Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара


Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара

Сообщений 1 страница 10 из 32

1

  Дмитриев Сергей Николаевич

     Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара
   

«НАЙДИ СВОЕГО ГЕРОЯ…»

Вместо вступления

Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновении и прекрасна.
А.С. Пушкин

…Он в Москве и Петербурге часто тосковал о кочевьях в горах кавказских и равнинах Ирана, где, посреди людей, более близких к природе, чуждых европейского жеманства, чувствовал себя счастливым.
В.К. Кюхельбекер

Грибоедов при жизни трудился для славы и вполне достиг ее. Но что в моих глазах ставит Грибоедова даже выше всех его литературных заслуг, как велики они ни были, это та настойчивость и неустрашимость, с которою он умел поддерживать достоинство русского имени на Востоке…
К.К. Боде

Удивительны бывают повороты судьбы. Я и представить себе не мог, отправляясь в марте 2009 г. в первый раз в Иран, да еще не в какую-либо научную командировку, а на охоту, что вернусь оттуда одухотворенным новым замыслом, который определит мои исторические поиски на несколько лет вперед. А дело заключалось в том, что, посетив Тегеран, я не мог не заинтересоваться тем, когда, при каких обстоятельствах бывал в этом городе великий русский поэт А.С. Грибоедов и как случилась в 1829 г. самая знаменитая трагедия из всех, которые когда-либо происходили в истории с посольствами в зарубежных странах. Вернувшись в Москву, я начал свои изыскания и уже через полгода вновь поехал в Иран с творческой группой издательства «Вече», посетив такие места, как Тегеран, Кум, Кашан, Пасаргады, Пер-сеполь, Накш-и-Рустам, Абьене, Исфахан и Шираз. В дни этих поездок я, как обычно во время своих путешествий, не только писал стихи и фотографировал, запечатлевая все увиденное и продуманное, но и как историк старался разглядеть под пылью времен историю Персии, в том числе ту ее часть, которая связана с Россией и судьбой Грибоедова.

Далее последовали мои дальнейшие исследования выбранной темы, которые привели к осознанию того, какое огромное воздействие оказала Персия, ее история и культура на русскую поэзию и ее выдающихся представителей. Причем это не зависело от того, удавалось ли самим поэтам воочию увидеть персидский мир. Вспомним, какие яркие стихи оставили о Востоке и Персии так и непобывавшие в ней В. Жуковский, А. Фет, Ф. Тютчев, И. Бунин, В. Брюсов, К. Бальмонт, М. Волошин, И. Гумилёв и, особенно, С. Есенин! Лишь нескольким поэтам удалось когда-то прикоснуться к персидской земле, и, конечно, первым среди них навсегда останется «персидский странник» Грибоедов, которому суждено было не только более трех лет своей короткой жизни провести в Персии, но и погибнуть в ее столице. Грибоедов стал тем незабываемым примером, который как магнит притягивал к Персии многих шедших по его «восточным стопам» поэтов — и Пушкина, и Лермонтова, и Есенина…

Именно работа над книгой о персидских вехах в жизни «найденного мной» героя — Александра Грибоедова увлекла меня настолько, что я предпринял в ноябре 2011 г. третью поездку в Иран по местам, где жил и путешествовал Грибоедов, а именно в Тегеран, Тавриз и к озеру Урмия, а также в священный для шиитов город Мешхед (в мае 2014 г. я в четвертый раз побывал и Иране, но только в Тегеране, где еще раз исследовал место убийства поэта). Кроме того, в июле 2012 г. и в апреле 2013 г. с той же целью посещения грибоедовских мест я дважды побывал в Тбилиси, а также посетил Ереван и Баку (в этот же период я съездил в Хмелиту, Петербург и исследовал московские адреса в биографии Грибоедова). Причем мне удалось проехать теми же самыми путями между этими городами, которыми не единожды странствовал сам поэт. И совершенно очевидно, что, следуя путями Грибоедова на Кавказе, я не мог не посещать места, которые нашли отражение в творчестве других великих поэтов — Пушкина, Лермонтова, Есенина и не восхищаться в своих стихах их путешествиями:

Поэтов странствия по свету

Пора настала воспевать,

Чтоб путеводную комету

Стихами снова озарять,

Чтоб люди нынешние знали,

Что и в былые времена

Поэты русские взлетали

В скитаний дальних стремена.

Жуковский, Пушкин, Грибоедов

И Бунин, Бальмонт, Гумилёв

Не просто были непоседы,

А странники былых веков.

Канва путешествий вообще проходит красной нитью через историю русской литературы, особенно первой половины XIX в., и не важно, что часто, как это было и в судьбе Грибоедова, путешествия представляли собой скорее вынужденные, вызванные различными обстоятельствами поездки по делам службы, которые, тем не менее, все равно выполняли весьма важную миссию вдохновения поэтов и открытия перед ними новых горизонтов. Одни и те же вопросы мучили различные поколения русских мастеров стиха, нередко «замысливавших», как это делал Пушкин, свой «побег» в далекие края. Об этом мне удалось написать следующие строки:

Куда бежать? В какие страны,

В какие веси, дали и места,

Где заживут души унылой раны,

Где Веды, Библии, Кораны

Как с чистого откроются листа?..

Зачем бежал в персидские пределы

Неугомонный автор «Горя от ума»?

Зачем в Арзрум с порывом смелым,

Хотя солдатом вовсе неумелым,

Умчался гений стихотворного письма?

Зачем Кавказ избрал ночлегом

Тот, кто в дуэльной схватке пал?

Как Гумилев в конфликте с веком

Опасным в Абиссинию побегом

Взошел на странствий пьедестал?

Зачем в Цейлон стремился Бунин,

В Киото — Бальмонт, а в Равенну — Блок?

Какие никому невидимые струны

Поэты эти в поисках фортуны

Заставили звучать на долгий срок?

Они увидели в тумане дальнем,

Как в зеркале иных миров,

Отечества портрет первоначальный,

Спасительный, хоть и печальный,

В убранстве стихотворных слов.

Глубокое погружение в тему «Русские поэты и Персия» принесло для меня много открытий. Оказалось, что в этой стране побывали не только Грибоедов (1819–1829 гг.) и Велимир Хлебников (1921 г.), что довольно широко известно, но и такие поэты и писатели, как:

Василий Каменский (1906 г.),

Юрий Терапиано (1913 г.),

Сергей Городецкий (1916–1917, 1921 гг.),

Виктор Шкловский (1917–1918 гг.),

М.С. Альтман (1920 г.),

А.О. Моргулис (1921 г.),

Вячеслав Иванов (1921 г.).

В советское время в Иране побывали, в частности, поэты А. Сурков и Расул Гамзатов.

Обобщив все собранное и написанное в историко-литературной и фотопоэтической книге-альбоме «Персидские напевы. От Грибоедова и Пушкина до Есенина и XXI века» (М.: Вече, 2014), включившую в себя 10 очерков о «персидских связях» русских поэтов, я продолжил свое исследование неизвестных страниц жизни Грибоедова, которое и представляет читателям настоящая книга. В ней автор попытался на основе привлечения обширного документального материала и использования собственных наблюдений очистить портрет великого русского поэта и дипломата от устоявшихся мифов, заблуждений и искажений, разобраться с многочисленными тайнами и запутанными обстоятельствами его насыщенной жизни, обратив особое внимание на персидские страницы биографии поэта — самые затемненные и загадочные из летописи грибоедовского бытия.

А путеводной нитью к выполнению автором поставленной задачи стали слова А.С. Пушкина, который прекрасно знал Грибоедова и откровенно сожалел, что его биография так и не написана. По сути, в своем «Путешествии в Арзрум» Пушкин в нескольких абзацах сумел гениально и просто «набросать» символический портрет поэта, осветить основные вехи его жизни и сформулировать главные задачи исследования его биографии. Приведем эти слова Пушкина полностью, чтобы потом, по мере раскрытия в книге тех или иных тем, возвращаться к ним более обстоятельно: «Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, — все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в „Московском телеграфе“. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос.

Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда со своею молодостию и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностию, уехал в Грузию, где пробыл осемь лет в уединенных, неусыпных занятиях. Возвращение его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе и началом беспрерывных успехов. Его рукописная комедия „Горе от ума“ произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами. Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил… Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…»

Для нашего исследования очень важны слова Пушкина о том, что «жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств». Пушкин, прекрасно знавший жизненный путь Грибоедова, намекает на некоторые загадочные стороны его биографии, которые нам как раз и придется рассмотреть в настоящем исследовании. А «пылких страстей» и «могучих обстоятельств» в жизни Грибоедова было действительно «через край»… В одном только ошибся Пушкин: он не знал и не мог знать, что, несмотря на огромные потери и пробелы, сохранившееся творческое и эпистолярное наследие Грибоедова, его друзей и современников включает в себя и многочисленные дневники, и яркие воспоминания, и сотни разносторонних писем, составляя в целом пеструю панораму жизни поэта, которая вполне может помочь «написать его биографию».

Попытаемся решить эту задачу, хотя бы в том кратком варианте, который позволяет объем настоящей книги. Сразу подчеркнем, что данное исследование не следует рассматривать как полноценную и подробную биографию поэта, автору пришлось сконцентрировать свое внимание лишь на отдельных моментах жизни Грибоедова, особенно на персидских страницах его биографии. Поэтому тем, кто интересуется более обстоятельным рассказом о жизни поэта, автор советует обратиться к самым насыщенным на сегодняшний день биографиям поэта: Фомичев. А. Александр Грибоедов (СПб.: Вита-Нова, 2012); Цимбаева Е.Н. Грибоедов (М.: Молодая гвардия, серия «ЖЗЛ», 2003).

0

2

Часть 1
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ «ПЕРСИДСКОГО СТРАННИКА»

ПРОТИВОРЕЧИВЫЙ ПОРТРЕТ ГЕРОЯ

Такой судьбы не придумал бы ни один, даже самый искусный писатель! Вот только три вехи из этой судьбы. 2 января 1826 г. генералу А.П. Ермолову приказывалось военным министром: «По воле государя императора покорнейше прошу… немедленно взять под арест служащего при вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами… и прислать как оные, так и его самого под благонадежным присмотром в Петербург прямо к его императорскому величеству». Пройдет всего лишь два с небольшим года, и Указом Николая I об учреждении Российской императорской миссии в Персии от 24 апреля 1828 г. полномочным министром в эту страну будет назначен статский советник Грибоедов. Минует ещё девять месяцев, и 30 января 1829 г. во время разгрома русской миссии в Тегеране Грибоедов погибнет смертью храбрых вместе со своими товарищами.

Всего лишь три года — от падения в бездну ареста до подвига на дипломатическом поприще и трагической гибели — отпустила судьба молодому поэту и дипломату, и совсем не случайно нескрываемая зависть звучит в словах Пушкина, дружившего с Грибоедовым: «…Совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил… Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни… Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей…»

Более 175 лет минуло с той поры, когда были написаны эти строки, но по-прежнему истинная биография Грибоедова так и не создана, следы его жизни теряются в дымке забвения, а «ленивость и нелюбопытность» привели к тому, что вокруг фигуры поэта накопилось множество искажающих правду мифов, проповедниками которых выступали весьма известные фигуры. Наиболее ярым из них оказался поэт и партизан Денис Давыдов, который «одарил» Грибоедова столькими надуманными грехами, что одно только их перечисление повергает в уныние: «недостаток способностей для служебной деятельности», «слишком малое усердие и нелюбовь к служебным делам», Грибоедов был «бесполезный для службы», терзался «бесом честолюбия», он «пренебрег, к сожалению, уроками своих предместников», «действия этого пылкого и неосмотрительного посланника возбудили негодование шаха и персиян», «он провел довольно долгое время в Персии, где убедился лишь в том, что слабость и уступчивость с нашей стороны могли внушить персиянам много смелости и дерзости», «он погиб жертвою своей неосторожности». Такие обвинения, по сути, низводят Грибоедова до уровня недалёкого чиновника и карьериста, полностью виновного в тегеранской трагедии.

Образцов уничижительного отношения к Грибоедову, в том числе при его жизни, можно привести много, понимая при этом, что зависть человеческая часто не знает границ. Вот, к примеру, то, что поведал в своей эпиграмме «На А.С. Грибоедова» в 1824 г. М.А. Дмитриев:

Как он на демона похож!

Глаза, черты лица — в точь Фаустов учитель!

Одно лишь обнаружит ложь:

В стихах-то он не соблазнитель.

До крайнего предела шельмования Грибоедова дошел в 1915 г. философ и писатель Василий Розанов, написавший такие отвратительные строки в своей книге «Мимолетное»: «„Горе от ума“ есть страшная комедия. Это именно комедия, шутовство, фарс… Она есть гнусность и вышла из гнусной души — из души мелкого самодовольного чиновника министерства иностранных дел». Нечто похожее, хотя и более умеренное, писал об облике поэта Александр Блок: «Неласковый человек, с лицом холодным и тонким ядовитого насмешника и скептика»; «„Горе от ума“… я думаю, — гениальнейшая русская драма; но как поразительно случайна она! И родилась она в какой-то сказочной обстановке: среди грибоедовских пьесок, совсем незначительных; в мозгу петербургского чиновника с лермонтовской желчью и злостью в душе и с лицом неподвижным, в котором „жизни нет“». Здесь Блок цитирует стихотворение Е.А. Баратынского «Надпись», которое считалось посвященным Грибоедову, но которое, на самом деле, не имеет к нему никакого отношения. В эту же ловушку попал и Ю.Тынянов, автор популярного романа «Смерть Вазир-Мухтара», недавно экранизированного на канале «Россия», который открывается тем же эпиграфом Баратынского:

Взгляни на лик холодный сей,

Взгляни: в нем жизни нет;

Но как на нем былых страстей

Еще заметен след!

Роман Тынянова был закончен в 1927 г" в эпоху рождения "соцреализма", и его главный герой оказался хотя и художественно ярким, но исторически весьма недостоверным (хотя следует признать, что этот роман сыграл важную роль в повышении интереса к фигуре "Вазир-Мухтара", как именовали русского посланника в Персии). Вот и получается, согласно трактовке Блока и Тынянова, что Грибоедова отличали "желчь и злость в душе", "холодный и безжизненный лик", да ещё и совершенная случайность создания "Горя от ума" автором "незначительных пьесок".

Таким ли был реальный лик "Грибоедова Персидского", как его называл П.А. Вяземский и многие другие современники? Послушаем свидетельства близких к поэту людей и убедимся в том, как далёк он был от "холодности" и "злости".

Тот же Вяземский писал: "В Грибоедове есть что-то дикое… в самолюбии: оно, при малейшем раздражении, становится на дыбы, но он умен, пламенен, с ним всегда весело. Пушкин тоже полудикий в самолюбии своем, и в разговоре, в спорах были у него сшибки задорные…" "Грибоедов был хорошего роста, довольно интересной наружности, брюнет с живым румянцем и выразительной физиономией, с твердой речью", — такой портрет запечатлел В.А. Андреев. "Кровь сердца всегда играла на его лице", — это важное дополнение сделал А.А. Бестужев.

Д.А. Смирнов так писал об открытости поэта: "Грибоедов имел удивительную способность влюблять в себя все его окружающее. Можно сказать смело, что все, что только было около него, любило его. И немудрено: это был такой высокий, чистый, человечественный характер". Ф.В. Булгарин отмечал: "Признаюсь, что… я никогда не любил никого в мире больше Грибоедова… Душа его была рай, ум — солнце!" А.А. Жандр не менее четко заявлял: "Грибоедов имел удивительную, необыкновенную, почти невероятную способность привлекать к себе людей, заставлять их любить себя, именно "очаровывать"".

А вот откровенное признание К.А. Полевого: "Я видел в нем человека необыкновенного во всех отношениях, и это было тем драгоценней, что он никогда не думал блистать… Главными отличительными его свойствами были… большая сила воли и независимость в суждениях и образе жизни… Искренность, простота и благородство его характера привязывали к нему неразрывною цепью уважения, и я уверен, что всякий, кто был к нему близок, любил его искренно". Полевому вторил П.А. Бестужев: "Единственный человек сей кажется выше всякой критики, и жало клеветы притупляется на нем. Ум от природы обильный, обогащенный глубокими познаниями… душа, чувствительная ко всему высокому, благородному, геройскому… Одним словом, Грибоедов — один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною, для начертания необходимых преобразований…"

Особый акцент почти все современники Грибоедова делали на его уникальных умственных способностях. Например, И.И. Козлов утверждал: "Грибоедов, человек умнейший, каких мало", а Н.Н. Муравьев-Карский не мог скрывать своего восхищения: "Образование и ум его необыкновенны". Пушкин же прямо говорил: "Это один из самых умных людей в России. Любопытно послушать его". Он отмечал такие качества Грибоедова, как "талант поэта", "способности государственного человека", "холодную и блестящую храбрость", и называл его "человеком необыкновенным": "Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, — все в нем было необыкновенно привлекательно".

Примечательные слова о Грибоедове привёл в своих воспоминаниях П.А. Каратыгин: "Кроме его остроумной беседы, любил я слушать его великолепную игру на фортепьяно… сядет он, бывало, к нему и начнет фантазировать… сколько было тут вкуса, силы, дивной мелодии! Он был отличный пианист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимые композиторы. Однажды я сказал ему: "Ах, Александр Сергеевич, сколько Бог дал вам талантов: вы поэт, музыкант, были лихой кавалерист, и, наконец, отличный лингвист!" (он, кроме пяти европейских языков, основательно знал персидский и арабский языки). Он улыбнулся, взглянул на меня умными своими глазами из-под очков и отвечал мне: "Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего"".

Талантами Господь действительно не обделил Грибоедова, но их истоки и проявления следует искать еще в детстве и юности писателя, приносящими нам первые загадки в биографии писателя.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ПОЭТА

Первой тайной в биографии Грибоедова, покрытой "некоторыми облаками", является тайна его рождения, вернее, точная дата этого события и семейные обстоятельства появления на свет будущего поэта. Судьбе было угодно, чтобы родителями поэта стали представители двух ветвей рода Грибоедовых — смоленской и владимирской, которые, но некоторым утверждениям, являлись даже друг другу дальними родственниками. Вообще широко распространенная позднее фамилия Грибоедовых встречается в документальных источниках по русской истории еще в 1503 г. в Великом Новгороде, откуда после разгрома города Иваном Грозным немногие уцелевшие жители были разосланы жить по другим городам. По свидетельству исследователя С.А. Фомичева, в XVIII в. в различных губерниях России насчитывалось не менее 50 имений, принадлежавших различным Грибоедовым, причем не обязательно родственникам.

Известно, что одним из предков поэта по материнской линии был Федор Иоакимович Грибоедов, разрядный дьяк, участвовавший в составлении Соборного уложения 1649 г. и написавший позднее по приказу Алексея Михайловича "Историю о царях и великих князьях земли русской". Получается, что писательская стезя в грибоедовском роде началась еще в XVII в. Другой Грибоедов — Михаил Ефимович — за воинские достижения в период Смуты получил в 1614 г. от первого царя династии Романовых Михаила Федоровича вотчину с угодьями в Вяземском уезде, и с той поры Грибоедовы обосновались на Смоленщине в селе Хмелита, где ныне действует единственный в России музей-заповедник, носящий имя А.С. Грибоедова.

Что касается отцовской линии предков поэта, то она, в отличие от материнской, была совсем не именита и имела дворянство не столбовое, а выслуженное. Дед поэта Иван Никифорович Грибоедов (1721–1800), будучи сыном отставного капрала, с 16 лет служил солдатом в Преображенском полку, дослужился до офицерского звания и вышел в отставку в 1746 г. в чине коллежского советника, поселившись в небольшом имении на Владимирщине. По стопам деда поэта пошел и его отец Сергей Иванович (1758-ок. 1814), который некоторое время служил в армии, правда, не проявил себя там ничем примечательным и в 1785 г. вышел в отставку в чине секунд-майора.

Он прославился после этого своим разгульным поведением и страстью к карточным играм, однако в 1791 г. ему повезло: он женился на своей однофамилице Настасье Федоровне, дочери статского советника Федора Алексеевича Грибоедова, составив для себя удачную партию.

Но семейная жизнь молодоженов как-то сразу не заладилась, что во многом объяснялось характером и пристрастиями мужа. Прочного гнезда свить им не удалось, хотя уже в 1792 г. у них появилась дочь Мария, а вскоре и сын Александр. Причем до сих пор не утихают споры — в каком же году родился будущий поэт-дипломат, а то, что он появился на свет именно 4 января, никто не сомневается. Исследователи называют самые разные годы рождения — 1790,1792,1793,1794 и 1795 гг. И связано это с разночтениями в различных документах, формулярах, рапортах, послужных, исповедных книгах и т. д. Биограф Грибоедова С.А. Фомичев, ссылаясь на исследования консисторских книг А.И. Ревякиным, склоняется к 1794 г., при этом он также указывает на подтверждающие эту дату рапорты по службе корнета Грибоедова и паспорт, выданный ему в 1816 г. Но все-таки наиболее устоявшимся годом рождения поэта считается именно 1795 г., на что указывают исповедные книги московской церкви Девяти мучеников за 1805,1807 и 1810 гг., формулярный список Грибоедова за 1813 г., а главное — год рождения, указанный на надгробном памятнике поэта. Дело в том, что его вдова при создании этого памятника переписывалась по этому вопросу с матерью и сестрой поэта, которые лучше всех знали истинную дату. К тому же этот год рождения отстаивал и ближайший друг писателя С.Н. Бегичев, специально подчеркивавший точность именно 1795 г. Выскажемся за эту дату и мы, учитывая при этом, что в 2015 г. исполняется 220 лет со дня рождения Грибоедова.

Сначала Грибоедовы жили в Москве на Пречистенке, в доме Федора Вельяминова, потом перебрались на Остоженку, 34, в дом Парасковьи Шушириной, но вскоре на некоторое время поселились в сельце Тимиреве неподалеку от города Судогды на Владимирщине, где мать поэта купила небольшое имение.

