Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.


Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.

Сообщений 11 страница 19 из 19

11

https://img-fotki.yandex.ru/get/508911/199368979.58/0_1ffb2d_39d3a00b_XXXL.jpg

Н.Д. Фонвизина. Акварель Н.А. Бестужева. 1833 г.
Тульский областной краеведческий музей.

0

12

https://img-fotki.yandex.ru/get/249307/199368979.59/0_200048_7b988c86_L.jpg

https://img-fotki.yandex.ru/get/236311/199368979.59/0_200047_d3d3e2fb_L.jpg

Портреты сыновей Дмитрия и Михаила, которых жена декабриста должна была оставить на попечение родственникам, для того, чтобы последовать за мужем в Сибирь.

0

13

М.А. Фонвизин

Дневник 1826 г. (Петропавловская крепость).

(Отрывки)

Натальино письмо от 5-го марта сильно потрясло душу мою.  Ужасная мысль вечной разлуки с нею никогда не входила в мое сердце - я содрогнулся. Источник слез облегчил меня, и первое чувство мое было сердечная молитва к милосердному богу, избавившему меня от величайшего бедствия, какое может постигнуть меня. Господи, сохрани и помилуй милых сердцу моему, да не коснется к ним несчастие, молю тебя обратить на меня все худо, которое могло с ними приключиться. Сохрани и помилуй их! Всего на свете дороже мне Наталья, дети мои и брат мой с близкими ему. Господи, избави меня от несчастия пережить сих милых сердцу моему.

Марта 17-го

Письма моего милого сердечного друга для сердца моего драгоценный памятник ее нежной любви ко мне. О боже милосердный! Повергаюсь пред тобой и с сердечным умилением приношу молитву благодарения за неизреченные милости твои. Ты соединил меня с моею милою подругою священными узами, ты благословил взаимную любовь нашу. Может ли быть земное счастие выше сего? Я люблю Наталью всеми способностями души моей, любим ею. Ты, господи, по великой твоей благости даровал нам детей. Есть на свете человек счастливее меня? ...

Тяжела разлука с милыми сердцу, но ты, господи, соединишь меня с ними, и минута свидания с моею Натальею , минута счастливейшая в жизни моей, с избытком  вознаградит мне все горести и мучения разлуки...

О Наталья! Как я люблю тебя!

М.А. Фонвизин


25-ое апреля

День для меня незабвенный - после горестной, продолжительной разлуки с другом моим Натальей я увидел ее и ожил душою; не помню, чтобы во все продолжение моей жизни я имел столь сладостные минуты, несмотря на то, что чувства наши были скованы присутствием постороннего человека.

М.А. Фонвизин

6-го мая

Приезд друга моего в П[е]т [е]рб [ург] не только возвратил мне спокойствие душевное, но сделал то, что сердце мое стало способно ощущать радость. Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о моем друге - вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в белых шляпах. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал ее, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече. Принимаю оную благополучным предзнаменованием скорого соединения с моим другом. С сердцем, исполненным радости, благодарю господа - может быть, во всей крепости сегодня нет человека счастливее меня. Я почти в этом уверен.

М.А. Фонвизин


Мая 25-го

Три последние письма моего друга Натальи исполнили душу мою самых горестных чувств - и я испытываю, что неволя не есть еще самое большое несчастие. Письма моего друга изъявляют, что сердце ее скорбит и что она мною недовольна. Господи! Ты знаешь, что я не виноват перед ней. Ежедневные мои прогулки по берегу имеют единственною целию надежду ее увидеть - и всякий раз возвращаюсь я в тюрьму, не имея сего счастия и с горестию  душе.

М.А. Фонвизин

26-го мая

Прогулка сегодня была для меня счастлива - я видел моего друга Наталью, но возвратился в тюрьму мою неутешен. Она мне показалась так худа и бледна, что я принял ее за Е[катерину]  Ф[едоровну] 10 , но после по черному платью  и по очкам узнал моего бесценного друга.  В разлуке с ней я узнал, сколь много люблю ее.  Бедная грустит - я видел, что она плакала, и ежели  несчастие мое я сильнее чувствую  и иногда прихожу в отчаяние, так единственно за нее, бедную, невинно страждающую.

М.А. Фонвизин

27-го мая

Сегодня пошел гулять с уверенностию, что увижу моего милого друга Наталью, и это  приятное ожидание  меня хорошо расположило с самого утра. В 12-ть часов я вышел, проходил до 2-го и возвратился в тюрьму с прежним чувством тоски - Натальи я не видал. Она или от боязни быть замеченной, или по неудовольствию на меня не дала мне отрады видеться с нею.  Вчера большая ее черная шляпа помешала мне издали узнать ее, и мне очень грустно, что я не узнал моего друга.
...
Завтра ожидаю я письма от нее. Дай бог, чтобы оно было утешительнее трех последних. Нежные и ласковые письма ее были целительным бальзамом страждущему моему сердцу, а теперь  ожидаю я письма ее с некоторым страхом. Авось завтра увижу моего бесценного друга, эта надежда мне улыбается. Наталья знает час, когда я гуляю и, может быть, утешит меня.

М.А. Фонвизин

28-го мая

Сейчас получил я самое грустное письмо от моего милого единственного друга. Оно поразило меня. Наталья  говорит, что спокойствие  душевное потеряла она навсегда. Неужели я осужден на вечную с ней разлуку?  Или кто-нибудь возмутил ее спокойствие, внушив ей подозрения насчет моей верности. Господи! Тебе известна душа моя - ежели мои прегрешения велики, то, по крайней мере, против друга моего, которым ты, господи, осчастливил меня, я в жизни моей виноват не был, сердце мое всегда было, есть и будет исполнено самою нежнейшею любовию к ней. Господи, молю тебя - пошли утешение другу моему, ежели она в заблуждении на счет мой. Открой ей истину. Успокой скорбную душу ее и утверди ее к перенесению  несчастия нашего.
Письмо моего друга исполнено самых нежных  ко мне чувств.  Я уверен, что Наталья не имеет на меня неудовольствия, и был бы счастлив, ежели бы не знал, что она грустит. Я писал к ней, но слабо выразил чувства мои - письмо будет читано не одной ею. О, ежели бы господь  послал мне случай поговорить с моим другом наедине - открыть ей душу мою, - она узнала бы, сколь много я люблю ее  и что в ней одной все мое счастье.

М.А. Фонвизин

Июня 1-го 8 часов пополудни

В разлуке с моим милым другом узнал я всю силу моей сердечной привязанности к ней, и припоминая все обстоятельства жизни моей, несомненно, уверился я, что никогда и никого так много не любил, как мою милую подругу, так постоянно и так нежно - и что меня самого удивляет, так это то, что в чувствах моих к ней сохранил я всю свежесть и, даже скажу, пламенность, какая может быть только  в первой любви. Портрет, который она прислала мне, несмотря на то, что не совсем похож, сколько приятных минут доставил мне.

Я всякий день смотрю на него и воображением дополняю его недостатки. Когда мне очень станет грустно, то прибегаю к портрету моей милой жены и найду утешение.    Кто поверит, что после четырех лет брака я влюблен в жену мою, но это истина. И если богу угодно будет опять соединить нас, то смело скажу, что не будет на свете человека меня благополучнее.

М.А. Фонвизин

7-го июня

Сегодня виделся я с моею Натальею - не в дальнем расстоянии мог рассмотреть ее и был в восхищении. На ней была белая шляпка с перьями. Как она прелестна! А душа ее еще прелестнее! Мы сказали друг другу несколько слов, из которых заключил я, что наше соединение не близко. Она подает письмо государю - не об том ли, чтобы испросить со мною свидания, проститься со мною, чтобы ехать к детям?  Нахожу, что это основательно, но мне  очень, очень тяжко лишиться последней отрады часто знать об ней и иногда видеться. Но, господи, буди воля твоя!

М.А. Фонвизин

9-го июня

Вчера получил я письмо от моего милого друга, которое совершенно уничтожило надежды мои счастливого окончания моего дела...  С оным согласны и предположения мои по здешним слухам. Душа моя исполнилась прискорбия, тем сильнее чувствую я несчастие мое, что я причиною горестей моего друга. Знаю, что Наталья моя всем сердцем ко мне привязана, что она сильно чувствует наши бедствия, что душа ее терзается несказанно, и это самый тяжкий крест, который ношу я. Господи милосердый, прими моление недостойного раба твоего - сохрани мою бедную подругу, пошли отраду страждующей душе ее, удали от нее всякие бедствия и обрати их на меня грешного. По-видимому, ожидает меня ссылка и Наталья хочет разделить несчастную судьбу  мою. Как ни усладительна душе моей мысль, что она желает единственно быть со мною, но я почитаю недостойным  себялюбием согласиться на это и отнять у сирот наших нежную мать их. Господи, буди воля твоя святая со мною, молю тебя, да один  я пройду путь сей. Сердце мое будет терзаться горестнейшею разлукою с моими  милыми. Помоги мне, господи, понести тяжкий крест сей и пошли другу моему утешение в детях наших....

