Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара


Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара

Сообщений 11 страница 20 из 32

11

ПОСЛЕДНЕЕ "ПЕРСИДСКОЕ ХОЖДЕНИЕ"

6 октября Грибоедов со свитой прибыл в Тавриз, где был встречен с почестями и сразу принят Аббас-Мирзой. Началась напряженная дипломатическая работа, которая сглаживалась минутами семейного счастья. Отправляясь в Тавриз совсем недавно, в ноябре 2012 г., я не мог и предположить, что мне удастся найти там то самое здание посольства, где молодой чете выпало прожить два месяца. Считалось, что оно вообще не сохранилось, а на самом деле находится в полуразрушенном состоянии, без окон и дверей, но еще с сохранившейся крышей на огороженной территории "Владения Российской Федерации", где раньше работаю консульство и торгпредство СССР в Тавризе. Я, попав не без труда в это здание, овеянное происходившими здесь событиями, с тяжелым чувством бродил по комнатам, где гуляет ветер и… преступное забвение нашей истории. Неужели наша память о великих деятелях прошлого не достойна уважительного сохранения значимых свидетельств прошлого, в том числе исторических зданий. Рано или поздно, но стоит задуматься над тем, как восстановить в далеком Тавризе тот уголок русской истории, который связан с автором "Горя от ума" и его любовью…

В Тавризе головной болью дипломата опять стали две проблемы: выплата контрибуции и судьба пленных. "С тех пор нисколько не ослабло внимание принца ко мне, — писал поэт 20 октября, — он рад бы видеть меня каждый день… Но, несмотря на всю эту предупредительность, как только речь заходит о делах, начинаются затруднения. Одно освобождение наших пленных подданных причиняет мне неимоверные заботы; даже содействие правительства почти недостаточно для того, чтобы отнять их у их настоящих владельцев. Только случайным образом удается мне открыть место их несправедливого заключения, и только тогда моё вмешательство имеет успех".

Как видим, роковая для дальнейшей судьбы поэта забота о пленных поглощала его задолго до трагедии в Тегеране. Он приехал в Персию с наказами многих грузин и армян, просивших разыскать в этой стране своих родных и близких, уведенных когда-то в фактическое рабство, и никакие опасности не останавливали этого порыва. "Пленные здесь меня с ума свели. Одних не выдают, другие сами не хотят возвратиться", — переживал поэт. Дело дошло даже до того, что, живя "в ужасных условиях", поэт вынужден был приютить пленных в своём временном пристанище: "Мой дом переполнен; кроме моих людей, в нём живут пленники, которых мне удалось отыскать, и их родственники, приехавшие за ними. Все они люди бедные, и у них нет другой возможности найти крышу над головой, кроме как в помещении миссии". Заметим, что такая же ситуация повторится вскоре и в Тегеране, где дело все-таки "дойдет до ножей".

Что касается контрибуции, то выбивать её в Тавризе, где Грибоедов оказался в качестве заложника персидских властей, стало ещё труднее. "Теперь же что вышло? — докладывал дипломат начальнику Азиатского департамента МИДа К.К. Родофиникину. — Меня мучат с утра до глубокой ночи бестолковыми предложениями, просят неотступно о прощении им сперва двухсот, потом 100, потом пятидесяти тысяч туман. Доводы неоспоримы, они разорены кругом, а я, конечно, ни на что не соглашаюсь… Таково умоначертание здешнего народа и правительства… В двадцать пять дней я у них насилу мог изнасиловать 50 т. сверх 300, а за 150 т. остальными еду в Тейран, куда послан Аббас-Мирзою… Теперь, ваше превосходительство, сообразите трудность моего положения. Война с Турциею не кончена, и теперь совсем не те обстоятельства, чтобы с ненадежным соседом поступать круто и ссориться".

Однако из Петербурга одно за другим следовали указания не смягчать, а лишь усиливать давление на персов для получения 8-го курура полностью и без задержек. А ведь потом министру-поэту следовало добиваться выплат 9-го и 10-го куруров. Показательно, что на просьбу Грибоедова выделить средства на обустройство русского посольства в Тавризе и Тегеране он получил от императора четкое указание: "Государь всемилостивейше разрешил употребить 10 тысяч туманов на постройки и приличное обзаведение для помещения миссии нашей в упомянутых городах. Сию сумму, как экстраординарную, представляется вам позаимствовать из денег 9 или 10 курура, имеющих впредь поступать от Персии в уплату контрибуции…"

Роковой 8-й курур стоил Грибоедову так много крови, что последующие выплаты выглядели просто невозможными чудесами. Петля вокруг шеи "персидского странника" затягивалась всё сильнее, и немудрено, что верному своему долгу дипломату оставалось ждать только чуда. "Мало надеюсь на своё умение и много на русского Бога, — признавался поэт в упомянутом выше письме Родофиникину. — Ещё вам доказательство, что у меня государево дело первое и главное, а мои собственные ни в грош не ставлю. Я два месяца как женат, люблю жену без памяти, а между тем бросаю ее здесь одну, чтобы поспешить к шаху за деньгами в Тегеран, а может быть, и в Испаган, куда он на днях отправляется".

Через два дня в письме П.М. Сахно-Устимовичу звучал уже настоящий крик души поэта: "Как тошно в этой Персии, с этими Джафарханами… По клочкам выманиваю от них следующую нам уплату. Как у нас мало знают обращение в делах с этим народом! Родофиникин только что не плачет, зачем я до сих пор не в Тегеране. Напротив я слишком рано сюда прибыл… издали всё страшнее. А теперь они меня почитают залогом будущей своей безопасности с нашей стороны". Грибоедова суровые обстоятельства толкали в зловещую ловушку, и легко понять, почему его настроение было таким тягостным. В ноябре в письме Ахвердовой он пришел к печальному выводу: "Тут ещё море бездонное всяких хлопот. Кажется мне, что не очень я гожусь для моего поста… Я не уверен, что сумею выпутаться из всех дел, которые мне поручены… Одна моя надежда на Бога, которому служу я ещё хуже, чем государю, но которого помощь действительная со мною всегда была. Вот увидите, что в конце концов меня же ещё будут благодарить за всё, что будет удачно достигнуто…" Скоро мы убедимся, что заслуженных благодарностей за свой "дипломатический подвиг" во славу Отечества Грибоедов так и не дождется, как не дождутся их и его родственники после трагедии в Тегеране.

Пока же в Тавризе Грибоедов добился того, что Аббас-Мирза отдал "в заклад все свои драгоценности; его двор и его жены отдали даже бриллиантовые пуговицы со своих платьев", были расплавлены "золотые канделябры и разные вещи из гарема" и даже богато инкрустированный золотой трон Аббас-Мирзы был принят в качестве части выплат. Одновременно дипломат не без успеха склонял правителя Тавриза к войне с Турцией. Тот возможным взятием Багдада, где стояли турецкие войска, при поддержке России хотел поправить своё пошатнувшееся положение. Грибоедов даже предполагал возможность прощения Аббас-Мирзе 9-го и 10-го куруров долга, если он выступит против турок, и хлопотал за его приезд в Петербург к императору. Но столичное начальство не разрешило Грибоедову разыгрывать далее эту рискованную дипломатическую партию, боясь вступить в конфликт с Англией, и дипломат вынужден был ещё раз согласиться с аксиомой: "Коль служишь, то прежде всего следуй буквально ниспосылаемым свыше инструкциям". Весьма любопытно, что английские дипломаты были настолько заинтересованы в выводе русских войск из персидской провинции Хой, что даже брали на себя обязательства погасить часть долгов Персии, лишь бы Россия увела свои войска за Араке.

Главным противником усиления влияния России в Персии продолжала оставаться именно Англия, хотя, по словам Грибоедова, "влияние англичан здесь уже не так исключительно, как бывало прежде", на что повлияли "энергия" правительства России и "победа русских армий". Англичанам в условиях усиления военного и политического могущества России оставалось действовать не открыто, а исподтишка, что многое объясняет в обстоятельствах разыгравшейся вскоре драмы. При этом Грибоедов подчеркивал, что у него сложились весьма добрые отношения с посланником Великобритании в Тавризе Джоном Макдональдом, однако в английской миссии огромное влияние имела группировка во главе с тем самым секретарем миссии Генри Уиллоком, с которым Грибоедов открыто конфликтовал ещё в 1820 г. Именно эта группировка в своих "авантюристических происках" делала всё, чтобы рассорить Персию и Россию, и ей удалось фактически спровоцировать Русско-персидскую войну 1826–1828 гг.

Об авантюризме Уиллока свидетельствует хотя бы тот факт, что в 1827 г. он был задержан на Кавказе во время русско-персидской войны за то, что совершал многочисленные поездки по местам расположения российских войск, занимаясь шпионской деятельностью. А будучи проездом в Петербурге в 1828 г., он выдавал себя за английского посланника в Персии, что стало известно Грибоедову от Нессельроде, и поэт написал об этом настоящему посланнику Великобритании Макдональду, интересуясь "странностями" заявлений Уиллока, который явно стремился сместить своего начальника. И не случайно главной мишенью антирусских провокаций английских дипломатов стал именно Грибоедов как сильный и опытный противник.

Тем временем, по свидетельству ещё находившегося в Тавризе поэта, в Хорасане, Иезде, Луристане и Кермане продолжались беспорядки против местных и тегеранских властей, русские войска взяли Варну, и в самом Тавризе, в армянской церкви, "звонили в колокола — обычай немыслимый в мусульманской земле". Наконец, в начале декабря России фактически (если считать находившиеся в залоге драгоценности) был выплачен злосчастный 8-й курур контрибуции. Русские войска покинули провинцию Хой и направились в Баязет на войну с Турцией.

Грибоедов в это время активно занимался хозяйственными заботами, связанными с тысячами армянских семейств, перешедших на российскую территорию, но сохранивших свою собственность в Персии ("Я теперь их общий стряпчий и должен иметь хождение по их делам, за их домы, сады, мельницы!"). Он вновь просил начальство поддержать его в таких начинаниях: "1) Допустить государю, чтобы Аббас-Мирза к нему прибыл. 2) Велеть ему драться с турками, коли война продолжится. 3) Обещать торжественно, что мы его возведём на престол…" Однако дипломату снова предписывали ехать в Тегеран, хотя там, по словам поэта, и шах, и его министерство спят в "сладком успокоении", так как все дела с Россией поручены Аббас-Мирзе. Особенно сильно поэт злился на Родофиникина, "моего почтенного начальника, на которого я плюю. Свинья и только". В отчаянии от непонимания его позиции Грибоедов был вынужден сказать такие горькие слова: "У нас здесь скучно, гадко, скверно. Нет! Уже не испытать мне на том свете гнева Господня. Я и здесь вкушаю довременно все прелести тьмы кромешной".

Испытания судьбы сыпались на Грибоедова как из рога изобилия. И случайно ли это было? Или во всем этом таился какой-то высший неведомый смысл испытания гения на силу воли и подведения итогов его творческой деятельности? Может быть, Грибоедов вскоре погибнет именно потому, что он уже сделал всё и больше ничего не мог сделать. Подобное парадоксальное убеждение прозвучало даже в словах самого Пушкина, который в одной из бесед в 1830 г. на утверждение собеседника: "О Боже мой… не говорите мне о поездке в Грузию. Этот край может назваться врагом нашей литературы. Он лишил нас Грибоедова", — прямо ответил: "Так что же?.. Ведь Грибоедов сделал своё. Он уже написал "Горе от ума"". Андрей Битов по этому поводу оставил очень точное определение творческих особенностей гениальных людей, которое относится в равной степени и к Пушкину, и к Грибоедову, судьбы которых во многих чертах схожи: "Дело в том, что гений, по-видимому, каждый раз делает всё. Создание гения — это некая высшая готовность к смерти. Грибоедов один раз сделал ВСЁ. Пушкин — неоднократно, кстати, и в тот год, когда он сказал так про Грибоедова. Что такое Болдинская осень, как не попытка написать вообще всё, чтобы ничего не осталось? Пушкин чувствует перемену судьбы и готовится к ней. И вот он готов. Готов так, будто больше ни писать, а если понадобится, то и жить не придется. Творчество зрелого Пушкина отмечено такими рывками и предчувствиями: он преодолевает судьбу, направляя ее фатальные силы в творчество, тем обескровливает и обезопашивает ее".

Разница между двумя гениями состоит в том, что Грибоедову в силу избранного им опасного и сложного дипломатического поприща не оставалось ни времени, ни сил для взращивания своего поэтического таланта, поэзию он принес в жертву государственным делам во благо Отечества, Пушкин же в последние годы своей жизни сделал мощный творческий рывок, служа Отечеству на ниве прославления и развития русской словесности. При этом он явно тяготился тем, что не достиг всего возможного на государевой службе. Напомним, что к теме Грибоедова и своего "Путешествия в Арзрум" он вновь обратился в марте — апреле 1835 г., когда закат его судьбы был уже не за горами…

Несмотря ни на какие предчувствия, тягостные настроения и сложности ("Слезы градом льются", — писал об этом клубке проблем поэт, находившийся "не в обыкновенном положении души"), Грибоедов продолжал исполнять в Тавризе свою миссию. "Слава Богу, — писал он Паскевичу за неделю до выезда в Тегеран, — я поставил себя здесь на такую ногу, что меня боятся и уважают. Дружбы ни с кем не имею и не хочу её, уважение к России и к её требованиям — вот что мне нужно. Собственные Аббас-Мирзы подданные и окружающие ищут моего покровительства… но пускай думают более о моём влиянии, чем есть на деле". Грибоедов был вынужден отправиться в Тегеран без беременной жены, хотя и понимал, насколько "она достойна сожаления, так молода и одинока, оставаясь одна в Тавризе". 9 декабря 1828 г. вместе с поэтом в путь отправилось более 50 человек, входивших в состав миссии, в том числе конвой из 16 казаков и около 30 человек прислуги.