В октябре 1801 г. Настасья Федоровна купила дом на Новинском бульваре, 17, неподалеку от церкви Девяти мучеников, после чего семья уже постоянно жила в Москве. Однако заботы о детях легли полностью на плечи матери, властной и упорной женщины, требовавшей безоговорочного подчинения, но при этом не скупившейся на воспитание детей, обучая их музыке и наукам. (Впоследствии сын всегда с почтительностью отзывался о матери, но предпочитал жить от нее подальше, не перенося ее деспотичности и назойливого желания добиться карьеры для своего сына.)

Отец же семейства жил отдельно от родных. Как вспоминал близко знавший Грибоедовых В.И. Лыкошин, "его мы почти никогда не видели, он жил в деревне далеко от семьи, или когда приезжал в Москву, то проводил дни и ночи за азартною игрой вне дома, и расстроил сильно имение".

Все исключительные качества, которые Грибоедову выпало проявить в жизни, "не свалились на него с неба", а вырабатывались им в трудах с раннего детства. Первоначальное образование он получил в родном семействе, сначала под руководством матери, кстати, женщины очень просвещенной, а потом под наблюдением иностранцев-гувернеров, в том числе гувернера-немца И.-Б. Петрозилиуса. Грибоедов уже в декабре 1803 г. поступил в Благородный пансион Московского университета, где проучился три года, и в возрасте 11 лет, что не было тогда исключением, был принят на словесное отделение философского факультета того же университета.

В 1808 г. Грибоедов закончил университетский курс, получив свой первый гражданский чин 12-го класса — губернского секретаря. А в конце июня этого же года, видимо по особому настоянию матери, успешно выдержал экзамен, получив звание кандидата словесности. А в 1810–1812 гг. он, как "сторонний слушатель", посещал лекции в университете, готовясь к получению степени доктора прав. Сохранились воспоминания университетского товарища Грибоедова В.В. Шнейдера: "Уже в это время Грибоедов говорил по-французски, немецки, английски и итальянски и оказывал наклонность к серьезному чтению. Это чтение, вместе с университетскими лекциями, стало впоследствии главным основанием его образования… Благодаря знанию древних языков, Грибоедов почти один из русских был в состоянии следить за лекциями немецких профессоров, читавших по-латыни. Литературные занятия будущего автора "Горя от ума" начались еще в университете. Нередко читал он своим товарищам стихи своего сочинения, большею частью сатиры и эпиграммы".

Показательны слова, сказанные Грибоедовым К.А. Полевому о Шекспире: "Грибоедов спросил у меня: на каком языке я читаю его? Я читал его тогда во французских и немецких переводах и сказал это. "А для чего же не в подлиннике? Выучиться языку, особенно европейскому, почти нет труда: надобно только несколько времени прилежания. Совестно читать Шекспира в переводе, если кто хочет вполне понимать его, потому что, как все великие поэты, он непереводим, и непереводим оттого, что национален. Вы непременно должны выучиться по-английски". А вот что вспоминал об "учености" поэта Булгарин: "Часто он бывал недоволен собою, говоря, что чувствует, как мало сделал для словесности. "Время летит, любезный друг, — говорил он, — в душе моей горит пламя, в голове рождаются мысли, а между тем я не могу приняться за дело, ибо науки идут вперед, а я не успеваю даже учиться, не только работать. Но я должен что-нибудь сделать… сделаю!..""

На формирование характера и способностей молодого поэта огромное влияние оказала дворянская среда, в которой приходилось вращаться молодому представителю двух ветвей одного рода — смоленской и владимирской. Именно по смоленской линии род Грибоедовых был наиболее древним и связанным с аристократической Москвой. Весьма известной фигурой того времени был родной дядя поэта Алексей Федорович Грибоедов, один из основных прототипов Фамусова, в смоленской усадьбе которого Хмелита, находящейся в 260 километрах от Москвы на пути к Смоленску, Грибоедов провел многие незабываемые дни своего детства и юности во время летнего отдыха. Как приятно, что эта усадьба возрождается сегодня в рамках Государственного историко-культурного и природного музея-заповедника А.С. Грибоедова "Хмелита", позволяя наяву почувствовать атмосферу давно ушедшей эпохи. Свой статус музей получил в 1990 г., и сейчас он остается популярным местом для любителей русской истории и культуры. Посетить это место, значит, хоть немного приобщиться к биографии великого поэта и дипломата.

Получив очень обширное и глубокое образование, Грибоедов с юности начал, по свидетельству его товарищей, сочинять стихи, по большей части эпиграммы и сатирические произведения. Они, к сожалению, не дошли до нас, потерявшись на своенравных "ветрах времени". Нам известно лишь, по словам С.Н. Бегичева, что поэт написал в 1809 г. пьесу "Дмитрий Дрянской", которая была пародией на трагедию "Дмитрий Донской". Судить о недошедшей до нас пьесе мы не можем, но то, что автор еще в юности брался за подобные темы, да еще в виде драматургического произведения, говорит о многом. Напомним, что и прославился то он через 15 лет именно поэтической комедией "Горе от ума".

Грибоедов, по его словам, "поэзию почитал истинным услаждением моей жизни, а не ремеслом", но при этом он в отличие от многих писателей той эпохи готовился к этому поприщу весьма серьёзно и с упорством, говоря своему другу С.Н. Бегичеву: "Не бойся! время мое не пропадет". Бегичев уже в 1813 г. поражался обширности познаний Грибоедова в сфере литературы: "Он первый познакомил меня с "Фаустом" Гёте и тогда уже знал наизусть Шиллера, Гёте и Шекспира".

Казалось, что после усиленных занятий в университете и стихотворных опытов молодого человека ждет карьера ученого и литератора, но тут судьба и "гроза 12-го года" вывели его на первую в жизни развилку, которая привела его в стан воинов российских…

Хотелось бы попутно затронуть в этой главе, касающейся московского периода в жизни нашего героя, очень важный вопрос об увековечивании памяти Грибоедова, которому в этом отношении совсем "не повезло". Достаточно сказать, что, не считая музея в Хмелите Смоленской области, где поэт бывал только в детские годы, его музея нет ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. Для сравнения: в память А.С. Пушкина в России открыто не менее 12, а М.Ю. Лермонтова — не менее 5 музеев. В Москве нет также ни улицы (она была ранее, но в 1994 г. оказалась переименованной почему-то в Малый Харитоньевский переулок), ни площади или даже станции метро имени Грибоедова, хотя в Петербурге есть набережная канала Грибоедова и планируется открыть станцию метро его имени (любопытно, что в подмосковных городах и поселках есть уже 7 улиц Грибоедова). Правда, в Москве есть Дворец бракосочетания "Грибоедовский" и памятник поэту на Чистых прудах (скульптор А.А. Мануйлов, архитектор А.А. Заварзин, 1959 г.), но этого слишком мало для человека, прославившего Москву не только своим рождением и творениями, но и гениальным отражением целой эпохи в ее истории, которая по праву была названа "Грибоедовской Москвой" (заметим, что понятий "Пушкинская" или "Лермонтовская Москва" просто не существует).

Любопытно, что в Москве открыты и действуют не менее 20 музеев, посвященных тем или иным конкретным мастерам слова, и очень странно, что в этом списке нет Грибоедова. Конечно, наличие музеев Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Льва Толстого, Чехова, Горького, Алексея Толстого, Есенина, Маяковского, Булгакова, составляющих первый ряд русской литературы, не может не радовать, но отсутствие в этом перечне Грибоедова особенно разительно, если учесть, что в Москве действуют также музеи В.Л. Пушкина, Герцена, Брюсова, Андрея Белого, К.Г. Паустовского, Марины Цветаевой, Николая Островского и Владимира Высоцкого. Эти имена, конечно, достойны музейной памяти, но вряд ли более, чем Грибоедов, оставивший такой яркий след в истории Москвы. (Кстати, из 8 поэтов, которые имеют в Москве музеи, шестеро родились в столице — Пушкин, Лермонтов, Брюсов, Белый, Цветаева, Высоцкий.)

"Отечество, сродство и дом мой в Москве", — так писал Грибоедов о своем родном городе, в котором ему суждено было прожить почти безвыездно, кроме летнего детского отдыха, 17,5 лет до вступления корнетом в Московский гусарский полк в разгар Отечественной войны. В Москве поэт учился в университете, проявил свой первый интерес к литературе и драматургии, отсюда он у шел в армию летом 1812 г. Позже он был в Москве проездом — от 2 до 25 дней или надолго (5–8 месяцев) — всего 8 раз в самые важные периоды своей жизни: в 1813 г., отправляясь на дальнейшую военную службу на Запад, в 1818 г., направляясь в свое первое "персидское хождение", в 1826 г. дважды — по пути следования в Санкт-Петербург под охраной после его ареста по делу декабристов и на обратном пути на кавказскую службу после освобождения его из заточения, в 1828 г. тоже дважды — следуя с текстом Туркманчайского договора к императору Николаю I и отправляясь через три месяца обратно, теперь уже в качестве полномочного министра-посланника в Персии. Но самое главное, что с марта 1823 г. по май 1824 г., не считая отъезда в имение своего друга С.Н. Бегичева на 1 месяц и 20 дней, Грибоедов провел в Москве более 13 месяцев, накапливая необходимые поэтические наблюдения и завершая комедию "Горе от ума", в которой он и воспел ту самую Москву, ставшую вскоре " Грибоедовской".

Получается, что из короткой 34-летней жизни Грибоедов провел в Москве около 19 лет, которые вобрали в себя многие яркие моменты жизни великого поэта, в том числе его труды над бессмертной комедией. И как обидно, что в Москве не увековечена достойным образом память о ее выдающемся сыне. Первоочередными мерами на этом пути представляется перспективное решение вопроса о присвоении имени Грибоедова одной из улиц, площадей или станций метро. Последнее особенно просто осуществить с учетом продолжающегося переименования станций, названных в честь революционеров, а также широкого строительства новых станций метро (к примеру, в списке новых станций уже фигурирует станция Фонвизинская). Но самым насущным и нетерпящим отлагательств является создание в Москве музея поэта.

К счастью, в отличие от несохранившихся московских зданий, где поэт родился и провел самые юные годы, сохранилось то самое здание по Новинскому бульвару, 17, которое мать поэта Н.Ф. Грибоедова приобрела еще в 1801 г., а потом, после пожара Москвы при французах, выстроила заново. И хотя это здание за прошедшее время не раз перестраивалось и меняло облик усилиями новых хозяев (есть даже непроверенные данные, что однажды оно полностью сносилось после его продажи матерью поэта в 1834 г.), его можно считать "родным" домом поэта, в котором тот прожил несколько лет до Отечественной войны 1812 г. и который посещал каждый раз, попадая в Москву. Немаловажно также, что в этом доме неоднократно бывали многие выдающиеся деятели, знавшие Грибоедова или имевшие к нему отношение, к примеру вдова поэта Нина Чавчавадзе или принц Хосров-Мирза, приезжавший с искупительной миссией в Россию после убийства Грибоедова. На этом доме уже давно размещена памятная доска с портретом Грибоедова, но без какого-либо сопроводительного текста.

В последнее время в исследовании жизни и творчества Грибоедова были сделаны заметные открытия, накоплено много новых документальных, в том числе изобразительных и фотоматериалов, позволяющих надеяться, что музей поэта можно сделать интересным и богато насыщенным, особенно учитывая готовность помочь в этом других литературных музеев, в том числе музея А. С. Пушкина. И конечно, музей Грибоедова с учетом технологических возможностей последнего времени следует сделать современным, мультимедийным, с развертыванием активной и постоянной работы с его посетителями. Для успеха этого начинания желательно было бы сделать его не только музеем Грибоедова, как личности, но и музеем Грибоедовской Москвы, как всеми признанного явления и целой эпохи в истории столицы.

Остается надеяться, что звание столицы русской и мировой поэзии, которой Москва удостоена благодаря рождению в ней трех великих поэтов, составивших гордость отечественной литературы, — Грибоедова, Пушкина и Лермонтова, будет подкреплено открытием недостающего столице музея А.С. Грибоедова. А судьба этого поэта, дипломата, государственного деятеля и воина еще и еще раз поможет нам осознать, что преданное служение Отечеству и на ниве литературы, и на ниве дипломатии, и на ниве военного дела не должно подвергаться забвению и умалению.

0

3

НА ВОЕННОЙ СЛУЖБЕ И В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Грянувшая Отечественная война 1812 г. круто изменила жизненные планы Грибоедова. Почти сложившийся ученый и начинающий поэт стал в конце июля 1812 г. корнетом Московского гусарского полка, который формировался по инициативе графа Салтыкова и на его средства. "Я был готов к испытанию для поступления в чин доктора, — писал о себе позднее Грибоедов, — как получено было известие о вторжении неприятеля в пределы отечества нашего… Я решился тогда оставить все занятия мои и поступить в военную службу". Полк для укомплектования и подготовки был отправлен через Муром в Казань, но 8 сентября Грибоедов сильно заболел и остался во Владимире. Достоверных сведений о том, чем болел корнет и почему он так долго не возвращался в полк, очень мало, но в любом случае еще летом 1813 г. он жил во Владимире с матерью и сестрой, которые покинули Москву во время приближения к ней французской армии.

Тем временем Московский гусарский полк был соединен с Иркутским гусарским полком, получив имя последнего, и направлен в Могилев. Грибоедов же числился больным вплоть до октября 1813 г., потом он служил в кавалерийских резервах под командованием генерала А.С. Кологривова, которому была поручена весьма важная миссия: возглавить разностороннюю работу по формированию новых кавалерийских соединений. О сути этой работы Грибоедов рассказал в своей статье "О кавалерийских резервах", которая была, наряду со статьей "Письмо из Бреста Литовского к издателю", напечатана в 1814 г. в "Вестнике Европы". Это фактически был литературный дебют будущего автора "Горя от ума", в котором писатель подробно описал кропотливую деятельность, заставившую многих "подивиться многочисленной и отборной коннице, образованной в столь короткое время, в беспрестанных переменах места, на походе от Оки до Буга (2000 верст) по краям опустошенным неприятелем, подивиться войску, ополченному в случайностях войны…"

А в "Письме из Бреста Литовского к издателю", посвященном празднику в честь награждения Кологривова орденом Святого Равноапостольного князя Владимира 1-й степени, автор, перемежая стихи и прозу, воспел дружескую атмосферу в родном корпусе, "братский круг" и идеалы гусар. Больше всего времени Грибоедов проводил в Брест-Литовске, небольшом городке, который располагался примерно там, где сейчас стоит Брестская крепость. В предписании Кологривова значилось, что корнет Грибоедов "назначается ко мне для производства письменных дел", и ему, конечно, приходилось неоднократно сопровождать командира в его частых разъездах по территории нынешней Белоруссии, а также в Варшаву, где размещалась часть кавалерийских резервов и госпиталь. Это, по сути дела, были первые путешествия поэта, которые не могли не отразиться на его будущей страсти к "перемене мест" и на его творчестве, о чем могут свидетельствовать хотя бы "польские страницы" в опере-водевиле "Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом", написанной позднее Грибоедовым в соавторстве с П.А. Вяземским.

Военная служба очень сильно повлияла на Грибоедова, она дала ему выправку, опыт, навыки стрелка и умелого кавалериста, и хотя он из-за своей болезни фактически не участвовал в боевых действиях, его гусарские годы, проведенные в Брест-Литовске, оказали решающее влияние на формирование его характера, где перемешались и твердость, и настойчивость, и храбрость, и умение дружить с товарищами по службе, и даже задиристость вместе со свойственным гусарам стремлением к вольной и разгульной жизни. Известны свидетельства о нескольких "гусарских проделках" Грибоедова, в том числе о том, как он верхом въехал на второй этаж здания, где шел бал, или о том, как он однажды в костеле заиграл на органе камаринскую…

На службе Грибоедов подружился со Степаном Никитичем Бегичевым (1785–1859), который станет его лучшим другом на всю жизнь: с ним он будет часто встречаться, вести с ним постоянную переписку и даже писать для него свои путевые заметки во время будущих странствий. И именно в одном из писем Бегичеву Грибоедов вспомнит позднее свою военную эпопею: "А Брест! Литовский! Вероятно, нет хуже местечка на взгляд, но и там пожилось".

В конце 1814 г. по заключению военного медика Грибоедов "от падения с лошади разбитием в груди чувствует в оной стеснение и боль", и, по-видимому, именно для лечебных целей поэт и отправился впервые в Санкт-Петербург летом 1815 г. А в Брест-Литовск ему уже не суждено было вернуться. В своем прошении об увольнении с военной службы Грибоедов просил о получении им после отставки звания коллежского асессора (8-й класс), его поддержал Кологривов, но поэт был уволен со службы по болезни "для определения к статским делам прежним статским чином" с тем же 10-м классом — коллежского секретаря.

Командующий кавалерийскими резервами генерал Кологривов дал Грибоедову перед отставкой следующий аттестат: "Находясь при мне в должности адъютанта, исполнял как сию должность, так и прочие делаемые ему поручения с особенным усердием, ревностью и деятельностью, за что и предоставлен от меня… к Всемилостивейшему награждению". Отставка поэта без каких-либо наград была принята лишь 24 марта 1816 г., когда поэт уже более 8 месяцев жил в Санкт-Петербурге…

Этот великий город, наряду с родной Москвой, о которой писалось выше, сыграл колоссальную роль в судьбе поэта. Он провел в нем суммарно не менее 4 лет и 9 месяцев, что представляется очень весомым сроком, учитывая, что жить поэту было предначертано после первого приезда его в Северную столицу летом 1815 г. всего лишь 13,5 лет. В Петербурге Грибоедов жил в 1815–1818 гг. (чуть более трех лет), 1824–1825 гг. (почти год), 1826 (более 5 месяцев) и 1828 гг. (примерно 2 месяца и 20 дней). Здесь он впервые появился как корнет, затем жил после отставки с военной службы, начинал свои литературные опыты, поступил на службу в Коллегию иностранных дел, отсюда отправился впервые в Персию. Позже он заканчивал здесь "Горе от ума", пережил наводнение, находился под арестом по подозрению в участии в движении декабристов и был прощен императором. Именно сюда поэт торжественно привез Туркманчайский договор, здесь он сдружился с Пушкиным, отсюда же он в качестве полномочного министра отправился в свое последнее "персидское хождение".

Петербург просто пестрит местами, связанными с биографией поэта. Перечислим их вскользь, чтобы тем, кто интересуется жизнью и творчеством Грибоедова, можно было, приехав в Санкт-Петербург, приобщиться к эпизодам его жизненного пути.

В Зимнем дворце Грибоедов бывал не однажды, в том числе встречаясь с императором Николаем I.

В Главном штабе Грибоедов содержался несколько месяцев как арестант по делу декабристов и сюда же он приходил по служебным делам в Азиатский департамент Коллегии иностранных дел.

Канал Грибоедова (ранее — Екатерининский) стал носить имя поэта только с 1923 г., но весьма любопытно, что в доме по нынешнему адресу: набережная канала Грибоедова, 104, поэт жил в еще в 1816–1818 гг. в доме Валька.

В дом на Английской набережной, 32, где располагалась Коллегия иностранных дел, Грибоедов почти ежедневно ходил на работу в 1817–1818 гг. до своего отъезда в Персию. Причем в это же самое время там работали Пушкин и Кюхельбекер.

В Казанском соборе Грибоедов любил часто бывать, а в Исаакиевском соборе 11 июня 1817 г. он был приведен к присяге в качестве сотрудника Коллегии иностранных дел.

Как известный театрал и драматург Грибоедов неоднократно посещал почти все театры города, которые действовали во время его пребываний в Петербурге.

В доме Эгермана на набережной реки Мойки, 82 поэт жил в 1826 г. (Любопытно, что А.С. Пушкин окончил свои дни на Мойке, 12.)

В здании по адресу Большая Конюшенная, 27 находился трактир Демута, где Грибоедов в 1828 г. жил одновременно с Пушкиным, приехав в марте этого года в столицу с Туркманчайским миром.

В здании, где сейчас располагается "Taleon Imperial Hotel", в доме Косиковского по адресу Большая Морская, 14, Грибоедов жил в мае — июне 1828 г. перед своим отъездом в Персию. Об этом напоминает размещенная на этом доме памятная доска.

В 1959 г. перед ленинградским ТЮЗом был установлен памятник Грибоедову (скульптор В.В. Лишев, архитектор В.И. Яковлев)…

Три года, прожитые Грибоедовым в Санкт-Петербурге после ухода с военной службы, по сути, подготовили его к двум служениям, определявшим в будущем его возвышенную судьбу: служениям поэзии и Отечеству. Что касается первой страсти нашего героя, то она постепенно только усиливалась, причем с явной театрально-драматургической составляющей. Дело в том, что в Петербурге поэт попал в среду ярых театралов, среди которых можно назвать П.А. Катенина, А.А. Жандра, А.И. Чепегова и заведовавшего театральным репертуаром столицы князя А.А. Шаховского. И именно Шаховской посоветовал Грибоедову перевести пьесу французского драматурга Крезе де Лессера "Le secret du m’nage", которую поэт превратил в легкую по форме стиха и занимательную по содержанию комедию "Молодые супруги". Это ироничное произведение нельзя назвать шедевром, но его благосклонно встретили зрители Малого театра, когда 29 сентября 1815 г. было впервые представлено публике усилиями довольно яркого актерского состава. На афише представление значилось как "комедия в одном действии в стихах и с пением сочинения А.С. Грибоедова", что не могло не льстить автору, которому было тогда, напомним, всего лишь 20 лет и 8 месяцев. Было от чего "закружиться голове" и загореться пылом стихотворчества, ведь до этого на столичной сцене вообще не было салонных комедий, написанных "русскими стихами".