М.А. Фонвизин.

0

14

https://img-fotki.yandex.ru/get/221708/199368979.58/0_1ffb21_daab9537_XXXL.jpg

Наталья Дмитриевна Фонвизина.
Акварель М.С. Знаменского. Вторая половина 1840-х гг.
Государственный Исторический музей.

0

15

Маленькая женщина с большим сердцем.

Элла Рэйн

В наших маленьких старинных городках, о которых сами жители говорят с пренебрежением: «дерёвня», и из которых молодежь, по возможности, спешит уехать туда, где есть театры и рестораны, ночные клубы и дворцы спорта, таится множество тайн, соприкасаясь с которыми просто диву даешься: да неужели так бывает, что здесь происходили удивительные вещи, а по улочкам ходили те, о ком слагаются песни и пишутся интригующие произведения.

Именно к таким городкам относятся и подмосковные Бронницы, в которых я оказалась проездом. Город как город, только находится в пятидесяти километрах от Москвы, да надвое разрезается трассой федерального значения «Москва – Челябинск».

Сердце города  —  построенный в 1705 г. каменный пятиглавый собор Архангела Михаила. У алтарной части собора в железной ограде – могилы декабристов Михаила Александровича Фонвизина и Ивана Ивановича Пущина; летом там всегда цветы, а зимой на белом, обжигающем снегу, как кровь, алеют неприхотливые гвоздики. Оказавшись в Бронницах первый раз, я удивилась, а что связывало этих людей, кроме декабрьского восстания 1825 года? Они такие разные.

Михаил Александрович Фонвизин – участник Аустерлица, адъютант генерала А.П. Ермолова во время Отечественной войны 1812 года, боевой офицер в военных действиях под Смоленском, Бородино, Тарутино, Березиной и сражениях за границей в 1813 году.

Иван  Иванович Пущин окончил Царскосельский лицей вместе с А.С. Пушкиным, недолго прослужил в гвардейской конной артиллерии, а затем принял звание судьи московского надворного суда, за что подвергался насмешкам товарищей – данная служба в глазах дворян считалась унизительной.

В поисках ответа на свой  вопрос, я познакомилась с удивительной женщиной, которая много лет назад, как я сегодня, стояла у ограды храма, смотрела на дорогие её сердцу могилы, но не задавалась вопросами, а прощалась, на тот случай, если больше не доведется встретиться на этом свете.

Разрешите вам представить маленькую женщину с большим сердцем – Наталью Дмитриевну Фонвизину.

В костромской глубинке, в семье уездного предводителя дворянства Дмитрия Акимовича Апухтина  в 1803 г. родилась малышка, единственный и долгожданный ребенок – Наталья. В момент рождения девочки, мать, обрусевшая немка, женщина очень набожная и сентиментальная, дала обещание посвятить ее Богу. Наталья росла любимым и очень балованным ребенком, окружавшие ее люди были уверены, что жизненный путь девочки будет усыпан цветами. Да и как можно было в этом усомниться? Веселая, непосредственная и живая малышка вызывала у близких и друзей родителей только радость.

На ее восьмой день рождения В.А. Жуковский напишет в альбом матушки Натальи следующие строки:

Тебе вменяют в преступленье, что ты милее всех детей!
Ужасный грех! И вот моё определенье:
Пройдёт 5 лет и 10 дней! Не будешь ты тогда милее всех детей!
Ты будешь страх сердец и взоров восхищенье!

Наташа  любила жизнь во всех её проявлениях, как писала она позднее в своей «Исповеди»: «…я полюбила Мир страстно – и в Мире – все его приманки, все его увеселения, и танцы особенно, и ни о чем больше  не думала, кроме предмета любви, который занимал мое сердце в те минуты – предметы эти менялись, но чувство влюбленности было постоянным».  И в то же время она была очень застенчива и порой дичилась людей, ей казалось, что ласковы с ней из-за жалости, против которой восставала её гордость, немногие могли похвастаться дружбой с ней, она сторонилась детей своего возраста и очень любила проводить время со своей кормилицей, «нянюшкой».

В девочке уживались с одной стороны — страстность, способность любить и ненавидеть без оглядки, унаследованная от отца, происходившего из татарского рода,  а с другой —  мечтательность, пытливость, аккуратность, унаследованные от матери.  Несмотря на свою любовь к мирским развлечениям, девушка зачитывалась житиями святых, жаждала аскетических подвигов, и в 14 лет в ней произошел душевный переворот, одной из причин которого стало сильное увлечение юной Натальи.

Имение Апухтиных в Костромской губернии располагалось на берегу живописной реки Унжи, куда погостить приехал молодой человек. Он сумел увлечь девушку и стал добиваться ее руки, но, выяснив, что в войну 1812 г. отец  Наташи разорился, не объяснившись и не прощаясь, уехал. Боль была такова, что Наташа и прежде пытавшаяся умерщвлять плоть ношением вываренного в соли пояса, прекратила питаться, и, заказав три терки кузнецу, стала носить их в чулках, давая отдых ногам только затем, чтобы на чулках не появлялась кровь. На нагое тело она стала повязывать засмоленную веревку, которая разъедала его и постоянно жгла, впиваясь в израненную кожу. Но девушке было этого мало, она вставала чуть свет и начинала молиться, иногда не спала ночами.

Наташа никому из близких не открывала своей боли, но не заметить перемен – она сильно исхудала – они не могли.  У нее отобрали книги, стали вывозить к соседям, в надежде, что ей понравится кто-нибудь из соседских сыновей, заставляли петь и плясать. Наташа покорялась, но обстановка становилась настолько для нее ненавистной, что она задыхалась в ней, и, кроме того, родители постоянно говорили о замужестве, тогда Наташа приняла решение удалиться в женский монастырь, подальше от городов и больших дорог. Воспользовавшись отъездом отца, тетки и гувернантки в Москву, с помощью своего духовника  и его супруги, она предприняла попытку побега, в одежде семинариста и под именем Назария. Её побег наделал изрядного шума, матушка занемогла и соседи пустились на поиски беглянки, настигнув неподалеку от женской обители. Мать Наташи вспомнила о своем обете, но отец, вернувшийся из Москвы, не хотел и слышать об этом.

А в имение к Апухтиным приехал Михаил Александрович Фонвизин, двоюродный дядя Наташи, человек добрый, очень образованный и умный. Красота и душевные качества костромской дикарки настолько пленили его, что он сделал предложение и оплатил долги отца Натальи. В свете потом долго шушукались, что старый Фонвизин, а он был старше Натальи на 18 лет, купил себе юную жену.

Получив разрешение Священного Синода, они обвенчались и переехали жить в Москву, где Наталья Дмитриевна должна была постоянно выезжать в свет. Не любя его, она постоянно тосковала по лесам и полям, рвалась туда всей душой. Но прошло совсем немного времени, и экзальтированная, наивная девушка исчезла, а на смену ей пришла очень умная, сосредоточенная женщина, глубоко понимающая свои обязанности жены генерала и уважаемого всеми человека.

За ней толпами ходили поклонники, необыкновенно красивая, умная Наталья Дмитриевна вызывала неподдельный интерес всех, кто с ней соприкасался. Один из современников писал: «…в её голубых глазах отсвечивало столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог прямо смотреть в эти глаза». Однажды, на одном из балов, к ней подошел молодой человек, тот самый, который, разбив её наивные, чистые мечты, исчез. Он рассчитывал на прежнюю симпатию и был не прочь пополнить ряды поклонников, но получил отпор. Вам ничего это не напоминает?

Тогда – не правда ли? – в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна».

Большая часть романа в стихах «Евгений Онегин» списана с Натальи Дмитриевны Фонвизиной, и об этом знали в дворянских кругах Санкт-Петербурга.

Выйдя замуж против своей воли, Наталья  со временем полюбила супруга. Она знала об участии Михаила Александровича в тайном обществе и сочувствовала его идеям, а между тем в семье родился первенец Дмитрий, супруги были очень этому рады.

14 декабря 1825 года состоялось восстание декабристов,  и М. А. Фонвизин был арестован 9 января 1826 г. в подмосковном имении Крюково, на глазах Натальи Дмитриевны, беременной вторым ребенком. Офицеры пытались убедить её в том, что везут Михаила Александровича в Москву, по делам, но женщина не верила: «Вы увезете его в Петербург? Скажите мне правду», — а затем побежала за ворота усадьбы и, увидев, что уезжающие повернули не на московскую дорогу, а на петербургский тракт, потеряла сознание.