Второй секретарь миссии К.Ф. Аделунг гак описал в письме к отцу своё настроение перед отъездом: "Теперь о нашем дальнейшем персидском путешествии. Через 4 или 5 дней мы едем в Тегеран. Мадам Грибоедова остается до нашего возвращения здесь, так как путешествие в это время года было бы для нее слишком тяжело… Шах ожидает только приезда в Тегеран министра, после чего уезжает на некоторое время в Исфагань. Подумай о моей радости; наше посольство, по всей вероятности, будет его сопровождать, и я увижу этот знаменитый город. Кроме этой поездки, предвижу в будущем еще одну… Грибоедов пошлет меня в будущем году в Кашмир, чтобы там закупить шерсть и пригнать овец… По прибытии в Тегеран Грибоедов немедленно представит пас в кавалеры персидских орденов, о чем он нам уже объявил. Как это будет прекрасно, когда персидский кавалер будет рассказывать в Петербурге о своем путешествии в Тавриз, Тегеран, Исфагань, Шираз, Персеполис, Хомазан, Кашмир и т. д".

Как жаль, что Аделунгу, как и самому Грибоедову, судьба так и не подарила возможности увидеть эти удивительные персидские города. Они вместе погибнут в неравной схватке с обезумевшей толпой в Тегеране, а города-жемчужины Востока долго ещё будут закрыты для русских путешественников, а тем более поэтов. О том, как миссия добралась до Тегерана, рассказал сам Грибоедов в письме Дж. Макдональду: "Прежде всего был нестерпимый холод, я скакал то галопом, то рысью, то во весь опор от одной станции к другой, мой мехмандар Мехмет-Хдн-Афсхар дружески заметил мне, что это не принято в Иране, где послу великого монарха надлежит сохранять важность и степенность, даже если он умирает от холода… Погода стоит ужасная, снег идёт каждый божий день, а на улицах омерзительно грязно".

23 декабря миссия прибыла в Казвин, откуда поэт написал своей "мурильевской пастушке" письмо, полное любви и мольбы к Богу, чтобы им никогда больше не разлучаться. Это письмо — настоящий шедевр эпистолярного жанра, оно прекрасно характеризует и искренние чувства поэта, и мастерство его слога: "Душенька. Завтра мы отправляемся в Тейран, до которого отсюда четыре дни езды… Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя — и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться.

Вчера меня угощал здешний визирь, Мирза Неби, брат его женился на дочери здешнего Шахзады… Однако, душка, свадьба наша была веселее, хотя ты не шахзадинская дочь и я не знатный человек. Помнишь, друг мой неоцененный, как я за тебя сватался, без посредников, тут не было третьего. Помнишь, как я тебя в первый раз поцеловал, скоро и искренно мы с тобою сошлись, и навеки. Помнишь первый вечер, как маменька твоя и бабушка и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче. А как я потом воротился из лагеря, заболел и ты у меня бывала. Душка!..

Когда я к тебе ворочусь! Знаешь, как мне за тебя страшно, все мне кажется, что опять с тобою то же случится, как за две недели перед моим отъездом… Давеча я осматривал здешний город, богатые мечети, базар, караван-сарай, но всё в развалинах, как вообще здешнее государство. На будущий год, вероятно, мы эти места вместе будем проезжать, и тогда все мне покажется в лучшем виде.

Прощай, Ниночка, ангельчик мой. Теперь 9 часов вечера, ты, верно, спать ложишься, а у меня уже пятая ночь, как вовсе бессонница. Доктор говорит — от кофею. А я думаю — совсем от другой причины. Двор, в котором свадьбу справляют, недалек от моей спальной, поют, шумят, и мне не только не противно, а даже кстати, по крайней мере не чувствую себя совсем одиноким. Прощай, бесценный друг мой, еще раз… Целую тебя в губки, в грудку, ручки, ножки и всю тебя от головы до ног. Грустно. Весь твой А. Гр.".

Это единственное дошедшее до нас письмо Грибоедова к жене, и оно просто дышит нескрываемой печалью поэта, но одновременно и его верой в светлое будущее. Предчувствия как будто отступали от него, давая ему вздохнуть воздухом надежды. Остальные письма, отправленные Грибоедовым жене в Тавриз, к величайшему сожалению, до нас не дошли (по одной из версий, они сгорели при пожаре дома Грибоедовой в Тифлисе, по другой — их уничтожила сама Нина), если не считать надписи на французском языке, выгравированной на посланной в подарок чернильнице: "Пиши мне чаще, мой ангел Нина. Весь твой А.Г. 15 января 1829 года. Тегеран". (Мне посчастливилось обнаружить эту чернильницу, скромно и как-то незаметно лежащую под стеклом в небольшом Литературном музее Тбилиси, и заснять ее. Ах, какая энергетика любви и истории просто заворожила меня в том момент.)

0

12


СНОВА В ТЕГЕРАНЕ: НАКАНУНЕ ТРАГЕДИИ

Въезд русской миссии в Тегеран 30 декабря был обставлен весьма пышно. Миссия расположилась в просторном доме покойного Могаммед-хана-Замбор-Экчи-баши в районе Баге-Ильчи с несколькими дворами, большими и малыми помещениями. Посланнику был назначен почетный караул для торжественных выездов, а также 15 шахских феррашей для охраны миссии. Около 24 января 1829 г. Грибоедов написал своё последнее сохранившееся письмо, адресованное английскому посланнику Макдональду, в котором писал о том, как его встретили в Тегеране: "Здесь мне устроили великолепный истинбаль (приём. — С.Д.)… На третий день монарх дал вам торжественную и пышную аудиенцию… На следующий день после приёма при дворе я начал наносить ответные визиты… Во всяком случае, я весьма доволен таким отношением к себе. Через неделю я рассчитываю покинуть столицу…" Что же такое роковое случилось за оставшиеся до трагедии 6–7 дней, ведь внешне всё обстояло так благополучно. Обратимся к тем обвинениям, которые до сих пор звучат в адрес Грибоедова, повинного якобы в том, что случилось в Тегеране.

Первое обвинение Грибоедова заключается в том, что посланник во время аудиенций у Фетх-Али-шаха выразил явное неуважение к нему, войдя в "зеркальный зал" Гулистанского дворца в обуви, просидел там слишком долго, затянув аудиенцию, в кресле, а затем в своей переписке называл правителя Персии просто шахом без других титулов. Между тем дипломат действовал в строгом согласии с Туркманчайским договором, установившим специальный церемониал приема русских дипломатических представителей шахским двором, ставивший их в привилегированное положение по отношению к другим дипломатам в Персии. Согласно отдельному протоколу, русский посланник и его свита являлись во дворец в сапогах и калошах; прибыв во дворец, они снимали калоши и в тронный зал входили в чистых сапогах. Русскому посланнику было также предоставлено право во время аудиенций сидеть в присутствии шаха.

Второе обвинение касается чрезмерной активности и настойчивости министра-посланника в требованиях выплаты оставшейся контрибуции и выдачи пленных, угнанных в Персию, Однако согласно XIII пункту трактата русский посланник мог брать под свое покровительство любых пленных, захваченных начиная с 1795 г., и даже проводить их розыски, для чего к миссии было приставлено несколько персидских офицеров. Не будем забывать, что речь шла фактически об освобождении из рабства насильно угнанных людей, и никакие разговоры о том, что за этих людей якобы надо выплачивать выкуп, что они уже давно живут в Персии, не имели под собой какой-либо реальной почвы. Ранее уже подчеркивалось, что на Грибоедова оказывалось постоянное давление из Петербурга с требованиями еще настойчивее заниматься судьбами наших пленных в Персии, "возвращение которых откладывается или от него уклоняются под разными предлогами", как писал Нессельроде Грибоедову 12 октября 1828 г. "Сведения, достойные доверия, — продолжал в своем письме министр, — позволяют нам думать, что многие из них, жертвы алчности и недобросовестности персов, были проданы в рабство в Хиву и Бухару, вопреки строго законным условиям Туркманчайского договора. Я не могу сомневаться… в активном и упорном усердии, которое заставит Вас остановить эти отвратительные спекуляции…" И, конечно, приехав в Тегеран, Грибоедов не мог оставить вопрос о судьбе пленных без своего пристального внимания.

Обратимся к "Реляции происшествий, предварявших и сопровождавших убиение членов последнего российского посольства в Персии". Этот довольно тенденциозный документ от лица "персиянина", который находился при русской миссии, начиная с Тавриза, имеет явное англо-иранское происхождение. Он был заметно отредактирован и отдан для публикации в шотландский журнал братом дипломата Генри Уиллока Джоном Уиллоком и врачом английской миссии Джоном Макнилом, бывшим также личным врачом Фетх-Али-шаха и имевшим даже в шахском дворце собственные апартаменты, — участниками той самой группировки, которая противостояла Грибоедову. Особенностью "Реляции" является внешне сочувственное отношение к министру-поэту, сопровождаемое, однако, утверждениями о неподготовленности его к возложенной миссии, о незнании им местных обычаев и о "собственной вине" министра в катастрофе, что и составляет до сих пор официальную персидскую (и английскую) версию трагедии.

Но даже и этот документ не оспаривал право защиты русским посланником пленных и свидетельствовал, что "Грибоедов привез с собой список мужчин и женщин, похищенных персами в русских владениях, и многие грузины (и армяне) присоединились к свите посланника с целью добиться, при его посредничестве, освобождения своих родственников или друзей"; что дипломат требовал возвращения пленных только при условии их согласия вернуться; что "только успевал он выручить одну из похищенных жертв — к нему поступали новые просьбы. Освобождение этих несчастных сильно раздражало тех, у кого их отнимали; в большинстве случаев они были приобретены за деньги, а за них не уплачивалось никакого выкупа. Таким образом, в Казвине, в Зенджане и в самой столице были возвращены многие из похищенных". Уже во время первой аудиенции у шаха Грибоедов добился того, чтобы тот издал особый фирман, обязавший казвинского правителя "освободить всех пленных, находящихся в доме бывшего сардаря".

Третье обвинение, приписываемое Грибоедову, состоит в том, что в его свите оказалось несколько нечистоплотных и невыдержанных людей, которые творили в Персии всяческие беззакония, в том числе заведующий прислугой Рустам-бек. При этом как-то забывается, что эти люди помогали посланнику в выполнении его нелицеприятных действий и что именно Рустам-бек взял в плен в Тавризе во время русско-персидской войны Аллаяр-хана, зятя Фетх-Али-шаха, первого министра Персии, сторонника сближения с Англией, одного из инициаторов войны против России. Грибоедов встречался с ним в июле 1827 г. в лагере персидских войск, куда прибыл для дипломатических переговоров с Аббас-Мирзой. На этой встрече Аллаяр-хан выступил ожесточенным противником сближения Персии с Россией. Не мудрено, что разжигавшаяся к Рустам-беку вражда имела явный источник. Паскевич совершенно справедливо предполагал в письме Нессельроде от 23 февраля 1829 г., что "начало самого возмущения, коего Грибоедов сделался жертвою, произошло от Аллаярхана, который был главною пружиною предшествовавшей войны и признается всегда явным неприятелем Аббас-Мирзы и сильнейшею опорою враждующих к нему братьев".

За несколько дней до предполагавшегося отъезда Грибоедова из Тегерана и произошло то самое событие, которое стало основным поводом, а совсем не причиной разыгравшейся драмы. Как вспоминал первый секретарь русской миссии И.С. Мальцов, единственный сотрудник миссии, спасшийся от разгрома, "вдруг неожиданный случай дал делам нашим совсем иной оборот и посеял семя бедственного раздора с персидским правительством. Некто Ходжа-Мирза-Якуб, служивший более 15 лет при гареме шахском, пришел вечером к посланнику и объявил ему желание возвратиться в Эривань, свое отечество. Грибоедов сказал ему, что ночью прибежища ищут себе только воры… На другой день он опять пришел к посланнику с тою же просьбою; посланник уговаривал его остаться в Тегеране, представлял ему, что он здесь знатный человек, занимает второе место в эндеруне шахском… но усмотрев твердое намерение Мирзы-Якуба ехать в Эривань, он принял его в дом миссии, дабы вывезти с собою…

Шах разгневался; весь двор возопил, как будто бы случилось величайшее народное бедствие. В день двадцать раз приходили посланцы от шаха с самыми нелепыми представлениями: они говорили, что ходжа (евнух) — то же, что жена шахская, и что. следовательно, посланник отнял жену у шаха из его эндеруна. Грибоедов отвечал, что Мирза-Якуб, на основании трактата, теперь русский подданный и что посланник русский не имеет права выдать его, ни отказать ему в своем покровительстве. Персияне, увидев, что они ничего не возьмут убедительною своею логикою, прибегли к другому средству: они взвели огромные денежные требования на Мирзу-Якуба и сказали, что он обворовал казну шаха и потому отпущен быть не может… На другой день посланник был у шаха и согласился на предложение его высочества разобрать дело Мирзы-Якуба с муэтемедом… но сие совещание отлагалось со дня на день до тех пор, пока смерть посланника и Мирзы-Якуба сделали оное невозможным".

Как видим, Грибоедов действовал в этом, как и в других подобных случаях, очень осторожно и в полном соответствии с упоминавшейся выше инструкцией, в которой отмечалось: "Если… невинный будет тесним и угрожаем казнию… то в таком случае вооружитесь всею торжественностию помянутого акта для чести русского имени и в защиту угнетаемого просителя". Грибоедов не мог без гарантий безопасности выдать Мирзу-Якуба, и в это же самое время он, как продолжал Мальцов, "прилагал неусыпное старание об освобождении находившихся в Тегеране пленных. Две женщины, пленные армянки, были приведены к нему от Аллах-Яр-хана, Грибоедов допросил их в моем присутствии, и когда они объявили желание ехать в свое отечество, то он оставил их в доме миссии, дабы потом отправить по принадлежности. Впрочем, это обстоятельство так маловажно, что об оном распространяться нечего. С персидским министерством об этих женщинах не было говорено ни слова, и только после убиения посланника начали о них толковать".

Последнее замечание особенно важно, ведь обвинения Грибоедова в том, что одной из причин разгрома миссии являлось некое осквернение и насильное отторжение от мусульманства женщин из гарема Аллаяр-хана, звучат в Персии, да и в России до сих пор. Как живуча может быть ложь, если она кому-то очень и очень выгодна.