Далее последовали комедия "Студент", написанная в 1817 г. в соавторстве с П.А. Катениным, комедия "Притворная неверность", переделанная из пьесы французского писателя Никола-Тома Барта вместе с А.А. Жандром, а также комедия "Своя семья, или Замужняя невеста", премьера которой состоялась 24 января 1818 г. на сцене того же петербургского Малого театра. Эта пьеса Грибоедова имела наибольший успех и долго не сходила со сцены. Своими остроумными стихами и яркими зарисовками помещичьего быта русской провинции она во многом предвосхищала будущее "Горе от ума", хотя не была еще овеяна признаками гениальности.

Однако образ жизни молодой) литератора, не обремененного серьезными занятиями, не чуравшегося развлечении, постоянных дружеских встреч и ухаживаний за барышнями столичною света, не мог не наскучить вскоре Грибоедову. Ему хотелось найти для себя серьезное дело, гем более что достаточных средств к существованию поэзия, несмотря на театральные постановки, дать просто не могла.

0

4

НА ПУТИ К ДИПЛОМАТИЧЕСКОМУ ПОПРИЩУ

Выйдя в отставку, чтобы отдаться поэзии, поэт, однако, должен был считаться с прозой жизни, ведь обеспечить его благополучие при постоянном безденежье могла только служба. "Я рожден для другого поприща", — говорил он не раз, однако до самого конца жизни поэту так и не удастся сбросить с себя мундир и отдаться творчеству. Не сможет он и равнодушно исполнять свои обязанности, щедро отдавая себя не просто службе, а именно служению Отечеству.

На крутой поворот в судьбе поэта, приведший его в стаи российской дипломатии, несомненно, повлияла его страсть и тяга к путешествиям, проявившиеся еще в 1813–1815 гг. Бурная эпоха Наполеоновских войн, которая расширила горизонты странствий, когда во время боевых действий и сражений многочисленные армии перемещались по европейскому континенту, вообще изменила видение мира. Грибоедову не суждено было попасть в число тех, кто дошел до Парижа, но его военная служба открыла ему новые горизонты — от Владимира до Брест-Литовска, а рассказы боевых участников европейских сражений об увиденном не могли не впечатлять поэта.

Очень важно, что многие друзья и соратники Грибоедова посещали различные страны и помимо военных испытаний, рассказывая ему о своих открытиях. Так, П.Я.Чаадаев, товарищ поэта, послуживший, по некоторым данным, одним из главных прототипов Чацкого, успел с 1823 г. около трех лет пропутешествовать по Европе, посетив "мировые столицы" Лондон, Париж, Рим, а также Милан, Флоренцию, Венецию, Берн, Женеву, Дрезден и Карлсбад. И он мог вслед за Гете сказать: "Кто хорошо видел Италию, и особенно Рим, тот никогда больше не будет совсем несчастным". Чаадаев в ходе путешествий смог расширить свои представления о "Божьем мире" и устройстве жизни разных народов, и его рассказы не могли не оказывать воздействие на Грибоедова. Добавим к этому участие в первом кругосветном путешествии русских кораблей (1803–1806) знакомого поэта Ф.И. Толстого, прозванного Американцем, высаженного за неповиновение на Алеутских островах и добиравшегося через Сибирь в Россию два года, а также кругосветное плавание (1822–1824) Д.И. Завалишина, в том числе к берегам Русской Америки под флагом Российско-американской компании…

А страстную тягу к путешествиям не только у Грибоедова, но и у многих других его современников разжег, как факел, не кто иной, как поэт, прозаик и историк Н.М. Карамзин, который в возрасте 23 лет, в 1789–1790 гг., совершил путешествие по Европе, посетив Пруссию, Саксонию, Швейцарию, Францию и Англию и издав позднее "Письма русского путешественника", ставшие своеобразной энциклопедией, открывавшей россиянам Запад. Бесконечно богат круг интересов героя писем — Путешественника, который участвует в народных гуляниях, проводит дни в Дрезденской галерее, заглядывает в кабачки, знакомится с местными жителями, подробно рассказывает о самых известных дворцах, соборах и музеях, заставляя читателей сопоставлять увиденное с образом жизни на родине и думать о русских делах и судьбе своего Отечества. В письмах запечатлелось личное, эмоциональное отношение Путешественника ко всему увиденному, читатель узнавал, что его радовало, огорчало или печалило, что вызывало у него симпатии или размышления, что отталкивало или привлекало в чужих странах.

По-видимому, Н.М. Карамзин на долгие времена задал своей книгой некую сверхзадачу для всех путешественников, которые хотели бы не только увидеть дальние страны, но и запечатлеть в слове или образах искусства свои впечатления и думы. Его герой — это русский человек, живущий в большом мире и вбирающий в свое сердце все тревоги и интересы этого мира. И как же хочется Путешественнику вернуться в конце долгих странствий на родину. Не случайно в своем последнем письме из Кронштадта он восклицает: "Берег! Отечество! Благословляю вас! Я в России и через несколько дней буду с вами, друзья мои!.. Всех останавливаю, спрашиваю, единственно для того, чтобы говорить по-русски и слышать русских людей… Перечитываю теперь некоторые из своих писем: вот зеркало души моей в течение осьмнадцати месяцев! Оно через 20 лет будет для меня ещё приятно… Загляну и увижу, каков я был, как думал и мечтал… Может быть, и другие найдут нечто приятное в моих эскизах…" Пройдёт совсем немного лет, чуть более десяти, и совершенно естественным окажется переход Карамзина от "Писем русского путешественника" к "Истории государства Российского", от познания европейского мира к постижению мира русской истории…

Стремление Грибоедова на дипломатическое поприще было совсем не удивительным, ведь в дворянской среде именно дипломатическая служба, также не лишенная опасностей, по почету и важности стояла на втором месте после военной службы. Вот почему на работу в Коллегию иностранных дел попадали многие дворяне, в том числе А.С. Пушкин и В.К. Кюхельбекер, поступившие туда почти день в день с Грибоедовым.

Для прояснения этой ситуации упомянем еще два славных имени в истории русской поэзии — Константина Батюшкова и Федора Тютчева. Первый из них, участник Отечественной войны 1812 г., друг Пушкина, дошел с русской армией до Парижа и сумел посетить Польшу, Пруссию, Силезию, Чехию, Францию, Англию, Швецию и Финляндию ("Все видел, все узнал — и что ж? из-за морей // Ни лучше, ни умней // Под кров домашний воротился…" — писал он о своих странствиях). Пережив "три войны, все на коне и в мире на большой дороге", измученный болезнями К.Н. Батюшков перевелся на дипломатическую службу и в 1819 г. прибыл в Неаполь, где был причислен к неаполитанской миссии в качестве сверхштатного секретаря при русском посланнике графе Г.О. Штакольберге. Вскоре он переселился на остров Искию близ Неаполя, а впоследствии долго лечился в Германии.

Ф.И. Тютчев, закончив Московский университет, с 1822 г. начал служить в Министерстве иностранных дел. Родственные связи дали ему возможность занять место при русской дипломатической миссии в Мюнхене. Место было скромным, сверх штата, лишь в 1828 г. поэта повысили до младшего секретаря, но по роду своей службы он часто посещал Францию, Италию, Австрию, а впоследствии долго служил в Турине. В целом в Мюнхене и Турине он пребывал с 1822 по 1839 г., лишь изредка приезжая домой в отпуск, и, конечно, богатый опыт путешественника не мог не отразиться на творчестве великого поэта, в том числе и на осмыслении им "с далекого расстояния" России.

Упомянем, что по дипломатической части служил в те годы Ф.С. Хомяков, брат А.С. Хомякова, заменивший позднее Грибоедова на месте секретаря по иностранной части при генерале Ф.И. Паскевиче в Тифлисе, а также родной брат будущей жены Пушкина Дмитрий Гончаров (1808–1860), посетивший после смерти Грибоедова Персию в составе русской миссии. Знакомый Грибоедова Ф.Ф. Вигель еще в 1805 г. в составе посольства Головкина отправился в Китай, хотя и не был допущен в Пекин, а лицейский товарищ Пушкина Ф.Ф. Матюшкин, с которым мог встречаться Грибоедов, участвовал в полярной экспедиции в поисках северного пути в Китай, и именно ему Пушкин посвятил восторженные строки:
Сидишь ли ты в кругу своих друзей, Чужих небес любовник беспокойный? Иль снова ты проходишь тропик знойный И вечный лед полуночных морей?

Началось же все в июне 1817 г., когда Грибоедов был принят на службу в Коллегию иностранных дел на должность губернского секретаря, куда, но капризу судьбы, черед четыре дня поступили также А.С. Пушкин и В.К. Кюхельбекер, В декабре 1817 г. поэт был произведен в переводчики, а 11 июля 1818 г. по повелению Александра 1 назначен секретарем, то есть фактическим заместителем, при русском поверенном в Персии С.И. Мазаровиче. Каким же образом произошла эта вторая, роковая по своим последствиям развилка в судьбе поэта, связавшая его с Персией?

Сохранилось свидетельство А.С. Стурдзы, чиновника Коллегии иностранных дел, относящееся к весне 1818 г.: "Я знал Грибоедова при самом начале деятельности его на поприще словесности и службы. Подобно Батюшкову, он домогался должности дипломатической и с этой целью искал моего знакомства. Светлый ум, крутой прав и сметливая физиономия Грибоедова полюбились мне. Пользуясь тогдашним положением моим при министерстве иностранных дел, я вступился, сколько мог, за благородного искателя и предложил ему на выбор должности канцелярского чиновника в Филадельфии и Тегеране. Грибоедов колебался; я указывал ему беспристрастно на относительную важность этих посольств, измеряемую связью каждого из них с прямыми выгодами России. Мне хотелось, чтобы и он предпочел Америку Персии, потому только, что более надеялся на правила и образ мыслей нового начальника этой отдаленной миссии, барона Тейля… Однако ж я познакомил Грибоедова лично не только с ним, но и с статским советником Мазаровичем; оба они находились в столице и собирались в путь, каждый сообразно своему назначению. Грибоедов сам решил участь свою и отправился в Персию… Никогда в жизни не случалось со мною быть столь близким очевидцем при выборе самим страдальцем собственного таинственного жребия".

Действительно, ещё не знавшему восточных языков поэту проще было направиться в Филадельфию, ведь он прекрасно владел английским, но он выбрал "персидское хождение", причем, как признавался сам Грибоедов в письме к Бегичеву 15 апреля 1818 г., это было сделано им не совсем добровольно: "Представь себе, что меня непременно хотят послать, куда бы ты думал? — в Персию и чтоб жил там. Как я не отнекиваюсь, ничто не помогает…" Грибоедов попросил повышения чина и, по его словам, сказал министру о том, как "жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиатцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов… Музыканту и поэту нужны слушатели, читатели: их нет в Персии…".

Вообще-то тяга поэта к Востоку, по сути, соответствовала резко возросшему тогда всеобщему интересу к восточному миру. Этот интерес наметился в России с начала XIX века и в связи с географическим соседством с восточными странами, и в связи с частными войнами с народами мусульманского мира. В 1804 г. в российских университетах было введено преподавание восточных языков — арабского и персидского, в 1818 г. в Петербурге был организован Азиатский музей, где хранились восточные рукописи. В России в тот период стали появляться многочисленные переводы произведений восточной тематики, с которыми был прекрасно знаком Грибоедов: сказки "Тысячи и одной ночи", стихотворения Саади, Хафиза, Фирдуоси, "Персидские письма" Монтескье, "Волшебные сказки" А. Гамильтона, "Персия, или Картина управления, религии и литературы этой страны" А. Журдена. Грибоедов, который страстно любил театр и мечтал быть драматургом, неоднократно бывал в петербургских и московских театрах, где тогда были очень популярны оперы и балеты на восточные темы.

Грибоедов был наслышан от очевидцев о легендарном въезде в Царское Село персидского посольства во главе с Мирзой-Абуль Хассан-ханом в 1814 г., и так же, как его младший современник князь А.Д. Салтыков, он мог бы восхититься великолепной процессией персов в ярких одеждах с двумя слонами и множеством лошадей и захотеть увидеть, хотя бы когда-нибудь, удивительный восточный мир. "Это странное видение произвело на меня сильное впечатление и породило желание видеть Восток, и особенно Персию", — писал тогда Салтыков. Грибоедов не мог также не читать модных в то время журналов, где то и дело появлялись статьи о Персии. К примеру, в "Вестнике Европы" в марте 1815 г. были опубликованы статьи "О народах, обитающих в Персии" и "О нынешнем шахе персидском". Во второй из них с отрывками из стихотворений шаха рассказывалось о том самом Фетх-Али-шахе, который через 15 лет сыграет роковую роль в тегеранской трагедии, приведшей к гибели Грибоедова.

В итоге своего "персидского выбора" Грибоедов получил чин титулярного советника и, выехав из Петербурга в конце августа 1818 г. через Москву в Грузию и Персию, вернулся в Москву только в начале марта 1823 г., а в Петербурге появился лишь в июне 1824 г. В этот, первый раз, он пробыл на Востоке почти четыре с половиной года, в том числе непосредственно в Персии около двух лет и восьми месяцев (с февраля по декабрь 1819 г. и с января 1820 г. по ноябрь 1821 г.). Тогда ещё поэт не знал, что его ждёт второе (с сентября 1825 г. по конец января 1826 г.), третье (с августа 1826 г. по февраль 1828 г.) и четвертое (с конца июня 1828 г. по 30 января 1829 г.) пребывание на Востоке. При этом на территории Персии того времени с учетом ее границ, существовавших до Туркманчайского договора (1828), поэт пробыл с июня 1827 г. по февраль 1828 г. и с конца октября 1828 г. по конец января 1829 г.

Получается, что из прожитых поэтом 34 лет он проват на Востоке без малого 7 лет, в том числе в Персии около 3 лет и 8 месяцев. А если учесть, что у поэта вообще не было ни в Москве, ни в Петербурге своего дома, что все эти командировки сопровождались долгими переездами по России (к примеру, выехав из Петербурга на Кавказ через Киев и Крым 21 мая 1825 г., Грибоедов прибыл туда только во второй половине сентября того же года), то понятным становится, почему поэта многие называли "странник", да еще с приставкой "персидский".

Расстояние от Петербурга до Тифлиса и обратно поэт проехал семь раз, а это 2670 верст и 107 почтовых станций в один конец, что в итоге составляет почти двадцать тысяч верст. Существует подсчет, что в дороге лишь на своих восточных путях Грибоедов провел больше двух лет, преодолевая за день в среднем 40–50 верст. И поэтому его слова из письма другу С.Н. Бегичеву можно смело поставить в качестве эпиграфа ко всей скитальческой жизни поэта: "Прощай, мой друг, сейчас опять в дорогу…"

0

5

ПЕРВОЕ "ПЕРСИДСКОЕ ХОЖДЕНИЕ"

Для того чтобы подробно описать "персидские хождения" Грибоедова, потребовалась бы целая книга. Поэтому наметим здесь лишь основные моменты странствий поэта, показав, какую роль сыграла в его судьбе и творчестве Персия. Отправившись в сентябре 1818 г. из Москвы в дальние края, поэт сразу же испытал на себе все тяжести и одновременно прелести странствий того времени, которые он кратко описал в своих обращенных к другу Бегичеву "Путевых заметках" — конспективных набросках, которые позже поэт намеревался развернуть в подробные рассказы. Как жаль, что этого ему сделать так и не удалось, ведь даже эти краткие наброски дышат такой поэзией и наблюдательностью, что из них могли бы получиться действительно эпические полотна. К тому же Грибоедов, пожалуй, первым в русской литературе обратился к теме Кавказа и Востока: до произведений А.А. Бестужева-Марлинского, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова было еще совсем не близко.

Послушаем, как зазвучал голос поэта в том далеком октябре 1818 г. по пути из Моздока в Тифлис: "Светлый день. Верхи снежных гор иногда просвечивают из-за туч; цвет их светло-облачный, перемешанный с лазурью. Быстрина Терека, переправа, караван ждет долго… Приближаемся к ландшафту: верхи в снегу, но еще не снежные горы, которые скрыты… Погода меняется, ветер, небо обложилось; вступаем в царство непогод… Поднимаемся в гору более и более, путь скользкий, грязный, излучистый, с крутизны на крутизну, час от часу теснее от густеющих кустов, которые наконец преобращаются в дубраву. Смешение времен года; тепло, и я открываюсь; затем стужа, на верхних, замерзших листьях иней… Пускаемся вперед с десятью казаками. Пасмурно, разные виды на горах. Снег, как полотно, навешен в складки, золотистые холмы по временам. Шум от Терека, от низвержений в горах… Идем все по косогору; узкая, скользкая дорога, сбоку Терек; поминутно все падают… часто проходим через быструю воду, верхом почти не можно, более пешком. Усталость, никакого селения, кроме трех, четырех осетинских лачужек, еще выше и выше, наконец добираемся до Крестовой горы… Встречаем персидский караван с лошадьми. От усталости падаю несколько раз… Арагва внизу вся в кустарниках, тьма пашней, стад, разнообразных домов, башен, хат, селений, стад овец и коз, руин замков, церквей и монастырей… Арагва течет быстро и шумно, как Терек. Дорога как в саду — грушевые деревья, мелоны, яблони".

Грибоедов впервые приехал в Тифлис, где ему суждено будет с 1818 по 1828 г. за время нескольких длительных пребываний прожить не менее двух лет и десяти месяцев. Поэт считал этот город почти родным. "Спешите в Тифлис, — писал он после краткого нахождения в городе, — не поверите, что за роскошь!" В этом городе поэт нашел позднее и применение своему таланту дипломата и государственного деятеля, и вдохновение для творчества, в том числе для создания "Горя от ума", и свою истинную любовь. Гуляя сегодня по городу, то и дело ловишь себя на мысли, что Грибоедов где-то совсем рядом, и это не может не рождать стихов:
Ушли в былое вехи единенья, И дружбы пыл давно остыл, Но всё равно какое-то волненье Мне город этот подарил. Живут в нём невидимкой тени Тех, кто Тифлис в стихах воспел И руку дружбы без сомнений Для Грузии подать успел. Не зря здесь Пушкин, Грибоедов И Лермонтов свой проявили нрав, Представив русскую победу Как будущего единенья сплав. И даже ныне Теплый город, Как исстари его тут нарекли, Дух русскости показывает скоро На рубежах своей земли…

Перечислим вкратце те места нынешнего Тбилиси, которые напоминают о жизни здесь Грибоедова.

Сионский кафедральный собор Успения Богородицы, где произошли самое счастливое — венчание и самое печальное отпевание события в жизни Грибоедова.

Неподалеку от Сионского собора находилась Экзашерская площадь (ныне площадь Ираклия II), где ранее стоял дом, в котором Грибоедов жил в 1821–1823 гг.

Улица Грибоедова в Тбилиси по-прежнему напоминает о поэте. Примечательно, что на ней находится Тбилисская филармония, как напоминание о музыкальных пристрастиях Грибоедова. Памятная доска на несохранившемся доме на улице А. Чавчавадзе, соседней с улицей Грибоедова, где жил отец Нины Чавчавадзе с семьей, напоминает о дружбе русского поэта с грузинской элитой.

От улицы Грибоедова дорога ведет к той самой горе Мтацминда, где нашли вечное пристанище великий поэт и его жена.

"Персидская" крепость Нарикала в Тифлисе, которая была спасена от полного разрушения после вмешательства Грибоедова.

Бывший дворец главноуправляющего на Кавказе (ныне — проспект Руставели, 6, где располагается Дворец молодежи), в помещения которого Грибоедов являлся на службу в 1822–1824 гг., когда служил секретарем по дипломатической части при Ермолове, здесь он жил в свои последние приезды в город в 1826–1828 гг., сюда он приехал с женой после венчания, тут состоялся свадебный ужин и торжественный прием по поводу бракосочетания.

В настоящее время идет реставрация исторического здания на Садовой улице Тифлиса, где находился дом П.Н. Ахвердовой, рядом с которым во флигеле жила семья Чавчавадзе. Сюда Грибоедов приходил неоднократно, здесь он сделал предложение Нине.

Тбилисский государственный академический русский драматический театр имени А.С. Грибоедова на проспекте Руставели получил имя поэта еще в 1934 г. Сегодня театр живет насыщенной творческой жизнью.

Памятник А.С. Грибоедову по проекту скульптора М. Мирабишвили был воздвигнут в Тбилиси в 1961 г., заставляя каждого прохожего остановиться и вспомнить о поэте…

Проведя около четырех месяцев в Тифлисе, тогда еще не оправившемся от следов варварского разорения Ага-Магомет-ханом в 1795 г. и насчитывавшем лишь около 40 тысяч жителей, 28 января 1819 г., ровно за 10 лет до своей гибели, Грибоедов отправился вместе с миссией дальше в Персию, в Тегеран, куда он прибыл после опасного зимнего пути по горам и перевалам лишь около 10 марта. Поэт, называя себя "ничтожным странствователем", продолжал свои "Путевые заметки" в виде письма к Бегичеву, и так распорядилась судьба, что они стали самым значительным произведением о Персии, которое осталось от Грибоедова. Уже в первый день пути поэт сделал переход верхом в 40 верст и, по его словам, "к вечеру уморился; не доходя до ночлега, отстав от всех, несколько раз сходил с лошади и падал в снег, едя его; к счастью, у конвойного казака нашлась граната, я ею освежился". "Однако, свечка догорает, — писал он тогда другу — а другой не у кого спросить. Прощай, любезный мой; все храпят, а секретарь странствующей миссии по Азии на полу, в безобразной хате, на ковре, однако, возле огонька, который более дымит, чем греет…"

Дальнейшее странствие было ничуть не легче: "Хочешь ли знать, как и с кем я странствую то по каменистым кручам, то по пушистому снегу? Не жалей меня, однако: мне хорошо, могло бы быть скучнее. Нас человек 25, лошадей со вьючными не знаю, право, сколько, только много что-то. Ранним утром подымаемся; шествие наше продолжается часа два-три; я, чтобы не сгрустнулось, пою, как знаю, французские куплеты и наши плясовые песни… доедешь до сухого места, до пригорка, оттуда вид отменный, отдыхаем, едим закуску, мимо нас тянутся наши вьюки с позвонками. Потом опять в путь. Народ веселый; при нас борзые собаки; пустимся за зайцем или за призраком зайца, потому что я ни одного еще не видал… А я, думаешь, назади остаюсь? Нет, это не в Бресте, где я был в "кавалерийском", — здесь скачу сломя голову; вчера купил себе нового жеребца; я так свыкся с лошадью, что по скользкому спуску, по гололедице беззаботно курю из длинной трубки. Таков я во всем: в Петербурге, где всякий приглашал, поощрял меня писать и много было охотников до моей музы, я молчал, а здесь, когда некому ничего и прочесть, потому что не знают по-русски, я не выпускаю пера из рук…"

Вот оно благотворное воздействие странствий: "…Музам я уже не ленивый служитель. Нишу, мой друг, пишу, нишу. Жаль только, что некому прочесть". В пути Грибоедов размышляет о счастье творчества: "Часто всматриваюсь, вслушиваюсь в то, что сам для себя не стал бы замечать, но мысль, что наброшу ото на бумагу, которая у тебя будет в руках, делает меня внимательным, и все в глазах моих украшает надежда, что, Бог даст, свидимся, прочтем ото вместе, много добавлю словесно — и тогда сколько удовольствия! Право, мы счастливо созданы".