4 февраля 1826 г. на свет появляется второй сын, названный в честь отца Михаилом. Роды были тяжелыми, состояние Натальи Дмитриевны оставляло желать лучшего, но уже через два месяца, в апреле 1826 г., она приезжает в Петербург. Она старается добиться свидания с мужем, вместе с юной женой декабриста Якушкина она наняла лодку и стала  ежедневно совершать прогулки по Неве мимо крепости, в то время, когда заключенных выводили на прогулку.

Михаил Александрович запишет в своем дневнике от 6 мая 1826 г. «Сегодня ходил я гулять по берегу и по обыкновению думал о своем друге – вдруг увидел ялик, и в нем две дамы в шляпках. Сердце мое мне сказало, что это была моя Наталья. Я тотчас узнал её, хотя в некотором расстоянии, она меня также, и мы оба всем сердцем обрадовались сей счастливой встрече».

Одной из первых Наталья Дмитриевна получает разрешение последовать за мужем в Сибирь, несмотря на все его усилия отговорить жену от этого шага. «Жертвы, которые ты желаешь мне принести, следуя за мной в эти ужасные пустыни, огромны! Ты хочешь покинуть ради меня родителей, детей, родину – одним словом, все, что может привязывать к жизни, и что я могу предложить взамен? Любовь заключенного – оковы и нищету… Любя тебя больше своей жизни и своего счастья, я отказываю тебе и прошу тебя, во имя всего того, что тебе дорого на свете, не следовать за мной. Представь меня моей несчастной судьбе и готовься исполнить священный долг матери – подумай о наших дорогих детях».

21 января 1827 г. Михаила Александровича отправили в Сибирь. На почтовой станции, под Петербургом, его ждала Наталья Дмитриевна с подготовленными для долгой дороги мужа теплыми вещами и деньгами. Они попрощались. Тяжелые роды, переживания за мужа и страх за детей серьезно подорвали здоровье Натальи Дмитриевны.

А та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
(Евгений Онегин)

Только через год она приедет в Сибирь, поставив свой долг жены выше материнского долга и оставив сыновей на попечение своих родителей и Ивана Александровича Фонвизина, брата Михаила Александровича.

Сибирь

Решение отправиться за мужем в Сибирь не было спонтанным и легким, Наталья Дмитриевна много молилась, плакала, думала о том, верно ли она поступает, оставляя малышей на попечении пожилых родителей, но «Они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф. 19:6).

В январе 1828 года Наталья Дмитриевна, простившись с родными, с тяжелым сердцем выехала из Москвы, её ждал долгий путь по Сибирскому тракту.  Казань, Пермь, недолгая передышка в Кунгуре, Тюмень, Тобольск – и она все дальше и дальше от семьи. В Читу, где в остроге содержалось более семидесяти декабристов, она приедет в марте 1828 г., через несколько недель ей исполнится только двадцать три года.

К тому времени в Чите уже жили Александра Муравьева, Мария Волконская, Екатерина Трубецкая, Елизавета Нарышкина и Александра Ентальцева, а следом за Натальей Фонвизиной приедут Александра Давыдова и Полина Анненкова-Гебль.

По прибытии в Сибирь, жены декабристов  давали подписку об отказе от семейной жизни. Им были разрешены свидания с мужьями два раза в неделю, по часу, в присутствии офицера. Поэтому большую часть дня они проводили сидя на большом камне, напротив тюрьмы, в надежде увидеть их и перекинуться парой слов.

Женщины жили неподалеку от острога в простых деревянных избах, где было мало места и окна прикрыты слюдой, им самим приходилось ходить за водой, рубить дрова, топить печи и готовить еду. Привыкшие к совершенно другому образу жизни, они были вынуждены приучаться к этим непростым занятиям и нередко приходили к Полине Анненковой смотреть, как она готовит обед, печет пироги и со слезами признавались, что очень завидуют её умению варить супы, печь хлеб, чистить курицу. Они с сожалением констатировали, что не были подготовлены к такой жизни.

Оторванные от дома, привычного образа жизни, не имеющие возможности постоянного общения с мужьями, женщины очень быстро сдружились и образовали небольшую семью, где все было общим: печаль и радость, сочувствие друг к другу. Сдружившись, они обменялись прозвищами, свидетельствующими о близости и доверии женщин: Муравьеву называли Мурашкой, Нарышкину – Лизхен, Трубецкую – Каташа, Фонвизину – Визинка…

Несмотря на дружбу, отношения Натальи Фонвизиной с дамами были непростыми, они не разделяли её религиозную экзальтированность, кроме того, она нередко во сне кричала, у нее были видения, так что слышно было на улице и соответственно мешало окружающим ее людям. Тревога за детей, невозможность находиться рядом с мужем и бытовые неудобства только усиливали болезненность Натальи Дмитриевны, она страдала от припадков и приступов непреодолимого страха.

Читинский остров уже не вмещал всех узников, в 1828 г. Николай I распорядился построить для декабристов тюрьму в Петровском заводе и к осени 1830 г. потребовал перевести туда заключенных. Это место расположено за четыреста километров к юго-западу от Читы и было в те время настолько глухим, что даже в III отделении не имели понятия, где оно находится. В населенном пункте, названном так Екатериной II, в честь Петра I, располагался железоделательный и чугунолитейный завод, на нем трудились работный люд, ссыльные разных мастей  и служащие. Основной деятельностью местного населения была добыча железной руды в шахтах, закрытым способом.

Вот в этот населенный пункт перевели декабристов, пешком, двумя колоннами, их сопровождали в собственных экипажах бездетные – Мария Волконская, Наталья Фонвизина и Елизавета Нарышкина. А женщины с детьми сразу уехали в Петровский завод, где и встретили колонны декабристов, стоя у дома Александры Муравьевой.

Перед отъездом из Читинского острога, женщины обратились  к шефу жандармов с просьбой жить вместе с мужьями в тюрьме, чтобы не разлучаться, и разрешение было получено.

Поэтому в  Петровском заводе бездетные женщины жили с мужьями в тюремных камерах,  посещая свои дома по хозяйственной необходимости, а женщины с детьми жили в домах и посещали мужей в тюрьме ежедневно.

Условия в Петровском заводе были многократно хуже читинских. Тюрьма была выстроена на болоте, и к заселению здание не просохло, несмотря на то, что печи топили дважды в день, они не давали тепла. Наталья Дмитриевна писала: «Вы себе и представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо Божие будет, если все останутся здоровы и со здоровыми головами, потому что так темно, что заняться совершенно нечем».

В тюрьме, кроме холода, лезшего из всех щелей, людей изводила темнота, было мало света и не было окон, на что  Сергей Трубецкой часто говаривал: «На что нам окна, когда у нас четыре солнца!» эти слова были обращены к женщинам, жившим в тюрьме: Екатерине Трубецкой, Наталье Фонвизиной, Елизавете Нарышкиной и Анне Розен.

Женщины поддерживали декабристов, павших духом, успокаивали расстроенных и утешали огорченных. Оторванные от мира, запрещенные в переписке с родными, мужчины теряли вкус к жизни и умирали вначале морально, а затем и физически, как это случилось с Иосифом Поджио. Женщины не только поддерживали, но и цементировали скрепы, соединившие декабристов.

Два раза в день декабристов выводили на работы: ремонтировать дороги, рыть канавы, на мельницу, молоть зерно. На заводе декабристы не работали, их туда не допускали, боялись разлагающего влияния на других ссыльных. А по вечерам, в тюрьме, собирались вместе, Сергей Трубецкой был прекрасным рассказчиком, а Екатерина играла на фортепиано и пела, иногда читали вслух, «литературные произведения, не слишком серьезного содержания, и то была самая цветущая пора стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров». Вне женского круга, который был просто не подготовлен к таким знаниям, декабристы читали собственные сочинения по истории русской литературы, военной истории, анатомии, химии и др. «Каторжная академия» сделала жизнь декабристов духовно насыщенной и интенсивной, о чем через много лет они вспоминали с теплотой.

А женщины вели интенсивную переписку за всех декабристов, так как последним она была запрещена. Они писали от своего имени родным, копируя иногда письма самих декабристов, на свое имя выписывали русские и иностранные газеты и журналы, получали посылки и корреспонденцию для декабристов. Каждой приходилось писать по десять-двадцать писем в неделю, почта из Сибири в Петербург отправлялась дважды в неделю и проходила три этапа цензуры: на первом письма читал комендант, затем – канцелярия иркутского генерал-губернатора и III отделение.

Тоска по сыновьям, родителям и тяжелые условия жизни подтачивали хрупкое здоровье Натальи Дмитриевны, она сильно занемогла, и немало ночей у её изголовья провели декабристы И.Д. Якушкин и доктор Ф.Б. Вольф, когда Михаил Александрович изнемогал от усталости. В бреду ей казалось, что у нее отнимают детей. В 1832 году Наталья Дмитриевна родила сына Богдана, а к концу года вышел указ о снижении сроков наказания декабристам, и М.А. Фонвизин должен был отправиться на поселение, но сразу оформиться не получилось. Наталья Дмитриевна ждала ребенка, и заболел сам Михаил Александрович, так что выехать на поселение в Енисейск им удалось только в 1834 году. Оба сына, Богдан и Иван, рожденные в Петровском заводе, умерли младенцами и похоронены там же.

