все обстоятельства ее жизни, составить себе характеристику ее личности и тогда уже сообщить публике этот некролог или краткую биографию. Чтобы заинтересовать читателя предметом, надо самому с любовью о нем говорить. Чтобы ознакомить редактора с личностью покойной Н.Д., считаю нужным передать ему некоторые черты, отличающие ее от многих. В ней была редкая правдивость, и потому не допускала она общепринятой светской лжи. Она или молчала, или говорила правду, но правда эта смягчалась сердечною теплотою и любовью к ближним. При всей строгости ее христианской жизни снисходительность ее к слабостям ближнего была беспредельна. Ее наружный вид, обращение, привычки были таковы, что по ним и подозревать нельзя было о высоком ее настроении духовном. При всей ее набожности самый недоброжелательный человек не назвал бы ее ханжою, потому что в ней и тени притворства не было; мало того, что не искала выдавать себя за лучшую, чем она сама себя сознавала, но лишь только замечала, что кто-либо восторгается ею, оценивая ее выше, чем она себя ценила, она простодушно выставляла перед ним свои слабости и сама разбивала пьедестал, на который домогались ее поставить. Свободная от всякого тщеславия, она не искала никогда выставлять ни ума, ни начитанности своей, и люди, встречавшие ее в свете лишь случайно, узнавали, что она умна и добра, но зато не пропускала случая [указать на] качества ума или сердца, признаваемые ею в ком-либо другом. Она раз высказалась про святых, что, по ее мнению, они, несомненно, были самые приятные и милые люди. Вот как она понимала истинное христианство» (л. 9 об.).

Разумеется, советы В.П.Буренина раскрыть полнее эти качества Н.Д.Фонвизиной были справедливы, и у Свистунова, несомненно, было что сказать об этих чертах ума и характера Фонвизиной, которую он боготворил. Но надо полагать, что его статья-воспоминания, по-видимому, носила характер краткой биографической справки-некролога, написанной, вероятно, в конце 1869 — начале 1870 гг. (Н.Д.Фонвизина умерла 10 окт. 1869 г.). Поэтому жанр статьи и небольшой ее объем не позволили автору дать обстоятельную биографию жены декабриста М.А.Фонвизина. Хотя многие факты из биографии Н.Д.Фонвизиной, которые сообщает Свистунов, известны по другим источникам, тем не менее его воспоминания о ней представляют несомненный интерес.

1. Н.Д.Фонвизина родилась 1 апр. 1803 (или 1805) г. (Декабристы. Биографический справочник. М., 1988. С. 186).

2. Н.Д.Фонвизина была дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина (1768— 1838) и двоюродной сестры М.А.Фонвизина Марии Павловны Фонвизиной (1779—1842)

3. Свистунов допускает неточность. Во время ареста мужа Н.Д.Фонвизина находилась на последнем месяце беременности. 4 февр. 1826 г. у нее родился второй сын — Михаил.

4. М.А.Фонвизин был отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь не весной, а 21 янв. 1827 г.

5. Н.Д.Фонвизина приехала к мужу в Читу в марте 1828 г.

6. Младший брат М.А.Фонвизина Иван Александрович (1789—1853), отставной полковник. «Малолетний сын» И.А.Фонвизина — Александр (1824— 1839).

7. В Петровском заводе у Фонвизиных родились сыновья Богдан (1832) и Иван (1834), умершие в младенчестве.

8. Алявдин Василий Федорович (1791—1845), в монашестве Владимир, тобольский епископ с 1836 г.

9. Руководитель Алтайской миссии архимандрит Макарий (Михаил Яковлевич Глухарев, 1792—1847). Его «двадцатипятилетний труд» — новый перевод книг Ветхого Завета на русский язык. Церковные власти не только отказались печатать его перевод, но из-за него Макарий чуть было не поплатился заточением. В Тобольске сблизился со многими декабристами.

10. Оба сына Фонвизиных умерли в Одессе — Дмитрий в 1850, Михаил в 1851 г.

11. Орлов Алексей Федорович (1786—1861), кн., ген.-лейтенант, шеф жандармов и главный начальник III Отделения (1844—1853).

12. О протоиерее С.Я. Знаменском см. прим. 36 к статье «Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и декабристах» .

0

17

«Самый свободный долг» Фонвизиной-Пущиной.

Пятерых декабристов, приговоренных к повешению, казнили на рассвете 13 июля 1826 года. «Никто не ожидал смертной казни,— писал современник.— Описать или словами передать ужас и уныние, которое овладело всеми, нет возможности: словно каждый лишился своего отца или брата».

Не спала в эту ночь и императрица Александра Федоровна, жена Николая I. Она тревожилась об августейшем супруге и записала в дневнике утром: «Что это была за ночь! Мне все время мерещились мертвецы… В семь часов Николая разбудили… доносили, что все прошло без каких- либо беспорядков… Мой бедный Николай так много перестрадал за эти дни! К счастью, ему не пришлось самому подписывать смертный приговор. Жены высылаемых намерены следовать за своими мужьями в Нерчинск. О, на их месте я поступила бы так же». Читая строки этого интимного дневника, поражаешься безмерному лицемерию даже наедине с собой, желанию остаться «доброй императрицей» после виселицы. Вероятно, по той же причине во время следствия Александра Федоровна делала богатые подарки жене Рылеева.

Несмотря на сентиментальные вздохи супруги, Николай всеми силами старался помешать отъезду жен декабристов за своими мужьями на каторгу.

Еще по поэме Некрасова «Русские женщины» мы помним, как Екатерина (Каташа, как ее ласково звали подруги) Трубецкая, поехавшая в Сибирь первой, подписывала в Иркутске отречение от дворянского звания и имущества. Отныне и она и ее рожденные в Сибири дети (детей у Трубецких к этому моменту не было) должны будут именоваться женой и детьми «ссыльно-каторжных». Трубецкую это не остановило. И тогда царь придумал новое, казалось бы, непреодолимое препятствие.

Неплохой психолог, Николай знал, что женщине труднее всего расставаться со своими детьми, и поэтому приказал, чтобы жены декабристов, пожелавшие отправиться к мужьям, оставили своих детей в России. Муж или дети — вот какой выбор должна была делать каждая женщина. Вслед за Волконской и Трубецкой в Сибирь отправились Александрина Муравьева, Елизавета Нарышкина, Анна Розен, Наталья Фонвизина, Александра Давыдова, Мария Юшневская, Александра Ентальцева. Две француженки — Полина Гебль, модистка из модного магазина, и дочь гувернантки в семье генерала Ивашева Камилла Ледантю добились специального разрешения поехать в Сибирь и там обвенчаться со своими женихами Анненковым и Ивашевым. Молодые женщины (лишь Юшневской и Ентальцевой было около сорока), они проявили необычайную силу характера, воли и любви.

Впоследствии Герцен справедливо писал, изумляясь женским сильным характерам: «Вообще женское развитие — тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слезы — и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум».

Почти все жены декабристов, для того чтобы последовать за мужьями, должны были оставить в России детей. Мария Волконская в последний раз поцеловала годовалого сына, который после отъезда матери умер. Александрина Муравьева, жена Никиты Муравьева, поручила свекрови двух дочерей и сына: сын вскоре умер, дочь заболела душевной болезнью. Александра Давыдова разместила по родным шестерых детей. Француженка Полина Гебль, уезжая к Анненкову, оставила дочь. Наталья Фонвизина навсегда простилась с двумя маленькими сыновьями, которые выросли без отца и матери и умерли молодыми людьми, так и не дождавшись возвращения родителей. Маленького сына на попечение сестры оставила Анна Розен, дочерей — Юшневская и Ентальцева.

Однако не все жены декабристов смогли сделать роковой выбор между мужьями, отправленными на каторгу, и детьми, оставшимися в России.