Поэта просто восхищает то, что открывается вокруг него, и он забывает о дневных переходах в 60 верст, о суровых "закоптелых ночлегах" в случайных жилищах по пути: "Дорого бы я дал за живописца; никакими словами нельзя изобразить вчерашних паров, которые во все утро круг горы стлались; солнце их позлащало, и они тогда как кипящее огненное море… потом свились в облака и улеглись у подножия дальних гор". Единственное, что пугает Грибоедова и что впоследствии даст ему сильнейший стимул для самосовершенствования, эго незнание им Востока: "Одна беда: скудность познаний об этом крае бесит меня на каждом шагу. Но думал ли я, что поеду на Восток? Мысли мои никогда сюда не были обращены". Выбор судьбы был уже сделан, оставалось только найти в себе силы для ответа на этот вызов. Как покажут дальнейшие события, свой экзамен поэт выдержит с честью.

Пробыв несколько дней в Эривани (Ереване), столице подвассального Персии Эриванского ханства, которое отойдет к России по Турманчайскому договору, 7 февраля миссия двинулась далее и скоро была уже в Нахичевани. "Не усталость меня губит, — писал Грибоедов из этого города, — свирепость зимы нестерпимая; никто здесь не запомнит такой стужи, все южные растения померзли. Притом как надоели все и всё!.." Нужны были колоссальная выдержка и безграничное терпение: "День нашего отъезда из Эривани был пасмурный и ненастный. Щедро обсыпанный снегом, я укутался буркою, обвертел себе лицо башлыком, пустил коня наудачу и не принимал участия ни в чем, что вокруг меня происходило… Подумай немножко, будь мною на минуту: каково странствовать молча, не сметь раскрыться, выглянуть на минуту, чтобы, хуже скуки, не подвергнуться простуде. И между ног беспрестанное движение животного, которое не дает ни о чем постоянно задуматься! Часто мы скользим по оледенелым протокам… не замерзшие проезжали вброд".

Да, такое путешествие, как бы ты ни любил странствовать, может любого вывести из себя. Нам, жителям XXI века, привыкшим к транспортным благам цивилизации, трудно даже представить себе, какой неимоверный труд требовался в те далекие годы для простого перемещения из одной точки в другую. Мне пришлось пережить нечто подобное грибоедовскому испытанию в ноябре 2009 г., когда на охоте в Киргизии, в горах Тянь-Шаня, на высоте около четырех километров, в мороз более 20 градусов, при нехватке кислорода и почти полном бессилии, нам приходилось на лошадях преодолевать в поисках трофеев многие километры. Знай я заранее, что нам стоит пережить, я вряд ли отправился бы в путь. И совсем не случайны следующие слова Грибоедова, как он сам себя называл, "секретаря бродящей миссии", измученного "тошным странствием": "Нет! Я не путешественник! Судьба, нужда, необходимость может меня со временем преобразить в исправники, в таможенные смотрители; она рукою железною закинула меня сюда и гонит далее; но по доброй воле, из одного любопытства никогда бы я не расстался с домашними пенатами, чтобы блуждать в варварской земле в самое злое время года. С таким ропотом я добрался до Девала… бросился к камельку, не раздеваясь, не пил, не ел и спал как убитый!" А впереди путников ждал "Таврис с его базаром и караван-сараями", десятидневный переход к Казвину, когда в горах "на каждом шагу падают лошади; тьма селений, но всё не те, где ночевать", "блуждание по полям, где нет дороги и снег преглубокий", Казвин — "древняя метрополия поэтов и ученых… остатки древнего великолепия — мечети, мейданы", и, наконец, последний переход: "Открываются Негиристанские горы. Подъезжаем к руинам, направо Раги Мидийские, мечеть, и гам возвышается Тагирань. Наш дом… Стены с башнями, вороты выложены изразцами, неуклюжие улицы (грязные и узкие)…"

Грибоедов въехал в Тегеран накануне мусульманского праздника "бейрама" и смог воочию наблюдать празднование во дворце шаха: "Доезжаем до внутреннего двора, где настоящий праздник. Ждем в комнате возле тронной. Потом и англичане. Перед окошками множество чиновников в богатых шалевых платьях… перед троном бассейн с водометами, в ширину трона; уставлен искусственными цветами, как у нас вербы; сорбеты подносятся… Взводят на наши места. Три залпа фальконетов. Журавль. Шах-зиды, большие и малые. Царь в богатом убранстве и с лорнетом. Муллы, стихи… слон, деньги, представления… Как длинна борода царя. Он также в гареме празднует бейрам". (Как любопытно, что я в первый раз посетил Тегеран в дни этого же праздника, 9—10 марта 2009 г., ровно через 190 лет после описываемых событий.)

Постепенно Грибоедов избавляется от "скудости знаний" о местном крае, он погружается в атмосферу народных обычаев и нравов, отмечает такие распространенные черты, как "персидская учтивость и велеричивость", "неугомонное любопытство и неотвязчивость", любовь "к сластям и лакомствам", соблюдение "кодекса великого пророка, которого уставы неизменны". Он удивляется причудам местной архитектуры и восточного искусства, обращает внимание на уже сложившееся "особенное предпочтение нам, русским; между тем как англичане смиренно сгибают колена и садятся на пол, как Бог велит, и разутые, — мы, на возвышенных седалищах, беззаботно, толстыми подошвами нашими топчем персидские многоценные ковры. Ермолову обязаны его соотчичи той степенью уважения, на которой они справедливо удерживаются в здешнем народе".

Тегеран — город у подножия Эльбурса, сыгравший роковую роль в судьбе поэта, стал столицей Персии при Каджарах в 1786 г. Его название расшифровывается, как "подножие горного склона", и он действительно расположен на склоне хребта Точал на высоте около 1210 м. Именно сюда приехал в первый раз в начале марта 1819 г. в качестве секретаря при русском поверенном в Персии Грибоедов. Он оставался в Тегеране до середины августа. Во второй раз, через девять с половиной лет, Грибоедов провел в Тегеране всего лишь месяц, начиная с приезда туда 30 декабря 1828 г. и до дня страшной трагедии 30 января 1829 г. Этот город поэту, как свидетельствуют его записи и письма, в итоге так и не понравился, в отличие от более удобного Тавриза.

Живя в Тегеране около четырех месяцев, поэт трижды побывал во дворце Фетх- Али-шаха, осматривал развалины Рагов Мидийских, посетил Негиристан и другие окрестности города, а потом почти на месяц отправился вместе с шахом из столицы в летнюю резиденцию в Султанейской долине. И опять "Путевые заметки" полны чувств и поэзии: "Отправляемся в самый полдневный жар. Бесплодный вид Тегеранских окрестностей. Сады, как острова, уединенно зеленеются среди тощей равнины. Между гор Демавенд с снежным челом… Тьма разнообразных дерев, черешен, шелковиц, орешников грецких, абрикосов и проч. Роскошествуем в свежей квартире под пологом, объедаемся фруктами… Я часто отдаляюсь от других и сажусь отдыхать возле воды, где тьма черепах. Поля кругом в хлебах; вообще вид обработанного и плодородного края… Вдоль ручья дикий сад. Ручей проведен водоскатами. Все это местечко включено между гор полукружием. Живописный вид в Султанейскую долину… Заезжаем в мечеть (остаток от древнего города); круглая, внутри стихи, между прочим: "да погубит Бог того, кто выдумал сарбазов…""

Познавая Персию, Грибоедов не забывал и о своей дипломатической миссии. Показательно, например, что во время его пребывания со свитой шаха поэт провел 28 июля 1819 г. весьма удачные переговоры с Аббас-Мирзой, повлияв на его решение выставить 10-тысячную армию и направить её в Багдад против Турции. И хотя поэту было совсем нелегко привыкать к новой стране ("Смертная лень и скука, — писал он П.А. Катенину из Тегерана, — ни за что приняться не хочется"), молодой дипломат со свойственной ему энергией принялся за исполнение своих обязанностей именно в Тавризе, столице Южного Азербайджана, при дворе Аббас-Мирзы, любимого сына Фетх-Али-шаха и наследника престола, куда поэт переехал из Тегерана в конце августа 1819 г. и где находилась русская миссия.

0

6


В ТУМАННОМ ТАВРИЗЕ

Город Тавриз (Табриз, Тебриз — так принято называть его сейчас) — столица Иранской провинции Восточный (или Южный) Азербайджан в 600 км от Тегерана, ставшая местом, где Грибоедов провел в целом почти два с половиной года, приезжая туда на долгие сроки четыре раза, так как именно в этом городе при сыне и наследнике шаха Аббас-Мирзе постоянно находилось посольство России в Персии. История города насчитывает более 2500 лет, он множество раз переходил из рук в руки во время бесчисленных, в том числе турецко-персидских и русско-персидских, войн. В XVI в. Тавриз был столицей государства Сефевидов, трижды разрушался (в 858, 1041 и 1721 гг.) из-за мощных землетрясений. Как отмечал писатель Мамед Саид Ордубади в романе "Тавриз туманный", описывая, правда, более поздний период в истории города, "Тавриз имеет двести караван-сараев, девятнадцать больших мечетей, двадцать одну баню и до пятнадцати тысяч лавок из красного кирпича. Это самый крупный торговый город Ирана, центр провинции, в которой несколько тысяч деревень с трехмиллионным населением".

Тавриз Грибоедов изучил вдоль и поперек, включая сюда и окрестности города, в том числе в районе озера Урмия. Как жаль, что главное место, связанное с именем Грибоедова в Тав-ризе, а именно нынешнее Консульство Российской Федерации, остается совершенно заброшенным и никак не напоминает о славных страницах пребывания здесь поэта, который именно в Тавризе задумал и начал писать свою бессмертную комедию "Горе от ума".

Мне посчастливилось побывать в Тавризе, пройдя но следам Грибоедова и ощутив "веяния его времени":
И в Тебризе русское дыханье Ты случайно можешь ощутить Как истории напоминанье, Как веков нетронутую нить. Грибоедов здесь три года пробыл, "Горе от ума" стараясь сочинять, Побеждая проявленья злобы И храня России твердую печать. Пережил он здесь мгновенья счастья С молодой красавицей женой Накануне заговора власти — Яростной, коварной и чужой. Жаль, но даже дом посольский Брошен ныне, как ненужный хлам… Долго же Тебриз по бровке скользкой Шёл навстречу бурям и ветрам. А сегодня он совсем спокоен В окруженьи величавых гор, Принаряженных зимы рукою В снежный ненавязчивый убор…

Главной своей обязанностью во время пребывания в Тавризе Грибоедов считал заботу о находившихся в плену соотечественниках, которые в соответствии с Гюлистанским договором 1813 г. между Россией и Персией подлежали возвращению на родину. Особенно его волновала судьба солдат "русского батальона" под командованием бежавшего в Персию вахмистра Самсона Мякинцева, находившихся на шахской службе, но выразивших свое желание вернуться в Россию после энергичной агитации Грибоедова. И не следует удивляться, что эта бурная деятельность вызвала самое резкое противодействие с персидской стороны, и уже в 1819 г. поэт почувствовал на себе ту же опасность, которая обернулась трагедией через 10 лет. Остались записи в дневнике писателя, которые говорят сами за себя: "Хлопоты за пленных. Бешенство и печаль… Подметные письма. Голову мою положу за несчастных соотечественников. Мое положение. Два пути, куда Бог поведет… Забит до смерти, 4-м человекам руки переломали, 60 захватили. Резаные уши и батоги при мне. Во второй раз привожу солдат к шах-зиде, он их берет на исповедь поодиночке, подкупает, не имеет ни в чем успеха и бесится".

Показателен диалог по поводу возвращения солдат Грибоедова и Аббас-Мирзы, которого поэт называет Наиб-султаном (наследником престола), "великим мне недоброжелателем": "Наиб-султан. Видите ли этот водоем? Он полон, и ущерб ему невелик, если разольют из него несколько капель. Так и мои русские для России. Я. Но если бы эти капли могли желать возвратиться в бассейн, зачем им мешать? Наиб-султан. Я не мешаю русским возвратиться в отечество. Я. Я это очень вижу; между тем их запирают, мучат, до нас не допускают. Наиб-султан. Что им у вас делать? Пусть мне скажут, и я желающих возвращу вам. Я. Может быть, ваше высочество так чувствуете, но ваши окружающие совсем иначе: они и тех, которые уже у нас во власти, снова приманивают в свои сети, обещают золото, подкидывают письма… Наиб-султан. Это не тайна; это было сделано по моему приказанию… Зачем вы не делаете, как англичане? Они тихи, смирны. Я ими очень доволен. Я. Англичане нам не пример, и никто не пример. Поверенный в делах желает действовать так, чтобы вы были им довольны, но главное, чтобы быть правым перед нашим законным государем императором". И вот итог борьбы: "Пришли доложить, что из 70-ти человек, мною приведенных, один только снова перешел на службу к его высочеству, но и этот ушел от них, бросился ко мне в ноги, просил, чтобы я его в куски изрубил… сам не знает, как его отсунули от своих…"

Поэт решает, несмотря на опасности, сопровождать 158 русских солдат в их пути до Тифлиса, и потом шутливо напишет: "Разнообразные группы моего племени, я Авраам". Вывод отряда совершился вопреки желанию персидского правительства, лишавшегося солдат, из которых оно, не имея своих обученных частей, составляло войска так называемых сарбазов. Грибоедовым при этом двигал порыв патриотизма и забота не только о солдатах, но и о престиже России.

А путь к Родине оказался под стать библейским временам, в Тифлис отряд добрался лишь через месяц, испытав лишения, издевательства, попытки спаивания и подкупа солдат, нехватку продуктов и даже нападения ("…В Маранде… камнями в нас швыряют, трех человек зашибли"; "В нас бросали камнями, и я с сознательным молчанием скрывал перед моими собственными людьми ярость, меня душившую, и они вели себя спокойно"). Дело дошло до того, что, опасаясь худшего, Грибоедов, чтобы избежать опасностей, вооружив отряд 50 копьями, тайно вывел его из Нахичевани, где поэта "косвенным путем предупредили, что <…> вполне могут взять под арест, впредь до нового приказа из Тавриза".

Усердие и смелость Грибоедова, выведшего, как пророк, "свой народ" в родные места, были высоко оценены Кавказским наместником А.П. Ермоловым, увидевшим то, каким потенциалом обладает молодой дипломат. В письме к Мазаровичу он писал: "При сем случае приятно мне заметить попечение Грибоедова о возвратившихся солдатах и не могу отказать ему в справедливой похвале за исполнение возложенного вами на него поручения, где благородным поведением своим вызвал он неблаговоление Аббас-Мирзы и даже грубости, в которых не менее благородно остановил его, дав ему уразуметь достоинство русского чиновника".

Позднее Грибоедов продолжал работу по возвращению в Россию русских солдат, что привело к его резкому конфликту с поверенным в делах Великобритании в Персии Генри Уилл оком, брат которого капитан артиллерии Эдуард вместе со своими слугами склонял русских солдат к измене Родине и даже доставил двоих обманутых обратно в Тавриз. В своей ноте поверенному Грибоедов весьма справедливо замечал: "Не почувствуют ли персияне, что им позволительно продолжать свое заслуживающее порицания поведение в отношении русских солдат-перебежчиков, находя поощрение в снисходительности и добрых услугах, оказываемых им в этих случаях подданными одной европейской… державы". Вынужденный информировать о конфликте лондонское начальство, Уиллок охарактеризовал Грибоедова как "малоопытного и неблагоразумного молодого человека" со "вспыльчивым и необузданным характером", хотя и понимал всю недостойность своего поведения. Именно Уиллок через восемь с половиной лет станет одним из закулисных дирижеров тегеранской трагедии, истоки которой лежали прежде всего в конфликте интересов великих держав в Персии.

Такие истории в жизни поэта, как "авраамово спасение соотечественников", не могли не повлиять на его мироощущения. Весьма показательны, например, слова о Грибоедове его друга Бегичева: "Он был в полном смысле христианином и однажды сказал мне, что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся и отвечал: "Бред поэта, любезный друг!" — "Ты смеешься, — сказал он, — но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?" И тут заговорил он таким вдохновенным языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль".

Грибоедов, пробыв на Кавказе и в Грузии 3 месяца, 10 января 1820 г. отравляется назад, в Тавриз, где и пробудет до осени 1821 г. Долгая и уединенная жизнь в этом городе принесет ему огромную пользу. Он ещё больше узнает нравы и обычаи Персии, обогатит свой дипломатический опыт, почти в совершенстве выучит персидский язык, прочтет всех персидских поэтов и сам научится писать стихи на этом языке. Он начнет даже изучать арабский и санскритский языки, но это обучение не закончит.

Главное же, что именно в Тавризе, благодаря вещему сну, поэт сделал свой первый шаг к бессмертию — созданию комедии "Горе от ума". Речь идет о следующем эпизоде, рассказанном Булгариным: "Будучи в Персии, в 1820 году, Грибоедов мечтал о Петербурге, о Москве, о своих друзьях, родных, знакомых, о театре… Он лег спать в киоске, в саду, и видел сон, представивший ему любезное отечество, со всем, что осталось в нем милого для сердца. Ему снилось, что он в кругу друзей рассказывает о плане комедии, будто им написанной, и даже читает некоторые места из оной. Пробудившись, Грибоедов берет карандаш, бежит в сад и в ту же ночь начертывает план "Горя от ума" и сочиняет несколько сцен первого акта. Комедия сия заняла все его досуги, и он кончил ее в Тифлисе в 1822 году… Приехав в Москву, Грибоедов… почувствовал недостатки своей комедии и начал ее переделывать".

Письмо Грибоедова, написанное в Тавризе 17 ноября 1820 г. неизвестной женщине, к которой поэт, по-видимому, питал теплые чувства, подтверждает сведения, приводимые Булгариным. В этом письме поэт описал свой сон, в котором он попал на праздничный вечер в незнакомый дом и среди многих гостей увидел свою знакомую: "Тут вы долго ко мне приставали с вопросами, написал ли я что-нибудь для вас? — Вынудили у меня признание, что я давно отшатнулся, отложился от всякого письма… — вы досадовали. — Дайте мне обещание, что напишите. — Что же вам угодно? — Сами знаете. — Когда же должно быть готово? — Через год непременно. — Обязываюсь. — Через год, клятву дайте… И я дал её с трепетом". После этого писатель пробудился: "Хотелось опять позабыться тем же приятным сном. Не мог. Встав, вышел освежиться. Чудное небо! Нигде звёзды не светят так ярко, как в этой скучной Персии! Муэдзин с высоты минара звонким голосом возвещал ранний час молитвы… ему вторили со всех мечетей, наконец, ветер подул сильнее, ночная стужа развеяла моё беспамятство, затеплил свечку в моей храмине, сажусь писать, и живо помню моё обещание; во сне дано, наяву исполнится".

Какой возвышенный слог, какая поэтика звучат в этих словах "персидского странника", несмотря на скуку именно в Персии делающего свой главный творческий шаг в жизни. Какая уверенность в своей судьбе, невзирая ни па какие препоны обстоятельств и сложностей. Долгое пребывание на Востоке обернулось для писателя не только глубоким погружением в новый мир, но и поэтическим прорывом. Именно в Персии им были написаны первые сцены "Горе от ума", но не только они. Неужели поэт не воспел увиденного на Востоке в своих поэтических творениях? Послушаем свидетельство Кюхельбекера, которому Грибоедов в декабре 1821 г. читал первые явления "Горя от ума" в Тифлисе, с кем он делился своими творческими планами. В письме к матери Кюхельбекер утверждал: "Он очень талантливый поэт, и его творения в подлинно персидском тоне доставляют мне бесконечное наслаждение". Вспоминая в стихотворении "К Грибоедову"
Певца, воспевшего Иран И — ах! — сраженного Ираном,

Кюхельбекер, заметил, что это "относится к поэме Грибоедова, схожей по форме своей с "Чайльд-Гарольдом": в ней превосходно изображена Персия. Этой поэмы, нигде не напечатанной, не надо смешивать с другой, о которой упоминает Булгарин (то есть с трагедией "Грузинская ночь")". Речь здесь идет о поэме с очень важным для нашего исследования названием "Странник" или "Путник", из которой до нас дошли только отрывки "Кальянчи" и, возможно, "Восток" и "Освобожденный". Первый из них посвящен реальному случаю освобождения странником из неволи мальчика-кальянщика, грузина по национальности, и отправки его на родину. А в отрывке "Освобожденный" странник упоен красотами Востока и встречает там любовь:
Там, где вьется Алазань, Веет нега и прохлада, Где в садах сбирают дань Пурпурного винограда, Светло светит луч дневной, Рано ищут, любят друга… Ты знаком ли с той страной, Где земля не знает плуга… Странник, знаешь ли любовь — Не подругу снам покойным, Страшную под небом знойным? Как пылает ею кровь? Ей живут и ею дышат, Страждут и падут в боях С ней в душе и на устах. Там самумы с юга пышат, Раскаляют степь… Чтоб судьба, разлука, смерть!.