0

13


ТЕГЕРАНСКИЙ РАЗГРОМ

Дальше последовали события, которые, если их суммировать, прекрасно показывают, что в Тегеране случился не стихийный, бесконтрольный бунт черни, а чётко спланированная операция по уничтожению русской миссии. Преступление, выглядевшее внешне как разгул стихии, на самом деле было хладнокровно и обдуманно подготовлено. Перечислим кратко самые важные известные факты.

1. Эскалация напряженности нарастала вокруг миссии не один день. По рассказу Амбарцума (Ибрагим-бека) — курьера российского посольства, случайно уцелевшего во время резни, "каждый день на базаре мы слышали, как муллы в мечетях и на рынках возбуждали фанатический народ, убеждая его отомстить, защитить ислам от осквернения "кяфиром". Мы приходили и рассказывали вазир-мухтару, но он только смеялся и не верил тому, чтобы они осмелились что-нибудь подобное сделать. По настоянию наших казаков и телохранителей он только один раз обратился к шаху и заявил о возбуждении народа. Шах просил быть покойным, говоря, что никто не осмелится ничего сделать. В 1829 г., в последних числах января, волнение и возбуждение в городе постепенно увеличивались… Мы — курьеры и казаки — постоянно держали наготове наши ружья и пистолеты, но посол считал невозможным какое бы то ни было нападение на посольский дом, над крышей которого развевался русский флаг".

Особую активность проявлял тегеранский муджтехид (высшее духовное лицо) Мирза-Месих, заявивший, что Мирза-Якуб предал мусульманскую веру а потому "он изменник, неверный и повинен в смерти". Его главными пособниками были муллы и ахунды (духовные лица), которые распространяли по городу слухи и обвинения в адрес миссии.

2. Мальцов в своем донесении после трагедии совершенно справедливо указал на особенности местных обычаев: "Персидское правительство говорит, что оно нисколько не участвовало в убиении нашего посланника, что оно даже ничего не знало о намерении муллов и народа; но стоит только побывать в Персии, чтобы убедиться в нелепости сих слов. Многие из персидских чиновников уверяли меня, что они еще за три дня предуведомляли посланника об угрожавшей нам опасности.

В Персии секретных дел почти нет: среди важных прений о государственных делах визири пьют кофе, чай, курят кальяны; их многочисленные пишхадметы (слуги. — перс.) должны всегда находиться при них в комнате; визири рассуждают громогласно, при открытых окнах… Как же могло персидское правительство не знать ни слова о деле, в котором участвовал целый Тегеран? Муллы проповедовали гласно в мечетях; накануне были они у шахзады Зилли-султана (сына шаха, губернатора Тегерана); накануне велели запирать базар, и есть даже слухи, что во время убиения посланника нашего муджтехид Мирза-Месих сидел у шаха.

Положим даже, что и не шах, а муллы послали народ в дом нашей миссии; но и тогда шах виноват: зачем допустил он это? Если бы он решительно не хотел, чтобы народ вторгнулся в наш дом, то мог бы приставить сильный караул, который остановил бы чернь пулями и штыками, мог ночью перевести посланника и чиновников во дворец или, наконец, известив г. Грибоедова о возмущении народном, просить его удалиться ночью, на короткое время, из Тегерана в какую-нибудь загородную дачу: но тогда уцелел бы Мирза-Якуб, а этого-то именно и не желал Фетх-Алишах… Шаху надобно было истребить сего человека, знавшего всю тайную историю его домашней жизни… Послать сарбазов, которые отобрали бы силою Миpзy-Якуба и убили его, шах не смел, ибо это было бы явное нарушение с его стороны мирного трактата… Ему сказали: "Народ вторгнется в дом посланника, убьет Мирзу-Якуба, а мы притворимся испуганными, велим запереть ворота дворца, пошлем Зилли-султана и визиря унимать чернь, пошлем сарбазов, без патронов, которым не велим никого трогать, и скажем, мы ничего не знали, это все сделал проклятый народ, мы тотчас послали вспомоществование, но, к сожалению, злодейство уже было совершено…"

Конечно, Мальцов упрощает причины тегеранской трагедии, сводя их к борьбе за возвращение Мирзы-Якуба, но он совершенно прав, указывая на психологию заговора. Опасность просто витала в воздухе, что заставило Грибоедова вечером накануне резни продиктовать гневную ноту к Мирзе-Абуль Хассан-хану, племяннику министра иностранных дел, приставленному мехмендарем к русской миссии. Она завершалась следующими горькими словами: "Нижеподписавшийся, убедившись из недобросовестного поведения персидского правительства, что российские подданные не могут пользоваться здесь не только должною приязнью, но даже и личною безопасностью, испросит у великого государя своего всемилостивейшее позволение удалиться из Персии в российские пределы".

3. В день трагедии 30 января 1829 г. базар Тегерана был закрыт (представьте себе, что значит закрыть огромный базар — центр жизни города!), и с самого утра народ стал собираться в главной мечети, где прозвучали призывы: "Идите в дом русского посланника, отбирайте пленных, убейте Мирзу-Якуба и Рустема". Налицо прямое подстрекательство к резне духовных лидеров Тегерана, а отнюдь не спонтанный народный гнев. И как-то не верится тем словам вышеупомянутой "Реляции", в которых утверждалось: "Наш народ жесток, свиреп, вспыльчив и нерассудителен, его можно сравнить с кремнем, который при малейшем ударе рождает искру". Здесь сработало именно попустительство властей и фактически объявленная заранее безнаказанность для участников беспорядков.

4. Далее, согласно "Реляции", происходило следующее: "Четыреста или пятьсот человек, предшествуемые толпою мальчишек и несколькими исступленными, потрясавшими палками и обнаженными саблями, направились от мечети к жилищу посланника… Дождь камней падал уже во дворы, и крики толпы сливались временами в одно общее ура… Волнение увеличивалось все более и более; раздалось несколько выстрелов, и вскоре народ ворвался во дворы. Я слышал, как кто-то крикнул: "Схватите Мирзу-Якуба и назад!" Впоследствии я узнал, что это кричал Хаджибег, мирза, который старался усмирить осаждавших, предоставив им эту жертву. Несчастный Якуб уцепился за платье Хаджи… но его оторвали от него, и он упал, пораженный бесчисленными ударами кинжала. Слуги Али-Яр-хана схватили женщин и потащили их прочь. Во время недолгого затишья… я узнал о печальной судьбе Мирзы-Якуба, о смерти Дадаш-бега, одного казака и двух или трех лакеев, которые, защищаясь, убили двух или трех персиян. Тела последних были отнесены в мечеть, и это кровавое зрелище еще более разъярило народ".

5. Показательно, что охранявшие миссию персидские солдаты и офицеры сразу же разбежались. Казалось бы, после того, как Мирза-Якуб был убит, а женщины-пленницы были уведены из миссии, бунтовщики сделали свое дело. Однако тут происходит самое невероятное, доказывающее, что главной целью заговора было отнюдь не возвращение пленных, а более масштабные задачи: через полтора часа штурм начался с еще большим напором. Согласно "Реляции", "мы были осаждены толпой, не в пример более многочисленной, которая состояла теперь уже не только из мелочных торговцев и черни: она была снабжена огнестрельным оружием и к ней присоединились и солдаты разных военных частей. Ужасные крики оповестили о ее приближении, и вскоре град камней до того усилился, что мы принуждены были укрыться в соседней комнате, с правой стороны двора, служившей Грибоедову спальней. Напрасно старался он обращаться к народу, — никакой человеческий голос не мог быть услышан посреди такого ужасного шума. Приказание казакам стрелять холостыми зарядами также не принесло никаких результатов".

6. Защищавшиеся члены русской миссии, почти все без исключения, в том числе и Грибоедов, выказали примеры истинного героизма. Послушаем свидетельства. "Казаки героически дрались, постепенно отодвигаясь к комнатам. Когда почти все были избиты и толпа приблизилась к комнатам, посол со мною и вместе с двумя казаками лицом к лицу стали навстречу толпе… Оказалось, что он с места ранил нескольких и из ружья убил несколько… персов" (Амбарцум). "Казаки, презирая опасность, обнаруживали непоколебимое решение спасти своего начальника, если это было возможно, и дорого продать свою жизнь. Несколько слуг показали большое присутствие духа и замечательную отвагу…" ("Реляция"). "С час казаки наши отстреливались, тут повсеместно началось кровопролитие… Около 15 человек из чиновников и прислуги собрались в комнате посланника и мужественно защищались у дверей. Пытавшиеся вторгнуться силою были изрублены шашками, но в это время запылал потолок комнаты, служившей последним убежищем русским: все находившиеся там были убиты низверженными сверху каменьями, ружейными выстрелами и кинжальными ударами ворвавшейся в комнату черни" (Мальцов).

"Персияне, встречая сильные затруднения к достижению посланника, еще с самого начата приступа обратились к плоским крышам, по коим, добежав до покоя Грибоедова… разобрати слабый потолок и… пустили роковой камень на голову Грибоедова… Вслед за сим ударом последовал удар сабли, нанесенный Грибоедову одним из присутствующих персиян, и после того толпа уже бросилась на него, поразила многими ударами, и обезображенный труп Грибоедова выброшен на улицу" (Н.Н. Муравьев-Карский)."…Меня отбросили назад, в комнату, где я увидел 17 тел моих товарищей, вытянутых на полу. Левая сторона груди посланника была насквозь проткнута саблей, и мне показали борца, состоявшего в услужении у одного из жителей Тегерана, человека атлетического телосложения и огромной силы, который якобы нанес ему этот удар. У ног Грибоедова испускал последние вздохи казачий урядник, который с примерным самоотвержением до последней минуты защищал его своим телом" ("Реляция").

Гибель Грибоедова, встретившего опасность, как солдат, с оружием в руках, действительно была героической. Как писал Пушкин, "самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна".

7. Справедливости ради следует сказать, что при начале возмущения посланниками шаха были сделаны робкие попытки уговорить нападавших остановиться. Прибыли даже принцы Али-шах и Имам-Верди-Мирза, но им пришлось позаботиться о собственной безопасности и скрыться. А где же были войска шаха, которые должны были защитить миссию? Они появились только после того, как все было кончено. Как сообщал Мальцов, "в это время пришел присланный от шаха майор Хадибек с сотнею сарбазов, но у сего вспомогательного войска не было патронов; оно имело приказание против вооруженной свирепствующей черни употребить одно красноречие, а не штыки и потому было спокойным свидетелем неистовств". Причем эти солдаты сами участвовали в грабеже и мародерстве. Как продолжал Мальцов, "начался грабеж: я видел, как персияне выносили на двор добычу и с криком и дракою делили оную между собою. Деньги, бумаги, журналы миссии — все было разграблено (я полагаю, что бумаги находятся в руках у персидского министерства)".

Показательно, что никакие бумаги так никогда и не были возвращены представителям России. И не может ли быть так, что дипломатические документы, а то и неизвестные до сих пор творения Грибоедова хранятся до сих пор в тайных архивах английских спецслужб или иранских хранилищах?

8. Неподалеку от русской миссии располагалось английское посольство, и в нем произошел весьма показательный инцидент. Согласно "Реляции", "план истребления был выполнен настолько хорошо, что народ ворвался даже в передний двор британского посольства и вырезал семь или восемь человек русских, проживающих при конюшнях, после чего завладел всеми лошадьми, принадлежавшими посланнику". Исследователь Уотсон в своей "Истории Персии" подчеркивал, что нападавшие на английскую миссию не причинили ни малейшего ущерба чему-либо из британского имущества. "Разъяренная толпа не нанесла ни малейшего ущерба чему-либо, являвшемуся британской собственностью", — отмечал также Джон Макнил. Можно ли вообще представить себе, чтобы фанатики во время резни отличали бы "дружественное" — британское от "враждебного" — русского, если бы среди них не было провокаторов и вожаков с весьма определенными задачами.

9. Далее вакханалия продолжалась. В "Реляции" об этом сообщалось следующее: "Впоследствии я узнал от моих слуг, что изуродованный труп Мирзы-Якуба таскали по всему городу и бросили, наконец, в глубокую канаву. Так же поступили и с другим трупом, который сочли за труп Грибоедова. Привязав к ногам его веревку, злодеи поволокли его по главным улицам и базарам Тегерана с криками:

— Дорогу, дорогу русскому посланнику, который отправляется к шаху!..

Из русского посольства погибло 44 человека (по свидетельству Мальцова — 37 человек. — С.Д.). После некоторых поисков перед окном помещения, занимаемого Грибоедовым, в груде трупов нашли и его тело; я заметил с большим удовлетворением, что оно не подверглось осквернению. Последний долг печальным его останкам был отдан духовенством армянской церкви, где было выставлено его тело, а прочих несчастных его товарищей похоронили в глубоком рву за стенами города".

Вместе с Грибоедовым погибли второй секретарь миссии К.Ф. Аделунг, врач Мальберг, переводчик штабс-капитан Шахназаров (Мирза-Нарриман), переводчик при Мальцове П. Калатозов (Калатозишвили), переводчик Соломон Медиков, чиновник "для разных поручений" Соломон Кобулов (Кобулашвили), заведующий прислугой Рустам-бек, казначей Дадаш-бек (Василий Дадашев), курьеры Исаак Саркисов, Хачатур Шахназаров, Симеон Шахнулов, слуги Грибоедова Александр Грибов и Семен Захаров и многие другие. Осаждавшие посольство потеряли, по разным данным, от 19 до 27 человек.

Получается, что целью резни в Тегеране было именно уничтожение, причем поголовное, всех членов русской миссии. Кто же был подстрекателем и сценаристом такой кровавой драмы? Думается, что все детали и пружины трагедии мы не узнаем уже никогда, ведь разоблачающие заговорщиков документы давно уничтожены. Однако можно с уверенностью сказать, что роковую роль в трагедии сыграло совпадение антирусских интересов и задач у нескольких игроков этой драмы.