Горячо любила своего мужа жена Артамона Муравьева. У них было три сына. Но когда вскоре после осуждения и ссылки на каторгу мужа Муравьева потеряла одного за другим двух сыновей, у нее не было сил расстаться с последним ребенком, и она осталась в России.

Запретил жене покидать детей и приезжать в Сибирь И. Д. Якушкин. Она пыталась сопротивляться, по он настоял на своем: «Я был убежден, что, несмотря на молодость жены моей, только она могла дать истинное направление воспитанию наших сыновей, как я понимал его, и я решился просить ее ни в коем случае не разлучаться с ними»,— писал он .много лет спустя в своих «Записках». С женою он уже более никогда не встретился: она умерла молодой до его возвращения поело тридцатилетней ссылки.

Николай освободил всех жен декабристов — «из гуманности» — от брачных обязательств перед своими преступными супругами. После вынесения приговора они могли считать себя свободными и вступать в новый брак. Сестры Бороздины, двоюродные Марии Волконской, были замужем за декабристами В. Лихаревым и Иосифом Поджио. Обе приняли эту свободу из рук императора и вышли во второй раз замуж. Лихарев и Поджио трагически это пережили, и вскоре оба погибли. Лихарев на Кавказе, куда попросился перевести его рядовым, в сражении при Валерике шел рядом с Лермонтовым в стрелковой цепи и был убит наповал. Поджио умер в Сибири в депрессии и тоске.

В своих воспоминаниях Михаил Бестужев рассказал, как любила его и простилась с ним перед декабрьским восстанием, будто предчувствуя, что навсегда, дочь генерала Михайловского Анета. В Сибирь она к нему не приехала. Елизавета Чернышева, сестра Александриты Муравьевой, когда увозили декабристов на каторгу, приезжала в Ярославль прощаться с В. С. Толстым, который страстно ее любил. Через два года она вышла замуж за историка А. Д. Черткова, основателя известной библиотеки.

Кто в праве упрекнуть их за это? Иной раз это слабость души, иногда — слабость чувства.

Но тем выше должны мы оценить решимость и силу характера, привязанности, воли тех, кто выдержал борьбу с близкими, с царем, наконец, с собственным смятением и страхом. По словам Достоевского, они всем пожертвовали для «высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть».

Время стирает следы возможного выбора в прошлом: нам всегда кажется, что могло случиться только так, как это случилось. Но пет чувства более обманного. Выбор есть всегда. Выбирали не только жены и невесты декабристов, выбирали их матери, сестры, друзья. Кто-то присвоил себе имущество осужденных, другой до конца дней помогал не только своим заточенным детям, но и их товарищам.

Екатерина Федоровна Муравьева, мать братьев Никиты и Александра, отправляла в Сибирь бесконечные посылки с книгами, журналами, провизией, деньги, лекарства не только для своих сыновей и невестки Александрины — для всей декабристской колонии.

Но ни копейкой не помогла единственному сыну баснословно богатая Анненкова. Пущин писал в 1845 году директору лицея Е. А. Энгельгардту, который не оставил своего воспитанника и постоянно с ним переписывался: «Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты все уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чипов».

Мать Сергея Волконского была придворной статс-дамой и отправилась в Москву на торжества коронации царя, которая состоялась после казни декабристов. В Грановитой палате старуха танцевала с императором, тюремщиком своего сына и палачом его друзей. «Я вспомнил, что наши сестры и дочери плясали в коронацию, под звук цепей, в коих шли их друзья и братья в Сибирь»,— с горечью записал А. И. Тургенев в дневнике несколько лет спустя. Сестра Волконского Софья присвоила себе значительную часть состояния брата — «законно, но не совестно», по его выражению.

По-иному поступили три сестры Бестужевых — Елена, Мария и Ольга: они распродали имущество и приехали к братьям в ссылку, чтобы облегчить им жизнь. Мать и сестра декабриста К. Торсона отправились к нему в сибирское изгнание и тем спасли его, по мнению друзей, «от верной смерти, физической и моральной».

Декабристы окружили приехавших женщин любовью и преданным восхищением. «Наши ангелы-спасители» — назвал их Михаил Бестужев. Помощь их состояла не только в нравственной поддержке, но и в неустанной самоотверженной работе: они шили, готовили, лечили, но главное — вели переписку с Россией, поскольку декабристам она была надолго запрещена. Тем самым они не дали забыть на родине о каторжных и лишенных голоса. По признанию декабриста II. Басаргина, они «поддерживали, утешали и укрепляли не только мужей своих, но всех нас на трудном и исполненном терния пути».

О каждой из этих замечательных женщин можно было бы написать книгу. Но история, в общем, прихотлива и по-своему распоряжается памятью о прошедшем.

Некрасов в поэме «Русские женщины» поставил свой поэтический памятник Трубецкой и Волконской. О Полине

Гебль-Анненковой и ее муже написал роман «Записки учителя фехтования» знаменитый А. Дюма, но, вернее сказать, не столько написал, сколько, по выражению Достоевского, «перековеркал». (Роман этот был запрещен в царской России и только после революции опубликован.)

О Наталье Дмитриевне Фонвизиной не было написано и такой книги. А между тем ее жизнь необычайна даже среди этих удивительных судеб.

Случилось так, что имя Натальи Дмитриевны оказалось тесно связанным с историей родной литературы. Ее мать была дочерью директора Московского университета Павла Фонвизина, брата известного сатирика. Наталье Фонвизиной, посвятил свои стихи Жуковский, потом — декабрист Александр Одоевский, позднее — поэт-петрашевец С. Ф. Дуров, которого она опекала в сибирском его заточении. Она вышла замуж за своего двоюродного дядю, будущего декабриста Фонвизина, а после его смерти, уже по возвращении из Сибири, стала женой И. И. Пущина, лицейского друга Пушкина. Ей писал замечательные письма Ф. М. Достоевский, а Лев Толстой хотел сделать ее героиней своего романа о декабристах, который, к сожалению, остался ненаписанным.

Поразительно, как в иных лицах хранится и осуществляется связь, казалось бы, отдаленных друг от друга эпох: Фонвизин, Жуковский, Пушкин, Достоевский, Толстой…

В отличие от многих своих подруг Фонвизина знала об участии мужа в тайном обществе и сочувствовала его идеям. Ее глубоко уважали и ценили такие деятели декабризма, как И. Д. Якушкин и С. П. Трубецкой. Декабрист Н. Лорер писал в своих воспоминаниях о Фонвизиной, что «в ее голубых глазах отсвечивало столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог прямо смотреть в эти глаза».

Декабристы бережно хранили память о своем прошлом. Кольца, которые они носили, сделанные из их кандалов Николаем Бестужевым, были символом этого товарищества. Далеко остались люди, которым было понятно значение их дела, в Сибири же они долгие десятилетия ссылки после тюрьмы чувствовали себя, по выражению Пущина, «преданием еще живым чего-то понятного для немногих». Тем крепче была их дружба между собой, тем неразрывнее привязанность друг к другу. Все потом светло вспоминали жизнь в тюрьме — общую, дружную, почти семейную. «Это было поэтическое время нашей драмы»,—

напишет позднее Пущин. Каждый больно пережил ту минуту, когда нужно было уезжать на поселение — врозь с товарищам7! в разные города и края обширной Сибири. Тяжело было расставаться друг с другом, и поэтому заботой многих декабристов отныне стали ходатайства и просьбы о том, чтобы власти поселили их вместе где-то с близкими друзьями.

Ранняя смерть Александрины Муравьевой была для всех декабристов святым воспоминанием. Не вернулись из ссылки Екатерина Трубецкая и Камилла Ивашева. Все они похоронены в сибирской земле. Фонвизиной посчастливилось вернуться, и до конца дней она осталась верна памяти своих друзей, поддерживая и объединяя поредевший круг оставшихся в живых декабристов.

Кайдаш С.Н. Сила слабых - Женщины в истории России (XI-XIX вв.).

+1

18

https://img-fotki.yandex.ru/get/370413/199368979.58/0_1ffb25_939c51e7_XXXL.jpg

Портрет Н.Д. Фонвизиной. 1860-е гг.
Фотограф неизвестен. 9х6. На обороте оригинала надпись рукой М.И. Муравьёва-Апостола: "Наталiя Дмiтрiевна Апухтина супруга Михайлы Александровича Фонвизина въ Сибири, жена Ивана Ивановича Пущина въ Россiи".
Государственный Эрмитаж.

+1

19

Элла Рэйн 

Маленькая женщина с большим сердцем
     

Иван Александрович Фонвизин много лет хлопотал за досрочное возвращение брата из ссылки, и только в начале 1853 г. в связи с его тяжелой болезнью, Фонвизиным позволено вернуться и поселиться безвыездно в усадьбе Марьино Бронницкого уезда Московской губернии. Михаил Александрович сразу выехал из Сибири и в мае 1853 г. прибыл в Марьино, но брата в живых уже не застал. Наталья Дмитриевна выехала на месяц позже мужа, в сопровождении жандарма, старенькой няни, прожившей с Фонвизиными все годы ссылки, а также своих воспитанниц: Марии Францевой, Прасковьи Яковлевой и Антонины Дмитриевой.

Путешествие по европейской России разочаровало Наталью Дмитриевну, в глаза бросились плохие дороги, совершенно непривлекательные, серые уездные городки и царящие там низменные нравы. Но как только они прибыли в Москву и остановились в московском доме, явился чиновник от генерал-губернатора с требованием немедленно покинуть город. В тот же вечер, едва передохнув от долгой дороги, женщины выехали в усадьбу Марьино, находившуюся в нескольких верстах от города Бронницы.

Марьино – любимая усадьба Ивана Александровича Фонвизина. Участник всех войн, шедших с 1806 по 1815 гг. с участием русских войск, он вышел в отставку в 1820 г. женился и поселился в Марьино, не выезжая практически никуда. Деревянный, хозяйский дом был окружен цветниками и липовыми аллеями. У Ивана Александровича еще задолго до его смерти умерла совсем молодой жена и юный сын, наследников, кроме брата, не осталось. И кроме своего немалого состояния, Фонвизины унаследовали и его состояние, в том числе и Марьино.

На въезде в Бронницы их встретила колокольным звоном, приглашающим к обедне, кладбищенская церковь Успения Божией Матери, а ей вторила, чуть издалека, колокольня городского собора Михаила Архангела.

Михаил Александрович прожил в Марьино меньше года. 30 апреля 1854 года его сердце, подорванное годами ссылки, смертью сыновей и брата, остановилось. Как напишет позднее в своей «Исповеди» Наталья Дмитриевна, «все обаяние жизни исчезло» со смертью мужа.

Но её жизнь продолжалась, она занялась устройством расстроенного имения и прикладывала усилия к осуществлению давнего их с мужем желания: дать вольную своим крестьянам. Так, в письме священнику Николаю Знаменскому она пишет: «Судьба, быт и благосостояние крестьян в моих руках, стыдно за себя, жаль их всех…Ненавижу барство и русско-дворянских замашек, а приходится постоянно разыгрывать роль аристократки-помещицы. Невыносимо! Меня приводят в отчаяние низкие поклоны, целование ручек и плеч и ухаживания…Словом сказать, так грустно, что сил нет, и господство для меня невыносимо. Одна мысль, что по закону все это моя собственность, из ума меня выбивает, …жизнь не пуста, не бесполезна. Слава Богу, можно хлопотать о других, забывая себя и свое, и хлопотать безвозмездно, а еще лучше незаметно, как в пустыне, где и замечать некому».

Для того чтобы осуществить задуманное, ей необходимо было обследовать все имения, принадлежавшие ей, находившиеся в разных губерниях: Московской, Тверской, Рязанской, Костромской и Тамбовской. И она начинает этот нелегкий труд с Рязанской губернии, чтобы произвести имущественный раздел с сестрой жены Ивана Александровича Фонвизина, с которой у Натальи Дмитриевны были сложные отношения.

Наталья Дмитриевна ездит по губерниям, разбирает крестьянские жалобы и принимает меры для защиты крестьян от управляющих в своих имениях. Неоднократно выезжает в Петербург, в надежде освободить крестьян и передать их в государственную казну, но ее попытки не увенчиваются успехом.

В январе 1828 года Наталья Дмитриевна, простившись с родными, с тяжелым сердцем выехала из Москвы, её ждал долгий путь по Сибирскому тракту. Казань, Пермь, недолгая передышка в Кунгуре, Тюмень, Тобольск – и она все дальше и дальше от семьи. В Читу, где в остроге содержалось более семидесяти декабристов, она приедет в марте 1828 г., через несколько недель ей исполнится только двадцать три года.

Однако за своими хлопотами Наталья Дмитриевна не забывает как о своих воспитанницах, так и о товарищах по ссылке, она переписывается с ними, особенно с Иваном Ивановичем Пущиным. А в 1856 году, тайно, под видом поездки по своим дальним имениям – в Нижний Новгород и Пензу, Фонвизина уезжает в Сибирь. Доехав до Нижнего Новгорода, она с сопровождающими ее кучером и мальчиком села на пароход до Казани и только там объявила им о том, что они едут в Тобольск. Но в связи с сильным разливом реки, до Тобольска добраться им не удалось, пришлось ехать в Ялуторовск, где жили Иван Иванович Пущин и еще несколько друзей-декабристов. Все были очень рады видеть Наталью Дмитриевну, а на третий день её пребывания в Ялуторовске Пущин получил письмо из Петербурга от родных, извещавших его о том, что в связи предстоящей коронацией готовится помилование декабристов и возвращение им прежних прав дворянства. В тот же день Иван Иванович сделал предложение Наталье Дмитриевне. Вот как она сама рассказывает об этом: «Он так знаменательно поглядел на меня: «Согласитесь выйти за меня замуж, тогда Бог даст мне право защитить вас от вас самих…». Я испугалась и смутилась…напомнила: «А люди-то что скажут? Ведь нам обоим около ста лет». Он улыбнулся: «Не нам с вами говорить о летах…Мы оба молодого свойства, а людей кого же мы обидим, если сочетаемся? Вы свободны и одиноки – у вас куча дел не по силам. Очень натурально, что вам нужно помощника. Скорее на меня падет упрек, что я женился, рассчитывая на ваше состояние». Иван Иванович знал, о чем говорил, и до лишения дворянских прав он был беден, отчего и поступил служить судьей московского надворного суда; не стал богаче он и в Сибири. Пущин никогда не был женат, а в ссылке у него появились внебрачные дочь Анна и сын Иван, которые жили с ним.

Наталья Дмитриевна была смущена данным предложением, и по совету Ивана Ивановича решила спросить Бога, для чего отправилась в Абалацкий монастырь, что под Тобольском. Она решила, что, приехав в монастырь, положит у икон бумажки на три случая: остаться в том состоянии, что есть; принять предложение Ивана Ивановича или уйти в монастырь. Она пишет: «В стаканчике находилось девять бумажек: по три на каждый вопрос – прикрыв стаканчик тремя пальцами, я тряхнула, выскочила бумажка и упала у самого образа Абалацкой иконы. Признаться, что у меня сердце замерло, и руки так похолодели, что я едва развернула роковую бумажку. Когда прочла согласие на предложение, я невольно вскрикнула: «Господи, что же это такое!».

Фонвизина возвратилась в Ялуторовск, где ее ждали друзья, чтобы проводить её в Россию. Там же, оставшись наедине с Пущиным, Наталья Дмитриевна отдаст ему бумажку с выпавшим жребием, чем очень обрадует Ивана Ивановича. Но она также просила предать это дело Господу и пока никому из родных и друзей не говорить.

Через несколько дней после этого происшествия прискакал курьер из Петербурга и объявил о помиловании декабристов и возвращении им дворянства, разрешении жить во всех городах России. Наталья Дмитриевна вернулась в Марьино, куда заезжали все друзья, возвращающиеся из Сибири. Гостеприимство и радушие отличали Марьино, а затем и московский дом Натальи Дмитриевны. Пущин после отъезда Натальи Дмитриевны сильно занемог и выехал оттуда позднее всех товарищей. Он заехал в имение Марьино, немного отдохнул и уехал в Петербург, к родным, лечиться. Когда через несколько месяцев Фонвизина приедет в столицу, она ужаснется, как плохо выглядит Иван Иванович. Один из близких лицейских друзей Пущина расскажет Наталье Дмитриевне, что кроме болезни его мучает участь детей. Его родные не желали признавать детей и даже отказывались говорить о них. Душевные силы Ивана Ивановича были настолько надломлены, что не помогали даже лекарства, и врач опасался летального исхода. Требовалось какое-то сильное обстоятельство, которое позволило бы расшевелить больного, вернуть желание жить, чтобы лекарства начали действовать. И тогда Наталья Дмитриевна решилась: она объявила, что готова стать женой Ивана Ивановича Пущина и матерью его детям. Стать его сиделкой, сестрой, женой – смотря по обстоятельствам.

Наталья Дмитриевна Фонвизина и Иван Иванович Пущин обвенчались 22 мая 1857 года в имении Высокое, что располагалось неподалеку от Николаевской железной дороги и принадлежало лицейскому другу Пущина, князю Дмитрию Алексеевичу Эристову. После чего супруги уехали в Москву, а затем в Марьино. Все друзья-декабристы были очень рады такому событию. Писатель и поэт Гавриил Степанович Батеньков написал: «С моей стороны не ждите анализа: я просто рад», а барон Владимир Иванович Штейнгель, самый старый из декабристов благословлял друзей: «Да благословит вас сам Господь Бог постоянным неиссякаемым источником взаимной любви и дружбы – до конца».

Марьино стало настоящим и любимым домом для Ивана Ивановича, именно здесь он напишет свои «Записки о дружеских связях с А. С. Пушкиным». Супруги отправят Герцену воспоминания Михаила Александровича Фонвизина «Обозрение проявлений политической жизни в России», которые в скором времени были опубликованы в вольной русской печати. Этой книгой очень восхищался Лев Николаевич Толстой и советовал всем ее читать.

Два года жизни подарила Наталья Дмитриевна тяжело больному Пущину, он умер 3 апреля 1859 года и был похоронен рядом с братьями Фонвизиными около алтаря Михайло-Архангельского храма.

Она действительно станет матерью детям Пущина, в 1860 году она выдаст замуж его дочь Анну, которая умрет в 1863 г., а Иван Пущин-младший доживет до 1923 г.

В 1859 г. Наталья Дмитриевна покинет Марьино и последние десять лет проживет в Москве, где её дом будет так же притягателен для декабристов, как и Марьино. Эти годы она посвятит поездкам в Киев, на могилы детей, написанию «Исповеди», которая как ничто другое, показывает нам образ живой, любящей женщины, всем пожертвовавшей ради христианского нравственного долга.

Наталья Дмитриевна Фонвизина скончается 10 октября 1869 года, намного пережив всех, кого любила; погребена в Покровском монастыре рядом с родителями. Могила не сохранилась, все надгробия были уничтожены в тридцатые годы прошлого столетия.

Умрете, но ваших страданий рассказ

Поймется живыми сердцами,

И за полночь правнуки ваши о вас

Беседы не кончат с друзьями.

Н. Некрасов «Русские женщины»

+1


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.