Коварная политика, которой Персия продолжала держаться по отношению к России, происки английской дипломатии вместе с нескончаемыми заботами по разным вопросам, остававшимся нерешенными со времени заключения Гюлистанского трактата, ставили русскую миссию в Тавризе в незавидное положение. В мемуарах современников Грибоедова сохранилось немало рассказов о вероломстве и хитрости персиян, о трудности в силу этого иметь с ними какие-либо отношения. "Надо сделать состав из свойств лисицы, кошки и тигра, чтобы получить настоящий персидский характер… Персияне много думают, вдесятеро больше говорят и почти ничего не делают", — писал о них Ф.Ф. Корф. Такой же отзыв о персиянах оставил и Ермолов, посетивший Персию в 1817 г.: "День выезда из Тавриза был один из приятнейших в моей жизни: я желал его с нетерпением, ибо смертельно наскучило мне беспрерывное притворство, одни и те же уверения в дружбе людей, очевидно, желающих нам зла и которые скрыть не могут своей к нам ненависти; безконечные повторения самых мучительных приветствий… утомили меняло крайности. Вырвался я, наконец, из ненавистного места, которое не иначе соглашусь я увидеть, разве с оружием в руках".

По словам К. А. Полевого, Грибоедов так хорошо "знал персиян во всех отношениях… так живо и ловко описывал некоторые их обычаи, что Н.И. Греч очень кстати сказал при том, указывая на него: "Monsieur est trop percant (persan)" — "Господин слишком проницателен" (слишком персиянин) (фр.)". В Тавризе почти все время Грибоедова было поглощено заботами, к тому же вследствие частого отсутствия там Мазаровича дела миссии постепенно сосредоточивались в его руках. Авторитет поэта-дипломата уже тогда был весьма высок, а престиж Мазаровича, венецианца по происхождению, принявшего русское подданство только в 1836 г., все более падал. Современники неспроста называли Мазаровича то "авантюристом" (В.А. Андреев), то "взяточником" (Я.К. Ваценко), считали, что он "роняет честь своего звания" (Н.Н. Муравьев). Тем не менее в течение двух лет ненависть персидского правительства к русской миссии стала затихать, и Грибоедову удалось даже приобрести расположение к себе Аббас-Мирзы, который упросил своего отца пожаловать ему персидский орден Льва и Солнца 2-й степени.

Нет ничего удивительного, что под конец пребывания в Тавризе Грибоедов сильно устал. "Персияне пугали вас вооружением, — писал он Н. А. Каховскому, — всё не так страшно, как моя судьба жить с ними, и, может статься, многие дни!" И недаром в письме к П.А. Катенину он, говоря о частых землетрясениях, острил: "Хоть то хорошо, коли о здешнем городе сказать: провались он совсем, — так точно иной раз провалится". Далее в том же письме поэт разъяснял: "Не воображай меня, однако, слишком жалким. К моей скуке я умею примешать разнообразие, распределил часы; скучаю попеременно то с Лугатом Персидским… то в разговорах с товарищами. Веселость утрачена, не пишу стихов, может, и творились бы, да читать некому, сотруженики не русские". При этом, по воспоминаниям А.А. Жандра, "в Персии на кровле дома стоял рояль, и Грибоедов фантазировал, собирая толпы народа".

Своё тяжкое состояние "в блуждалище персидских неправд и бессмыслицы" поэт отразил в письме А.И. Рыхлевскому в июне 1820 г.: "Что за жизнь! В первый раз отроду вздумал… отведать светской службы. В огонь бы лучше бросился Нерчинских заводов и взываю с Иовом: да погибнет день, в который я облекся мундиром иностранной коллегии, и утро, в которое рекли: се титулярный советник".

На обороте черновика письма неизвестному адресату от 20 ноября того же года сохранилась просьба Грибоедова к начальству об увольнении, которая свидетельствует о том, как тягостна была для поэта жизнь в Тавризе, имевшая характер почетной ссылки: "Познания мои заключаются в знании языков: славянского, русского, французского, английского, немецкого. В бытность мою в Персии я занялся персидским и арабским. Для того, кто хочет быть полезен обществу, еще мало иметь несколько выражений для одной и той же мысли… Но именно для того, чтобы приобрести познания, прошу об увольнении меня от службы или об отозвании из грустной страны, в которой вместо того, чтобы чему-нибудь выучиться, еще забываешь то, что знаешь. Я предпочел сказать вам истину вместо того, чтобы выставлять причиной нездоровье или расстройство домашних дел — обыкновенные уловки, которым никто не верит".

Позднее, по словам Полевого, Грибоедов признавался о своем пребывании в Персии: "Я там состарился, не только загорел, почернел, почти лишился волосов на голове, но и в душе не чувствую прежней молодости!" Позднее профессор В.М. Воробиевский констатировал, что Грибоедов сильно страдал "ревматической болью в груди с кровохарканьем". Поэт выехал из Тавриза в конце 1821 г. в самый разгар иранотурецкой войны для точного информирования Ермолова о положении дел в Персии. По пути в Тифлис он сломал себе в двух местах руку, потом ее пришлось для правильного срастания "переломить в другой раз". Длительное лечение послужило для Грибоедова одним из предлогов, чтобы перевестись при поддержке Ермолова на Кавказ. Последний писал министру иностранных дел К.В. Нессельроде: "С сожалением должен я удалить его ог занимаемого им места, но зная отличные способности молодого сего человека и желая воспользоваться приобретенными им в знании персидского языка успехами, я покорнейше честь имею просить определить его при мне секретарем по "иностранной части"". Эту просьбу удовлетворили, и Грибоедов с 19 февраля 1822 г. был назначен секретарем при Ермолове по дипломатической части.

0

7

ОТ КАВКАЗА ДО ЗАТОЧЕНИЯ

Служба при командующем Кавказским корпусом и фактическом управителе Грузии Ермолове стала для Грибоедова временем длительного "досуга", так как Алексей Петрович не особенно обременял его служебными делами. Однако странствовать по служебным делам поэту приходилось по-прежнему слишком много, он писал "о частых разъездах, поглощающих пять шестых времени моего пребывания в этом краю". В начале 1823 г. он вынужден был признаться в письме Кюхельбекеру: "И сколько раз потом я еще куда-то ездил. Целые месяцы прошли, или, лучше сказать, протянулись в мучительной долготе… Объявляю тебе отъезд мой за тридевять земель, словно на мне отягчело пророчество: И будет ти всякое место в предвижение".

В этом же письме поэт, пожалуй, впервые, сообщая о напавшей на него "необъяснимой мрачности", заговорил об идущей по пятам за ним и его товарищами смерти: "Однако куда девалось то, что мне душу наполняло какою-то спокойной ясностью, когда напитанный древними сказаниями, я терялся в развалинах Берд, Шамхора и в памятниках арабов в Шемахе? Это было во время Рамазана и после… Пожалей обо мне, добрый мой друг! Помяни Амлиха, верного моего спутника в течение 15-ти лет. Его уже нет на свете. Потом Щербаков приехал из Персии и страдал на руках у меня; вышел я на несколько часов, вернулся, его уже в гроб клали. Кого еще скосит смерть из приятелей и знакомых? А весною, конечно, привлечется сюда cholera… Трезвые умы обвиняют меня в малодушии, как будто сам я боюсь в землю лечь; других жаль сторично пуще себя". И далее поэт откровенно говорил о "сокровенности своей души", которая многое объясняет в его трагической судьбе: "…Для нее (души) нет ничего чужого, страдает болезнию ближнего, кипит при слухе о чьем-нибудь бедствии…"

Как будто в этом 1823 г. уже начинало сбываться пророчество, которое Грибоедов сам себе нагадал еще в Новгороде по пути в Персию, в письме Бегичеву 30 августа 1818 г., вспоминая судьбу Александра Невского, скончавшегося в 1263 г. в Городце Волжском, возвращаясь из Золотой Орды: "Представь себе, что я сделался преужасно слезлив, ничто веселое и в ум не входит, похоже ли это на меня? Нынче мои именины: благоверный князь, по имени которого я назван, здесь прославился; ты помнишь, что он на возвратном пути из Азии скончался; может, и соименного ему секретаря посольства та же участь ожидает, только вряд ли я попаду в святые!"

Что это? Прозрение будущего или простая интуиция поэтической натуры? И не нагадан ли здесь поэтом для себя и для многих других крест тяжких русских странствий, которые несли тогда угрозу за угрозой? "Прощай, мой друг; сейчас опять в дорогу, и от этого одного противувольного движения в коляске есть от чего с ума сойти!" — заканчивал свое письмо другу Грибоедов, как будто прощаясь навсегда, хотя до исполнения его предвидения оставалось ещё более 10 лет. Любопытно, что и свою известную комедию Грибоедов называл "горе мое", в ней он поместил следующие строки:
Ни беспокойства, ни сомненья, А горе ждёт из-за угла!

Тем временем, после отъезда в феврале 1823 г. из Тифлиса в Москву, в жизни поэта началась более светлая полоса, хотя он и не верил, что настроения одиночества, "тягости себе самому" и скуки, которые преследовали его на Востоке, не повторятся в других местах. Призывая друзей "примириться с судьбой и смотреть на наши несчастья как на горнило нравственное", поэт все же надеялся, что "судьба отсрочит конец наших дней". Он окунулся в столицах в круговерть светской жизни, завершил свою гениальную комедию, став благодаря разлетевшимся по России ее спискам (только в музеях России хранится ныне более 160 списков комедии) знаменитым, и в результате оказался в центре бесконечных людских пересудов.

В суете столичной жизни поэт вновь и вновь терзался явным противоречием между своим поэтическим предназначением, высокими творческими порывами и приземленной реальностью, тисками обязательств. "Буду ли я когда-нибудь независим от людей? — писал он Бегичеву в 1825 г. — Зависимость от семейства, другая от службы, третья от цели в жизни, которую себе назначил, и может статься, наперекор судьбы. Поэзия!! Люблю её без памяти, страстно, но любовь одна достаточна ли, чтобы себя прославить?.. Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где достоинство ценится в прямом содержании к числу орденов и крепостных рабов?.. Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов. Холод до костей проникает, равнодушие к людям с дарованием…" Поэт утверждал, что "я как живу, так и пишу — свободно и свободно", что "для меня моя совесть важнее чужих пересудов": он хотел сказать людям, что "грошовые их одобрения, ничтожная славишка в их кругу не могут меня утешить", что мир вокруг него не сообразен "с ненасытностью души, с пламенной страстью к новым вымыслам, к новым познаниям, к перемене места и занятий, к людям и делам необыкновенным".

Грибоедов, пожалуй, первым в русской поэзии так явственно сформулировал для себя, что страсть "к перемене мест и занятий", к дальним странствиям и "новым познаниям" нужна поэту как воздух. И вот, пресытившись столицами, он пишет Катенину 17 октября 1824 г. из Петербурга: "Тебе грустить не должно, все мы здесь ужаснейшая дрянь. Боже мой! Когда вырвусь из этого мертвого города! — Знай, однако, что я здесь на перепутье в чужие края, попаду ли туда, не ручаюсь, но вот как располагаю собою: отсюдова в Париж, потом в Южную Францию, коли денег и времени достанет, захвачу несколько приморских городов, Италию и Фракийским Воспором в Черное море и к берегам Колхиды".

Дело в том, что ещё в мае 1824 г. по "высочайшему соизволению" Грибоедов получил разрешение ехать за границу для лечения, но за неимением средств (отпуск был предоставлен без содержания) не смог им воспользоваться. Из-за безденежья поэт даже заложил в ломбард орден Льва и Сердца. Он рвался в чужие края ("Скоро отправлюсь, и надолго…"), но у него ничего не вышло. И в итоге, после распоряжения о возвращении поэта на службу в Грузию в мае 1825 г., он направился туда через Киев и Крым, получив возможность первого в своей жизни путешествия, не отягощенного служебными обстоятельствами. "Сам я в древнем Киеве; надышался здешним воздухом и скоро еду далее, — писал поэт В.Ф. Одоевскому. — Здесь я пожил с умершими: Владимиры и Изяславы совершенно овладели моим воображением… Природа великолепная… прибавь к этому святость развалин, мрак пещер. Как трепетно вступаешь в темноту Лавры или Софийского Собора, и как душе просторно, когда потом выходишь на свет…"

Здесь перед нами предстает новая ипостась, которую обычно обходят стороной, характеризуя творческий облик Грибоедова, православного писателя и мыслителя, который просто не успел проявить себя в полной мере на этом поприще. "Обязанности мои как сын церкви исполняю ревностно. Если бывали годы, что я не исповедовался и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно", — показывал поэт на следствии по делу декабристов. В.Ф. Одоевский отмечал: "Грибоедов был большой знаток нашей старины и едва ли не один из тогдашних литераторов… прилежно занимался русскими древностями. Летопись Нестора была его настольною книгою. Этим постоянным чтением Грибоедов приобрел необыкновенную в то время чистоту языка и те смелые русские… идиомы, которыми отличается слог его". О том же свидетельствовал Булгарин: "Грибоедов любил Россию. Он и полном значении обожал ее. Каждый благородный подвиг, каждое высокое чувство, каждая мысль в русском приводила его в восторг… Грибоедов чрезвычайно любил простой русский народ и находил особенное удовольствие в обществе образованных молодых людей, не испорченных еще искательством и светскими приличиями".

Поэт искал темы для воплощения своего интереса к русской истории и, посетив в Крыму Корсунь (Херсонес), задумал написать трагедию о святом князе Владимире, принявшем там крещение. В Крыму же, как свидетельствовал АЛI. Муравьев, Грибоедов рассказал ему план трагедии о князе Федоре Рязанском, посланном в 1237 г. на переговоры с Батыем и злодейски убитым. В 1826 г. поэт признавался одному из знакомых: "Душа моя темница, и я написал трагедию из вашей Рязанской истории". Сохранилась сцена "Серчак и Итляр", которая, вероятнее всего, и должна была войти в эту трагедию. В 1828 г. Грибоедов приступил к созданию драмы "1812 год", план которой и одна из сцен также сохранились.

Гадать — неблагородное дело, но останься поэт жить, можно представить, куда он мог в дальнейшем направить свои творческие порывы. Об этом могут косвенно свидетельствовать также чудом сохранившиеся конспекты Грибоедова при чтении таких весомых трудов по русской истории, как "Деяния Петра Великого" И.И. Голикова и "Древняя Российская вивлиофика". А его собственные "Заметки по исторической географии России" (№ 1—57) демонстрируют превосходное знание поэтом отечественной истории.

В Крыму поэт путешествовал верхом и пешком почти три месяца, проехав его вдоль и поперек, поднявшись на все основные вершины. Его "Путевые заметки" вновь дышат восторженными чувствами: "Поднимаемся на самую вершину… отыскиваем пристанища. Розовая полоса над мрачными облаками, игра вечернего солнца; Судак синеется вдали; корабль в Алуште будто на воздухе; море слито с небом… холод, греюсь, ложусь на попону, седло в головах… Ночью встаю, луна плавает над морем между двух мысов. Звезда из-за черного облака. Другая скатилась надо мною. Какой гений подхватил ее?… Кочуем в тумане и в облаках целое утро… Лунная ночь. Пускаюсь в путь между верхнею и нижнею дорогою. Приезжаю в Саблы, ночую там… Теряюсь по садовым извитым и темным дорожкам. Один и счастлив".

Поэт представляет себя свободным странником, упивающимся красотами природы и воспевающим увиденное. "Верь мне, — пишет он из Симферополя Бегичеву, — чудесно всю жизнь свою протаскаться на 4-х колесах; кровь волнуется, высокие мысли бродят и мчат далеко за пределы пошлых опытов; воображение свежо, какой-то бурный огонь в душе пылает и не гаснет… Но остановки, отдыхи… для меня пагубны… Подожду, авось придут в равновесие мои замыслы беспредельные и ограниченные способности".

В этих словах Грибоедова кроется разгадка той тайны, которая влекла и влечет до сих пор русских поэтов в круговерть бегущих в неизведанное дорог. Под его словами могли бы без сомнений подписаться такие певцы Музы дальних странствий и странники русской поэзии, как Иван Бунин, Константин Бальмонт, Николай Гумилев, Велимир Хлебников и многие другие, кому посчастливилось в жизни сочетать поэтическое творчество с путешествиями. В Крыму, как ни в каком другом месте, поэт задумался о бренности времен, когда с Чатыр-Дага видел "ветхие стены италийцев, греков или готфов", "груды камней", свидетельствовавшие "о прежней величавой жизни". Как писал поэт, он "вообразил себя на одной из ростральных колонн петербургской биржи. Оттуда я накануне моего отъезда любовался разноцветностью кровель, позолотою глав церковных, красотою Невы, множеством кораблей и мачт их. И туда взойдет некогда странник (когда один столб, может быть, переживет разрушение дворцов и соборов) и посетует о прежнем блеске нашей северной столицы, наших купцов, наших царей и их прислужников". Образ странника появлялся в творениях поэта вновь и вновь, и все чаще Грибоедов — один из первых "странников русской литературы" — олицетворял себя самого с этим бесстрашным и неугомонным человеком-скитальцем, спешащим в неведомую даль. В сентябре 1825 г. в письме Бегичеву поэт так сформулировал свою планиду странствий; "…Игра судьбы нестерпимая: весь век желаю где-нибудь найти уголок для уединения, и нет его для меня нигде". И особую тягу у поэта вызывали именно восточные просторы, что он объяснял Булгарину следующими словами: "Восток, неисчерпаемый источник для освежения пиитического воображения, тем занимательнее для русских, что мы имеем с древних времен сношения с жителями оного".

Процитируем лишь некоторые отрывки из поэтических творений Грибоедова, в которых тема странствий с восточным привкусом звучала в полный голос, заметив при этом, что "персидский странник" был по сути своего творческого почерка скорее не поэтом-лириком, а именно поэтом-драматургом, преобразовывавшим поэтическое видение мира в яркие драматические картины:
Туда веди, где под небес равниной Поэту радость чистая цветет, Где дружба и любовь его к покою Обвеют, освежат божественной рукою.

("Отрывок из Гете", 1824)
Зачем манишь рукою нежной? Зачем влечешь из дальних стран Пришельца в плен твой неизбежный, К страданью неисцельных ран?

("Телешовой", 1824)
Ты помнишь ли, как мы с тобой, Итляр, На поиски счастливые дерзали, С коней три дня, три ночи не слезали; Им тяжко: градом пот и клубом нар, А мы на них — то вихрями в пустыне. То вплавь по быстринам сердитых рек… Кручины, горя не было вовек, И мощь руки не та была, что ныне

("Серчак и Итляр", 1825)
…Вестник зла? Я мчался с ним В дальний край на заточенье. Окрест дикие места, Снег пушился под ногами; Горем скованы уста, Руки тяжкими цепями

("Освобожденный", 1826)
Творец, пошли мне вновь изгнанье, нищету, И на главу мою все ужасы природы: Скорее в том ущелье пропаду, Где бурный Ксан крутит седые воды

("Грузинская ночь", 1828)

А в самой комедии "Горе от ума" есть такие бессмертные строки;
Когда ж постранствуешь, воротишься домой, И дым Отечества нам сладок и приятен…

Любопытно, что в первоначальной редакции "Горя от ума" Чацкий в монологе из 4-го действия прямо говорил о своих кавказских странствиях, как бы следуя теми же дорогами, что и сам автор:
…Я был в краях, Где о гор верхов ком снега ветер скатит, Вдруг глыба этот снег в паденьи всё охватит. С собой влечёт, дробит, стирает камни в прах, Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.

Тема странствий в знаменитом творении Грибоедова вообще звучит во весь голос. Начнем с того, что главный герой комедии Чацкий гоже странник, причем добровольный, испытывающий потребность "ездить далеко" и "искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок". Как говорила о Чацком Софья,
Вот об себе задумал он высоко… Охота странствовать напала на него… Ах! Если любит кто кого, Зачем ума искать и ездить так далёко?

Чацкий появляется в комедии в промежутке между странствиями — только "с корабля" и уже через "день всего" требует себе карету. Автор "Обломова" И.А. Гончаров превосходно оценил особенности "страннического" облика Чацкого как деятельного человека, воина, "передового курьера неизвестного будущего", "русского Гамлета": "…Ум его играл страдательную роль, и это дало Пушкину повод отказать ему в уме. Между тем Чацкий как личность несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те — паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века". Гончаров совершенно справедливо соединял Чацкого с самим Грибоедовым, утверждая, что "они недаром бились — хотя и бескорыстно, не для себя, и не за себя, а для будущего и за всех…"

М.О. Гершензон в своем знаменитом труде "Грибоедовская Москва" (1914) совершенно справедливо писал, что "в известном смысле "Горе от ума" — эпизод из жизни самого Грибоедова, и сам автор — прототип Чацкого. Таков был, несомненно, и сознательный замысел Грибоедова. Чацкий взят в той самой позиции, в какой дважды был сам Грибоедов, — вернувшимся в Москву после долгого отсутствия. Выдуманная Грибоедовым любовь Чацкого к Софье… служит для обострения этой позиции: она делает московские впечатления Чацкого более яркими и болезненными… Особенно любопытны в этом отношении обмолвки комедии, еще более приближающие Чацкого к Грибоедову. Чацкий имеет какое-то странное отношение к литературе: он, как сам Грибоедов, — "пишет, переводит’'. И где он был эти три года?". Ответ на этот вопрос исследователя очевиден: Грибоедов (и косвенно Чацкий) был в Персии.