Енисейск, куда переехали Фонвизины, был красивым городом, каменные дома и храмы с монастырями украшали его. В небольшом саду, возле дома, в котором они поселились, Наталья Дмитриевна стала разводить цветы. Ей доставляло огромное удовольствие ухаживать за садом, семена ей присылали из Риги, и каких только растений в садике не было – настоящая оранжерея!

В Енисейске Фонвизины жили очень уединенно, им нравилась такая жизнь. Они познакомились и подружились с чиновником Дмитрием Ивановичем Францевым и его семьей, а Мария Францева стала не только подругой, но и фактически воспитанницей Натальи Дмитриевны. Девочка много времени проводила в семье Фонвизиных, и Наталья Дмитриевна имела на нее огромное нравственное влияние.

Однако климат Енисейска оказался губителен для здоровья Михаила Александровича, он тяжело заболел, и Фонвизины обратились с прошением перевести семью в более южный климат. В начале 1836 года Фонвизины смогли переехать в Красноярск, где знакомятся с жившими на поселении братьями Бобрищевыми-Пушкиными, Анненковыми и П. Свистуновым. Но прожили они в Красноярске недолго, так как в 1838 году распоряжением свыше всех указанных декабристов с семьями переводят в Тобольск.

После Енисейска и Красноярска Тобольск произвел на Фонвизиных гнетущее впечатление: ужасающая грязь улиц, отсутствие тротуаров и маленький, унылый домишко. Первый год жизни в Тобольске они позднее сравнят с ночью.

По приезду в Тобольск Наталья Дмитриевна получает известие о смерти отца и обращается с прошением позволить ей навестить мать, которая осталась одна после смерти мужа и начала слепнуть; в прошении она обещает не видеться с сыновьями. В свою очередь мать Фонвизиной сама неоднократно обращается с просьбой позволить ей увидеться с дочерью, в прошениях было отказано. В 1842 году мать Натальи Дмитриевны умрет, так и не встретившись с дочерью. Михаил Александрович также по приезду в Тобольск подает прошение об отправке его рядовым на Кавказ, но власти сочли его возраст преклонным и отказали в этом.

В Тобольске Фонвизины проживут последние 16 лет ссылки. Вокруг них сложился кружок прогрессивно настроенных чиновников, в котором обсуждались проблемы развития Сибири. Михаил Александрович продолжал изучение истории и писал труд «Обозрение проявлений политической жизни в России». А для Натальи Дмитриевны наступил период насыщенной духовной жизни: с утра она подолгу молилась, читала богословские книги и писала духовные заметки. Из своей комнаты выходила только к обеду, а затем трудилась в саду, с ранней весны до поздней осени. По вечерам в доме Фонвизиных собирались друзья: Анненков с семьей, А.П. Барятинский, П. Свистунов, П.Бобрищев-Пушкин и др. В Тобольске Наталья Дмитриевна знакомится  с протоиереем С.Я. Знаменским, который был духовником декабристов, отбывающих ссылку в Кургане, Тобольске и Ялуторовске. Они вели богословские беседы и споры, и священника поразила духовность, мудрость и терпение тридцатилетней Фонвизиной. Когда Знаменского перевели в Ялуторск, Фонвизины приютили его сына Михаила у себя, и он стал их воспитанником. Будучи людьми высокообразованными, Фонвизины многое смогли дать мальчику: заметив в нем талант художника, они отдали его в обучение местному живописцу, а затем отправили в Петербург учиться живописи в Образцовую духовную семинарию. Однако иконописцем Михаил Знаменский не стал, но удивительный сплав художественного и писательского талантов позволил ему создать акварельные портреты декабристов, иллюстрации к работам К.Рылеева и П.П. Ершова, серию пейзажей и написать книги о Тобольске.

Они очень надеялись, что им разрешат привезти сыновей Дмитрия и Михаила, но даже не догадывались, что мальчики растут ленивыми и избалованными бездельниками. Как ни пыталась воспитывать их бабушка, мать Наталии Дмитриевны, все ее труды пропадали даром и, понимая тщетность своих усилий, она передала заботу о внуках брату Михаила Александровича – Ивану. Однако это не принесло каких-либо результатов, преданный брату  и его семье, Иван Александрович тем не менее не смог ничего изменить. Дмитрий и Михаил родителей знали по портретам и письмам, которые приходили регулярно, однако написание писем в Сибирь они считали тягчайшей обязанностью и старались её не исполнять.

Не увидев мать перед смертью, Наталья Дмитриевна мечтала увидеться с сыновьями, но этому не суждено было сбыться. В 1850 году старший сын Дмитрий умрет от чахотки в семье ближайшей подруги Натальи Дмитриевны Поливановой. Через год, там же, от чахотки умрет и младший сын Фонвизиных – Михаил. Наталья Дмитриевна напишет Знаменскому: «Говорят, что время все сглаживает; я не замечаю этого! Если мое горе не так остро и не так жгуче, как в первые минуты, зато оно теперь все более распространяется в моем сердце, сливается с моими чувствами и ощущениями, объемлет все мое существование. Душа так наболела, что мне даже трудно представить себе, чтобы когда-нибудь было иначе. Время, исцеляющее других, меня все более и более поражает…»

Кроме Михаила Знаменского и Марии Францевой, Фонвизины воспитали двух девочек – Прасковью Яковлеву и Антонину Дмитриеву, детей из бедных семей. Фонвизины привезут их с собой в Москву и по достижении возраста выдадут замуж.

Фонвизины, будучи людьми состоятельными, много занимались благотворительностью: жертвовали на постройки и ремонт храмов, помогали деньгами, продуктами и теплой одеждой бедным и сиротам, декабристам, полякам-революционерам, петрашевцам. Немало жертвовали на медицинские цели, особенно в период эпидемии холеры, прошедший по стране в 1848 году.

О нравственно-религиозном влиянии скажем особо. В первые годы брака Михаил Александрович был атеистом, и цель своей жизни рядом с мужем Наталья Дмитриевна видела в спасении его души – путем приобщения  к христианству. И ей удалось приблизить супруга к Богу. Спустя десятилетия о нем напишут: «Выдающийся философ и мыслитель, чье творчество особенно расцвело в Сибири, создатель оригинальной теории русского христианского социализма, Михаил Александрович Фонвизин был истинно православным и вполне русским человеком».

Такое же огромное влияние оказывали Фонвизины на тех, кто был рядом с ними в Сибири. Они помогали священникам, монахам, прихожанам; при их материальной поддержке, а также Петра Николаевича Свистунова, Павла Сергеевича Бобрищева-Пушкина, Дмитрия Ивановича Францева, в деревне Подрезово, что в двадцати пяти верстах от Тобольска, была построена церковь, а икону для церкви написала Наталья Дмитриевна.

Марьино

Иван Александрович Фонвизин много лет хлопотал за досрочное возвращение брата из ссылки, и только в начале 1853 г. в связи с его тяжелой болезнью, Фонвизиным позволено вернуться и поселиться безвыездно в усадьбе Марьино Бронницкого уезда Московской губернии. Михаил Александрович сразу выехал из Сибири и в мае 1853 г. прибыл в Марьино, но брата в живых уже не застал. Наталья Дмитриевна выехала на месяц позже мужа, в сопровождении жандарма, старенькой няни, прожившей с Фонвизиными все годы ссылки, а также своих воспитанниц: Марии Францевой, Прасковьи Яковлевой и Антонины Дмитриевой.

Путешествие по европейской России разочаровало Наталью Дмитриевну, в глаза бросились плохие дороги, совершенно непривлекательные, серые уездные городки и царящие там низменные нравы. Но как только они прибыли в Москву и остановились в московском доме, явился чиновник от генерал-губернатора с требованием немедленно покинуть город. В тот же вечер, едва передохнув от долгой дороги, женщины выехали в усадьбу Марьино, находившуюся в нескольких верстах от города Бронницы.

Марьино – любимая усадьба Ивана Александровича Фонвизина. Участник всех войн, шедших с 1806 по 1815 гг. с участием русских войск, он вышел в отставку в 1820 г. женился и поселился в Марьино, не выезжая практически никуда. Деревянный, хозяйский дом был окружен цветниками и липовыми  аллеями. У Ивана Александровича еще задолго до его смерти умерла совсем молодой жена и юный сын, наследников, кроме брата, не осталось. И кроме своего немалого состояния, Фонвизины унаследовали и его состояние, в том числе и Марьино.

На въезде в  Бронницы их встретила колокольным звоном, приглашающим к обедне, кладбищенская церковь Успения Божией Матери, а ей вторила, чуть издалека, колокольня городского собора Михаила Архангела.

Михаил Александрович прожил в Марьино меньше года. 30 апреля 1854 года его сердце, подорванное годами ссылки, смертью сыновей и брата, остановилось. Как напишет позднее в своей «Исповеди» Наталья Дмитриевна,  «все обаяние жизни исчезло» со смертью мужа.

Но её жизнь продолжалась, она занялась устройством расстроенного имения и прикладывала усилия к осуществлению давнего их с мужем желания: дать вольную своим крестьянам. Так, в письме священнику Николаю Знаменскому она пишет: «Судьба,  быт и благосостояние крестьян в моих руках, стыдно за себя, жаль их всех…Ненавижу барство и русско-дворянских замашек, а приходится постоянно разыгрывать роль аристократки-помещицы. Невыносимо! Меня приводят в отчаяние низкие поклоны, целование ручек и плеч и ухаживания…Словом сказать, так грустно, что сил нет, и господство для меня невыносимо. Одна мысль, что по закону  все это моя собственность, из ума меня выбивает, …жизнь не пуста, не бесполезна. Слава Богу, можно хлопотать о других, забывая себя и свое, и хлопотать безвозмездно, а еще лучше незаметно, как в пустыне, где и замечать некому».

Для того чтобы осуществить задуманное, ей необходимо было обследовать все имения, принадлежавшие ей, находившиеся в разных губерниях: Московской, Тверской, Рязанской, Костромской и Тамбовской. И она начинает этот нелегкий труд с Рязанской губернии, чтобы произвести имущественный раздел  с  сестрой жены Ивана Александровича Фонвизина, с которой у Натальи Дмитриевны были сложные отношения.

Наталья Дмитриевна ездит по губерниям, разбирает крестьянские жалобы и принимает меры для защиты крестьян от управляющих в своих имениях. Неоднократно выезжает в Петербург, в надежде освободить крестьян и передать их в государственную казну, но ее попытки не увенчиваются успехом.

Однако за своими хлопотами Наталья Дмитриевна не забывает как о своих воспитанницах, так и о товарищах по ссылке, она переписывается с ними, особенно с Иваном Ивановичем Пущиным. А в 1856 году, тайно, под видом поездки по своим дальним имениям – в Нижний Новгород и Пензу, Фонвизина уезжает в Сибирь. Доехав до Нижнего Новгорода, она с сопровождающими ее кучером и мальчиком села на пароход до Казани и только там объявила им о том, что они едут в Тобольск. Но в связи с сильным разливом реки, до Тобольска добраться им не удалось, пришлось ехать в Ялуторовск, где жили Иван Иванович Пущин и еще несколько друзей-декабристов. Все были очень рады видеть Наталью Дмитриевну, а на третий день её пребывания в Ялуторовске Пущин получил письмо из Петербурга от родных, извещавших его о том, что в связи предстоящей коронацией готовится помилование декабристов и возвращение им прежних прав дворянства. В тот же день Иван Иванович сделал предложение Наталье Дмитриевне. Вот как она сама рассказывает об этом: «Он так знаменательно поглядел на меня: «Согласитесь выйти за меня замуж, тогда Бог даст мне право защитить вас от вас самих…». Я испугалась и смутилась…напомнила: «А люди-то что скажут? Ведь нам обоим около ста лет».  Он улыбнулся: «Не нам с вами говорить о летах…Мы оба молодого свойства, а людей кого же мы обидим, если сочетаемся? Вы свободны и одиноки – у вас куча дел не по силам. Очень натурально, что вам нужно помощника. Скорее на меня падет упрек, что я женился, рассчитывая на ваше состояние». Иван Иванович знал, о чем говорил, и до лишения дворянских прав он был беден, отчего и поступил служить судьей московского надворного суда; не стал богаче он и в Сибири. Пущин никогда не был женат, а в ссылке у него появились внебрачные дочь Анна и сын Иван, которые жили  с ним.

Наталья Дмитриевна была смущена данным предложением, и по совету Ивана Ивановича решила спросить Бога, для чего отправилась в Абалацкий монастырь, что под Тобольском. Она решила, что, приехав в монастырь, положит у икон бумажки на три случая: остаться в том состоянии, что есть; принять предложение Ивана Ивановича или уйти в монастырь. Она пишет: «В стаканчике находилось девять бумажек: по три на каждый вопрос – прикрыв стаканчик тремя пальцами, я тряхнула, выскочила бумажка и упала у самого образа Абалацкой иконы. Признаться, что у меня сердце замерло, и руки так похолодели, что я едва развернула роковую бумажку. Когда прочла согласие на предложение, я невольно вскрикнула: «Господи, что же это такое!».

Фонвизина возвратилась в Ялуторовск, где ее ждали друзья, чтобы проводить её в Россию. Там же, оставшись наедине с Пущиным, Наталья Дмитриевна отдаст ему бумажку с выпавшим жребием, чем очень обрадует Ивана Ивановича. Но она также просила предать это дело Господу и пока никому из родных и друзей не говорить.

Через несколько дней после этого происшествия прискакал курьер из Петербурга и объявил о помиловании декабристов и возвращении им дворянства, разрешении жить во всех городах России. Наталья Дмитриевна вернулась в Марьино, куда заезжали все друзья, возвращающиеся из Сибири. Гостеприимство и радушие отличали Марьино, а затем и московский дом Натальи Дмитриевны. Пущин после отъезда Натальи Дмитриевны сильно занемог и выехал оттуда позднее всех товарищей. Он заехал в имение Марьино, немного отдохнул и уехал в Петербург, к родным, лечиться. Когда через несколько месяцев Фонвизина приедет в столицу, она ужаснется, как плохо выглядит Иван Иванович. Один из близких лицейских друзей Пущина расскажет Наталье Дмитриевне, что кроме болезни его мучает участь детей. Его родные не желали признавать детей и даже отказывались говорить о них. Душевные силы Ивана Ивановича были настолько надломлены, что не помогали даже лекарства, и врач опасался летального исхода. Требовалось какое-то сильное обстоятельство, которое позволило бы расшевелить больного, вернуть желание жить, чтобы лекарства начали действовать. И тогда Наталья Дмитриевна решилась: она объявила, что готова стать женой Ивана Ивановича Пущина и матерью его детям. Стать его сиделкой, сестрой, женой – смотря по обстоятельствам.

Наталья Дмитриевна Фонвизина и Иван Иванович Пущин обвенчались 22 мая 1857 года в имении Высокое, что располагалось неподалеку от Николаевской железной дороги  и принадлежало лицейскому другу Пущина, князю Дмитрию Алексеевичу Эристову. После чего супруги уехали в Москву, а затем в Марьино. Все друзья-декабристы были очень рады такому событию. Писатель и поэт Гавриил Степанович Батеньков написал: «С моей стороны не ждите анализа: я просто рад», а барон Владимир Иванович  Штейнгель, самый старый из декабристов благословлял друзей: «Да благословит вас сам Господь Бог постоянным неиссякаемым источником взаимной любви и дружбы – до конца».

Марьино стало настоящим и любимым домом для Ивана Ивановича, именно здесь он напишет свои «Записки о дружеских связях с А. С. Пушкиным». Супруги отправят Герцену воспоминания Михаила Александровича Фонвизина «Обозрение проявлений политической жизни в России», которые в скором времени были опубликованы в вольной русской печати. Этой книгой очень восхищался Лев Николаевич Толстой и советовал всем ее читать.

Два года жизни подарила Наталья Дмитриевна тяжело больному Пущину, он умер 3 апреля 1859 года и был похоронен рядом с братьями Фонвизиными около алтаря Михайло-Архангельского храма.

Она действительно станет матерью детям Пущина, в 1860 году она выдаст замуж его дочь Анну, которая умрет в 1863 г., а Иван Пущин-младший доживет до 1923 г.

В 1859 г. Наталья Дмитриевна покинет Марьино и последние десять лет проживет в Москве, где её дом будет так же притягателен для декабристов, как и Марьино. Эти годы она посвятит поездкам в Киев, на могилы детей, написанию «Исповеди», которая как ничто другое, показывает нам образ живой, любящей женщины, всем пожертвовавшей ради христианского нравственного долга.

Наталья Дмитриевна Фонвизина скончается 10 октября 1869 года, намного пережив всех, кого любила; погребена в Покровском монастыре рядом с родителями. Могила не сохранилась, все надгробия были уничтожены в тридцатые годы прошлого столетия.

Умрете, но ваших страданий рассказ

Поймется живыми сердцами,

И за полночь правнуки ваши о вас

Беседы не кончат с друзьями.

Н. Некрасов «Русские женщины»

******

0

16

https://img-fotki.yandex.ru/get/59186/199368979.58/0_1ffb22_417fbb00_XXXL.jpg

Н.М. Мостовой. Портрет Натальи Дмитриевны Фонвизиной.
1992 г. Копия маслом с акварели М.С. Знаменского 1840-х гг.

0

17

П. Н. Свистунов. Воспоминания о Н. Д. Фонвизиной.

Наталья Дмитриевна Пущина родилась 1805 года 1. Она была единственной дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина2, женатого на Марье Павловне Фонвизиной. Шестнадцати лет вышла она замуж за генерал-майора Михаила Александровича Фонвизина, который в начале [18]26 года, будучи причастен к делу 14 декабря 1825 года, был арестован в Москве в январе 1826 года. Арест его произведен был ночью и немало испугал Наталью Дмитриевну, лежавшую в постели после родов 3. Лишь только она оправилась после болезни, как поехала в Петербург с двумя малолетними детьми в надежде [у]видеться там с мужем. Весною в 1827 году 4 муж ее, приговоренный к ссылке в Сибирь, отвезен был фельдъегерем в Забайкальский край в местечко горного ведомства, где уже находились человек 10-ть его товарищей, прибывших туда незадолго до него.

Наталья Дмитриевна получила высочайшее дозволение следовать за мужем, но без детей своих 5. Она отвезла их в Москву и поручила их деверю своему отставному полковнику Ивану Александровичу Фонвизину, вдовцу, имевшему тогда малолетнего сына6. Она собиралась в дальний путь, когда неожиданно навестил ее жандармский генерал Волков, который, зная, что высшее правительство неохотно разрешает женам осужденных следовать за мужьями, старался отговорить ее от этой поездки, и, видя, что все доводы его не в силах поколебать решимость ее, он прибегнул к крайнему средству и с видом живейшего участия дал ей почувствовать*, что полученные из Сибири сведения возбуждают опасения: жив ли он. Легко себе представить ее смущение и горе. Родные ее под влиянием генерала Волкова стали уговаривать ее, чтобы она дождалась известия о муже из Сибири, прежде чем предпринять путешествие в 6000 верст в Восточную Сибирь. В недоумении своем она решилась съездить помолиться в Троицкую лавру, что Бог положит ей на сердце, на что ей следует решиться. Она подозревала, что цель Волкова состояла в том, чтобы отсрочить эту поездку на неопределенное время, предполагая, что впоследствии она вовсе от нее откажется.

В Троицкой лавре по настойчивой просьбе ее спутницы, молодой кузины, она зашла к затворнику, который с первого слова благословил ее на долгий путь и дал ей крестик для того лица, к которому она едет. Слова старца, обращенные к ее кузине и к слуге, ее сопровождавшему, еще более убедили ее в прозорливости отшельника. На 22[м] году своего возраста она, расставшись с детьми и со всеми близкими ее сердцу, отправилась одна в Сибирь.

Вскоре по прибытии в Читу почувствовала на себе вредное влияние сурового сибирского климата, особенно по переезде из Читы в Петровский завод. В 1832 году она родила дочь, которая и году не жила7. Тут настигла ее нервная болезнь, от которой она страдала 10 лет без всякой помощи со стороны врачей, не познавших ни причины, ни свойства ее недуга. К 1834 году она последовала за мужем, назначенным на поселение в город Енисейск. Пробывши там два года, самые тяжелые ее изгнаннической жизни, по ходатайству родных получила дозволение переехать с мужем в город Красноярск. Хотя тамошние врачи и не сумели ей помочь, но, по крайней мере, окружающая ее среда изменилась к лучшему и не подвергала ее ежедневным огорчениям, какие испытывала она в Енисейске.

В 1838 году с разрешения высшего правительства переехала с мужем на житье в город Тобольск, где в первый раз по прибытии в Сибирь имела радость свидания с близкой родственницей и подругой юных лет княгиней Горчаковой, супругою генерал-губернатора Западной Сибири, которая вместе со своими дочерьми навещала ее по нескольку раз в неделю.

В том городе прекратилась болезнь ее без всякого врачебного пособия. По отъезде княгини Горчаковой составился около нее ческой жизни, а приписывая ее поступок вспышке пламенного воображения, переселились в Москву, дабы доставить ей развлечение светской жизни.

Там стал их часто навещать родственник по матери Михаил Александрович Фонвизин, которого она с ранних лет уважала и любила за редкие душевные качества. Хотя он был ей по летам не ровня, она охотно согласилась выйти за него замуж. Тобольский епископ Владимир 8, одаренный редким даром слова, любимый всем городским обществом, которое перед ним благоговело, часто беседовал с Натальей Дмитриевной. Заметивши в ней глубокое познание Священного Писания и редко встречаемую опытность в разъяснении тайн духовной жизни, приказал ей изложить письменно свое рассуждение о молитве Господней. Она на другой же день исполнила приказание своего архипастыря и привезла ему тетрадку в 40 страниц, мелко исписанную. Он так был поражен ее сочинением, что не мог верить, чтобы она его написала без сотрудничества мужа. Но когда Михаил Александрович уверил его, что он далеко не способен помочь ей в таком деле, он благодарил ее за сообщение этого сочинения и пожелал его сохранить у себя. Черновой подлинник этого рассуждения сохранился у одного из ее знакомых, который намерен поместить его в одном из наших духовных журналов.

Архимандрит Макарий 9, учредитель Алтайской миссии, известный своею подвижнической жизнию и двадцатилетним трудом над переводом Библии с подлинников — еврейского и греческого, познакомился с нею в Тобольске. О том, как он высоко ценил ее духовную жизнь, свидетельствует следующий случай. Она изъявляла сожаление о его редких посещениях города Тобольска, лишивших ее возможности пользоваться его душеспасительным словом. Он, указав рукою на икону Спасителя, сказал: «Вот кто был ваш наставник и путеводитель в вашей скорбной жизни. Вам не следует искать другого».

Беседы ее многим послужили в пользу. Слово ее, исполненное любви и силы, привлекло к Богу многих неверующих или мало верующих. Она оставила по себе память в сердцах тех, которые имели случай ее достойно оценить, и до конца жизни, находясь в Москве, не прекращала переписки с тобольскими друзьями.

Будучи в разлуке с детьми, она заботы свои приложила к воспитанию детей бедных родителей, приютив у себя в доме двух воспитанниц и одного семинариста, сына ее духовного отца, протоиерея Знаменского. В 1851 году ее постигла великая скорбь: она узнала о смерти своего старшего сына, умершего [в возрасте] 27 лет. На следующий год скончался другой ее сын 10. Они оба кончили курс учения в Московском университете.

В 1853 году, по просьбе И.А.Фонвизина, князь Орлов 11 решился ходатайствовать о возвращении в Россию ее мужа, в чем и успел. Вместе с получением этой царской милости М.А.Фонвизин узнал о болезни брата своего и немедленно поскакал в Москву в апреле месяце, в самое бездорожное время, но брата своего не застал уже в живых. Ему велено было жить в 50-ти верстах от Москвы, Бронницкого уезда в родовом его поместье Марьине. Летом того же года приехала к нему из Сибири его жена, но не прошло и года, как скончался М.А.Фонвизин. Наталья Дмитриевна осталась круглою сиротою, без мужа и без детей. Соскучившись своим одиночеством, она в 1856 году отправилась в Сибирь повидаться со своими тобольскими друзьями, в числе которых протоиерей Знаменский 12 занимал почетное место. Чтоб дать понятие об этой замечательной личности, стоит припомнить, что преосвященный Афанасий, тобольский епископ, расспрашивая о нем и услышав о подвигах его пастырской жизни, воскликнул с удивлением: «Вот это святой муж».

О высочайшей милости", вследствие которой возвращены в Россию сосланные по делу 14-го декабря, Наталья Дмитриевна узнала в Сибири и вместе с товарищами ее мужа порадовалась этому событию.

В 1857 году, по настоянию близких друзей ее, она согласилась вступить во второй брак с Иваном Ивановичем Пущиным, возвратившимся в Россию вследствие высочайшей амнистии. В 1859 г. она и его лишалась. С тех пор она жила в Москве, откуда ездила два раза в Киев для поклонения святым мощам и в Одессу, где похоронены ее сыновья. За три года до кончины здоровье ее стало расстраиваться, и она как бы постепенно гасла. 10-го октября 1869 года она рассталась со здешним миром, окруженная искренними друзьями ее, воспитанниками и всеми теми, кому она благодетельствовала.

ПРИМЕЧАНИЯ

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной публикуются в настоящем издании впервые по карандашной записи, сделанной его дочерью Екатериной под диктовку отца. Подлинник записи хранится в ИРЛИ (ф. 36, оп. 3, д. 23, л. 1—8), копия — там же (ф. 265, оп. 2, д. 2153, л. 1—6). В настоящем издании воспоминания воспроизводятся по подлиннику, хранящемуся в указанном фонде известного критика, поэта и драматурга Виктора Петровича Буренина (1841-^1926), близкого друга Н.Д.Фонвизиной. В конце подлинника (л. 9) воспоминаний В.П.Бурениным сделана приписка: «Эта запись Свистуновой получена мною от М.И.Семевского, издателя «Русской старины». Узнав, что я был близко знаком с Нат[альей] Дмитриевной, он передал Mile «в полное мое распоряжение» этот документ и просил меня написать для его журнала воспоминания о Н.Д. Но я в то время был отвлечен другими журнальными и литературными работами и не мог исполнить сию просьбу. Семевский вскоре умер, и запись Свистуновой осталась у меня».

Отсюда можно судить, что М.И .Семевский, вероятно, предполагал издать воспоминания о Н.Д.Фнвизиной, написанные двумя близко знавшими ее лицами — П.Н.Свистуновым и В.П.Бурениным.

Воспоминания П.Н.Свистунова о Н.Д.Фонвизиной не были опубликованы в «Русской старине», вероятно, из-за того, что располагавший ими В.П.Буренин считал нецелесообразным их публиковать. Свои соображения он изложил в приложенном к тексту воспоминаний отзыве: «Я того мнения, что статья (т. е. воспоминания. — В.Ф.) в настоящем ее виде не годится для помещения ее в журнале, здесь голый перечень фактов. Редактору следует вникнуть во все обстоятельства ее жизни, составить себе характеристику ее личности и тогда уже сообщить публике этот некролог или краткую биографию. Чтобы заинтересовать читателя предметом, надо самому с любовью о нем говорить. Чтобы ознакомить редактора с личностью покойной Н.Д., считаю нужным передать ему некоторые черты, отличающие ее от многих. В ней была редкая правдивость, и потому не допускала она общепринятой светской лжи. Она или молчала, или говорила правду, но правда эта смягчалась сердечною теплотою и любовью к ближним. При всей строгости ее христианской жизни снисходительность ее к слабостям ближнего была беспредельна. Ее наружный вид, обращение, привычки были таковы, что по ним и подозревать нельзя было о высоком ее настроении духовном. При всей ее набожности самый недоброжелательный человек не назвал бы ее ханжою, потому что в ней и тени притворства не было; мало того, что не искала выдавать себя за лучшую, чем она сама себя сознавала, но лишь только замечала, что кто-либо восторгается ею, оценивая ее выше, чем она себя ценила, она простодушно выставляла перед ним свои слабости и сама разбивала пьедестал, на который домогались ее поставить. Свободная от всякого тщеславия, она не искала никогда выставлять ни ума, ни начитанности своей, и люди, встречавшие ее в свете лишь случайно, узнавали, что она умна и добра, но зато не пропускала случая [указать на] качества ума или сердца, признаваемые ею в ком-либо другом. Она раз высказалась про святых, что, по ее мнению, они, несомненно, были самые приятные и милые люди. Вот как она понимала истинное христианство» (л. 9 об.).

Разумеется, советы В.П.Буренина раскрыть полнее эти качества Н.Д.Фонвизиной были справедливы, и у Свистунова, несомненно, было что сказать об этих чертах ума и характера Фонвизиной, которую он боготворил. Но надо полагать, что его статья-воспоминания, по-видимому, носила характер краткой биографической справки-некролога, написанной, вероятно, в конце 1869 — начале 1870 гг. (Н.Д.Фонвизина умерла 10 окт. 1869 г.). Поэтому жанр статьи и небольшой ее объем не позволили автору дать обстоятельную биографию жены декабриста М.А.Фонвизина. Хотя многие факты из биографии Н.Д.Фонвизиной, которые сообщает Свистунов, известны по другим источникам, тем не менее его воспоминания о ней представляют несомненный интерес.

1. Н.Д.Фонвизина родилась 1 апр. 1803 (или 1805) г. (Декабристы. Биографический справочник. М., 1988. С. 186).

2. Н.Д.Фонвизина была дочерью Дмитрия Акимовича Апухтина (1768— 1838) и двоюродной сестры М.А.Фонвизина Марии Павловны Фонвизиной (1779—1842)

3. Свистунов допускает неточность. Во время ареста мужа Н.Д.Фонвизина находилась на последнем месяце беременности. 4 февр. 1826 г. у нее родился второй сын — Михаил.

4. М.А.Фонвизин был отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь не весной, а 21 янв. 1827 г.

5. Н.Д.Фонвизина приехала к мужу в Читу в марте 1828 г.

6. Младший брат М.А.Фонвизина Иван Александрович (1789—1853), отставной полковник. «Малолетний сын» И.А.Фонвизина — Александр (1824— 1839).

7. В Петровском заводе у Фонвизиных родились сыновья Богдан (1832) и Иван (1834), умершие в младенчестве.

8. Алявдин Василий Федорович (1791—1845), в монашестве Владимир, тобольский епископ с 1836 г.

9. Руководитель Алтайской миссии архимандрит Макарий (Михаил Яковлевич Глухарев, 1792—1847). Его «двадцатипятилетний труд» — новый перевод книг Ветхого Завета на русский язык. Церковные власти не только отказались печатать его перевод, но из-за него Макарий чуть было не поплатился заточением. В Тобольске сблизился со многими декабристами.

10. Оба сына Фонвизиных умерли в Одессе — Дмитрий в 1850, Михаил в 1851 г.

11. Орлов Алексей Федорович (1786—1861), кн., ген.-лейтенант, шеф жандармов и главный начальник III Отделения (1844—1853).

12. О протоиерее С.Я. Знаменском см. прим. 36 к статье «Несколько замечаний по поводу новейших книг и статей о событии 14 декабря и декабристах» .

0

18

«Самый свободный долг» Фонвизиной-Пущиной.

Пятерых декабристов, приговоренных к повешению, казнили на рассвете 13 июля 1826 года. «Никто не ожидал смертной казни,— писал современник.— Описать или словами передать ужас и уныние, которое овладело всеми, нет возможности: словно каждый лишился своего отца или брата».

Не спала в эту ночь и императрица Александра Федоровна, жена Николая I. Она тревожилась об августейшем супруге и записала в дневнике утром: «Что это была за ночь! Мне все время мерещились мертвецы… В семь часов Николая разбудили… доносили, что все прошло без каких- либо беспорядков… Мой бедный Николай так много перестрадал за эти дни! К счастью, ему не пришлось самому подписывать смертный приговор. Жены высылаемых намерены следовать за своими мужьями в Нерчинск. О, на их месте я поступила бы так же». Читая строки этого интимного дневника, поражаешься безмерному лицемерию даже наедине с собой, желанию остаться «доброй императрицей» после виселицы. Вероятно, по той же причине во время следствия Александра Федоровна делала богатые подарки жене Рылеева.

Несмотря на сентиментальные вздохи супруги, Николай всеми силами старался помешать отъезду жен декабристов за своими мужьями на каторгу.

Еще по поэме Некрасова «Русские женщины» мы помним, как Екатерина (Каташа, как ее ласково звали подруги) Трубецкая, поехавшая в Сибирь первой, подписывала в Иркутске отречение от дворянского звания и имущества. Отныне и она и ее рожденные в Сибири дети (детей у Трубецких к этому моменту не было) должны будут именоваться женой и детьми «ссыльно-каторжных». Трубецкую это не остановило. И тогда царь придумал новое, казалось бы, непреодолимое препятствие.

Неплохой психолог, Николай знал, что женщине труднее всего расставаться со своими детьми, и поэтому приказал, чтобы жены декабристов, пожелавшие отправиться к мужьям, оставили своих детей в России. Муж или дети — вот какой выбор должна была делать каждая женщина. Вслед за Волконской и Трубецкой в Сибирь отправились Александрина Муравьева, Елизавета Нарышкина, Анна Розен, Наталья Фонвизина, Александра Давыдова, Мария Юшневская, Александра Ентальцева. Две француженки — Полина Гебль, модистка из модного магазина, и дочь гувернантки в семье генерала Ивашева Камилла Ледантю добились специального разрешения поехать в Сибирь и там обвенчаться со своими женихами Анненковым и Ивашевым. Молодые женщины (лишь Юшневской и Ентальцевой было около сорока), они проявили необычайную силу характера, воли и любви.

Впоследствии Герцен справедливо писал, изумляясь женским сильным характерам: «Вообще женское развитие — тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слезы — и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум».

Почти все жены декабристов, для того чтобы последовать за мужьями, должны были оставить в России детей. Мария Волконская в последний раз поцеловала годовалого сына, который после отъезда матери умер. Александрина Муравьева, жена Никиты Муравьева, поручила свекрови двух дочерей и сына: сын вскоре умер, дочь заболела душевной болезнью. Александра Давыдова разместила по родным шестерых детей. Француженка Полина Гебль, уезжая к Анненкову, оставила дочь. Наталья Фонвизина навсегда простилась с двумя маленькими сыновьями, которые выросли без отца и матери и умерли молодыми людьми, так и не дождавшись возвращения родителей. Маленького сына на попечение сестры оставила Анна Розен, дочерей — Юшневская и Ентальцева.

Однако не все жены декабристов смогли сделать роковой выбор между мужьями, отправленными на каторгу, и детьми, оставшимися в России.

Горячо любила своего мужа жена Артамона Муравьева. У них было три сына. Но когда вскоре после осуждения и ссылки на каторгу мужа Муравьева потеряла одного за другим двух сыновей, у нее не было сил расстаться с последним ребенком, и она осталась в России.

Запретил жене покидать детей и приезжать в Сибирь И. Д. Якушкин. Она пыталась сопротивляться, по он настоял на своем: «Я был убежден, что, несмотря на молодость жены моей, только она могла дать истинное направление воспитанию наших сыновей, как я понимал его, и я решился просить ее ни в коем случае не разлучаться с ними»,— писал он .много лет спустя в своих «Записках». С женою он уже более никогда не встретился: она умерла молодой до его возвращения поело тридцатилетней ссылки.

Николай освободил всех жен декабристов — «из гуманности» — от брачных обязательств перед своими преступными супругами. После вынесения приговора они могли считать себя свободными и вступать в новый брак. Сестры Бороздины, двоюродные Марии Волконской, были замужем за декабристами В. Лихаревым и Иосифом Поджио. Обе приняли эту свободу из рук императора и вышли во второй раз замуж. Лихарев и Поджио трагически это пережили, и вскоре оба погибли. Лихарев на Кавказе, куда попросился перевести его рядовым, в сражении при Валерике шел рядом с Лермонтовым в стрелковой цепи и был убит наповал. Поджио умер в Сибири в депрессии и тоске.

В своих воспоминаниях Михаил Бестужев рассказал, как любила его и простилась с ним перед декабрьским восстанием, будто предчувствуя, что навсегда, дочь генерала Михайловского Анета. В Сибирь она к нему не приехала. Елизавета Чернышева, сестра Александриты Муравьевой, когда увозили декабристов на каторгу, приезжала в Ярославль прощаться с В. С. Толстым, который страстно ее любил. Через два года она вышла замуж за историка А. Д. Черткова, основателя известной библиотеки.

Кто в праве упрекнуть их за это? Иной раз это слабость души, иногда — слабость чувства.

Но тем выше должны мы оценить решимость и силу характера, привязанности, воли тех, кто выдержал борьбу с близкими, с царем, наконец, с собственным смятением и страхом. По словам Достоевского, они всем пожертвовали для «высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть».

Время стирает следы возможного выбора в прошлом: нам всегда кажется, что могло случиться только так, как это случилось. Но пет чувства более обманного. Выбор есть всегда. Выбирали не только жены и невесты декабристов, выбирали их матери, сестры, друзья. Кто-то присвоил себе имущество осужденных, другой до конца дней помогал не только своим заточенным детям, но и их товарищам.

Екатерина Федоровна Муравьева, мать братьев Никиты и Александра, отправляла в Сибирь бесконечные посылки с книгами, журналами, провизией, деньги, лекарства не только для своих сыновей и невестки Александрины — для всей декабристской колонии.

Но ни копейкой не помогла единственному сыну баснословно богатая Анненкова. Пущин писал в 1845 году директору лицея Е. А. Энгельгардту, который не оставил своего воспитанника и постоянно с ним переписывался: «Сколько около меня товарищей, которые лишены даже родственных сношений: снятые эполеты все уничтожили, как будто связи родства и дружбы зависят от чипов».

Мать Сергея Волконского была придворной статс-дамой и отправилась в Москву на торжества коронации царя, которая состоялась после казни декабристов. В Грановитой палате старуха танцевала с императором, тюремщиком своего сына и палачом его друзей. «Я вспомнил, что наши сестры и дочери плясали в коронацию, под звук цепей, в коих шли их друзья и братья в Сибирь»,— с горечью записал А. И. Тургенев в дневнике несколько лет спустя. Сестра Волконского Софья присвоила себе значительную часть состояния брата — «законно, но не совестно», по его выражению.

По-иному поступили три сестры Бестужевых — Елена, Мария и Ольга: они распродали имущество и приехали к братьям в ссылку, чтобы облегчить им жизнь. Мать и сестра декабриста К. Торсона отправились к нему в сибирское изгнание и тем спасли его, по мнению друзей, «от верной смерти, физической и моральной».

Декабристы окружили приехавших женщин любовью и преданным восхищением. «Наши ангелы-спасители» — назвал их Михаил Бестужев. Помощь их состояла не только в нравственной поддержке, но и в неустанной самоотверженной работе: они шили, готовили, лечили, но главное — вели переписку с Россией, поскольку декабристам она была надолго запрещена. Тем самым они не дали забыть на родине о каторжных и лишенных голоса. По признанию декабриста II. Басаргина, они «поддерживали, утешали и укрепляли не только мужей своих, но всех нас на трудном и исполненном терния пути».

О каждой из этих замечательных женщин можно было бы написать книгу. Но история, в общем, прихотлива и по-своему распоряжается памятью о прошедшем.

Некрасов в поэме «Русские женщины» поставил свой поэтический памятник Трубецкой и Волконской. О Полине

Гебль-Анненковой и ее муже написал роман «Записки учителя фехтования» знаменитый А. Дюма, но, вернее сказать, не столько написал, сколько, по выражению Достоевского, «перековеркал». (Роман этот был запрещен в царской России и только после революции опубликован.)

О Наталье Дмитриевне Фонвизиной не было написано и такой книги. А между тем ее жизнь необычайна даже среди этих удивительных судеб.

Случилось так, что имя Натальи Дмитриевны оказалось тесно связанным с историей родной литературы. Ее мать была дочерью директора Московского университета Павла Фонвизина, брата известного сатирика. Наталье Фонвизиной, посвятил свои стихи Жуковский, потом — декабрист Александр Одоевский, позднее — поэт-петрашевец С. Ф. Дуров, которого она опекала в сибирском его заточении. Она вышла замуж за своего двоюродного дядю, будущего декабриста Фонвизина, а после его смерти, уже по возвращении из Сибири, стала женой И. И. Пущина, лицейского друга Пушкина. Ей писал замечательные письма Ф. М. Достоевский, а Лев Толстой хотел сделать ее героиней своего романа о декабристах, который, к сожалению, остался ненаписанным.

Поразительно, как в иных лицах хранится и осуществляется связь, казалось бы, отдаленных друг от друга эпох: Фонвизин, Жуковский, Пушкин, Достоевский, Толстой…

В отличие от многих своих подруг Фонвизина знала об участии мужа в тайном обществе и сочувствовала его идеям. Ее глубоко уважали и ценили такие деятели декабризма, как И. Д. Якушкин и С. П. Трубецкой. Декабрист Н. Лорер писал в своих воспоминаниях о Фонвизиной, что «в ее голубых глазах отсвечивало столько духовной жизни, что человек с нечистой совестью не мог прямо смотреть в эти глаза».

Декабристы бережно хранили память о своем прошлом. Кольца, которые они носили, сделанные из их кандалов Николаем Бестужевым, были символом этого товарищества. Далеко остались люди, которым было понятно значение их дела, в Сибири же они долгие десятилетия ссылки после тюрьмы чувствовали себя, по выражению Пущина, «преданием еще живым чего-то понятного для немногих». Тем крепче была их дружба между собой, тем неразрывнее привязанность друг к другу. Все потом светло вспоминали жизнь в тюрьме — общую, дружную, почти семейную. «Это было поэтическое время нашей драмы»,—

напишет позднее Пущин. Каждый больно пережил ту минуту, когда нужно было уезжать на поселение — врозь с товарищам7! в разные города и края обширной Сибири. Тяжело было расставаться друг с другом, и поэтому заботой многих декабристов отныне стали ходатайства и просьбы о том, чтобы власти поселили их вместе где-то с близкими друзьями.

Ранняя смерть Александрины Муравьевой была для всех декабристов святым воспоминанием. Не вернулись из ссылки Екатерина Трубецкая и Камилла Ивашева. Все они похоронены в сибирской земле. Фонвизиной посчастливилось вернуться, и до конца дней она осталась верна памяти своих друзей, поддерживая и объединяя поредевший круг оставшихся в живых декабристов.

Кайдаш С.Н. Сила слабых - Женщины в истории России (XI-XIX вв.).

+1

19

https://img-fotki.yandex.ru/get/370413/199368979.58/0_1ffb25_939c51e7_XXXL.jpg

Портрет Н.Д. Фонвизиной. 1860-е гг.
Фотограф неизвестен. 9х6. На обороте оригинала надпись рукой М.И. Муравьёва-Апостола: "Наталiя Дмiтрiевна Апухтина супруга Михайлы Александровича Фонвизина въ Сибири, жена Ивана Ивановича Пущина въ Россiи".
Государственный Эрмитаж.

+1


Вы здесь » Декабристы » Жёны декабристов. » Фонвизина - Пущина (Апухтина) Наталья Дмитриевна.