0

14

АНГЛИЙСКИЙ СЛЕД

Прежде всего следует обратиться к роли в роковых событиях английских дипломатов, которые, теряя свое влияние в условиях роста могущества России на Востоке, всячески стремились рассорить Россию и Персию, вплоть до разрыва действующих договоров и даже возобновления между ними военных действий (вспомним, что английские инструкторы состояли при персидском войске во время Русско-персидской войны 1804–1813 гг. и что активная роль Британии в развязывании следующей русско-персидской войны 1826–1828 гг. также не являлась большой тайной). Английские историки обычно отрицают причастность своих соотечественников к тегеранским событиям, ссылаясь на дружеские отношения Грибоедова и английского посла Джона Макдональда, как бы забывая о действиях группировки авантюриста Генри Уилл ока и Джона Макнила, представлявшей интересы агрессивно настроенных кругов английской аристократии и Ост-Индской компании.

В начале 1828 г. новым премьер-министром Великобритании стал герцог Веллингтон, взявший в тот период курс на конфронтацию с Россией. Этот победитель Наполеона при Ватерлоо, проявивший себя ранее в кровопролитных битвах на службе Ост-Индской компании и завоевавший для нее половину Индии, требовал от своих дипломатов и разведчиков вновь стравить Персию с Россией. В середине 1828 г. в Англии началась настоящая истерия, связанная с тем, что русские дошли уже до Аракса и что они вот-вот сделают бросок до Инда. 2 октября 1828 г. Веллингтон записал в своем дневнике: "Мы не можем больше сотрудничать с Россией, мы выступим против и развяжем себе руки. Так или иначе… мы должны избавиться от России". Еще более откровенно высказывался занимавший второе по статусу место в иерархии английской власти после премьер-министра лорд-хранитель тайной печати Элленборо: "Наша политика и в Европе и в Азии должна преследовать единую цель — всячески ограничивать русское влияние… В Персии, как и везде, необходимо создать предпосылки, чтобы при первой необходимости начать широкую вооруженную борьбу против России". 30 октября 1828 г. в своем дневнике Элленборо ставил следующую задачу: "Как только русские присоединят Хивинское ханство, мы должны оккупировать Лахор и Кабул. Ведь не на берегах же Инда встречать врага…"

Можно представить себе какие указания давали своим дипломатическим и разведывательным службам такие русофобски настроенные правители Великобритании, продолжавшие свою антирусскую Большую игру на Востоке еще многие десятилетия (вспомним хотя бы поднаготную Крымской войны!). И что в такой зловещей игре стоила жизнь каких-то там русских дипломатов, особенно в руках таких деятелей, как Г. Уиллок, которого даже его начальник Макдональд называл "бессовестным интриганом", лживым и вероломным: "…Не в его характере делать что-либо открыто и прямо, как подобает человеку благородному… Я мог бы предать гласности такие дела его здесь, в Персии, что его прокляли бы до конца дней…" Очень важно, что эти слова были написаны английским посланником генерал-губернатору Бомбея Дж. Малькольму уже после гибели Грибоедова в июле 1829 г., и не содержится ли в них признание Макдональда о том, что он знал правду о роли Уиллока в тегеранской трагедии? Упомянем здесь, что Уиллок, возведенный королем Великобритании в рыцарское достоинство еще в 1827 г., не раз получал от английского правительства тайные директивы и делал все, чтобы отстранить от власти посланника Макдональда и занять пост поверенного в делах в Персии, о чем прекрасно знал Грибоедов. Уиллоку с помощью любых провокаций нужно было разбить мирный альянс Грибоедова и Макдональда, чтобы всячески обострить русско-персидские отношения.

Уиллоку активно помогал не менее зловещий противник России врач Джон Макнил, который благодаря своим связям с Фетх-Али-шахом и его женой, по признанию многих, "стал самым влиятельным лицом во всей Персии" (именно он будет назначен позднее послом Великобритании в этой стране, и не в награду ли за свершенное в 1829 г.?). Прибегая к весьма эффективной "гаремной дипломатии", Макнил установил прекрасные отношения с очень влиятельными при дворе шаха евнухами гарема — первым из них — Манучер-ханом и вторым, ведавшим финансами гарема, — злополучным Мирзой-Якубом.

Русский писатель Д.Л. Мордовцев в своем романе "Железом и кровью" выдвинул весьма правдоподобную версию, согласно которой "заговорщики, воспользовавшись несчастной судьбой Мирзы-Якуба, спровоцировали его уход под защиту русского посла, чтобы поставить Грибоедова в безвыходное положение и покончить с ним". Вероятнее всего, Мордовцеву была известна книга английского дипломата Дж-Э. Александера "Путешествие из Индии в Англию", изданная в Лондоне в 1827 г., еще до смерти Грибоедова, в которой утверждалось, что Мирза-Якуб был тесно связан с английскими резидентами в Персии. Там, например, рассказывалось о том, что в 1826 г. в Бушире Мирза-Якуб обедал вместе с английскими офицерами у консула Великобритании Стэннеса, а позднее встречался в Ширазе с английскими дипломатами Уиллоком и Кэмпбеллом.

Именно Мирза-Якуб сыграл самую роковую роль в цепи тегеранских событий, когда за несколько дней до отъезда Грибоедова явился к нему с просьбой об убежище, чем спровоцировал в итоге нападение на посольство. Побудительные мотивы такого поведения евнуха до сих пор неясны: действовал ли он на свой страх и риск? заставили ли его пойти на такой шаг? не согласился ли он добровольно разыграть согласованный с англичанами сценарий, ожидая каких-либо благ в будущем? не обманули ли его в итоге беспринципные английские резиденты? Немаловажно еще раз подчеркнуть, что Грибоедов не хотел принимать евнуха и предпринимал различные усилия, чтобы отговорить его от отъезда из Персии, а сам евнух, по свидетельству Мальцева, для того, чтобы остаться в русской миссии, раздавал взятки тем ее членам, которые, по его мнению, имели влияние на министра-поэта. Не правда ли, странное поведение человека, много лет назад принявшего мусульманство и вдруг захотевшего, отказавшись от своего привилегированного положения, вернуться на родину, в армянские земли?

Полную правду, наверное, не дано будет узнать никогда и никому, но то, что действия евнуха направлялись группировкой Уиллока — Макнила, можно утверждать с высокой долей вероятности (см. об этом подробнее: Попова О. Грибоедов — дипломат. М., 1964; Аринштейн Л. С секундантами и без… Убийства, которые потрясли Россию. Грибоедов. Пушкин. Лермонтов. М., 2010).

И, конечно, является весьма спорным широко распространенное объяснение непричастности англичан к трагедии в Тегеране тем, что непосредственно в ее дни в столице Персии якобы не было никого из руководителей британской миссии. Не являлось ли это отсутствие, наоборот, неудачной попыткой создать себе алиби? Неужели многолетние связи братьев Уиллоков, а также доктора Макнила в столице и гареме шаха не позволили бы им искусно разыграть заранее спланированную партию? И кто же это был такой могущественный, что почта все письма Грибоедова и его сотрудников из Тегерана в Тавриз были тогда перехвачены и не дошли до адресатов? Еще в 1805 г. англичане попросту отравили мешавшего им французского посланника в Иране Ромье, и хотя доказать это в то время никому не удалось, пересуды в обществе открыто обвиняли английскую сторону. А еще раньше, в 1802 г., как будто бы случайно, в Индии был убит иранский посланник…

Слухи о том, что нападение на русское посольство спровоцировано англичанами, распространились сразу же после трагедии. Комендант крепости Шуша майор Калачевский уже 27 февраля 1829 г. докладывал начальству: "…Мнение основательных в Персии людей то, что происшествие сие случилось… не без участия англичан". А генерал Паскевич писал Нессельроде в июле того же года, что подобные слухи распространились "в Тавризе, Баязете, Тегеране, Нахичевани и Казвине… Они ходили всюду по всем базарам… и все они были согласны в том, что причины пагубного события были далеко не безызвестны англичанам и что они старались обострить враждебное нам настроение умов в Персии".

0

15


ТАЙНЫ ПЕРСИДСКОГО ДВОРА

Помимо англичан свои интересы в разыгравшейся драме пытался соблюсти и тегеранский двор. Самому Фетх-Али-шаху. помимо решения вопроса с Мирза-Якубом, было крайне выгодно, воспользовавшись ситуацией русско-турецкой войны, попытаться пересмотреть так или иначе условия Туркманчайского договора, в первую очередь прекратить выплаты слишком обременительной контрибуции и как будто бы чужими руками отомстить одному из главных действующих лиц последней войны с Россией — Грибоедову. К провокационному мятежу призывал и министр иностранных дел Персии мирза Абуль-Гасан-хан.

О коварстве восточных правителей того периода свидетельствуют многие факты истории. К примеру, вопиющий характер имела гибель 8 февраля 1806 г. в ходе русско-персидской войны генерала от инфантерии князя П.Д. Цицианова, который был предательски убит во время переговоров с бакинским, подвассальным Персии, ханом Гусейн-Кули.

А какова история царского посланника в Персии генерал-майора А.С. Меншикова, который в начале 1826 г. был отправлен в Персию для решения пограничных вопросов? В Тавризе за ним была установлена слежка, все его письма в Россию перехватывались, он стал ощущать себя пленником и, почувствовав смертельную опасность в ходе начинавшейся агрессии Персии против России, бежал в Эривань. Затем, по дороге в лагерь Ермолова, он чудом избежал нападения на него персидских военных, изменив маршрут следования. А в это время в Тавризе русское посольство было арестовано в полном составе. Получается, что трагедии, подобные грибоедовской, были тогда на Востоке не так уж и редки. И совсем не случайно сам поэт однажды сетовал, что ему суждено было попасть в Персию, "в центр застоя, самоуправста и фанатизма".

В письме к английскому посланнику в Персии Макдональду в начале марта 1829 г. Фетх-Али-шах, прося поддержки у британского правительства в сложившейся конфликтной ситуации с Россией, всю вину на трагедию возложил на Грибоедова, который "в сложной обстановке, возникшей вследствие отказа удовлетворить требование о возвращении пленных… оказался предрасположенным прислушаться к злонамеренным советам и приступил черту благоразумия", а также на "жителей города, оказавшихся не в состоянии владеть собою". Никакой своей вины он вообще не признавал.

Активным противником Грибоедова выступил и первый министр Персии Аллаяр-хан, и дело здесь было не только в желании вернуть в гарем двух женщин-пленниц и отомстить за позор своего пленения, но и в желании, отстранив от дел Грибоедова, ослабить тем самым Аббас-Мирзу, наследника престола, который надеялся на поддержку России в борьбе да трон и опирался на содействие Грибоедова.

Духовные же мусульманские лидеры Персии видели в разгроме русской миссии реальный шанс разжечь антирусские настроения и усилить свое политическое влияние в Тегеране в условиях редкого падения авторитета шаха, который после проигранной войны с Россией окапался объектом критики. Фетх-Али-шах окапался в итоге не в состоянии контролировать самые оголтелые элементы и подстроился иод кровожадные устремления экстрем истов.

И, наконец, в том, чтобы рассорить Персию и Россию, отвлечь внимание и силы последней от русско-турецкой воины, был кровно заинтересован султан Турции и его ставленники, также имевшие определенное влияние в Тегеране.

М.Я. фон Фок, возглавлявший российский сыск и весьма осведомленный, писал о тегеранской трагедии: "Один друг Грибоедова, пред которым сей последний не имел ничего тайного и поверял все свои мысли и чувства, часто с ним разговаривал о делах персидских, и вот что он слышал от Грибоедова пред его отъездом. Против Аббас-Мирзы есть сильная партия при дворе, которая хотела бы удалить его от наследства престола. Эта партия боится, чтоб Россия не покровительствовала Аббас-Мирзе, и потому старалась и будет стараться всегда очернять его пред российским двором. Назначение в Персию посланником приятеля Аббас-Мирзы или, по крайней мере, человека, который знает все интриги двора, не могло быть приятным этой партии, и она будет стараться по возможности вредить послу… Один член английского посольства в Персии, выехавший почти в одно время с Грибоедовым из Петербурга (это был Джон Кэмпбелл, секретарь английской миссии в Тавризе. — С.Д.), говорил ему в присутствии друга: "Берегитесь! вам не простят Туркманчайского мира!" И так многие заключают, что Грибоедов есть жертва политической интриги".

С февраля 1829 г. письма и донесения от Грибоедова стали приходить в Тифлис все реже, и там не знали, чем объяснить такое молчание. Совершенно очевидно, что почти все письма из Тегерана накануне спланированного разгрома русской миссии перехватывались персидской стороной, и поэтому мы не знаем, что сообщал начальству Грибоедов накануне трагедии. Вскоре стали проникать смутные слухи о гибели в Тегеране всей миссии. Первым официальным подтверждением этих слухов стало сообщение генерального консула в Тавризе Амбургера: "Сегодня утром прибыл сюда человек Мирза-Муса-хана, который привез более подробные известия из Тегерана о случившемся там ужасном происшествии. Кажется, что духовенство тегеранское было главною причиною возмущения, соделавшего нашего министра жертвою ожесточенной черни, ибо в главной мечети провозглашали сбор правоверных. Злополучный Александр Сергеевич сделался жертвою своей храбрости".

В те дни ожидалось все, что угодно, вплоть до нового вторжения персидских войск. Как утверждал Муравьев-Карский, согласно "получаемым сведениям известно было, что персидские войска собирались около Тавриза. Многие говорили, что мера сия была только предостерегательная на случай вторжения наших войск; но не менее того брожение умов в Персии было чрезвычайное: хотели возобновить войну с Россиею, полагаясь на то, что мы были заняты войною с Турциею. И в самом деле, обстоятельства наши в Грузии в таком разе были бы несколько затруднительны; но с обеих сторон остались в покое. Нас точно занимала турецкая война, а персияне еще не забыли прошедших побед наших. Мы требовали выдачи виновников в смерти нашего посланника; нам обещались их выдать, но не выдавали и, наконец, не выдали".

Выживший во время трагедии с помощью подкупа нескольких персов Мальцов, которого потом многие обвиняли в трусости и предательстве, находясь под арестом в шахском дворце и боясь смерти, стал свидетелем постыдных картин, когда посланные шахом визири выказывали ему фальшивое "отчаяние шаха и собственную свою горесть". "Какой позор целому Ирану, что скажет император!" — говорили они. Позднее Мальцов с конвоем был доставлен до границы и передан российской стороне.

0

16

ВЕЛИКАЯ ЛЮБОВЬ "ЧЕРНОЙ РОЗЫ ТИФЛИСА"

Когда до Тавриза дошли сведения о тегеранской трагедии, было решено не сообщать о ней Нине, путем уговоров ее удалось убедить в том, что Грибоедов не пишет ей только по причинам своей занятости и что он просил ее вернуться в Тифлис. Князь Чавчавадзе хотел сам съездить за дочерью в Тавриз, но, получив отказ Паскевича, послам туда своего племянника Романа Чавчавадзе.

13 февраля Нина выехала в Тифлис, где продолжала тревожиться о судьбе Грибоедова. Однажды к ней заехала жена Паскевича — двоюродная сестра Грибоедова, заговорила об Александре Сергеевиче, запуталась в объяснениях, расплакалась и всё открыла. С Ниной сделалась истерика, и на другой день она преждевременно разрешилась. В своем письме к госпоже Макдональд 22 апреля 1829 г. Нина сама рассказала об этом: "Через несколько дней после моего приезда, тяжелых дней, проведенных в борьбе с тоской, охватившей меня, в борьбе с неясной тревогой и мрачными предчувствиями, все более раздиравшими меня, было решено, что лучше сразу сорвать покрывало, чем скрывать от меня ужасную правду. Свыше моих сил пересказывать вам все то, что я перенесла; я взываю к вашему сердцу любящей супруги, чтобы вы смогли оценить мою скорбь, я уверена, что вы поймете меня: мое здоровье не могло противостоять этому ужасному удару. Переворот, происшедший во всем моем существе, приблизил минуту моего избавления. Опустошенная душевными страданиями более, нежели страданиями физическими, лишь через несколько дней я смогла принять новый удар, который мне готовила судьба: мой бедный ребенок прожил только час, а потом соединился со своим несчастным отцом — в мире, где, я надеюсь, будут оценены и их достоинства, и их жестокие страдания. Однако его успели окрестить, ему дали имя Александр в честь его бедного отца".

Что тут добавить: трагическая судьба не подарила великому поэту и его жене сына, но она сохранила истинную любовь Нины Грибоедовой. Всю свою жизнь она оставалась верна памяти мужа, посвятила себя родным и их детям, занималась благотворительностью и была воспета за свои выдающиеся качества доброты и чести многими русскими и грузинскими поэтами и прозаиками. После трагедии по высочайшему повелению кроме единовременного пособия в 30 тысяч рублей Нине была назначена пенсия в пять тысяч рублей, впоследствии ещё более увеличенная. По свидетельству К. А. Бороздина, "до супружества сестры своей, Екатерины Александровны, вышедшей замуж за владетеля Мингрелии, Давида Дадиани, она выезжала с нею в свет; затем воспитывала меньшую сестру Софью Александровну, впоследствии баронессу Николаи; а когда у брата ее Давида стали подрастать дети, она взяла к себе на воспитание третью дочь его Елену, чрезвычайно слабую и болезненную девочку, и с нею не расставалась до своей кончины… Нина Александровна везде была необходима: и в доме отца в Тифлисе, и в доме брата в Кахетии, и в доме сестры, княгини Дадиани, в Мингрелии. То был ангел-хранитель всего семейства, а в то же время и существо, которому поклонялись все служившие тогда на Кавказе, начиная от главноуправлявших и наместников до самых маленьких чинов". Однажды, когда жена и дети брата Давида попали в плен к имаму Шамилю, который требовал за них огромный выкуп, Нина, не задумываясь, отдала ему все, что у нее было, испросив себе пенсию на 5 лет вперед.

К вдове несколько раз сватались: и любивший её полковник Н.Д. Сенявин, и гражданский губернатор Тифлиса П.Д. Завилейский, и известный грузинский поэт Г. Орбелиани, но она была тверда в своей негасимой любви, почти каждый день, пока позволяли силы, поднимаясь к могиле мужа. За красоту и постоянный траурный облик ее часто называли "черной розой Тифлиса". И как тут не вспомнить строки из лермонтовского "Демона", которые поэт вложил в уста героини поэмы Тамары: "Долго Нина предавалась печали".

С Ниной Грибоедовой встречались в Тифлисе многие известные люди и деятели культуры. А.С. Пушкин, побывавший в Тифлисе дважды во время своего путешествия в Эрзерум, посетил свежую могилу Грибоедова, который был похоронен всего лишь полмесяца назад. По воспоминаниям Н.Б. Потокско-го, перед могилой "Александр Сергеевич преклонил колени и долго стоял, наклонив голову, а когда поднялся, на глазах были заметны слезы". Сказано скупо, но мы можем представить себе, какие чувства обуревали поэта в этот миг прощания и преклонения перед другом. Загадкой является то, что в своих записках Пушкин не упомянул о своей встрече в Тифлисе ни со вдовой Грибоедова, ни с ее отцом. По-видимому, эти встречи тогда все-таки состоялись, но поэт не мог упомянуть о них в 1835 г., когда публиковались очерки, так как Чавчавадзе с группой его единомышленников был обвинен в 1832 г. в антиправительственном заговоре, осужден и отбывал наказание.

Однако точно известно, что в Цинандали побывал брат поэта Лев Пушкин. В письме его отца Сергея Львовича от 9 июля 1835 г. сообщалось: "Лев… по-прежнему восторгается Тифлисом и Кавказом, называя этот край земным раем. Объехал Леон всю Грузию и провел 15 дней в деревне у вдовы несчастного Грибоедова, да, смешно сказать, железное сердце храброго капитана не осталось чуждо поэзии: Леон нам пишет, что считает эти 15 дней самыми счастливыми днями своей жизни, очарован умом и любезностью жены своего покойного друга; и опять туда поедет…"

Нина Грибоедова была не лишена литературного таланта, о чем может свидетельствовать хотя бы эпитафия на памятнике ее мужу, а также вот эти приписываемые ей молвой строки:
Напрасно женихи толпою Спешат сюда из дальних мест… Немало в Грузии невест; Но мне не быть ничьей женою!

Не исключено, что эти строки могли появиться под влиянием встречи Нины с М.Ю. Лермонтовым, который в 1837 г., служа на Кавказе, прибыл в Тифлис вместе со ссыльным декабристом А.И. Одоевским. Первым делом они отправились в монастырь Святого Давида, где преклонили свои колени перед могилой Грибоедова. Лермонтов снова задумался тогда о том, какую завидную участь пережил Грибоедов, погибший геройски, с саблей в руке, сражаясь с яростной толпой и выполняя свой долг. А теперь он лежит здесь в горах, над восточным городом, где живет преданная и любящая его вдова — дочь Востока. Ей ещё только двадцать пять лет, хотя Грибоедов погиб уже восемь лет назад. И скоро её можно будет увидеть…

Друзья в тот же день посетили дом Чавчавадзе, где были приняты по-родственному и где были потрясены красотой и одновременно неизгладимой печалью Нины. Потом они бывали в гостях у Чавчавадзе ежедневно. Лермонтов чуть не влюбился в сестру Нины Екатерину, постоянно делал зарисовки в разных местах Тифлиса, ещё и ещё раз размышляя над судьбой Грибоедова. Именно тогда у поэта родился не осуществленный замысел написать роман о жизни Грибоедова, он расспрашивал о нём всех, кто его знал, и начал мечтать о том, как, выйдя в отставку, обязательно посетит Персию, увидит Тегеран, выучит персидский и арабский языки, а может быть, и побывает в Мекке. Но судьба подарила ему лишь поездку по Азербайджану и совсем недолгий срок жизни.

Со вдовой Грибоедова не без причины связывают возникновение лермонтовского шедевра — стихотворения "Кинжал". Как воспоминал Р.Н. Николадзе, Нина была тронута вниманием к ней Лермонтова и Одоевского и в знак благодарности решила подарить каждому из них по кинжалу из коллекции своего мужа и отца в качестве "символа верности и долгу, чести, дружбе, светлому делу своих друзей по оружию и по лире". Лермонтов так взволновался подарком, что уже наследующий день написал стихотворение "Кинжал" с известной клятвой:
Люблю тебя, булатный мой кинжал, Товарищ светлый и холодный. Задумчивый грузин на месть тебя ковал, На грозный бой точил черкес свободный. Лилейная рука тебя мне поднесла В знак памяти, в минуту расставанья, И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла, Но светлая слеза — жемчужина страданья… Ты дан мне в спутники, любви залог немой, И страннику в тебе пример не бесполезный: Да, я не изменюсь и буду тверд душой, Как ты, как ты, мой друг железный.

В 1856 г, Нина и её сестра Екатерина были приглашены на коронацию императора Александра II и прожили в Москве и Петербурге почти целый год. При этом в Москве, в Малом театре, специально для вдовы поэта поставили "Горе от ума". В июне 1857 г. Нина вернулась в Тифлис, где ее уже поджидала… смерть, и "пришла" она вновь из Персии: летом этого года в столице началась эпидемия холеры, которая распространилась на Грузию именно со стороны персидской границы. Нина, несмотря на уговоры покинуть город, осталась в нем, начала ухаживать за своими больными родственниками и заразилась сама. Умерла она 25 июня 1857 г., пережив своего мужа на 28 с половиной лет… Ее душа улетела к любимому за земные пределы, а на Святой горе осталась скорбная бронзовая фигура женщины, вечно оплакивающей своего возлюбленного: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!"

В 1879 г. поэт Яков Полонский посвятил памяти Нины Грибоедовой небольшую поэму, которую закончил словами:
…Там, в тёмном гроте — мавзолей, И — скромный дар вдовы — Лампадка светит в полутьме, Чтоб прочитали вы Ту надпись и чтоб вам она Напомнила сама — Два горя: горе от любви И горе от ума.

0

17

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ЖИЗНИ: ОТ ТЕГЕРАНА ДО МТАЦМИНДЫ

Тяжело переживала в 1829 г. смерть сына и мать Грибоедова. Как свидетельствовал В.Л. Пушкин 28 марта того же года, "на этих днях объявили матери Грибоедова о кончине ее сына. Она в отчаянии и рвет на себе волосы и кричит, что гораздо бы лучше было, если б умерла у нее ее дочь".

А тем временем началось последнее "персидское хождение" бренных останков поэта-странника. Спустя неделю после убийства власти Тегерана послали людей раскопать яму за городом, куда были свезены ранее погибшие, и найти там труп Грибоедова, чтобы перезахоронить его в ограде армянской церкви на случай, если русское правительство потребует выдачи тела (трупы других членов миссии перезахоронили из загородной ямы в общую могилу в ограде армянской церкви в шах-абдул-азимском квартале Тегерана только в 1836 г.). Обезображенный труп Грибоедова был узнан лишь по сведенному мизинцу на руке — от раны, полученной на дуэли с А.И. Якубовичем в 1819 г. А еще через две недели труп поэта был отправлен в Тавриз. Как рассказывал Шермазанян, "наполнили два мешка соломою, навьючили ими лошадь, а труп, уложенный в гроб, поместили посередине этих мешков, так как одним только гробом нельзя было удобно нагрузить лошадь".

В начале апреля траурная процессия достигла Тавриза, о чем Амбургер сообщал в своем донесении: "Тело несчастного Александра Сергеевича точно прибыло в Тавриз… Гроб, содержащий в себе тело полномочного нашего министра, сколочен из простых досок и покрыт куском черного бархата; кажется, также не приняты никакие меры для сохранения тела его. Напротив того, — тела матери Манучар-хана и князя Меликова, которые также прибыли в Тавриз вместе с телом министра нашего, хранятся в прекрасных гробах, обитых красным бархатом и обшитых золотыми галунами. Также тела оных бальзамированы".

Печальная процессия подошла к границам России лишь к концу апреля. 1 мая гроб был переправлен через Аракс и торжественно встречен войском и духовенством. В Нахичевани, вследствие того, что тело было изуродовано до неузнаваемости, гроб законопатили и залили нефтью. Далее он сопровождался командой во главе с прапорщиком Тифлисского пехотного палка Макаровым. 11 июня скорбную процессию в горах около Гергер встретил А.С. Пушкин. В своем "Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года" он писал: "Отдохнув несколько минут, я пустился далее и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. "Откуда вы?" — спросил я их. "Из Тегерана". — "Что вы везете?" — "Грибоеда". Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис".

Эта мистическая встреча, которая, по мнению некоторых исследователей, была вообще художественным вымыслом поэта, состоялась почти ровно через год после того, как Пушкин расстался с Грибоедовым "в Петербурге, перед отъездом его в Персию" в начале июня 1828 г. Какие же причудливые повороты и зигзаги могут совершать судьбы великих людей, соединяя их каким-то потаенным смыслом даже после смерти. Ведь рвавшийся на войну и Кавказ Пушкин, пожалуй, не случайно оказался в том самом месте, фактически приняв от Грибоедова тяжкую эстафету не только "одного из первых поэтов России", но и деятеля-патриота, отдавшего все свои силы служению Родине. Восторженные слова Пушкина о "персидском страннике" и дальнейшая трагическая судьба самого "солнца русской поэзии" подтверждают это лучшим образом…

Наконец, 17 июля, почти через полгода после трагедии, тело поэта было привезено в Сионский кафедральный собор Тифлиса, где за 11 месяцев до этого, 22 августа 1828 г., произошло венчание Грибоедова и Нины Чавчавадзе. Побывав в Сионском соборе, почти не изменившемся с тех пор, я живо представлял себе, как в одном и том же месте произошли с разницей меньше года такие полярные события в жизни поэта, как венчание и отпевание, обретение счастья и минуты скорби. И вновь был удивлен тому, что память об этих событиях почти отсутствует у нынешних тбилисцев…

На следующий день, 18 июля 1829 г., гроб с останками поэта был погребен, как вспоминал Муравьев-Карский, "с иадлсжа-щею почестью у монастыря Святого Давыда, построенного на горе за домом нашим. Вдова и все родственники ее, а также и наши, провожали гроб; многочисленная толпа тифлисских жителей, собравшаяся без приглашения, следовала за печальным шествием. Там построили арку, которая видна из всего города. Грибоедов любил картинное место сие и часто говорил, что ему там бы хотелось быть похоронену. Нина осталась печальна, скрывала грусть свою и тем более вселяла к себе участия…".

В июле 2014 г., продолжая после нескольких посещений Ирана свое исследование неизвестных страниц жизни Александра Грибоедова, я отправился в Тбилиси, где первым делом поднялся на гору Мтацминда (по-грузински, Святая гора) — гору Триалетского хребта высотой 740 метров, которая господствует над Тбилиси и является символом города, легендарным местом упокоения Грибоедова и его супруги. Было раннее утро, город еще только просыпался, и у меня вызвал неподдельное удивление его изумительный вид со Святой горы, которая была названа так в честь прибывшего сюда еще в VI веке из Антиохии сирийского монаха Давида Гареджийского, одного из основателей грузинского монашества. Своими руками он сделал тогда в недрах скалы пещеру, в которой до сих пор течет целительный родник, называемый "Слезы Давида" и помогающий особенно часто женщинам, вымаливающим продолжение потомства.

Позднее около пещеры Давида появился древний храм и монастырь, который, просуществовав несколько веков, пришел в запустение. В XIX в. на его месте была построена новая церковь Святого Давида (Мама-Давити), которая потом еще перестраивалась. Грибоедов очень любил это место, где в пору его пребывания в Тифлисе стояла лишь небольшая часовня. Он называл его "пиитической принадлежностью Тифлиса" и не случайно попросил как-то жену похоронить его именно на Святой горе. Он был погребен здесь 18 июля 1829 г., а надгробный памятник ему появился хлопотами вдовы лишь после 1837 г. С 1929 г., со столетия гибели поэта, немного выше его могилы и захороненной рядом жены, вокруг церкви стал развиваться пантеон захоронений выдающихся деятелей Грузии. На вершине Мтацминды находится сейчас телебашня высотой 277,4 м и парк с фуникулером.

Грот с захоронением и известным надгробным памятником работы скульптора В. Демут-Малиновского расположен чуть ниже самого монастыря, он считается частью устроенного здесь пантеона общественных деятелей и писателей Грузии, и мне удалось договориться с его хранителем открыть грот. При осмотре грота меня ждало открытие: там не оказалось (как это утверждалось в некоторых источниках) захоронения сына Грибоедова. Слева от Н. Чавчавадзе была похоронена в 1864 г. под маленьким надгробным камнем Нина Николаи, дочь А.П. Николаи, начальника Главного управления кавказского наместника, ставшего позднее ненадолго министром народного просвещения России, а справа от Грибоедова — Николай Астафьев, сын жившего тогда в Тифлисе героя войны с Турцией 1877–1878 гг., в будущем генерал-майора, Николая Алексеевича Астафьева, умерший в 1875 г. также в младенческом возрасте.

Сам же памятник на черного мрамора с бронзовым крестом и распятием действительно впечатляет: и фигурой коленопреклоненной плачущей женщины, рядом с которой лежит книга "Горе от ума"; и барельефом писателя на пьедестале памятника с выбитыми словами: "Александр Сергеевич Грибоедов, родился в 1795 году, генваря 4 дня, убит в Тегеране в 1829 году, генвари 30 дня"; и одной ив самых известных в мире надписей-эпитафий: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя! Незабвенному, его Нина".

То, что Грибоедов с супругой упокоились именно в Тбилиси, на мой взгляд, весьма знаменательно: во-первых, поят, проживший в Грузии за несколько своих приездов в целом около трех лет (начиная с 21 октября 1818 г. по 9 сентября 1828 г.), очень ее любил, считая своим новым родным домом и желая встретить там, "в Цинондалах", свою старость, во-вторых, он, как дипломат и государственный деятель, внес весомый вклад не только в освобождение народов Кавказа и Закавказья из-под диктата Турции и Персии, но и в конкретное развитие столицы Грузии, в-третьих, вечное соединение "после жизни" ярких представителей двух народов знаменует собой залог того, что узы, связывающие эти народы, нерасторжимы.

Я был настолько потрясен увиденным на Святой горе, что не мог не поддаться поэтическому настроению, написав стихотворение "Мтацминда":
Кривые улочки Тбилиси От вод недвижимых Куры Бегут в заоблачные выси, К подножию Святой горы, Горы, где жил в своей пещере Монах из Сирии Давид, Родоначальник местной веры, Принесший монастырский быт. И в честь его вознёсся к небу На склоне лик монастыря, Где длится до сих пор молебен С хвалой Небесного Царя. А в монастырском тихом гроте Мятежный автор "Горя от ума" Нашел приют на повороте Дорог своих сквозь времена, Сквозь дали Грузии, Ирана, И всех иных кавказских стран… Поэта здесь затихла рана, Что смерть ему принес Иран, Иран — соперник величавый, Востока древнего оплот, Схлестнувшийся с российской славой На смерть саму, не на живот. И в этой схватке беспредельной Пал Грибоедов как посол, Который храбро в миг смертельный На казни эшафот взошел. Но не один он в мрачном гроте Нашёл пристанища приют, С ним рядом та, кто в ласке и заботе Любви своей явила труд. Ведь "черной розою Тбилиси" Её давно назвал народ За верность, что любовь возвысит До самых призрачных высот. "Ум и дела твои бессмертны, Но для чего тебя пережила…" Здесь и сегодня всем заметны Времен ушедших зеркала. Нино всё так же сберегает Живую память вдовию о том, Кто до сих пор по Персии гуляет Но возвращается к Святой горе потом. Мтацминда чудо-панораму Являет каждому, кому дано узреть Любви и долга истинную драму, Поправшую собою смерть.

Любопытно, что посетить Святую гору мне выпало в Вербное воскресенье, когда сотни тбилисцев по традиции поднимались в монастырь с веточками не вербы, а местного растения под названьем бза, и клали их к надгробию поэта и его супруги:
И любой, кто в монастырь приходит, На секунду голову склонит Пред могилами на входе, Где поэт с супругою лежит. Им, наверно, тоже воскресенье Что-то в мир иной передает. Ведь на свете вовсе нет забвенья, Если память сердце бережет. А с надгробий веточки свисают, Как весны и жизни торжество. Смерть, конечно, на земле бывает, Но не смерть важней всего. Главное — пройти свою дорогу, Как предписано твоей судьбой, И довериться в объятья Бога, Знающего путь дальнейший твой…

0

18


ПОСЛЕДНИЕ АКТЫ ДРАМЫ

Очень важно отметить, что в дни прощания с Грибоедовым происходили последние схватки злополучной для поэта русско-турецкой войны, завершившейся подписанием 2 сентября 1829 г. Андрианопольского мира, по которому Россия получила устье Дуная и восточное побережье Черного моря, а Греция, Молдавия и Валахия — фактическую независимость. Главное же заключалось в том, что Турция признала переход к России Грузии, Имеретин, Мингрелии, Гурии, а также Эриванского и Нахичеванского ханств. Можно сказать, что главное дело жизни Грибоедова-дипломата было тем самым завершено: почти 12-летняя служба поэта на дипломатическом поприще внесла свой весомый вклад в освобождение народов Кавказа и Закавказья из-под диктата Турции и Персии и включение их в состав

Российской империи. И чтобы сейчас пи кричали политические противники России в нынешних самостоятельных государствах, возникших в тех районах после распада СССР, Грибоедов был и остается героем, отдавшим свои труды и даже жизнь за благополучие кавказских и закавказских народов. В парламенте Грузни недавно прозвучали даже призывы о том, что русскому писателю Грибоедову не мес то в пантеоне общественных деятелей и писателей Грузни на Мтацминдской горе в Тбилиси и что "его деятельность не была связана с Грузией". Слава богу, зги призывы встретили пока отпор у здравомыслящих представителен грузинской интеллигенции…

Узнав о трагедии в Тегеране, царское правительство, занятое тогда войной с Турцией, посчитало возможным снести произошедшие события к случайности и потребовало со стороны Персии только извинительного письма шаха для императора, наказания виновных и искупительной миссии одного из "принцев крови" — сыновей Аббас-Мирзы. Согласившись в конце концов с этими требованиями, персы вспомнили об инциденте, произошедшем в 1802 г. в Бомбее, когда в случайной драке был убит сипаем персидский посол Хаджи-Халил-хан и когда англичане уладили конфликт, принеся извинения, оплатив убытки и сделав щедрые подарки.

По свидетельству Муравьева-Карского, лишь в мае 1829 г. в Тифлис прибыл седьмой сын Аббас-Мирзы шестнадцати летний Хосров-Мирза "без всяких наставлений от персидского двора и даже без позволения далее ехать. Паскевич отправил его почти насильно в Россию, против воли отца, а особливо деда его, с коими все велись переговоры, по предмету сему, и наконец, Хосров-Мирза получил уже в Царском Селе наставления от шаха относительно порученности, на него возлагаемой". 12 августа искупительная миссия была принята императором в Зимнем дворце. Хосров-Мирза зачитал послание шаха, а впоследствии передал его подарки, в том числе знаменитый алмаз "Шах" (88 1/2 карата), который был преподнесен не как дар за голову поэта, а как повод для облегчения финансового бремени шаха. Император в итоге простил 9-й курур и рассрочил выплату 10-го на пять лет, хотя в действительности тот вообще никогда не был выплачен. Получается, что шах добился все-таки, хотя и частично, того, чего хотел — сокращения выплат. Ссылаясь на военные действия с Турцией, Николай I не предъявил также никаких претензий к правительству Англии за провокационные действия его представителей в Тегеране, о которых он подробно узнал со слов прибывшего с принцем француза адъютант-капитана Б. Семино, жившего в Тегеране и имевшего аудиенцию у императора.

В письме, переданном императору Хосров-Мирзой, шах сетовал на "неумолимость судьбы" и внезапность мятежа черни, "несоблюдение обычаев которой со стороны посольской свиты и вызвало возмущение", сообщал, что всех замеченных в погроме он приказал казнить, наместника Тегерана за неприятие должных мер "удалить вовсе со службы", а ставшего главой мятежа верховного муллу Тегерана Мирзу-Месиха "сослать в один из отдаленных городов наших в заточение" (весьма показательно, что выслать его удалось только силой, сломив сильное сопротивление его сторонников). Аллаяр-хан был бит палками по пяткам. Фактически шах признавал вину своих сановников за трагедию в Тегеране, но это ничего не изменило. После зачитывания письма шаха, Николай I, подав руку принцу, заявил: "Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие". Когда же внук шаха на одной из аудиенций заговорил с императором о возможных территориальных уступках со стороны России, тот возразил: "Благодарите Бога, что моими войсками предводительствовал не Ермолов, они были бы непременно в Тегеране".

Путешествие в Россию Хосров-Мирзы со свитой в 57 человек, длившееся с 27 апреля 1829 по 31 января 1830 г. вообще вызывает много вопросов. Те почести и пышные церемонии, которые встречали принца во всех городах его следования, с выездами, приемами, обедами, балами, фейерверками и даже увековечиванием этих событий скульпторами и живописцами, как-то совсем не увязывались с той трагедией, которая случилась по вине персидской стороны в Тегеране. Уж слишком большие траты принесла русской казне так называемая "искупительная миссия", и не слишком ли мягко обошлись правители России с посланцем виновников трагедии? Однако какой-то высший суд все-таки вмешался в судьбы правителей Каджарской династии, виновных так или иначе, прямо или косвенно, в разгроме русской миссии. Осенью 1833 г. скончался Аббас-Мирза, а через год — его отец Фетх-Али-шах. В результате ожесточенной борьбы за трон победил старший сын Аббас-Мирзы от первой жены Мамед-Мирза, который приказал ослепить двух сыновей своего отца от другой жены, Джехангира и Хосрова-Мирзу, который 40 лет прожил слепым в ссылке. Вот такие нравы демонстрировали в те годы правители Персии, считавшие себя "не виновными" в жестокостях тегеранского разгрома.

Самое удивительное, что официальная точка зрения на катастрофу в Тегеране была установлена в России задолго до того, как были получены сколько-нибудь подробные о ней сведения. В отношении министра иностранных дел К.В. Нессельроде от 16 марта 1829 г. к командующему Кавказским корпусом Паскевичу указывалось: "Ужасное происшествие в Тегеране поразило нас до высочайшей степени. Отношение вашего Сиятельства ко мне по сему предмету Государь Император позволил читать с чувством живейшего прискорбия о бедственной участи стать внезапно постигшей Министра нашего в Персии и всю почти его свиту — сделавшихся жертвою неистовства тамошней черни. Достоинству России нанесен удар сильный, он должен быть торжественно изглажен и слиться с явным признанием верховной Персидской власти в совершенной ей невиновности по означенному случаю.

При сем горестном событии Его Величеству отрадна была бы уверенность, что шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведение свое с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской, а с другой стороны, известному фанатизму и необузданности сей самой черни, которая одна вынудила шаха и в 1826 г. начать с нами войну".

В записке Нессельроде к А.Х. Бенкендорфу от 23 марта также утверждалось: "Несмотря на несколько лет, проведенных в Тавризе, и беспрестанные столкновения с персами, он плохо узнал и плохо оценил народ, с которым имел дело". Эти же обвинения содержались и в письме Николая I к брату Константину в те же дни. Так родился и потом широко распространялся миф о непрофессионализме Грибоедова, ведь сомневаться в официальной трактовке событий впоследствии никому не дозволялось. За свою преданность и героизм Грибоедов получил в итоге черную неблагодарность и прямую клевету от представителей верховной власти, которые в России, к сожалению, слишком часто думают о своих "шкурных" интересах, боясь заслуженных обвинений, а лишь потом о благе Отечества.

Наконец-то в середине марта 1828 г. Нессельроде созрел до того, что предлагал ему Грибоедов, — разрешить Паскевичу по собственному усмотрению решить вопрос о вступлении Аббас-Мирзы в войну против Турции. Однако Паскевич сам не мог уже открыть "второй антитурецкий фронт". В своих записях он так ответил на собственный же вопрос о персиянах: "Нельзя ли ввести их в войну с турками, но Грибоедова нету, кто теперь может их заставить. Какие выгоды им предложить".

Паскевич, пожалуй, единственный из высокопоставленных деятелей того времени встал на защиту памяти Грибоедова. 28 февраля 1829 г. он получил от Дж. Макдональда письмо с разъяснением непричастности английской миссии к случившемуся инциденту и утверждением, что шах ни в коей мере не был виновен в возмущении, ведь даже шахская гвардия якобы тяжело пострадала от черни. Паскевич больше всего засомневался в отсутствии в трагических событиях английского следа: во всяком случае, писал он Нессельроде, "если персидские министры знали о готовившемся возмущении, то, несомненно, это было известно и английскому посольству, у которого весь Тегеран на откупу".

Паскевич был действительно взбешен и потрясен, он требовал расплаты виновных и ждал приезда Мальцова, желая заставить его пожалеть о спасенной им с помощью трусости жизни. Нессельроде просил Паскевича вести себя сдержанно, "беречь англичан и не давать веры слухам, которые распространяются про них". Паскевич же требовал прислать в Астрахань 10 тысяч солдат в подкрепление его армии для того, что надавить на Персию, и настаивал на вступлении ее в войну против Турции. И именно его резкое письмо-угроза Аббас-Мирзе, привезенное в Тавриз адъютантом князя Кудашевым, подействовало в итоге на Фетх-Али-шаха, который наказал, хотя и очень мягко, виновных в разгроме.

Процитируем это яркое письмо, чтобы почувствовать, что и после гибели Грибоедова его ум и энергия еще проявляли себя в поступках близких к нему государственных деятелей: "Не употребляйте во зло терпение Российского Императора, великодушие Его неистощимо, но в нынешних обстоятельствах нарушение прав так велико, что должны ожидать больших бедствий для Персии, если скорым и гласным удовлетворением не остановите Его справедливого негодования. Одно слово моего государя — и я в Азербайджане за Кафланку, и, может статься, не пройдет и года, и династия Каджаров уничтожится. Не полагайтесь на обещания англичан и уверения турок… С Турцией Россия не может делать все, чего желает, ибо держава сия нужна и необходима для поддержания равновесия политической системы Европы. Персия нужна только для выгод Ост-Индской купеческой компании, и Европе равнодушно, кто управляет сим краем. Все ваше политическое существование в руках наших, вся надежда ваша в России, она одна может вас свергнуть, она одна может вас поддержать". В другом послании Паскевич требовал вступления Персии в войну против Турции. За эти письма Аббас-Мирзе он получил "высочайшее неодобрение" и "решительное несогласие" императора.

В конце марта 1829 г. в Петербурге было решено отправить в Тавриз в качестве русского посланника генерал-майора князя Долгорукова. В Инструкции для него вновь указывалось, что "бедственная смерть нашего министра в Тегеране причинила вредную обстановку в приязненных сношениях наших с сею Державою, между тем как ныне дружба ея особенно нужна для нас по военным обстоятельствам с Оттоманской Портою… Однако, ко всему кажется истинным, что Персидское правительство не только не виновно в злодеянии, но готово доставить нам желаемое удовлетворение и далеко от самой мысли о разрыве". Как видим, оценки остались теми же, но с важными уточнениями, что в будущем новый посланник, соблюдая главные статьи Туркманчайского трактата, должен избегать излишней настойчивости при исполнении "предметов второстепенной важности", чтобы не оскорблять обычаи и "народную веру". Таких послаблений Грибоедову всего лишь полгода назад не делалось…

0

19

ПАМЯТЬ О ГРИБОЕДОВЕ

В России, кроме Паскевича, нашлись и многие другие люди, которые не поверили в официальную версию событий и встали на защиту светлой памяти о министре-поэте. К примеру, 7 апреля 1829 г. Вяземский писал И.И. Дмитриеву: "Я был сильно поражен ужасным жребием несчастного Грибоедова. Давно ли видел я его в Петербурге блестящим счастливцем, на возвышении государственных удач; давно ли завидовал ему, что он едет посланником в Персию, в край моего воображения, который всегда имел приманку чудесности восточных сказок, обещал ему навестить его в Тегеране и еще на днях, до получения рокового известия, говорил жене, что, не будь войны на Востоке, я нынешним летом съездил бы к нему. Как судьба играет нами, и как люто иногда! Я так себе живо представляю пылкого Грибоедова, защищающегося от исступленных убийц, изнемогающего под их ударами. И тут есть что-то похожее на сказочный бред, ужасный и тяготительный".

В ответном письме от 1 мая Дмитриев писал: "Участь Грибоедова действительно может поразить каждого, кто мыслит и чувствует. Как он восхищался ясностью персидского неба, роскошью персидской поэзии! и вот какое нашел там гостеприимство! и какое даже в земляках своих оставил впечатление. Может быть, два, три почтут память его искренним вздохом, а десяток скажет, что ему горе не от ума, а от умничанья".

А вот мнение К.К Боде: "Разбирая роковое событие… мы приходим к заключению, что заслуги Грибоедова перед лицом всей России истинно велики и достойны всякого уважения: жаль только, что они не были достаточно признаны его современниками. Пусть же беспристрастное, но вместе с тем признательное потомство оценит их как следует".

Приведем также мнение о Грибоедове как о дипломатическом деятеле его сослуживца, а впоследствии наместника Кавказа Н.Н. Муравьева-Карского, которого нельзя заподозрить в пристрастном отношении к поэту, ведь на страницах своих записок он очень часто и резко осуждал последнего: "Не заблуждаясь на счет выхваленных многими добродетелей и правил Грибоедова, коих я никогда не находил удовлетворительными, я отдавал всегда полную справедливость его способностям и остаюсь уверенным, что Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте, что он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию, и не найдется, может быть, в России человека столь способного к занятию его места. Он был настойчив, знал обхождение, которое нужно было иметь с персиянами, дабы достичь своей цели, должен был вести себя и настойчиво относительно к англичанам, дабы обращать в нашу пользу персиян при доверенности, которую англичане имели в правлении персидском. Он был безкорыстен и умел порабощать умы если не одними дарованиями и преимуществами своего ума, то твердостью. Поездка его в Тегеран для свидания с шахом вела его на ратоборство со всем царством персидским. Если б он возвратился благополучно в Тавриз, то влияние наше в Персии надолго бы утвердилось; но в сем ратоборстве он погиб, и то перед въездом своим одержав совершенную победу. И никто не признал ни заслуг его, ни преданности своим обязанностям, ни полного и глубокого знания своего дела!"

А что же А. Блок, который в 1907 г. высказал столь критические суждения о Грибоедове? Ему предстояло во многом изменить свое отношение к поэту в канун 1917 г., когда Грибоедов стал для него особенно близким и даже "дороже Пушкина". Блок сблизил тогда образ "персидского странника", автора "непревзойденного, единственного в мировой литературе" произведения, с образом лермонтовского Демона:
Его прозрения глубоки, Но их глушит ночная тьма, И в снах холодных и жестоких Он видит "горе от ума".

Блок нашел разгадку "случайности" знаменитой комедии в следующих словах, имеющих прямое отношение к удивительной судьбе Грибоедова: "Величайшие наши достижения незакономерны, случайны, как будто бы украдены у времени и пространства ценою бесконечных личных трагедий, надрывов и отчаяний наших величайших творцов". Он справедливо писал, что "русские гениальные писатели все шли путями трагическими и страшными; они урывали у вечности мгновения для того, чтобы после упасть во мрак и томиться в этом мраке до нового озарения", а их "трагические прозрения" "конем не объехать", к ним "будущим русским поколениям" придется возвращаться вновь и вновь. Эти слова близки к оценке Н.В. Гоголя, утверждавшего, что "три первостепенных поэта: Пушкин, Грибоедов. Лермонтов, один за другим, в виду всех, были похищены насильственной смертью в течение одного десятилетия, в поре самого цветущего мужества, в полном развитии сил своих — и никого это не поразило. Даже не содрогнулось ветреное племя". Гоголь объяснял причины гибели Грибоедова тем, что он оказался в положении, "где нет места для поэта", фактически вновь признав силу внешних обстоятельств в судьбах великих мастеров слова.

И, конечно, бурная насыщенная жизнь и беспримерный подвиг Александра Грибоедова опровергают тот лживый образ автора "Горя от ума", который создал в своем романе "Смерть Вазир-Мухтара" Юрий Тынянов. Этот образ "карьериста", который якобы предал за свое "павлинье звание" вольнолюбивые идеалы юных дней жизни и своих друзей-декабристов, а также духовно омертвел, потеряв свой литературный дар, еще задолго до гибели в Тегеране, до сих пор оказывает сильное влияние на всех, кто обращается к роману Тынянова. Совсем не таким был великий поэт, гражданин и воин Грибоедов, нужно только внимательно, без нарочитых предвзятостей изучать его жизненный путь…

Во многом благодаря личной трагедии и подвигу в облике Грибоедова в России в первой трети XIX столетия явился, можно сказать, "гражданин грядущего века", безмерно талантливый, честный и отважный сын своей Родины, светлый ум, гармоническая личность и деятельная натура которого принадлежат к "самым могучим проявлениям русского духа" (В.Г. Белинский). В искусстве всегда трогает и заставляет страдать именно то, что связано с самим творцом, поэтому в творениях Грибоедова главный герой — это сам поэт, поднявшийся над прозой жизни и своим подвигом, и своим поэтическим взлетом. Об этом ярче и красивее других сказал декабрист А. А. Бестужев, потрясенный смертью Грибоедова: "Сколько людей завидовали его возвышению, не имея и сотой доли его достоинств, кто позавидует теперь его паденью? Молния не свергается на мураву, но на высоту башен и на главы гор. Высь души, кажется, манит к себе удар жребия".

Влияние, которое оказал Грибоедов на русскую историю и русскую литературу, было настолько велико, что, несмотря на "море" изданных уже на эту тему книг и статей, чтобы проследить конкретные проявления этого влияния требуются новые и новые исследования. Затронув далее в настоящей книге эту тему на примере судеб и творчества целого ряда русских поэтов, укажем здесь лишь бегло, что места, связанные с жизнью и смертью великого поэта, уже вскоре после его гибели стали местом всеобщего паломничества. Вспомним хотя бы посещение могилы поэта на Святой горе Мтацминда Пушкиным и Лермонтовым или возведение памятников Грибоедову не только в Петербурге и Москве, но также в Тбилиси, Ереване и на месте встречи Пушкина с гробом поэта.

В Тегеране память о великом поэте увековечена лишь в памятнике, который "стыдливо" укрылся за забором российского посольства, для того чтобы якобы не раздражать местное население. Я уже не говорю о месте страшной трагедии: до сих пор широко распространенным является мнение, что тот самый дом, где располагалось русское посольство, не сохранился и о нем надо просто забыть. На самом деле этот дом существует, мне посчастливилось не без труда и не без приключений разыскать его в извивах тегеранских улочек, и, надеюсь, что еще можно будет сделать что-нибудь реальное, чтобы почтить на этом месте память погибших русских воинов и дипломатов во главе с Грибоедовым.

Очень важно отметить, что поисками места трагедии в Тегеране задолго до меня занимались и другие путешественники. В редкой и забытой книге Федора Корфа "Воспоминания о Персии", в которой он описывал свое пребывание там в 1834–1835 гг., есть следующий интересный фрагмент: "Из дворца поехал я по кривым и грязным улицам к месту, где был некогда дом несчастного Грибоедова. Развалины этого дома еще существуют; видны остатки комнат и бани; кровавое происшествие рисуется перед глазами: сорок пять человек пали жертвами варварского изуверства; они дрались как львы и погибли вместе. Их горестная участь, конечно, заставит содрогнуться всякого русского, который посетит это место. Мир праху вашему, доблестные представители Русской чести!"

Наверное, также содрогнулся от встречи с этим домом и известный поэт-футурист Василий Каменский, который случайно в 1906 г. в качестве молодого матроса с каким-то грузом попал в столицу Персии, и ему "между прочим, — как он сам вспоминал, — Аббас-Ферюза показал в Тегеране место, где был растерзан Грибоедов".

А в 1913 г. в Тегеран в гости к своему дяде-дипломату Л.А.Тихомирову приехал молодой Юрий Терапиано, будущий поэт и литератор, один из ярких представителей русского зарубежья в Париже. В столице Персии ему повезло вести длительные беседы с со старцем-зороастрийцем, и тот, к удивлению молодого человека, рассказал ему об удивительной легенде, которая была распространена среди иранских зороастрницев в начале XX века. Для нас она интересна, хотя есть все основания считать ее именно легендой или красивым мифом, как доказательство того, что имя Грибоедова и через почти сто лет было, что называется, "на слуху" у представителей иранской духовной элиты, к которой, без сомнения, можно отнести зоро-астрийцев. Приведем полностью небольшой фрагмент "Легенда о Грибоедове" из книги Терапиано "Маздеизм. Современные последователи Зороастра":

"К большому моему удивлению, я узнал, что у маздеистов существует предание о Грибоедове. Он, как известно, был убит в Тегеране 30 января 1829 года во время мятежа. Его тело, изуродованное до неузнаваемости, было опознано только благодаря искривлению пальца на руке — последствие его дуэли с Якубовичем. Тело Грибоедова было перевезено в Россию.

Но маздеисты, не буду строить догадок, почему, рисуют судьбу Грибоедова по-своему:

"Ещё во время своего первого приезда в Персию Грибоедов обратил на себя внимание маздеистов; он был человеком исключительно одарённым в духовной области и должен был во что бы то ни стало пойти этим путем. У себя на родине он уже принадлежал духовному братству, но у вас люди редко доходят до "Конечной цели" в своих исканиях. Грибоедов был одним из тех людей, для которых связанность внешними обстоятельствами не может явиться препятствием. Он легко нашел бы в себе силу порвать со всем, если бы не одно особое обстоятельство. Грибоедов был связан внутренне: он хотел писать, хотел выразить то, что ему никак не удавалось. Блестяще образованный, умный и тонкий человек, он не был по-настоящему одарен в той области, в которой ему этого более всего хотелось.

Но у нас есть свои особые способы: при помощи некоторых средств можно на время вызвать в человеке искусственную гениальность. Только одного сделать нельзя — удержать это состояние навсегда. Грибоедов дал согласие на такой опыт и видел во сне план своей будущей комедии, которая стала потом знаменитой в России. Но, написав её, он окончательно исчерпал себя как писатель и больше не мог написать ничего такого же замечательного.

Несколько лет он ещё колебался, но, наконец, понял свой путь. Даже любовь к жене больше его не удерживала. Он порвал цепи и под другим именем долго ещё жил в нашей среде, никем не тревожимый, никем не узнанный.

В Персии, как вы знаете, легко осуществляются такие вещи, как подмена трупа. О мятеже знали заранее, и всё было подготовлено. Изрубленное и нарочно изуродованное тело опознали потом по искалеченной руке — но дальше эта история для вас не имеет уже интереса"".

Вот такая загадочная легенда! Конечно, неплохо было бы Грибоедову спастись и продолжить свой духовный путь по жизни уже в качестве "маздеиста", но уж слишком страшным и гибельным оказался тот клубок противоречий, в который поэт попал, приехав в Тегеран. И спасенья, в сущности, ждать было просто неоткуда…

А завершить краткий рассказ о "персидском страннике", может быть, все равно ещё бредущем где-то там, в горах Ирана, навстречу восточной заре, хочется отрывком из моего стихотворения, которое родилось после моих собственных открытий персидского мира, осмысления жизненного подвига автора "Горя от ума" и его постоянной борьбы с "игом обстоятельств".
Поэт в России больше, чем поэт, Особенно на службе царской. И Грибоедов этот горестный завет Нам первым доказал ценой побед, Судьбой своей печальной и бунтарской. Гусар, повеса, музыкант, бунтарь, Поэт и дипломат, и, наконец, посланник! Открыл он жертвенный поэтов календарь, Когда в Иране встретил роковой январь Как мести неминуемой избранник. Ответил он пред персами за Туркманчай И славу русского оружия лихого. И всё случилось будто б невзначай, Чернь якобы тогда хватила через край, Но эта ложь для знающих совсем не нова. Немудрено опять свалить свои грехи На люд простой, доверчивый и грубый, И попытаться сотворить из этой требухи Фальшивые и тошнотворные духи Для русофобского всемирового клуба. А Грибоедов пал как истинный солдат На поле давней смертоносной брани, И в этом сам поэт совсем не виноват, Он оказался лишь в дни тягостных утрат В неколебимом, но опасном русском стане. Поэт в России часто сам герой И жертва высших обстоятельств. И как же хочется печальною порой Вдруг возродить поэтов русских строй, Не спасшихся из плена обязательств.

185 лет минуло с той поры, когда в бою оборвалась жизнь великого поэта, дипломата и странника Александра Грибоедова, открывшего собой печальную эстафету русских поэтов-подвижников и мучеников. И как обидно, что до сих пор скрыта даже от наших соотечественников вся правда о жизненном подвиге этого незаурядного человека и ему ещё не возданы должные почести. А в Тегеране за высокими заборами российского посольства, подальше от глаз обывателей, как будто бы стеснительно спрятан бронзовый памятник поэту-министру, образ которого долгие и долгие годы опутан мифами, клеветой и обманом. Успокаивает только осознание того, что смерть "персидского странника" в пылу политических баталий прошлого была совсем не напрасной: после тегеранской трагедии 1829 г. народы России и Персии больше никогда не воевали друг с другом и даже, наоборот, не раз выступали союзниками. Сбылась первая статья выстраданного Грибоедовым Туркманчайского договора: "Отныне на вечные времена пребудет мир, дружба и совершенное согласие между Е.В. Императором Всероссийским и Е.В. Шахом Персидским, их наследниками и преемниками престолов, их державами и обоюдными подданными". Получается, что искупительная жертва автора "Горя от ума" принесла России блага и чести не меньше, чем его бессмертные поэтические творения.

0

20

Часть 2
СЛЕДУЯ ПУТЯМИ ГРИБОЕДОВА

ГРИБОЕДОВ И ПУШКИН

СХОДСТВО ДВУХ ГЕНИЕВ

Особые страницы в биографии Грибоедова составляют его духовные отношения и житейские встречи с Пушкиным, которые достойны того, чтобы выделить их в целый раздел настоящей книги. И не только потому, что два гения оказали друг на друга колоссальное влияние. Парадокс заключается в том, что отношения между поэтами составляют в истории русской литературы почти уникальный случай дружбы и единомыслия, столь не свойственный для писательской среды (вспомним, какое соперничество сопровождало, к примеру, отношения И.С. Тургенева и Ф.М. Достоевского или А. Блока и Н. Гумилева). Причем поэты сильно повлияли друг на друга не только в творческой сфере и в делах странствий: самое поразительное, что их судьбы просто переплетены удивительными и даже мистическими совпадениями и сближениями.

Начнем с совпадений, которые связали судьбы двух "первых поэтов" России еще с детства. Оба они — Александры Сергеевичи, оба родились в конце "славного" XVIII века, с разницей всего в четыре с половиной года, в одной и той же дворянской среде. Есть данные, что они были знакомы друг с другом еще в 1809–1810 гг. Как вспоминала в своих "Рассказах бабушки", изданных в 1885 г., Е.П. Янькова, "виделись мы <с М.А. Ганнибал> еще у Грибоедовых… В 1809 или 1810 г. Пушкины жили где-то за Разгуляем, у Елохова моста, нанимали там просторный и поместительный дом… Я туда ездила со своими старшими девочками на танцевальные уроки, которые мы брали с Пушкиной-девочкой, с Грибоедовой (сестрою того, что в Персии потом убили)… Мальчик, Грибоедов, несколькими годами постарше его <Пушкина>, и другие его товарищи были всегда так чисто, хорошо одеты, а на этом <Пушкине> всегда было что-то и неопрятно, и сидело нескладно". Конечно, разница в возрасте двух подростков была тогда довольно существенна, но при следующей встрече оба начинающих поэта, хотя старшему из них уже удалось несколько лет прослужить гусаром, не могли не узнать друг друга лучше.

Дело в том, что летом 1817 г. Грибоедов и Пушкин почти одновременно поступили на службу в Коллегию иностранных дел, и по роду службы они, хотя и редко, но встречались. Как вспоминала об этих встречах актриса А.М. Колосова, Грибоедов и его друзья относились к Пушкину "как старшие к младшему: он дорожил их мнением и как бы гордился их приязнью. Понятно, что в их кругу Пушкин не занимал первого места и почти не имел голоса". А П.П. Каратыгин указывал, что "никого не щадивший для красного словца, Пушкин никогда не затрагивал Грибоедова; встречаясь в обществе, они разменивались шутками, остротами, но не сходились столь коротко, как, по-видимому, должны были бы сойтись два одинаково талантливые, умные и образованные человека".

Не сойтись им помешала скитальческая судьба обоих поэтов: Грибоедов уехал на Кавказ и в Персию в августе 1818 г. почти на пять лет, а Пушкин в 1820 г. отправился в ссылку на срок более шести с половиной лет. Так, два молодых поэта оказываются в самом расцвете сил в долгах странствиях, причем не совсем по своей воле. И эти странствия, конечно, не могли не сближать поэтов, в том числе и в их мироощущении. Пушкин не просто любил путешествовать, в своих поездках он получал необычный творческий импульс, "полнясь пространством и временем". "Петербург душен для поэта. Я жажду краёв чужих, авось полуденный воздух оживит мою душу", — писал он 21 апреля 1820 г., отправляясь в вынужденное путешествие на южные окраины России. Именно с этого первого длительного странствия и началось время скитаний поэта по просторам Отечества. В повести "Станционный смотритель" он словами своего героя сказал: "…В течение 20 лет сряду изъездил я Россию по всем направлениям…"
Долго ль мне гулять на свете То в коляске, то верхом, То в кибитке, то в карете, То в телеге, то пешком? Не в наследственной берлоге, Не средь отческих могил, На большой мне, знать, дороге Умереть Господь судил… —

писал поэт об этих странствиях в 1829 г. в своем шедевре "Дорожные жалобы". По признанию И.И. Пущина, "простор и свобода, для всякого человека бесценные, для нет были сверх того могущественнейшими вдохновителями".

Дотошными исследователями подсчитано, что только по почтовым дорогам и трактам за свою жизнь Пушкин проехал около 35 тысяч верст (русская верста равнялась 500 саженям, или 1,0668 километра). Для сравнения укажем, что это больше расстояния всех переходов путешественника Н.М. Пржевальского. Лишь в Торжке, что лежит на пути между Москвой и Петербургом, поэт побывал более 20 раз. Он посетил сотни губернских и уездных городов, деревень, поселков и станиц, усадеб и имений, останавливаясь на многочисленных почтовых станциях, где нужно было менять лошадей. У поэта не было своего экипажа, и ему приходилось отправляться в дорогу на перекладных, или почтовых, как назывались казенные лошади, нанимавшиеся на станциях. Ехать на них можно было только с. подорожной — документом, в котором обозначался маршрут следования, фамилия и должность ехавшего, цель — казенная или личная — поездки и сколько лошадей можно тому или иному путнику выдать, что строго регламентировалось высочайшими повелениями. Пушкин, получивший после окончания лицея чин коллежского секретаря (10-й класс), а с 1831 г. — титулярного советника (13-й класс), имел право только на три лошади.

Причем за почтовых лошадей всегда брались прогонные деньги (к примеру, за каждую лошадь и версту от Москвы до Петербурга бралось по 10, а на других трактах — по 8 копеек). "Дорожник" за 1829 год советовал, что если путешественник "прибавит сверх прогонов по копейке на версту, а ещё лучше на лошадь, то ямщик за то припрягает лишнюю лошадь, исправляет повозку проворнее, подвязывает к дуге пару звонких колокольчиков, мчит седока, как из лука стрела…". По правилам того времени, "обыкновенных проезжающих", ехавших "по своей надобности", можно было возить не более 12 верст в час зимою, летом — не более 10, а осенью — не более 8 верст.

Однако в день при быстрой езде проезжали более 100 верст, а по хорошей дороге в случае уговора с лихим возницей — "Ну, ямщик, с горы на горку, // А на водку барин даст", — и до 200 верст в сутки.

Так и представляешь, как Пушкин едет на своей казенной тройке по необъятным снегам и колючему морозцу и сочиняет при этом в голове бессмертные строки:
По дороге зимней, скучной Тройка борзая бежит, Колокольчик однозвучный Утомительно гремит. Что-то слышится родное В долгих песнях ямщика: То разгулье удалое, То сердечная тоска… Ни огня, ни черной хаты… Глушь и снег… Навстречу мне Только версты полосаты Попадаются одне.

Пушкин ездил часто теми же дорогами, что и Грибоедов, и в его описаниях "дорожных коллизий" мы можем легко представить себе и схожие впечатления другого поэта. А в дорогах по российским просторам могло происходить и происходило всякое: от мелких неприятностей до встречи с разбойниками или чумой. Вот маленькая зарисовка из письма поэта В.П. Зубову 1 декабря 1826 г.: "Я… выехал 5–6 дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной, из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня, у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю… жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых".

Кибитки, коляски, сани, кареты, пошевни, возки, дрожки, линейки, дормезы, телеги, верховых лошадей и бог знает что ещё использовал во время своих странствий Пушкин. Представим себе, сколько времени приходилось ему проводить в тряске по бесконечным русским дорогам, и поймем, что дорожные думы и переживания поэта — неотъемлемая часть его жизни и творческих исканий. А сами дороги поэт знал намного лучше других. В седьмой главе "Евгения Онегина" он даже мечтал, что
Лет чрез пятьсот… дороги, верно, У нас изменятся безмерно: Шоссе Россию здесь и тут, Соединив, пересекут. Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой Пророем дерзостные своды…

Однако реальность того времени, "с колеями и рвами отеческой земли", была совсем другой:
Теперь у нас дороги плохи, Мосты забытые гниют, На станциях клопы да блохи Заснуть минуты не дают; Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для вида прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит…

Послушаем, что писал Пушкин о русских дорогах в своем "Путешествии из Москвы в Петербург (эти слова звучат актуально и для наших дней): "Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее об них заботились… Лет 40 тому назад один воевода, вместо рвов, поделал парапеты, так что дороги сделались ящиками для грязи. Летом дороги прекрасны; но весной и осенью путешественники принуждены ездить по пашням и полям, потому что экипажи вязнут и тонут на большой дороге, между тем как пешеходы, гуляя по парапетам, благословляют память мудрого воеводы. Таких воевод на Руси весьма довольно".

Как же много гениальных творений родились у Пушкина в дороге, и неописуемо жаль, что ему, проехавшему "от западных морей до самых врат восточных" по территории Российской империи, так и не суждено было увидеть дальние страны, где его талант, несомненно, заблистал бы новыми красками. Если же взглянуть на карту пушкинских путешествий, то самыми крайними точками окажутся: на севере Петербург и Кронштадт, на юге — Карс и Арзрум, на западе — Измаил, Тульчин и Псков, а на востоке — Оренбург и Бердская слобода.

Сенека как-то сказал, что человек должен первые 30 лет учиться, вторые — путешествовать, а третьи — рассказывать о своей жизни, учить молодых и творить. В письме к Плинию он красноречиво писал: "Ты не странствуешь, не тревожишь себя переменою мест. Ведь метания — признак большой души… Я думаю, что первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться самим собой". Как удивительно, что русская поэзия подарила нам намного больше поэтов "с метаниями", не "оседлых" и не "спокойных духом", чем "нестранствовавших" и нетревоживших себя "переменой мест". К числу подвижников странствий (не важно — вольных или невольных) можно без преувеличений отнести и Грибоедова, и Пушкина, и Лермонтова, и Бунина, и Гумилева, и Бальмонта, и Волошина, чьи души питались новыми жизненными соками именно в дороге, в пути, на перекрестках параллелей и меридианов, пусть даже для некоторых из них эти параллели и меридианы вообще не убегали за русские границы, а сами странствия были не совсем добровольными.

0


Вы здесь » Декабристы » А.С.Грибоедов » Дмитриев С.Н. Грибоедов. Тайны смерти Вазир-Мухтара