Современный исследователь А.А. Лебедев, называвший Грибоедова "отчетливо выраженным странником", в своем труде "Три лика нравственной истины. Чаадаев, Грибоедов, Якушкин" очень точно высказался о странничестве Чацкого: ""Горе от ума" — это наше знакомство и одновременно прощание с Чацким. Мы застаем его посреди пути. Он исчезает, едва появившись. Ему предстоит долгий путь вечного странника русской литературы и русской общественной мысли… Чацкий не сходит, а выходит со сцены. В бесконечность. Его роль не завершена, а начата… Чацкий уходит искать по свету земли обетованной, "где оскорбленному есть чувству уголок", где "не темнеют неба своды, не проходит тишина". И он уже знает, успел узнать, что эта земля, эта страна — всегда за линией горизонта, "где нас нет"".

Хочется спросить, в какой же стране странствует и поныне Чацкий? Исходя из пристрастий его творца, можно ответить, что это происходит где-нибудь на Востоке, на пути к Исфахану или Ширазу, Джайпуру или Багдаду…

Между тем, приехав снова на Кавказ, Грибоедов сначала участвовал в экспедиции генерала А.А. Вельяминова против кабардинцев и черкесов, а потом сам напросился у Ермолова поехать в Чечню, полыхавшую войной с горцами. Начались, по словам поэта, "новые приключения": "Еще несколько дней и… пущусь с Алексеем Петровичем в Чечню; если там скоро утишатся военные смуты, перейдем в Дагестан…" И именно во время чеченского похода в крепость Грозную прибыл 21 января 1826 г. фельдъегерь с высочайшим приказом арестовать Грибоедова и отобрать его бумаги. Благодаря содействию Ермолова поэт успел уничтожить почти все свои бумаги, кроме списка "Горя от ума", чтобы следствию не достались компрометирующие его материалы. Злой рок в первый раз нанес удар по наследию поэта, ведь в тог день погибли не только письма и дневники, но и некоторые стихотворные творения Грибоедова. Во второй раз этот же рок привел к полному уничтожению бумаг поэта в Тегеране во время трагедии, в третий раз во время пожара в доме его вдовы Н.А. Чавчавадзе сгорели письма и часть архива писателя, а в четвертый раз в огне пожара в доме его дальнего родственника и биографа Д.Л. Смирнова в 1877 г. погибли так тщательно собиравшиеся последним материалы к биографии Грибоедова. Вот почему нам до сих пор приходится удивляться, почему таким скудным и разрозненным оказалось наследие человека, которого Пушкин ставил в первый ряд поэтов российских.

Арест Грибоедова был вызван показаниями декабристов С.П. Трубецкого, Е.П. Оболенского, Н.Н. Оржицкого и А.Ф. Брнггена. После прибытия в Петербург поэт был помещен 12 февраля 1826 г. в Главный штаб наряду с другими заговорщиками, а выпущен на волю только 2 июня того же года. Император Николай I по представлению Следственной комиссии собственноручно постановил: "Выпустить с очистительным аттестатом", кроме того, им было "поведено произвесть" Грибоедова "в следующий чин и выдать не в зачет годовое жалованье". Каким бы образом ни трактовать это решение: как результат заступничества влиятельных лиц, обдуманной тактики подсудимого или правильных показаний самих заговорщиков, в любом случае мы вправе не доверять основательности "очистительного аттестата". Один из ближайших друзей Грибоедова А.А. Жандр знал, что говорил, когда на вопрос о "действительной степени участия Грибоедова в заговоре 14 декабря" отвечал уверенно и определенно: "Да какая степень? Полная… Если он и говорил о 100 человеках прапорщиков (которые задумали перестроить Россию. — С.Д.), то это только в отношении к исполнению дела, а в необходимость и справедливость дела он верил вполне…"

Действительное участие Грибоедова в делах декабристов остается до сих пор еще одной тайной жизни "персидского странника". Но одно очевидно, что из заточения поэт вернулся почти другим человеком. Он заговорил впервые в жизни о своей "счастливой звезде" и стал утверждать, что "когда характер достойного человека проходит через горнило тяжелейших испытаний, он от этого только лучше становится — поверьте, так говорит вам человек, который знает это по собственному опыту".

Сравним эти слова с настроением поэта накануне событий на Сенатской площади в сентябре 1825 г., высказанном в письме Бегичеву: "А мне между тем так скучно! так грустно!.. Прощай, мой милый. Скажи мне что-нибудь в отраду, я с некоторых пор мрачен до крайности. — Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная!.. Сделай одолжение, подай совет, чем мне избавить себя от сумасшествия или пистолета, а я чувствую, что то или другое у меня впереди". Россия оказалась 14 декабря на трагической развилке, и то, что Грибоедов с его скептицизмом "глубоко реалиста" оказался, как Пушкин и Чаадаев, не в рядах декабристских бунтовщиков, говорит о многом. Он, видя и понимая все изъяны России того времени, тем не менее не верил в возможность силами революционеров-дворян перестроить такую громадину, как Россия.

И Грибоедов, конечно, никого не предавал, когда продолжал после освобождения из заточения служить государю и Отечеству. Он не раз повторял, что единственным судьей своего поведения считает лишь самого себя, а высшим мерилом своих и чужих поступков считает ум, понимая под ним целесообразность и рационализм. В эпоху установившегося после разгрома декабристов общественного отчаяния именно в продолжении своей службы он нашел в итоге лекарство от тоски, подавленности и безделия, столь свойственных многим его современникам, "пустым и праздным людям" (вспомним образ Евгения Онегина).

Он хотел показать всем пример службы "делу, а не лицам", не чиновникам, а родной стране.

Будучи государственником по своим убеждениям, Грибоедов, несмотря на приносимую им в жертву поэзию, опять бросился в омут службы, хотя и делал это не совсем охотно: он так и не переставал мечтать об отставке. На поэта подействовали также усиленные просьбы его матери продолжать службу, в особенности искусно разыгранная ею сцена в часовне Иверской Божией Матери, где перед образом Настасья Федоровна взяла с сына клятву исполнить то, чего она просит. Уже в начале сентября 1826 г. Грибоедов снова прибыл в Тифлис, вступив в последнюю фазу своей судьбы, которой так завидовал Пушкин. Поэт продолжил свой "страннический путь", и пусть этот путь вел его "не совсем туда", в тиски неведомого, к опасностям и испытаниям, он уже не мог остановиться. Как человек дела, Грибоедов сам нашел альтернативу еще ищущему свое место в жизни Чацкому и последним периодом своей жизни как бы дописал "Горе от ума" строками героизма и подвига.

0

8

ТРИУМФ ДИПЛОМАТА И ВОИНА

А события на Кавказе принимали в то время стремительный оборот. 16 июля 1826 г. без объявления войны персидские войска вторглись в русские пределы. Не встречая серьезного сопротивления, они захватили вскоре большую часть Закавказья, прямая опасность угрожала Тифлису. Николай I, не доверявший Ермолову, послал на Кавказ для его смены генерала И.Ф. Паскевича, под командованием которого русские войска разбили Аббас-Мирзу под Елизаветполем. В результате занятая персами территория Закавказья была освобождена, а русские войска зазимовали в Карабахе, готовясь к новому походу. "На войну не попал, — писал в это время Грибоедов, — потому что и А.П. (Ермолов) туда не попал. А теперь другого рода война. Два старшие генерала ссорятся, а с подчиненных перья летят".

С Ермолова обязанности были сняты 29 марта 1827 г., а 4 апреля Паскевич уже предписывал Грибоедову "принять в ваше заведывание все наши заграничные сношения с Турцией и Персией, для чего вы имеете требовать из канцелярии и архива всю предшествовавшую по сим делам переписку и употреблять переводчиков, какие вам по делам нужны будут". Именно при Паскевиче, который являлся родственником поэта (он был женат на его двоюродной сестре Елизавете Алексеевне Грибоедовой), поэт получил возможность во всю силу проявить свои способности, чего он был лишен при Ермолове. Грибоедов стал фактически правой рукой генерала, участвуя не только в дипломатических, военных, но и в гражданских делах главноуправляющего Грузией.

По свидетельству Дениса Давыдова, Грибоедов выступал доверенным лицом Паскевича: "…Что он скажет, то и свято…" Роль дипломата, прекрасно знавшего Кавказ, в управлении краем в тот период была очень заметной. Об этом могут свидетельствовать, к примеру, две сохранившиеся записки поэта "О Гилани" и "О лучших способах вновь построить город Тифлис", а также более позднее "Положение об управлении Азербайджаном", которое было затем утверждено Паскевичем. И неудивительно, что времени на творчество у поэта не хватало. "Не ожидай от меня стихов, горцы, персиане, турки, дела управления, огромная переписка нынешнего моего начальника поглощают всё моё внимание, — писал поэт из Тифлиса Булгарину. — Ненадолго, разумеется, кончится кампания, и я откланяюсь… Я рождён для другого поприща".

Пришлось Грибоедову заниматься и совсем необычным делом, связанным с его "учеными пристрастиями". По просьбе профессора-востоковеда О.И. Сенковского Николай I дал указание начальнику Главного штаба И.И. Дибичу предпринять все меры к поиску, приобретению и передаче в Россию из Персии старинных арабских и персидских рукописей, "редких восточных манускриптов". И как показательно, что как "для отыскания оных, так и для открытия других любопытных сочинений" император повелел привлечь именно Грибоедова, который даже в академических кругах Петербурга рассматривался после его первого "персидского хождения" авторитетным специалистом по Востоку. Еще в 1823 г. он познакомился с академиком Х.Д. Френом, директором Азиатского музея Академии наук, который составил список около 500 наиболее важных восточных сочинений для поиска их в Персии. Впоследствии дипломату удалось во время пребывания в персидских землях активно содействовать этой работе. В октябре 1828 г. он сообщил Паскевичу, что его тесть А.Г. Чавчавадзе "завоевал в Баязете несколько восточных манускриптов" для передачи их в Академию наук. Известно, что во время русско-персидской войны трофеем стала так называемая "Ардебильская священная библиотека", а зимой 1829 г. от Паскевича в Императорскую публичную библиотеку поступили 44 рукописи, взятые во время русско-турецкой войны.

Однако главный свой триумф Грибоедов, называвший себя "скитальцем в восточных краях", пережил на стыке войны и дипломатии, окунувшись более чем на 9 месяцев в самое пекло русско-персидской войны с "жаждой побед". 12 мая 1827 г. поэт вместе с Паскевичем и войсками выступил в поход из Тифлиса в направлении на Эривань. Сохранившиеся путевые заметки прекрасно демонстрируют, через что пришлось пройти Грибоедову. Вот краткие выдержки из этих заметок: "76 мая. Вверх поднимаемся по ужасной, скверной, грязной дороге. Теснина иногда расширяется… Ночую с генералом; он все болен. Тут и доктор, и блохи. 2 июня. Днёвка. Обскакиваю окрестности. Поднимаюсь на верх горы над лагерем. Ароматический воздух лесной и тутовой. Теряю лошадь. 8 июня. Приезд в Эчмядзин. Клир, духовное торжество. Главнокомандующий встречен с колокольным звоном… Султан Шадимский на нашей стороне и его 4 племени. Мехти-Кули-хан перешел к нам с 3000 семействами. 12 июня. Под вечер едем к Эривани. Арарат безоблачный возвышается до синевы во всей красе… Ночь звездная на Гераклеевой горе. Генерал сходит в траншею. Выстрелы. Перепалка. Освещение крепости фальшфейером. 13 июня. С этого дня жары от 43 до 45°; в тени 37°. 19 июня. Лагерь на Гарнычае, тону в реке. Ночлег у Раевского. 26 июня. Вступление в Нахичеван. Ханский терем… Неприятель оставил город накануне. В Аббас-Абаде 4000 сарбазов и 500 конницы. 29 июня. В 4 1/2 часа кончаю почту, седлаю лошадь и еду к крепости, где 50 человек казаков в ста саженях от стен заманивают неприятеля. Засада в деревне с восточной стороны. К 10 часам сильная рекогносцировка — 2 полка уланских, 1 драгунский, 2 казачьих, 22 конных орудия обступают крепость. Канонируют… Из крепости стреляют на переправу".

А вот выдержки из писем поэта П.Н. Ахвердовой, которые дополняют картину. Из Нахичевани: "Удушающая жара, скверная пища… ни книг, ни фортепьяно. Тошно до смерти". Из Аббас-Абада: "Пишу вам на открытом воздухе, под прекрасным небом Персии, дует адский ветер, пыль страшнейшая, и что хуже всего, уже смеркается… Этим утром наше общество чуть было не лишилось Влангали, из-за семи злосчастных ядер, которые прогрохотали над его палаткой… Все это вносит развлечение в мою жизнь, я начинаю до некоторой степени находить в этом вкус; это лучше, чем плесневеть в городах". Из Карабаба: "…Взятие Аббас-Абада были нашими последними счастливыми днями. С тех пор только болезни, солнце, пыль, скорее страдание, чем жизнь, и я первый изнемогаю от этого, я, который считал себя приспособившимся к этому климату в продолжение бесконечной миссии Мазаровича".

Поэт, понимая, что война несет освобождение кавказским народам от угроз и диктата персидских властителей, прекрасно видел, тем не менее, все негативные ее стороны, утверждая, что "вообще война с персиянами самая несчастная, медленная и безотвязная". В письме Ахвердовой 28 июня 1827 г. он писал, имея в виду прежде всего князя Г.И. Эристова: "Боже, какие у нас здесь генералы! Они точно нарочно созданы для того, чтобы еще более утвердить меня в отвращении, которое я питаю к чинам и отличиям". Между тем, присутствуя лично при всех схватках и сражениях, поэт неоднократно проявлял свое бесстрашие, приучив нервы к свисту пуль и ядер. Паскевич в своем письме в Москву жаловался, что "слепой (Грибоедов был очень близорук. — С.Д.), не внимая никаким убеждениям, разъезжает себе и первых рядах под пулями". А К.А. Полевой описал следующую историю, подтвержденную другими свидетельствами: "Между прочим, речь зашла о власти человека над самим собою. Грибоедов утверждал, что власть его ограничена только физическою невозможностью, но что во всем другом человек может повелевать собою совершенно и даже сделать из себя всё. "Разумеется, говорил он, — если бы я захотел, чтобы у меня был нос короче или длиннее… ото было бы глупо, потому что невозможно. Но в нравственном отношении, которое бывает иногда обманчиво-физическим для чувств, можно сделать из себя всё". Говорю так по тому, что многое испытал над самим собою. Например, в последнюю персидскую кампанию, во время одного сражения, мне случилось быть вместе с князем Суворовым (внуком великого полководца. — С.Д.). Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землей, и в первый миг я подумал, что он убит. Это разлило во мне такое содрогание, что я задрожал. Князя только оконтузило, но я чувствовал невольный трепет и не мог прогнать гадкого чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился, чего бы то ни стоило, вылечить себя от робости, которую, пожалуй, припишете физическому составу, организму, врожденному чувству. Но я хотел не дрожать перед ядрами, в виду смерти, и при случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы с неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мною самим число (124 залпа. — С.Д.) выстрелов и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь. Знаете ли, что это прогнало мою робость? После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха — оно усилится и утвердится"".

В этих словах кроется разгадка того героического поведения, которое поэт проявил в последний день своей жизни. Но не только храбрость отличала молодого дипломата. Его профессионализм в полной мере проявился во время тайных переговоров с Эхсан-ханом, комендантом крепости Аббас-Абад, который после этих переговоров изъявил желание перейти в русское подданство, мстя тем самым шаху за то, что по его приказу был ослеплен его отец, Келб-Али-хан Нахичеванский. Крепость была фактически сдана комендантом русским войскам 7 июля 1827 г., а сам Эхсан-хан был назначен вскоре губернатором Аббас-Абада.

А какое хладнокровие, выдержку и умение, в том числе умелого разведчика, проявил Грибоедов, когда, разбитый под Нахичеванью и Аббас-Абадом, Аббас-Мирза просил о прекращении военных действий, а поэт был послан Паскевичем 20 июля 1827 г. в лагерь персидских войск, дислоцировавшихся в Чорской долине. О том, насколько сложной оказалась миссия поэта, свидетельствует хотя бы тот факт, что он, больной лихорадкой, в мучительную жару за 40 градусов вел тяжелые переговоры целых 5 суток, по 6—10 часов в день (позднее именно за эти переговоры он был произведен в коллежские советники). Сохранилось уникальное по своим подробностям и объему более 14 книжных страниц донесение Грибоедова об этих переговорах Паскевичу от 30 июля 1827 г., свидетельствующее, во-первых, об очевидном прозаическом таланте автора, умудрившегося официальный документ превратить в яркий рассказ, а во-вторых, о самом превосходном знании поэтом реалий персидской жизни и психологии.

Из донесения мы узнаем, что персы "внимание, приветливость и лесть расточали перед" поэтом с избытком, пытаясь добиться перемирия на 10 месяцев без заключения какого-либо договора. Грибоедов же, в свою очередь, выдерживая "диалектику XIII столетия", настаивал на признании самого факта вероломного нападения Персии на Россию, передаче ей Эриванского и Нахичеванского ханств, а также выплате значительной контрибуции. Он подметил весьма показательные особенности поведения персидских начальников, которые ещё и ещё раз опровергают несостоятельные обвинения поэта в том, что он якобы не знал особенностей местной политики: в Персии "единовластие в государстве нарушается по прихоти частных владетелей и разномыслием людей", что невозможно в России; особый способ трактовать свойствен исключительно персиянам, "которые разговор о деле государственном внезапно обращают в дружескую гаремную беседу и поручают хлопотать в их пользу чиновнику воюющей с ними державы, как доброму их приятелю"; когда войска Персии напали на наши границы, "несколько сорванных голов наших фуражиров возбудили надежды их до крайней дерзости, — характер народа известен". Поэт сравнивал "характеры двух народов": "персиян — смелых при счастии, но теряющих бодрость и даже подчиненность при продолжительных неудачах", и наших, "которые во всех обстоятельствах одинаковы, повинуются и умирают". Он писал о том, что персы больше "любят прятаться, чем сражаться… подлецы, а миру нет", что "правление здешнее удивительно как мало приспособлено к местным соображениям… один человек… при нём несколько писцов и рассыльных чиновников гораздо бы лучше соответствовали цели".

В донесении Грибоедов, как заправский разведчик, подробно описал весь персидский лагерь "с ободрительным впечатлением, что неприятель войны не хочет, она ему тягостна и страшна", он рассказал о своих попытках увлечь на свою сторону некоторых персидских военачальников и курдов, которые были в конвое поэта и просили, "чтобы русский главноначальствующий написал доброе слово их хану, и они тотчас перейдут все к нам". В итоге поэт, проанализировав сложившуюся ситуацию, сделал весьма важный вывод, во многом определивший дальнейший ход событий: "Тогда только, когда падет Эривань и персияне увидят себя угрожаемыми в столице Адзербидзама (Тавризе — столице Южного Азербайджана, находившегося под управлением Аббас-Мирзы. — С.М.), можно, кажется, ожидать заключения мира на условиях, которые мы нынче им предлагаем".

Советы Грибоедова возымели действие: 1 октября русские войска взяли Эривань, а 4 октября отряд князя Г. И. Эрнстова, в котором был и Грибоедов, переправился через Аракс и направился к Тавризу, который пал 13 октября. Позже прекрасно осведомлённый Д.А. Смирнов совершенно справедливо писал о Грибоедове: "Он беспрестанно старался приводить в действие главную пружину дела — "не уважать неприятеля, который того не стоит". Движения к Аббас-Абаду, даже к самой Эривани, были следствием личных самых убедительных настояний Грибоедова. Во время этой войны явились во всем блеске его огромные дарования, вполне обработанные многосторонней правильной образованностью, его дипломатический такт и ловкость, его способность к труду, огромному, сложному и требующему больших соображений". Смирнов пришел к выводу, который доказывает, какого триумфа добился молодой дипломат на своем сложном поприще: "Жаль, а так всегда делается, что слава принадлежит не главному, а старшему… Превосходно знавший персидский быт и самый дух народа и даже самую местность, друг Аббас-Мирзы, Грибоедов был правою рукою Паскевича… Все движения к Аббас-Абаду, Эчмиадзину и даже к самой Эривани были подвигнуты решительностью Грибоедова, который беспрестанно, так сказать, толкал вперед Паскевича, не знавшего ни персиян, ни местности… Эривань была взята и Паскевич получил титло Эриванского".

С 6 ноября 1827 г. в Дей-Каргане, недалеко от Тавриза, возобновились переговоры с персидской стороной, в которых самую заметную роль опять сыграл Грибоедов. Сохранились 4 написанные им записки, в том числе "Наставление" о том, как вести переговоры в Туркманчае, которые фактически являлись руководством к действию всех участников переговоров и блестяще демонстрировали знания Грибоедовым всех тонкостей психологии и хитрости персидских правителей и дипломатов. Показательно, что упомянутое выше "Наставление" было подписано Паскевичем и адресовано самому его автору — "коллежскому советнику Грибоедову".

Хотя переговоры с персами несколько раз прерывались, они всё-таки увенчались беспрецедентным дипломатическим успехом, когда в ночь с 9 на 10 февраля 1828 г. в селении Туркманчай был подписан мирный договор между Россией и Персией. По этому договору к России были присоединены Эриванское и Нахичеванское ханства, персидское правительство обязывалось уплатить России десять куруров (двадцать миллионов рублей серебром) до 1 января 1830 г. Кроме того, предусматривалось значительное улучшение условий торговли русских купцов в Персии, судоходства России в Каспийском море, налагался запрет на персидский военный флот в этом море.

Грибоедов, по существу, являлся одним из авторов договора. Только благодаря его настойчивости в него была включена роковая для последующей судьбы поэта XIII статья о беспрепятственном освобождении и возвращении на родину как военнопленных, так и "подданных обоих правительств", попавших когда-либо в плен. Все они должны были быть освобождены и возвращены в течение четырех месяцев с необходимыми "жизненными припасами и прочими потребностями", обе державы имели "неограниченное право требовать" пленных "во всякое время" и "возвращать их взаимно по мере того, как они будут оказываться или когда поступят о них требования". Уступки эти были сделаны персами против воли, и сквозь любезности в восточном стиле явно проглядывалось их нетерпеливое желание отомстить и взять назад всё потерянное. Грибоедов, справедливо гордясь успехом, не скрывал своих опасений этой мести и, быть может, скорого возобновления войны.

Однако момент триумфа был весьма ярким и бесспорным. Паскович, посылая в Петербург Грибоедова с вестью о мире, не мог выбрать лучшего претендента. Он прямо признавался в своем донесении в столицу, что Грибоедов в ходе "мирных переговоров оказал в дипломатических сношениях особенное искусство, и я считаю себя обязанным некоторым мыслям им представленным и основанным на познании характера министерства персидского, успешному окончанию этот важнейшего дела". Непосредственно Николаю I Паскевич докладывал о дипломате: "Я осмеливаюсь рекомендовать его, как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслью не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег; и последствия доказали, что без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха".

0

9

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПЕРЕДЫШКА

14 марта поэт прибыл в Петербурге мирным договором, и, как писали "Санкт-Петербургские ведомости", "немедленно за сим 201 пушечный выстрел в крепости возвестил столице о сем благополучном событии, — плоде достославных воинских подвигов и дипломатических переговоров, равно обильных блестящими последствиями…" (заметим, что в 1815 г. окончательную победу над Наполеоном праздновали только 100 залпами, первую победу в период его царствования новый император хотел отпраздновать с особым пафосом). По свидетельству Вяземского, государь, заждавшись посланца, "собирался даже послать к нему навстречу", чтобы узнать причину задержки. Поэт был принят Николаем I, который поздравил его с чином статского советника, наградил орденом Анны 2-й степени с алмазами и четырьмя тысячами червонцев. Позже Грибоедов был награжден также медалью "За Персидскую войну". "Для меня это, — писал он, — во 100 раз дороже Анны".

Не будет преувеличением сказать, что ни до этих дней, ни после никто из русских поэтов не удостаивался такой высокой чести за свои подвиги и достижения, тем более выраженной самим императором, как это произошло с Грибоедовым. Слава, известность, благосостояние стали заслуженной наградой поэту, хотя причиной этой награды были не его творения, а служебная деятельность. Русская история знает слишком много примеров того, как представители поэтического цеха России, находясь в прямой или скрытной оппозиции к императорской власти, часто не только не помогали ей в делах праведных, но и порой активно мешали. Грибоедов же, несмотря на все его сложные взаимоотношения с начальством и свои идеологические воззрения, служил Родине самозабвенно и без компромиссов, часто в ущерб своему поэтическому творчеству. Не будем забывать, что, по сути, его подвиг можно назвать военным, ведь проявил он себя во всем блеске именно в лихие военные годы, не раз рискуя своей жизнью. И если мы представим невозможное, что Грибоедов вообще не написал своей бессмертной комедии, то одних его заслуг на "персидском фронте" было бы достаточно, чтобы он вошел в историю России в качестве выдающегося дипломата.

Между тем в оценке русских поэтов ещё в дореволюционные, а потом и в советские времена установились довольно странные штампы: чем оппозиционнее и крамольнее был поэт, чем больше он тяготился своими обязанностями на государевой службе, тем он был якобы талантливей и ближе к народу. Это мнение с особенной откровенностью выразил известный публицист Н.П. Огарев: "Грибоедов, спасшись от ссылки посредством родственных связей, примкнул к правительству и на дипломатическом поприще наткнулся на случайную гибель. Но талант его и без того уже был погибшим: он высказал в "Горе от ума" все, что у него было на сердце, а дальше он ничего не мог развить в себе самом, именно потому, что он примкнул к правительству, этому гробу русских талантов и русской доблести". А ведь на самом деле получилось как раз наоборот: поэт проявил примеры доблести и таланта именно на государевой службе, и не его вина, что из-за своей загруженности делами он вынужден был отодвигать в сторону поэтические занятия. Неужели вообще написанная кем-либо поэма или сборник стихов с "революционными настроениями" могут перевесить на весах истории многолетнюю успешную службу, а тем более реальные подвиги на военном или политическом поприще во славу и процветание России и народов, её населяющих? И как же несуразно звучали еще совсем недавно высказывания советских литературоведов, которые не раз заявляли, что Грибоедову, изменившему идеалам декабризма, надо было не идти на службу, а уйти в отставку, не заниматься утопиями в духе проекта "Российской Закавказской компании", а "застыть в горестном молчании". Такую же тенденциозную оценку можно разглядеть и в романе Ю. Тынянова "Смерть Вазир-Мухтара".

Грибоедову посчастливилось жить в "эпоху славы", когда в России, выполнявшей на Востоке свою освободительную миссию по отношению ко многим народам, вновь, как в заветные екатерининские времена, появилось место для подвига. Он сам писал об этом после Туркманчая, "принесшего честь" началу царствования нового императора: "Это отзывается Рымникским и тем временем, когда всякий русский подвиг умели выставить в настоящем блеске. Нынче нет Державина лиры, но дух Екатерины царит над столицею севера". Грибоедов, имевший две аудиенции у императора, был им просто очарован, кстати, как и Пушкин: "…В разговоре с ним я забыл расстояние, которое отделяет повелителя седьмой части нашей планеты от дипломатического курьера…"; "Царь хорош… К счастию, я нашел в особе моего государя такое быстрое понятие, кроме других качеств, что полслова достаточно в разговоре с ним, он уже наперёд всё постигает"; "…Государь, отпуская меня, сказал, что он очень доволен, что побыл со мною наедине". И в итоге поэт позднее признался: "Я слишком облагодетельствован моим государем, чтобы осмелиться в чем-либо ему не усердствовать".

После этих слов становится понятной готовность Грибоедова служить царю и Отечеству и дальше, несмотря на такие пассажи из его писем и высказываний того времени: "я решил уехать или совсем бросить службу, которую я ненавижу от всего сердца, какое бы будущее она мне не сулила", "меня опять турят в Персию… но я извинился физическою немощию", "я ещё никакого назначения не имею… душевно бы желал некоторое время пробыть без дела официального и предаться любимым моим занятиям", "не люблю я персиян. Это самое коварное и предательское племя", "дайте мне мое свободное время, мое перо и чернильницу, больше мне ничего не надо"! "Нас цепь угрюмых должностей // Опутывает неразрывно", — писал поэт в одном из последних своих стихотворений, но реалии жизни так и не позволили ему избавиться от служебных цепей.

Любопытно, что во время своего краткого отпуска Грибоедов мечтал о длительной поездке в Европу. Вот что писал жене 19 апреля 1828 г. П.А. Вяземский: "Смерть хочется… отправиться в Лондон на пироскафе, из Лондона недели на три в Париж… Вчера были мы у Жуковского и сговорились пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем показываться в городах, как жирафы… не шутка видеть четырех русских литераторов. Журналы, верно, говорили бы об нас. Приехав домой, издали бы мы свои путевые записки: вот опять золотая руда. Право, можно из одной спекуляции пуститься на это странствие. Продать заранее ненаписанный манускрипт своего путешествия какому-нибудь книгопродавцу или, например, Полевому, — деньги верные…"

Если бы такая поездка состоялась, она стала бы самым значительным зарубежным путешествием русских поэтов за всю историю. Однако позже Вяземский с горечью констатировал: "Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что, как русский дворянин, имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно. Грибоедов же вместо Парижа едет в Тегеран чрезвычайным посланником. Я не прочь ехать бы и с ним, но теперь мне и проситься нельзя. Эх, да матушка Россия! попечительная лапушка ее всегда лежит на тебе: бьет ли, ласкает, а все тут, никак не уйдешь от нее…"

Да, матушке-России вновь потребовались умения Грибоедова, и именно он 25 апреля 1828 г. был назначен по Высочайшему повелению полномочным министром Российской императорской миссии в Персии. Такой пост предложил ввести сам Грибоедов, чтобы он был равен посту английского представителя в Персии, но он надеялся, что в силу незначительности его чина эту должность получит кто-то другой. Однако и чин статского советника (он относился к 5-му классу в Табели о рангах и был выше воинского звания полковника, но ниже генерал-майора), правда, не самый высокий из возможных, ему дали и на почетное место назначили.

Сохранился уникальный документ "Проект инструкции ***, посылаемому в Персию", написанный Грибоедовым в апреле 1828 г. для будущего посланника в Персии, а получилось — для самого себя. В этом документе давались четкие инструкции по таким сложным аспектам русско-персидской дипломатии, как "Упрочение мирных сношений", "Нейтралитет Персии в наших делах с Турциею и наоборот", "Недоимка контрибуции", "Покровительство персидским подданным, служившим русским во время войны", "Пограничные дела", "Торговые сношения", "Поведение против английского посольства в Персии" и т. д. По сути, Грибоедов сам себе начертал программу будущих действий, выявив самые сложные и опасные аспекты своей миссии.

Во-первых, он отметил, что Персии совсем не просто будет соблюдать условия Туркманчайского трактата, "ибо в ней гнездятся семена внутреннего раздора, дух соперничества в самом царствующем доме, своеволие духовных, которое превышает иногда власть самого правительства (как прав оказался Грибоедов, отметив этот зловещий пункт! — С.Д.) необузданность кочевых племен, всегда готовых к бунту". Дипломат предложил целый ряд рецептов, чтобы "восторжествовать над недоверчивостию азиатскою".

Во-вторых, он предусмотрел, что персидской стороне придется делать различные уступки, особенно в получении контрибуции: "Вы усмотрите из состояния финансов наследного принца, может ли быть сия сумма быть истребована к назначенному сроку? Или необходимо дать ему облегчение? Или даже совершенно простить долг, если он несоразмерен его доходам?"

В-третьих, Грибоедов предупредил об особой опасности (опять провидчески!) защиты в стране, где господствуют "туземные законы", персидских подданных, "которых правительство захотело бы преследовать за услуги" России: "И вы, хотя бы защищали… самое человечество, которое так часто оскорбляется в Азии местными обычаями и постановлениями… должны иметь в виду, что чужестранное влияние в домашних делах государства всегда ненавистно и вас могло бы поставить в самое неприятное положение". Дипломат вообще советовал будущему посланнику "неумеренною пылкостию не возбудить еще более против себя неудовольствия правительства".

В-четвертых, он обратил особое внимание на необходимость тщательного наблюдения за действиями английского посольства в Персии, чтобы "противодействовать влиянию враждующей нам державы", не забывая при этом "обхождения ласкового и дружелюбного", и не допустить того, чтобы в неблагоприятных условиях Англия смогла бы придать "грозный вид персидскому ополчению" и "нанести нам много вреда по ту сторону Кавказа". Только слепой, после прочтения этого важнейшего документа, сможет утверждать, что Грибоедов не знал специфики своей деятельности и лишь по недомыслию и чрезмерному упрямству погубил себя и сотрудников русской миссии.

Министр иностранных дел К.В. Нессельроде отмечал при назначении поэта полномочным министром: "Познания Грибоедова в языке персидском, короткое знакомство его с местными обстоятельствами, наконец, дарования и усердие, оказанные им при минувших переговорах, достаточно доказывают, что Высочайший выбор пал на чиновника, способнейшего к исполнению важной должности". Иран в те годы был местом, где формировалась азиатская политика России и где проходил фронт противостояния английскому влиянию на Востоке, поэтому-то назначение на пост русского посланника в Персии компетентного и авторитетного специалиста имело тогда принципиальное значение.

Однако в руководстве дипломатического ведомства России того времени нередко брали верх ошибочные и непрофессиональные тенденции. Чтобы это понять на конкретном примере, достаточно перечислить те изменения, которые внес в текст "Инструкции статскому советнику Грибоедову" директор Азиатского департамента МИДа К.К. Родофиникин и которые не могли не сказаться на дальнейшей судьбе русской миссии в Персии: Грибоедову предписывалось не делать главный упор на отношениях с наследным принцем Аббас-Мирзой. находившемся в Тавризе и сконцентрировавшем на себе все дипломатические дела Персии, а непременно отправиться к шаху в Тегеран; дипломату не разрешалось использовать в интересах России желание Аббас-Мирзы воевать с Турцией; ему запрещалось даже обсуждать вопрос об отсрочках с выплатой персидской контрибуции, обещать Аббас-Мирзе военную помощь в случае его борьбы за престол, а также держать наготове для этого два артиллерийских полка на границе с Персией; Грибоедову не разрешалось также противодействовать влиянию Ост-Индской компании в Иране, посылать русских офицеров советниками в персидскую армию, поставлять в страну оружие, назначать консулов для содействия российской торговле в Персии и т. д. Как видим, подобные наставления не могли не ограничивать возможности нового посланника, направляя его действия по скользкому и опасному пути.

Грибоедов слишком хорошо понимал все трудности своей будущей миссии, и это не могло не сказаться на его настроении в те дни, когда он был назначен полномочным министром. Вот что вспоминал Жандр о своей встрече с Грибоедовым: "Нас там непременно всех перережут, — сказал он мне, приехавши ко мне прямо после этого назначения. — Аллаяр-хан мне личный враг. Не подарит он мне Туркманчайского трактата". Примерно те же самые слова приводил в своих воспоминаниях Бегичев: "Во все время пребывания его у меня он был чрезвычайно мрачен, я ему заметил это, и он, взявши меня за руку, с глубокой горестью сказал: "Прощай, брат Степан, вряд ли мы с тобою более увидимся!!!" — "К чему эти мысли и эта ипохондрия? — возразил я. — Ты бывал и в сражениях, но бог тебя миловал". — "Я знаю персиян, — отвечал он. — Аллаяр-хан (Аллаяр-хан был зять тогдашнего шаха персидского и в большой силе при дворе. Он возбудил шаха к объявлению войны. — Примеч. Бегичева) мой личный враг, он меня уходит! Не подарит он мне заключенного с персиянами мира. Старался я отделаться от этого посольства… но через несколько дней министр присылает за мной и объявляет, что я по высочайшей воле назначен полномочным послом. Делать было нечего! Отказаться от этого иод каким-нибудь предлогом, после всех милостей царских, было бы с моей стороны самая черная неблагодарность. Да и самое назначение меня полномочным послом в моем чине я должен считать за милость, но предчувствую, что живой из Персии не возвращусь"".

То же настроение передавали и другие современники. А.С. Пушкин: "Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить: он мне сказал: "…Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей…" Он полагал, что причиною кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах еще жив, а пророческие слона Грибоедова сбылись". К.А. Полевой: "Грибоедов уехал из С.-Петербурга в июне месяце. Несмотря на блестящие ожидания впереди, он неохотно, дюке с грустью оставлял Россию, и однажды, когда я говорил ему о любопытном его будущем положении в Персии, он сказал: "Я уж столько знаю персиян, что для меня они потеряли свою поэтическую сторону. Вижу только важность и трудность своего положения среди них, и главное, не знаю сам отчего, мне удивительно грустно ехать туда! Не желал бы я увидеть этих старых своих знакомых"".

В канун отъезда короткой запиской о себе напомнил и Кюхельбекер, находившийся в одиночном заключении в Динабурге. Его слова, горько-пророческие и в то же время духовно-прощальные, как бы напутствовали Грибоедова в его служении Отечеству и Музе: "Я долго колебался писать ли к тебе. Но, может быть, в жизни мне не представится уже другой случай уведомить тебя, что я еще не умер, что люблю тебя по-прежнему… Прости! До свидания в том мире, в который ты первый вновь заставил меня веровать". Позднее, в 1845 г., за несколько месяцев до собственной кончины, в стихотворении "Участь русских поэтов" Кюхельбекер вновь вернется к той же теме жертвенности лучших представителей русской Музы:
Горька судьба поэтов всех времен; Тяжеле всех судьба казнит Россию.

А вот что писал перед отъездом в Персию сам Грибоедов Е.И. Булгариной: "Прощайте! Прощаюсь на три года, на десять лет, может быть, навсегда. Боже мой! Неужто должен я буду всю мою жизнь провести там, в стране столь чуждой моим чувствам, мыслям моим…" Откуда появились такие мрачные настроения у Грибоедова? Что это? Интуиция и предчувствия впечатлительного поэта или трезвый расчет опытного дипломата? Думается, и то и другое. О суеверии поэта прямо говорил Жандр: "…Он был порядочно суеверен, и это объясняется, если хотите, его живой поэтической натурой. Он верил существованию какого-то высшего мира и всему чудесному". И эта вера не могла не влиять на умонастроения поэта. Вместе с тем Грибоедов был профессионалом своего дела, который чутко улавливал сгущавшиеся над ним тучи. Дело в том, что за несколько дней до его назначения началась очередная война России с Турцией, кардинально изменившая всю ситуацию на Востоке, ведь обиженная поражением Персия могла вступить в войну на турецкой стороне. И Грибоедов не мог не понимать, насколько сложной и опасной будет его миссия.

Однако все дальнейшее поведение поэта свидетельствовало не только о его мужестве и храбрости, но и о том, что ему была чужда сама мысль о смерти, что у него не иссякали новые творческие замыслы. К примеру, свою трагедию "Грузинская ночь" Грибоедов отказывался читать даже своим друзьям: "Я теперь еще к ней страстен, — говорил он, — и дал себе слово не читать ее пять лет, а тогда, сделавшись равнодушнее, прочту, как чужое сочинение, и если буду доволен, то отдам в печать". Не мог человек, ждущий смерти, обдумывать также на долгие годы проект Российской Закавказской компании, которая должна была стать локомотивом развития целого региона (этот проект, пожалуй, не потерял своей актуальности до сих пор, и он ещё раз доказывает превосходное знание Грибоедовым особенно-стой восточной жизни). Да и последовавшая вскоре в Тифлисе женитьба поэта на Нине Чавчавадзе, которую он полюбил без меры, свидетельствовала вовсе не о следовании поэта мрачным предчувствиям.

Свое особое отношение к жестоким перипетиям судьбы поэт высказал еще в 1823 г. в письме к сестре Кюхельбекера Ю.К. Глинке: "Убедите вашего милейшего брата покориться судьбе и смотреть на наши страдания как на нравственные испытания, из которых мы выйдем менее пылкими, более хладнокровными, запасшиеся твердостью". Грибоедову принадлежат и такие сильные слова: "Судьба лишнего ропота от меня не услышит". И хотя он неоднократно высказывал жалобы на свои скитания, эти жалобы не мешали ему идти прямо, без трусости и плутаний до предела своего жизненного пути.

Между тем, по свидетельству управляющего политическим сыском России М.Я. фон Фока, "возвышение Грибоедова на степень посланника произвело такой шум в городе, какого не было ни при одном назначении. Все молодое, новое поколение в восторге. Грибоедовым куплено тысячи голосов в пользу правительства. Литераторы, молодые способные чиновники и все умные люди торжествуют. Это победа над предрассудками и рутиною. "Так Петр Великий, так Екатерина создавали людей для себя и отечества", — говорят в обществах… Грибоедов имеет особенный дар привязывать к себе людей своим умом, откровенным, благородным обращением и ясною душою, в которой пылает энтузиазм ко всему великому и благородному… Вообще теперь раскрыта важная истина, что человек с дарованием может всего надеяться от престола, без покровительства баб и не ожидая, пока преклонность лет сделает его неспособным к службе, когда длинный ряд годов выведет его в министры".

Грибоедов же ничуть не зазнался со своим новым, как он писал, "павлинным званием", и просил, например, Булгарина узнать "в герольдии наконец, какого цвету дурацкий мой герб, нарисуй и пришли мне со всеми онёрами". Поэт выехал из Петербурга 6 июня 1828 г., посетив Москву, а затем вместе с Бегичевым навестил свою сестру Марию Дурново в селе Спасском Тульской губернии, где окрестил своего очень болезненного племянника, названного в его честь Александром (вот причуда судьбы!). Сестра хотела, чтобы крестным отцом ее сына был именно брат, и еще в мае она писала Грибоедову: "Люби дорогого Александра, и если ему суждено жить, то я употреблю все средства, чтобы сделать его достойным любви твоей". "Сашку я наконец всполоснул торжественно, по-христиански", — писал позднее о свершившемся крещении поэт, еще не зная, что и имя свое, и здоровье, и благословение на будущее он передал как будто по наследству своему племяннику.

Только за Новочеркасском Грибоедова нагнал курьер, который привез личное послание Николая I Фетх-Али-шаху с верительными полномочиями нового посланника: "…На основании мирного договора, благополучно заключенного в селении Туркманчай, и для постоянного содействия, сохранения и утверждения дружества, возобновленного сим вечно достопамятным актом, Мы признали за благо для постоянного пребывания при Дворе Вашего Шахова Величества определить Полномочного Министра, и таковым назначили Нам любезноверного Статского Советника и Кавалера Грибоедова. Мы питаем лестную надежду, что Ваше Величество примет сие как доказательство Нашего искреннего уважения и желания распространению мирных сношений не только между Нами, но и между народами". (Как вскоре покажут виражи истории, эта лестная надежда на "дружество" будет подло разбита коварными и жестокими происками врагов России.)

0

10

СНОВА НА КАВКАЗЕ: ЛЮБОВЬ И СЛУЖБА

9 июля 1828 г. Грибоедов прибыл в Тифлис и остановился в доме Паскевича, которого в городе не было. Поэт вынужден был поехать к нему в действующую армию, но известие об эпидемии чумы, распространившейся в войсках, заставило его возвратиться в Тифлис, где ему суждено было испытать мгновения счастья. Дочь его старого приятеля, не достигшая еще 16 лет княгиня Нина Чавчавадзе, которую он знал девочкой и с которой часто музицировал, очаровала его своей прелестью, внезапно он сделал ей предложение и получил согласие сначала невесты и ее матери, а потом и её отца, поэта и генерал-майора, начальника Армянской области А.Г. Чавчавадзе. Родилась Нина 4 ноября 1812 г. и была моложе Грибоедова на семнадцать с половиной лет. Она выделялась своими недюжинными способностями и уже славилась в Тифлисе как блестящая красавица.

А начиналась эта история в далеком 1822 г, (именно в этот год поэт закончил первоначальную редакцию "Горя от ума"), когда, приехав в Тифлис из Персии, где Грибоедов служил секретарем русской миссии, он, начав работу по дипломатической части при наместнике на Кавказе генерале А.П. Ермолове, особенно сдружился с семьей князя Александра Чавчавадзе, представителя знатнейшего грузинского рода (его отец Гарсеван подписал в 1783 г. от имени царя Ираклия II знаменитый Георгиевский трактат), участника Отечественной войны 1812 г., поэта, командовавшего тогда Нижегородским драгунским полком, расквартированным в селе Караагач, недалеко от имения Чавчавадзе в Цинандали, в Кахетии. Поэт часто бывал в Цинандали, а также в доме П.Н. Ахвердовой, вдовы бывшего начальника артиллерии Кавказского корпуса, где воспитывались дочери Чавчавадзе — Нина и Екатерина. Именно в этом доме поэт и познакомился впервые с совсем юной и смышленой девочкой, с которой он часто, как опытный музыкант, занимался игрой на фортепиано. По воспоминаниям К.А. Бороздина, "на глазах Грибоедова росла и воспитывалась старшая дочь князя… он был зачастую репетитором ее уроков музыки; она привыкла не считать его чужим, не стеснялась с ним в детской своей беседе, тем самым обнаруживая все прекрасные качества своих способностей и характера". Это общение происходило до марта 1823 г., времени отъезда поэта из Тифлиса. И кто мог знать, что всего лишь через пять с небольшим лет судьба свяжет неразрывными узами эти два сердца…

По словам того же Бороздина, в 1828 г. Нина была "стройная, грациозная брюнетка, с чрезвычайно приятными и правильными чертами лица, с темно-карими глазами, чарующими всех добротою и кротостью". А коллега Грибоедова по дипломатической работе К.Ф. Аделунг так отзывался о девушке: "…Она очень любезна, очень красива и прекрасно образованна, необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, очень хорошо воспитана, говорит по-русски и по-французски…" По собственному же признанию Нины, к моменту новой встречи с поэтом она "давно уже имела душевную склонность к Грибоедову и желала его иметь супругом".

Поэт в письме Ф.Я. Булгарину сам описал тот знаменательный день 16 июля 1828 г., когда все решилось: "В этот день я обедал у старой моей приятельницы, за столом сидел против Нины Чавчавадзе… все на нее глядел, задумался, сердце забилось; не знаю, беспокойство ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из-за стола, я взял ее за руку и сказал ей: "Venez avec moi, j’ai quelque chose vous dire" ("Пойдемте со мною, я должен вам кое-что сказать". — фр.). Она меня послушалась, как и всегда, верно думала, что я ее усажу за фортепиано, вышло не то; дом ее матери возле, мы туда уклонились, вошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыхание занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее и живее; она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери, Праск. Ник. Ахвердовой, нас благословили, я повис у ней на губах во всю ночь и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань (Чавчавадзе был тогда начальником Армянской области. — С.Д.) с письмами от нас обоих и от родных… В Гумрах же нагнал меня ответ от князя… он благословил меня и Нину, и радуется нашей любви. Хорошо ли я сделал?"

Уехав от невесты уже на следующий день после помолвки на поиски Паскевича, действовавшего против турецких войск, Грибоедов, переживая за свою отлучку, написал П.Н. Ахвердовой: "Скажите Нине, что так не будет долго продолжаться, вскоре, самое большое через два года, я заживу отшельником в Цинандалах", имея в виду очаровательное родовое имение семьи Чавчавадзе в Цинандали. (И здесь мы опять видим, что пророческие опасения за свое будущее отнюдь не затмили в душе поэта надежды на счастье, покой и творчество в благодатном семейном кругу)

После возвращения Грибоедова из главной квартиры главнокомандующего Паскевича и длительных страданий поэта от жестокой лихорадки, он, измученный и исхудалый, повенчался с Ниной 22 августа в Сионском соборе Тифлиса По свидетельству Д.Ф. Харламовой, "лихорадка не покинула его до свадьбы, даже под венцом она трепала его, так что он даже обронил обручальное кольцо и сказал потом: "C'est de mauvaise augnre" ("Это дурное предзнаменование". — фр.)". Несмотря на невзгоды, поэт был на вершине счастья. "Недаром Грибоедов назвал ее мадонной Мурильо, — писал А.П. Берже. — Сделавшись обладателем женщины, блиставшей столько же красотой, сколько и душевными качествами, он имел полное право сознавать свое блаженство и гордиться счастьем, которое, увы! было так скоротечно, так мимолетно!" Сообщая о своем счастье Паскевичу, Грибоедов очень метко заметил: "Вы говорите, что я слишком озаботился моею женитьбою. Простите великодушно, Нина мой Карс и Ахалцых, и я поспешил овладеть ею, так же скоро, как и Ваше Сиятельство столькими крепостями".

В императорской России чиновник, находящийся на службе, не мог вступить в брак без разрешения начальства, Грибоедов должен был испросить это дозволение у Нессельроде, но за отсутствием времени схитрил, попросив такое разрешение у Паскевича, который затем довел новость о поспешной женитьбе поэта до Нессельроде и императора. Лишь 18 декабря в Тифлис дошло известие о том, что Николай I соизволил признать брак Грибоедова законным, о чем самому поэту так и не суждено было узнать.

На следующий день после венчания Грибоедов позвал на бал и ужин во дворец главноуправляющего на Кавказе Паскевича, где поэт временно проживал и где сейчас на проспекте Шота Руставели находится Дворец молодежи, около 100 гостей. Этот бал запомнился многим как символ породнения двух дворянских родов и объединения двух государств. По словам Аделунга, "весь Тифлис проявляет живейшее участие к этому союзу; он любим и уважаем всеми без исключения…". И как же обидно было мне убедиться во время посещения этого здания совсем недавно, что никто из его сотрудников даже не знает о происходившем здесь событии; тем более мне никто из них не смог указать, в каких помещениях жил Грибоедов и где состоялся сам бал. Пришлось догадываться самому…

Существуют не проверенные до конца свидетельства, что сразу после свадьбы молодые супруги всего лишь на несколько дней, но все-таки уехали из Тифлиса в Цинандали, в имение Чавчавадзе, туда, "где вьется Алазань" и где они вырвали для себя у судьбы "медовую неделю" счастья… Я не мог не посетить это легендарное место, где вновь заговорила Лира, оказавшаяся под впечатлением от завораживающей истории любви Нины и Александра:

Средь них цвела, как роза, Нина, Которой выпало судьбой Прославить этот род старинный Любовью вечной и простой. Супругой гения полгода Она всего лишь пробыла И верность предпочла свободе, Когда трагедия произошла. И именно в цветущем Цинандали, В персидский собираясь путь, Молодожёны счастья разгадали Загадочно-возвышенную суть. Потом здесь также побывали Лев Лушкин, Лермонтов, Дюма И Алазанский мир узнали, От красоты его сойдя с ума. Сейчас же тихая усадьба Спит, не страдая суетой… А мне всё видится та свадьба И молодых приезд домой. Полгода лишь восторгов и печали Им выпало среди тревог, Чтоб спас любовь их, как скрижали Бесценные, навечно Бог…

Имение князя Чавчавадзе стало любимым местом поэта. За два месяца до гибели он писал: "…Прощай честолюбие… ведь это не главная моя статья. Цинандали и Кахетия большего стоят…" И действительно, стоит один раз побывать в Алазанской долине и Цинандали, чтобы не забыть это место никогда…

Счастье новобрачного отнюдь не освободило его от того, что интенсивно работать ему пришлось уже в Тифлисе. В первую очередь дипломату предстояло оценить обстановку на персидском направлении. Вывод, к которому он пришел, успокаивал: "Персия в таком истощенном состоянии, что не помышляет о войне ни с кем на свете". Однако дипломата настораживало то, что "повиновения внутри государства очень мало: от этого не скоро и не всех выдают наших пленных" и что люди, с которыми приходилось иметь дело, "ещё бесчестнее и лживее прежнего сделались после военных неудачей… Впрочем, нечему удивляться. Мы их устрашили, но не перевоспитали. И задача эта скоро решиться не может".

Начальство из Петербурга торопило Грибоедова с отправкой в Тавриз и Тегеран, что вызывало у все еще больного дипломата резкое несогласие. На указание "ни минуты не медлить в Тифлисе", у поэта даже вырвалось восклицание: "Но ради Бога, не натягивайте струн моей природной пылкости и усердия, чтобы не лопнули… И для чего вся эта гонка?" Поэт с помощью особого "дипломатического маневра" с задержкой своего прибытия в Персию хотел добиться главной задачи, которую перед ним ставило начальство: добиться выплаты 8-го курура персидской контрибуции (7 куруров были выплачены ранее), так как ведение войны с Турцией требовало значительных средств. Но эту задачу удалось решить лишь в декабре 1828 г., несмотря на то, что персидская провинция Хой была занята русскими войсками в залог выплаты контрибуции.

Следует подчеркнуть, что дипломатическая деятельность Грибоедова усложнялась его обязанностью проведения официальной линии, подчас не считаясь с реальной обстановкой. Сам поэт в "Проекте инструкции ***, посылаемому в Персию" предлагал взимать с шаха оставшуюся часть контрибуции, исходя из конкретного состояния его финансов. Однако это предложение было отвергнуто, и он получил указание "прилагать все… старание, чтобы те деньги к определенному сроку были уплачены". Николай I ставил этот вопрос во главу угла и прямо указывал Грибоедову даже на самые крайние меры, вплоть до новых военных действий, в случае затяжек с выплатами: "Коли будут персияне прибегать к новым изворотам, то оставить их. покудова военные обстоятельства дозволят мне опять к ним обратиться". Тем самым правительство лишало Грибоедова инициативы во всех других вопросах дипломатической деятельности, мешаю противоборствовать английскому влиянию, обостряло и без того напряженную обстановку, способствуя тем самым в определенной мере трагической развязке. Однако это не помешаю затем правительству принять официальную персидскую версию событий и возложить вину за них фактически на самого Грибоедова, якобы проводившего слишком жесткую политику

По сути, Грибоедова погубило не его чрезмерное усердие, а твердое следование официальным установкам, которые должны были доказать силу и неколебимость России. В письме к своему заместителю А.К. Амбургеру в августе 1828 г. поэт прямо писал: "…Если же до сих пор ко мне плохо относились здесь, то причиной тому моё требование соблюдения трактата; в противном случае я возьму обратно свои верительные грамоты… Император Николай обладает энергией, какой не имели его предшественники, и приятно быть министром государя, который умеет заставить уважать достоинство своих посланников". А чуть позднее, уже в Тавризе 3 декабря 1828 г., за два месяца до своей гибели, Грибоедов ещё яснее описал суть своей миссии: "Наблюдаю, чтобы отсюда не произошла какая-нибудь предательская мерзость во время нашей схватки с турками. Взимаю контрибуцию, довольно успешно. Друзей не имею никого и не хочу, должны прежде всего бояться России и исполнять то, что велит государь Николай Павлович, и я уверяю вас, что в этом поступаю лучше, чем те, которые затеяли бы действовать мягко и втираться в персидскую будущую дружбу. Всем я грозен кажусь, и меня прозвали сахтир, coeur dur (жестокое сердце. — фр.)". Жаль только, что, защищая интересы России, Грибоедов оказался один на один с сильным и хитрым противником, и защиты ему было ждать неоткуда.

Кроме денежных забот в Тифлисе, Грибоедова больше всего занимала судьба пленных, которые, согласно договору, должны были быть возвращены на родину. Об этом поэт сообщал в письме к В.С. Миклашевич: "К нам перешло до 8 т. армянских семейств (в действительности из Иранского Азербайджана в Россию переселилось около 40 000 армян. — С.Д.), и я теперь за оставшееся их имущество не имею ни днем, ни ночью покоя, сохраняю их достояние и даже доходы; все кое-как делается по моему слову". Дипломату приходилось также отстаивать интересы нескольких ханов, которые "объявили себя приверженцами россиян в прошедшую кампанию", указывать чиновникам, что на вновь приобретенных Россией территориях надо управлять по местным обычаям, "независимо от наших министерств", предостерегать от "притязания на увеличение наших владений против условий договора". По мысли Грибоедова, к участию в намечавшихся преобразованиях в Закавказье необходимо было привлечь и Иран: "Может быть, Персия, между всеми азиатскими народами, способнейшая к подражанию и принятию новых впечатлений, позаимствуется от нового образования и просвещения сего края. Нам кажется решенным вопрос о преимуществе находиться в соседстве с государством благоустроенным". Поэт написал специальную "Записку о переселении армян из Персии в наши области", опять продемонстрировав прекрасное знание местных реалий.

Лебединой же песней Грибоедова стал написанный им в Тифлисе в июле 1828 г. совместно с П.Д. Завелейским "Проект учреждения Российской Закавказской компании", представлявший собой подробный план действий (из 160 параграфов) по экономическому и социально-политическому преобразованию Закавказья. В этом документе со всей силой проявился талант поэта как государственного деятеля, видевшего далеко вперед и опередившего свое время. Грибоедовский проект, опираясь на опыт Ост-Индской и Российско-американской компаний, шел дальше этих образований, так как был проникнут задачей становления и развития местных производительных сил, а также просвещения народов Закавказья. Любопытно отметить, что нацеленность Грибоедова на решение именно государственных задач России на Востоке проявлялась даже в тех книгах, которые он изучал в последние месяцы своей жизни. Из списка в 28 книг, оставшихся в Тавризе после смерти поэта, большинство относилось к теории государства и права, политической философии, истории стран Европы и Востока. Как жаль, что Россия потеряла в лице Грибоедова перспективного дипломата, и кто знает, какие дипломатические баталии смог бы с честью выдержать в будущем поэт и знаток Востока, если бы судьба благоволила бы ему так же, как она улыбалась "железному канцлеру" и министру иностранных дел России князю А.М. Горчакову, лицейскому товарищу Пушкина и более молодому сослуживцу Грибоедова по Коллегии иностранных дел…

Перед выездом из Тифлиса Грибоедов признавался: "Я так исхудал, пожелтел и ослабел, что, думаю, капли крови во мне здоровой не осталось". Но последние события в Персии, а именно бунт в восточных областях страны, последовавшее затем покушение на шаха и новые происки англичан ("Не знают, что им делать, на нас смотрят злобно, а помешать нечем…"), заставили его торопиться. 9 сентября Грибоедов с женой и всем штатом русской миссии выехал из Тифлиса. Задержавшись на несколько дней в Эривани, где молодоженов проводил в Персию начальник Армянской области Александр Чавчавадзе с супругой, дипломат опять занялся проблемами переселенцев из Персии и вновь проявил свои прекрасные знания восточной специфики, когда ратовал за то, чтобы привлекать к управлению краем "родовых начальников и духовных особ", пользующихся уважением местного населения: "У беков и ханов мы власть отнимаем, а взамен даем народу запутанность чужих законов".

Грибоедов настаивал на том, чтобы "иметь на жалованье" нескольких "значительных лиц" и использовать для пользы дела мусульманские законы шариата. "Еще раз повторяю, — убеждал он Паскевича, — что нельзя дать себя уразуметь здешнему народу иначе, как посредством тех родовых начальников и духовных особ, которые давно уже пользуются уважением и доверием, присвоенными их званиям… Иногда присылка от вас халата с почетным русским чиновником более действует, нежели присутствие войска, строгие наказания, присяга и прочие принудительные средства…" Жаль, что далеко не все эти выстраданные поэтом знания обычаев и традиций Востока были восприняты должным образом его начальством, которое, как мы увидим далее, посмело, наоборот, обвинить автора подобных обращений в непрофессионализме и отрыве от реальной почвы.

В дороге у поэта не проходило сумрачное настроение и крепла готовность к тому, что "надобно наперед быть готовым на жертвы и утраты самые близкие к сердцу", как писал Грибоедов Паскевичу. И совсем не случайно именно в Эривани, будто бы шутя, он сказал жене: "Не оставляй костей моих в Персии, если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре Св. Давида". Примерно в это же время, в сентябре 1828 г., Грибоедов написал стихотворение "Прости, Отечество!", последнее из всех его сохранившихся поэтических творений. В нем автор с горечью и обреченностью констатировал, что в жизни нет ни наслаждения, ни рая и что в ней бывает даже "заклание живых":
Не наслажденье жизни цель, Не утешенье наша жизнь. О! не обманывайся, сердце! О! призраки, не увлекайте!.. Нас цепь угрюмых должностей Опутывает неразрывно… Мы молоды и верим в рай — И гонимся и вслед и вдаль За слабо брезжущим виденьем. Постой же! нет его! угасло! — Обмануты, утомлены… И что ж с тех пор? — Мы мудры стали, Ногой отмерили пять стоп, Соорудили темный гроб И в нем живых себя заклали.

Поэт пришел в стихотворении к печальному выводу, что премудрость жизни состоит в том, чтобы "чужих законов несть ярмо", чтобы "схоронить в могилу" и "свободу", и "веру в собственную силу", и "отвагу, дружбу, честь, любовь", пленяясь тем, "что так обманчиво и славно". Фактически он повторил тот же трагический рефрен, который прозвучал как предзнаменование будущей тегеранской трагедии (с захоронением "чужими руками" и чужим дележом "заветного") в наброске "Серчак и Итляр" в 1825 г.:
Наездник горький: ветх и одинок, Я доживу остаток дней постылых! Где лягут кости? В землю их вселят Чужие руки, свежий дёрн настелят, Чужие меж собой броню, булат И все мое заветное разделят!..

Предчувствия поэта обострялись все сильнее, ведь 1 октября миссия переправилась через Аракс, вступив на территорию Персии. Началось последнее, всего лишь четырехмесячное "персидское хождение" министра-поэта, который вновь волею судеб оказался "в краю чужом, скучном, не представляющем никакой приманки для человека с талантом, в Персии, коей имя даже путает самых отважнейших искателей случаев отличиться…".

Одно лишь присутствие рядом любимой и юной Нины, ангела, как её часто называл поэт, скрашивало и суровые условия пути, и сердечные тревоги. После свадьбы Грибоедов не единожды заявлял, что любовь вовсе "не заглушит во мне чувство других моих обязанностей. Вздор. Я буду вдвое старательнее, за себя и за нее. Потружусь за царя, чтобы было чем детей кормить". И ему было очень приятно получить через послание Нессельроде напутственные слова императора, который передал свою уверенность в проявлении Грибоедовым "того просвещенного усердия, которое будет руководить" дипломатом "в исполнении важных обязанностей". Для характеристики общего настроения поэта в то время лучше всего подошли бы слова, сказанные им как-то Жандру: "Я служил честно — и умру честно".

В письме В.С. Миклашевич 17 сентября поэт весьма красочно описал особенности своего странствия: "Женат, путешествую с огромным караваном, 110 лошадей и мулов, ночуем под шатрами на высотах гор. где холод зимний, Нинуша моя не жалуется, всем довольна, игрива, весела; для перемены бывают нам блестящие встречи, конница во весь опор несется, пылит, спешивается и поздравляет нас с счастливым прибытием туда, где бы вовсе быть не хотелось". Как далеки эти слова от впечатлений праздного путешественника. Видно, что, оказавшись не совсем по своей воле за тридевять земель от Родины, поэт старался нести свой крест с достоинством и пользой для окружающих, заботясь не только о жене, но и обо всех сотрудниках миссии.

В том же письме поэт высказал всё самое наболевшее на его сердце, размышляя о зигзагах и перипетиях своей судьбы, в которой появилось вдобавок "кроткое, тихое создание, которое теперь отдалось мне на всю мою волю, без ропота разделяет мою ссылку и страдает самою мучительною беременностию": ""Как это всё случилось! Где я, что и с кем!! Будем век жить, не умрем никогда". Слышите? Это жена мне сейчас сказала ни к чему — доказательство, что ей шестнадцатый год. Но мне простительно ли, после стольких опытов, стольких размышлений, вновь бросаться в новую жизнь, предаваться на произвол случайностей, и всё далее от успокоения души и рассудка. А независимость! которой я такой был страстный любитель, исчезла, может быть навсегда, и как ни мило и утешительно всё с прекрасным, воздушным созданием, но это теперь так светло и отрадно, а впереди как темно! Неопределённо!! Всегда ли так будет!! Бросьте вашего Трапёра и Куперову "Prairie" (имеется в виду герой романов Ф. Купера, в том числе романа "Прерии". — С.Д.), мой роман живой у вас перед глазами и во сто крат занимательнее; главное в нём лицо — друг ваш, неизменный в своих чувствах, но в быту, в роде жизни, в различных похождениях не похожий на себя прежнего, на прошлогоднего, на вчерашнего даже; с каждою луною со мной сбывается что-нибудь, о чём не думал, не гадал".

Однако развязка увлекательного "живого" романа была ещё впереди. Обратимся к последним актам грибоедовской драмы, обратив особое внимание на самый достоверный источник — письма поэта, которых сохранилось довольно значительное количество, прежде всего, в силу особенностей служебного поприща поэта: он был вынужден вести огромную дипломатическую переписку. К примеру, только за тифлисский и последний персидский период жизни поэта, с июля 1828 года, сохранилось более 85 его писем. Последнее послание поэта Паскевичу было помечено № 217, К. В. Нессельроде — Мв 212, а К.К. Родофиникину — № 153. И насколько же яркой и насыщенной оказалась эта эпистолярная летопись последних месяцев необыкновенной судьбы!

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара