Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ЭПОХИ » М. РАХМАТУЛЛИН ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I И ЕГО ЦАРСТВОВАНИЕ


М. РАХМАТУЛЛИН ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I И ЕГО ЦАРСТВОВАНИЕ

Сообщений 1 страница 10 из 14

1

ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I И ЕГО ЦАРСТВОВАНИЕ

Доктор исторических наук М. РАХМАТУЛЛИН

В феврале 1913 года, всего за несколько лет до крушения царской России, торжественно отмечалось 300-летие Дома Романовых. В бесчисленных церквах необозримой империи провозглашались "многие лета" царствующей фамилии, в дворянских собраниях под радостные возгласы взлетали под потолок пробки из бутылок с шампанским, а по всей России миллионы людей пели: "Сильный, державный... царствуй над нами... царствуй на страх врагам". В прошедшие три века российский трон занимали разные цари: наделенные недюжинным умом и государственной мудростью Петр I и Екатерина II; не очень отличавшиеся этими качествами Павел I, Александр III; вовсе лишенные государственного ума Екатерина I, Анна Иоанновна и Николай II. Были среди них и жестокие, как Петр I, Анна Иоанновна и Николай I, и сравнительно мягкие, как Александр I и его племянник Александр II. Но всех их роднило то, что каждый из них был неограниченным самодержцем, которому беспрекословно подчинялись министры, полиция и все подданные... Какими же были эти всевластные правители, от одного мимоходом брошенного слова которых зависело многое, если не все? журнал "Наука и жизнь" начинает публикацию статей, посвященных правлению император а Николая I, вошедшего в отечественную историю главным образом тем, что он начал свое царствование повешеньем пяти декабристов и закончил его кровью тысяч и тысяч солдат и матросов в позорно проигранной Крымской войне, развязанной, в частности, и вследствие непомерных имперских амбиций царя.

Личность и деяния пятнадцатого по счету российского самодержца из династии Романовых неоднозначно оценивались уже его современниками. Лица из ближайшего окружения, общавшиеся с ним в неформальной обстановке или в узком семейном кругу, как правило, отзывались о царе с восторгом: "вечный работник на троне", "неустрашимый рыцарь", "рыцарь духа"... Для значительной части общества имя царя ассоциировалось с прозвищами "кровавый", "палач", "Николай Палкин". Причем последнее определение как бы заново утвердилось в общественном мнении уже после 1917 года, когда впервые в русском издании появилась под тем же названием небольшая брошюра Л. Н. Толстого. Основой для ее написания (в 1886 году) послужил рассказ 95-летнего бывшего николаевского солдата о том, как прогоняли сквозь строй в чем-либо провинившихся нижних чинов, за что Николай I и был прозван в народе Палкиным. Сама же ужасающая своей бесчеловечностью картина "законного" наказания шпицрутенами с потрясающей силой изображена писателем в знаменитом рассказе "После бала".

Многие негативные оценки личности Николая I и его деятельности исходят от А. И. Герцена, не простившего монарху его расправу с декабристами и особенно казнь пятерых из них, когда все надеялись на помилование. Случившееся было для общества тем более страшным, что после публичной казни Пугачева и его сподвижников народ успел уже забыть о смертных казнях. Николай I столь нелюбим Герценом, что он, обычно точный и тонкий наблюдатель, с явным предубеждением расставляет акценты даже при описании его внешнего облика: "Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное - глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза".

Этот портрет противоречит свидетельствам многих других современников. К примеру, лейб-медик Саксен-Кобургского принца Леопольда барон Штокман так описал великого князя Николая Павловича: необыкновенно красив, привлекателен, строен, как молодая сосна, черты лица правильные, прекрасный открытый лоб, брови дугою, маленький рот, изящно обрисованный подбородок, характер очень живой, манеры непринужденны и изящны. Одна из знатных придворных дам, миссис Кембль, отличавшаяся особой строгостью суждений о мужчинах, в восторге от него без конца восклицает: "Что за прелесть! Что за красота! Это будет первый красавец в Европе!". Столь же лестно отзывались о внешности Николая английская королева Виктория, жена английского посланника Блумфильда, другие титулованные особы и "простые" современники.

0

2


ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ

В среду, 25 июня (6 июля) 1796 года в Царском Селе великая княгиня Мария Федоровна разрешилась от бремени третьим сыном. Императрица Екатерина II спешит поделиться со своим постоянным парижским корреспондентом Ф. М. Гриммом семейной радостью: "Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиной он - аршин без двух вершков (62,2 см. - М. Р.), а руки немного менее моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом".

Спустя десять дней бабушка-императрица Гримму же сообщает подробности первых дней жизни внука: "Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением, это неслыханное дело... Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего". Екатерина II предугадывает судьбу новорожденного: третий внук "по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата". Александру в то время идет двадцатый год, Константину исполнилось 17 лет.

Новорожденный, по заведенному правилу, после обряда крещения передан на попечение бабушки. Но ее неожиданная смерть 6 ноября 1796 года "невыгодным образом" сказалась на воспитании великого князя Николая Павловича. Правда, бабушка успела сделать хороший выбор нянюшки для Николая. То была шотландка Евгения Васильевна Лайон, дочь лепного мастера, приглашенного в Россию Екатериной II в числе других художников. Она оставалась единственной воспитательницей в первые семь лет жизни мальчика и, как считается, оказала сильное влияние на формирование его личности. Сама обладательница смелого, решительного, прямого и благородного характера, Евгения Лайон старалась внушить Николаю высшие понятия долга, чести, верности данному слову.

28 января 1798 года в семье императора Павла I родился еще один сын - Михаил. Павел, лишенный волею матери, императрицы Екатерины II, возможности самому растить двух старших сыновей, всю свою отцовскую любовь перенес на младших, отдавая явное предпочтение Николаю. Их сестра Анна Павловна, будущая нидерландская королева, пишет, что отец "ласкал их весьма нежно, что никогда не делала наша мать".

По установленным правилам Николая с колыбели записали в военную службу: четырехмесячным он был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка. Первой игрушкой мальчика стало деревянное ружье, затем появились шпаги, тоже деревянные. В апреле 1799 года на него надели первый военный мундир - "малиновый гарусный", а на шестом году жизни Николай впервые оседлал верховую лошадь. С самых ранних лет будущий император впитывает дух военной среды.

В 1802 году началась учеба. С этой поры велся специальный журнал, в котором воспитатели ("кавалеры") фиксируют буквально каждый шаг мальчика, подробно описывая его поведение и поступки.

Главный надзор за воспитанием поручили генералу Матвею Ивановичу Ламсдорфу. Трудно было сделать более несуразный выбор. По отзывам современников, Ламсдорф "не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица". Он был ярым приверженцем общепринятой в ту пору системы воспитания, основанной на приказаниях, выговорах и доходивших до жестокости наказаниях. Частого "знакомства" с линейкой, шомполами и розгами не избежал и Николай. С согласия матери Ламсдорф усердно старался переломить характер воспитанника, идя наперекор всем его наклонностям и способностям.

Как это нередко бывает в подобных случаях, результат оказался обратным. Впоследствии Николай Павлович писал о себе и брате Михаиле: "Граф Ламсдорф умел вселить в нас одно чувство - страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было и, должно признаться, что не без успеха... Граф Ламсдорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом - страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении я видел одно принуждение, и учился без охоты".

Еще бы. Как пишет биограф Николая I барон М. А. Корф, "великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами". Таким способом тщетно, как показало время, пытались исправить столь же самостоятельный, сколько и строптивый, вспыльчивый характер Николая. Даже барон Корф, один из наиболее расположенных к нему биографов, вынужден отметить, что обычно малообщительный и замкнутый в себе Николай словно перерождался во время игр, и заключенные в нем не одобряемые окружающими своевольные начала проявлялись во всей полноте. Журналы "кавалеров" за 1802-1809 годы пестрят записями о необузданности Николая во время игр со сверстниками. "Что бы с ним ни случалось, падал ли он, или ушибался, или считал свои желания неисполненными, а себя обиженным, он тотчас же произносил бранные слова... рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей игр своих". В минуты вспыльчивости мог плюнуть в сестру Анну. Однажды он с такой силой ударил прикладом детского ружья товарища своих игр Адлерберга, что у того на всю жизнь остался шрам.

Грубые манеры обоих великих князей, особенно во время военных игр, объяснялись утвердившимся в их мальчишечьих умах представлением (не без влияния Ламсдорфа), что грубость - обязательное отличие всех военных. Впрочем, замечают воспитатели, и вне военных игр манеры Николая Павловича "оставались не менее грубыми, заносчивыми и самонадеянными". Отсюда четко выраженное стремление первенствовать во всех играх, командовать, быть начальником или представлять императора. И это при том, что, по оценкам тех же воспитателей, Николай "обладает весьма ограниченными способностями", хотя и имел, по их словам, "самое превосходное, любящее сердце" и отличался "чрезмерной чувствительностью".

Другая черта, тоже оставшаяся на всю жизнь, - Николай Павлович "не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидою, не хотел выносить ни малейшего неудовольствия... он как бы постоянно считал себя и выше, и значительнее всех остальных". Отсюда и его стойкая привычка признавать свои ошибки только под сильным принуждением.

Итак, любимым занятием братьев Николая и Михаила оставались только военные игры. В их распоряжении был большой набор оловянных и фарфоровых солдатиков, ружей, алебард, деревянных лошадок, барабанов, труб и даже зарядных ящиков. Все попытки поздно спохватившейся матери отвратить их от этого влечения не увенчались успехом. Как писал позднее сам Николай, "одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа". На самом деле это была страсть прежде всего к парадомании, к фрунту, которая с Петра III, по словам биографа царской фамилии Н. К. Шильдера, "пустила в царственной семье глубокие и крепкие корни". "Ученья, смотры, парады и разводы он любил неизменно до смерти и производил их даже зимой", - пишет о Николае один из современников. Николай и Михаил придумали даже "семейный" термин для выражения того удовольствия, что они испытывали, когда смотр гренадерских полков проходил без сучка и задоринки, - "пехотное наслаждение".

0

3


ВОСПИТАТЕЛИ И ВОСПИТАННИКИ

С шести лет Николая начинают знакомить с русским и французским языками, Законом Божиим, русской историей, географией. Затем следуют арифметика, немецкий и английский языки - в результате Николай хорошо владел четырьмя языками. Латинский же и греческий ему не давались. (Впоследствии он исключил их из программы обучения своих детей, ибо "терпеть не может латыни с тех еще пор, когда его мучили над нею в молодости".) С 1802 года Николая учат рисованию, музыке. Научившись недурно играть на трубе (корнет-пистоне), после двух-трех прослушиваний он, от природы одаренный хорошим слухом и музыкальной памятью, без нот мог исполнить достаточно сложные произведения в домашних концертах. Николай Павлович на всю жизнь сохранил любовь к церковному пению, знал наизусть все церковные службы и охотно подпевал певчим на клиросе своим звучным и приятным голосом. Он неплохо рисовал (карандашом и акварелью) и даже научился требующему большого терпения, верного глаза и твердой руки искусству гравирования.

В 1809 году обучение Николая и Михаила решено было расширить до университетских программ. Но идея направить их в Лейпцигский университет, как и мысль отдать в Царскосельский лицей, отпала по причине начавшейся Отечественной войны 1812 года. В итоге они продолжили домашнее образование. К занятиям с великими князьями привлекли известных тогда профессоров: экономиста А. К. Шторха, правоведа М. А. Балугьянского, историка Ф. П. Аделунга и других. Но первые две дисциплины не увлекли Николая. Свое отношение к ним он позже выразил в инструкции М. А. Корфу, определенному им преподавать сыну Константину законоведение: "...Не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или же не находят никакого применения на практике. Я помню, как нас мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень умные, но оба несноснейшие педанты: покойные Балугьянский и Кукольник [отец известного драматурга. - М. Р.]... На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбяжку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права - добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием - религию".

У Николая Павловича очень рано проявляется интерес к строительному и особенно инженерному делу. "Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика, - пишет он в своих записках, - привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части". И это не пустая похвальба. По свидетельству инженер-генерал-лейтенанта Е. А. Егорова, человека редкой честности и бескорыстия, Николай Павлович "питал всегда особенное влечение к инженерному и архитектурному искусствам... любовь к строительному делу не покидала его до конца жизни и, надо сказать правду, он понимал в нем толк... Он всегда входил во все технические подробности производства работ и поражал всех меткостью своих замечаний и верностью глаза".

В 17-летнем возрасте обязательные учебные занятия Николая практически заканчиваются. Отныне он регулярно бывает на разводах, парадах, учениях, то есть целиком предается тому, что ранее не поощрялось. В начале 1814 года осуществилось наконец желание великих князей отправиться в Действующую армию. Они пробыли за границей около года. В этой поездке Николай познакомился со своей будущей женой, принцессой Шарлоттой, дочерью прусского короля. Выбор невесты был сделан не волей случая, а отвечал еще чаяниям Павла I укрепить отношения России и Пруссии династическим браком.

В 1815 году братья вновь в Действующей армии, но участия в военных действиях, как и в первом случае, не принимали. На обратном пути в Берлине состоялась официальная помолвка с принцессой Шарлоттой. Очарованный ею 19-летний юноша по возвращении в Петербург пишет знаменательное по содержанию письмо: "Прощайте, мой ангел, мой друг, мое единственное утешение, мое единственное истинное счастье, думайте обо мне так часто, как я думаю о Вас, и любите, если можете, того, кто есть и будет на всю жизнь Вашим верным Николаем". Ответное чувство Шарлотты столь же сильно, и 1 (13) июля 1817 года, в день ее рождения, состоялась пышная свадьба. С принятием православия принцесса наречена Александрой Федоровной.

До женитьбы состоялись две ознакомительные поездки Николая - по нескольким губерниям России и в Англию. После вступления в брак он назначен генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона, что вполне отвечало его наклонностям и желаниям. Его неутомимость и служебное рвение поражали всех: рано утром он являлся на линейное и ружейное учения сапер, в 12 часов уезжал в Петергоф, а в 4 часа дня садился на коня и снова скакал 12 верст до лагеря, где оставался до вечерней зори, лично руководя работами по сооружению учебных полевых укреплений, рытью траншей, установке мин, фугасов... Николай обладал необыкновенной памятью на лица и помнил поименно всех нижних чинов "своего" батальона. По свидетельству сослуживцев, "до совершенства знавший свое дело" Николай фанатично требовал того же от других и строго взыскивал за любые промахи. Да так, что наказанных по его приказанию солдат часто уносили на носилках в лазарет. Николай конечно же не испытывал угрызений совести, ибо лишь неукоснительно исполнял параграфы воинского устава, предусматривавшие беспощадные наказания солдат палками, розгами, шпицрутенами за любые провинности.

В июле 1818 года его назначили командиром бригады I-й гвардейской дивизии (с сохранением должности генерал-инспектора). Ему шел 22-й год, и он искренне радовался этому назначению, ибо получил реальную возможность самому командовать войсками, самому назначать учения и смотры.

В этой должности Николаю Павловичу преподали первые реальные уроки подобающего офицеру поведения, положившие начало позднейшей легенде об "императоре-рыцаре".

Как-то во время очередных учений он сделал грубый и несправедливый выговор перед фронтом полка К. И. Бистрому - боевому генералу, командиру Егерского полка, имевшему множество наград и ранений. Взбешенный генерал явился к командиру Отдельного гвардейского корпуса И. В. Васильчикову и просил его передать великому князю Николаю Павловичу свое требование формального извинения. Только угроза довести до сведения государя о случившемся заставила Николая извиниться перед Бистромом, что он и сделал в присутствии офицеров полка. Но урок этот не пошел впрок. Спустя некоторое время за незначительные нарушения в строю он устроил оскорбительный разнос ротному командиру В. С. Норову, заключив его фразой: "Я вас в бараний рог согну!". Офицеры полка потребовали, чтобы Николай Павлович "отдал сатисфакцию Норову". Поскольку дуэль с членом царствующей фамилии по определению невозможна, то офицеры подали в отставку. Конфликт с трудом удалось погасить.

Но ничто не могло заглушить служебное рвение Николая Павловича. Следуя "твердо влитым" в его сознание правилам воинского устава, он всю свою энергию тратил на муштровку находившихся под его началом подразделений. "Я начал взыскивать, - вспоминал он позднее, - но взыскивал один, ибо что я по долгу совести порочил, дозволялось везде, даже моими начальниками. Положение было самое трудное; действовать иначе было противно моей совести и долгу; но сим я явно ставил и начальников и подчиненных против себя. Тем более, что меня не знали, и многие или не понимали, или не хотели понимать".

Надо признать, что строгость его как бригадного командира была отчасти оправдана тем, что в офицерском корпусе в ту пору "и без того уже расшатанный трехгодичным походом порядок совершенно разрушился... Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно... не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно". Дело доходило до того, что многие офицеры приезжали на учения во фраках, накинув на плечи шинель и надев форменную шляпу. Каково было мириться с этим до мозга костей службисту Николаю? Он и не мирился, что вызывало не всегда оправданное осуждение современников. Известный своим ядовитым пером мемуарист Ф. Ф. Вигель писал, что великий князь Николай "был несообщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Скажем правду: он совсем не был любим".

Относящиеся к этой же поре свидетельства других современников выдержаны в том же ключе: "Обыкновенное выражение его лица имеет в себе нечто строгое и даже неприветливое. Его улыбка есть улыбка снисходительности, а не результат веселого настроения или увлечения. Привычка господствовать над этими чувствами сроднилась с его существом до того, что вы не заметите в нем никакой принужденности, ничего неуместного, ничего заученного, а между тем все его слова, как и все его движения, размеренны, словно перед ним лежат музыкальные ноты. В великом князе есть что-то необычное: он говорит живо, просто, кстати; все, что он говорит, умно, ни одной пошлой шутки, ни одного забавного или непристойного слова. Ни в тоне его голоса, ни в составе его речи нет ничего, что обличало бы гордость или скрытность. Но вы чувствуете, что сердце его закрыто, что преграда недоступна и что безумно было бы надеяться проникнуть в глубь его мысли или обладать полным доверием".

На службе Николай Павлович пребывал в постоянном напряжении, он застегнут на все пуговицы мундира, и только дома, в семье, вспоминала императрица Александра Федоровна о тех днях, "он чувствовал себя вполне счастливым, впрочем, как и я". В записях В.А. Жуковского читаем, что "ничего не могло быть трогательнее видеть вел. кн. в домашнем быту. Лишь только переступал он к себе за порог, как угрюмость вдруг исчезала, уступая место не улыбкам, а громкому, радостному смеху, откровенным речам и самому ласковому обхождению с окружающими... Счастливый юноша...с доброю, верною и прекрасною подругой, с которой он жил душа в душу, имея занятия, согласные с его склонностями, без забот, без ответственности, без честолюбивых помыслов, с чистой совестью, чего не доставало ему на земле?"

0

4

ПУТЬ К ТРОНУ

Вдруг в одночасье все переменилось. Летом 1819 года Александр I неожиданно сообщает Николаю и его жене о намерениях отказаться от трона в пользу младшего брата. "Никогда ничего подобного не приходило в голову даже во сне, - подчеркивает Александра Федоровна. - Нас точно громом поразило; будущее показалось мрачным и недоступным для счастья". Сам Николай сравнивает ощущения свое и жены с ощущением спокойно гулявшего человека, когда у того "вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения". И он не лукавил, сознавая, сколь тяжел будет для него замаячивший на горизонте крест судьбы - царская корона.

Но это лишь слова, пока же Александр I не делает попыток приобщить брата к государственным делам, хотя уже (правда, втайне даже от ближайшего окружения двора) составлен манифест об отказе от трона Константина и передаче его Николаю. Последний же по-прежнему занят, как он сам писал, "ежедневным ожиданием в передних или секретарской комнате, где...собирались ежедневно...знатные лица, имевшие доступ к государю. В сем шумном собрании проводили мы час, иногда и более... Время сие было потерей времени, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я сим воспользовался".

Вот и вся школа подготовки Николая к управлению государством, к чему он, надо заметить, вовсе не стремился и к чему, как он сам признавался, "столь мало вели меня и склонность и желания мои; степень, на которую я никогда не готовился и, напротив, всегда со страхом взирал, глядя на тягость бремени, лежавшего на благодетеле моем" (императоре Александре I. - М. Р.). В феврале 1825 года Николай назначен командиром 1-й гвардейской дивизии, но это ничего по существу не изменило. Он мог стать членом Государственного совета, но не стал. Почему? Ответ на вопрос отчасти дает декабрист В. И. Штейнгейль в своих "Записках о восстании". Касаясь слухов об отречении Константина и назначении наследником Николая, он приводит слова профессора Московского университета А. Ф. Мерзлякова: "Когда разнесся этот слух по Москве, случилось у меня быть Жуковскому; я его спросил: "Скажи, пожалуй, ты близкий человек* - чего нам ждать от этой перемены?" - "Суди сам, - отвечал Василий Андреевич, - я никогда не видел книги в [его] руках; единственное занятие - фрунт и солдаты".

Неожиданное известие о том, что Александр I при смерти, пришло из Таганрога в Петербург 25 ноября. (Александр совершал поездку по югу России, предполагал проехать весь Крым.) Николай пригласил к себе председателя Государственного совета и Комитета министров князя П. В. Лопухина, генерального прокурора князя А. Б. Куракина, командира Гвардейского корпуса А. Л. Воинова и военного генерал-губернатора Петербурга графа М. А. Милорадовича, наделенного в связи с отъездом императора из столицы особыми полномочиями, и объявил им свои права на престол, видимо, считая это чисто формальным актом. Но, как свидетельствует бывший адъютант цесаревича Константина Ф. П. Опочинин, граф Милорадович "ответил наотрез, что вел. кн. Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют государю располагать по завещанию; что притом завещание Александра известно только некоторым лицам и неизвестно в народе; что отречение Константина тоже неявное и осталось необнародованным; что Александр, если хотел, чтоб Николай наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни своей волю свою и согласие на нее Константина; что ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут все измене, тем более, что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемым затем последствием будет возмущение... Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович их признавать не хотел и отказал в своем содействии. На том и разошлись".

Утром 27 ноября фельдъегерь привез известие о смерти Александра I, и Николай, поколебленный доводами Милорадовича и не обратив внимания на отсутствие обязательного в таких случаях Манифеста о восшествии на престол нового монарха, первым присягнул "законному императору Константину". За ним то же сделали и остальные. С этого дня начинается спровоцированный узким семейным кланом царствующей фамилии политический кризис - 17-дневное междуцарствие. Между Петербургом и Варшавой, где находился Константин, снуют курьеры - братья уговаривают друг друга занять остающийся праздным престол.

Возникла небывалая для России ситуация. Если ранее в ее истории шла жесточайшая борьба за трон, часто доходившая до смертоубийств, то теперь братья словно соревнуются в отказе от прав на высшую власть. Но в поведении Константина есть некая двусмысленность, нерешительность. Вместо того чтобы незамедлительно прибыть в столицу, как того требовала обстановка, он ограничивался письмами к матери и брату. Члены царствующего дома, пишет французский посол граф Лаферронэ, "играют короной России, перебрасывая ее, как мячик, один другому".

12 декабря из Таганрога был доставлен пакет на имя "императора Константина" от начальника Главного штаба И. И. Дибича. После недолгих колебаний великий князь Николай вскрыл его. "Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, - вспоминал он впоследствии, - когда, бросив глаза на включенное (в пакет. - М. Р.) письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю Империю от Петербурга на Москву и до Второй армии в Бессарабии. Тогда только почувствовал я в полной мере всю тягость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властию, с опытностию, с решимостию".

Николай не сгущал красок: со слов адъютанта командующего пехотой Гвардейского корпуса К. И. Бистрома, Я. И. Ростовцова, приятеля декабриста Е. П. Оболенского, в общих чертах он знал о готовившемся "возмущении при новой присяге". Надо было спешить действовать.

В ночь на 13 декабря Николай Павлович предстал перед Государственным советом. Первая произнесенная им фраза: "Я выполняю волю брата Константина Павловича" - должна была убедить членов Совета в вынужденности его действий. Затем Николай "зычным голосом" зачитал в окончательном виде отшлифованный М. М. Сперанским Манифест о своем восшествии на престол. "Все слушали в глубоком молчании", - отмечает Николай в своих записках. Это было естественной реакцией - царь-то далеко не всеми желаемый (С. П. Трубецкой выражал мнение многих, когда писал, что "молодые великие князья надоели"). Однако корни рабской покорности самодержавной власти столь прочны, что нежданная перемена членами Совета принята спокойно. По окончании чтения Манифеста они "глубоко поклонились" новому императору.

Рано утром Николай Павлович обратился к специально собранным гвардейским генералам и полковникам. Он зачитал им Манифест о своем восшествии на престол, завещание Александра I и документы об отречении цесаревича Константина. Ответом было единодушное признание его законным монархом. Затем командиры отправились в Главный штаб принести присягу, а оттуда - в свои части для проведения соответствующего ритуала.

В этот критический для него день Николай внешне был спокоен. Но его истинное душевное состояние раскрывают слова, сказанные им тогда А. Х. Бенкендорфу: "Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг". О том же он писал П. М. Волконскому: "Четырнадцатого я буду государь или мертв".

К восьми часам завершилась церемония присяги в Сенате и Синоде, пришли первые известия о присяге из гвардейских полков. Казалось, все сойдет благополучно. Однако находившимся в столице членам тайных обществ, как писал декабрист М. С. Лунин, "пришла мысль, что наступил час решительный" и надо "прибегнуть к силе оружия". Но эта благоприятная для выступления ситуация явилась для заговорщиков полной неожиданностью. Даже искушенный К. Ф. Рылеев "был поражен нечаянностью случая" и вынужден признать: "Это обстоятельство дает нам явное понятие о нашем бессилии. Я обманулся сам, мы не имеем установленного плана, никакие меры не приняты..."

В стане заговорщиков беспрерывно идут споры на грани истерики и все же в конце концов решено выступать: "Лучше быть взятыми на площади, - аргументировал Н. Бестужев, - нежели на постели". В определении опорной установки выступления заговорщики единодушны - "верность присяге Константину и нежелание присягать Николаю". Декабристы сознательно пошли на обман, убеждая солдат, что следует защитить права законного наследника престола цесаревича Константина от самовольных посягательств Николая.

И вот в сумрачный, ветреный день 14 декабря 1825 года на Сенатской площади собралось около трех тысяч солдат, "стоявших за Константина", с тремя десятками офицеров, их командиров. По разным причинам явились далеко не все полки, на которые рассчитывали вожди заговорщиков. У собравшихся не было ни артиллерии, ни кавалерии. Струсил и не явился на площадь прочимый в диктаторы С. П. Трубецкой. Томительное, почти пятичасовое стояние в одних мундирах на холоде, без определенной цели, какого-либо боевого задания угнетающе действовало на солдат, терпеливо ожидавших, как пишет В. И. Штейнгейль, "развязки от судьбы". Судьба явилась в виде картечи, мгновенно рассеявшей их ряды.

Команда стрелять боевыми зарядами была дана не сразу. Николай I, при общей растерянности решительно взявший в свои руки подавление бунта, все надеялся обойтись "без кровопролития", даже после того, вспоминает он, как "сделали по мне залп, пули просвистели мне через голову". Весь этот день Николай был на виду, впереди 1-го батальона Преображенского полка, и его мощная фигура на коне представляла отличную мишень. "Самое удивительное, - скажет он потом, - что меня не убили в тот день". И Николай твердо уверовал в то, что его судьбу направляет Божья рука.

Бесстрашное поведение Николая 14 декабря объясняют его личным мужеством, храбростью. Сам он считал по-другому. Одна из статс-дам императрицы Александры Федоровны позже свидетельствовала, что, когда некто из приближенных из желания польстить стал говорить Николаю I о его "геройском поступке" 14 декабря, о его необыкновенной храбрости, государь прервал собеседника, сказав: "Вы ошибаетесь; я был не так храбр, как вы думаете. Но чувство долга заставило меня побороть себя". Признание честное. И впоследствии он всегда говорил, что в тот день "исполнял лишь свой долг".

14 декабря 1825 года определило судьбу не только Николая Павловича, но во многом - страны. Если, по словам автора знаменитой книги "Россия в 1839 году" маркиза Астольфа де Кюстина, в этот день Николай "из молчаливого, меланхоличного, каким он был в дни юности, превратился в героя", то Россия надолго лишилась возможности проведения какой бы то ни было либеральной реформы, в чем она так нуждалась. Это было очевидно уже для наиболее проницательных современников. 14 декабря дало дальнейшему ходу исторического процесса "совсем иное направление", заметит граф Д. Н. Толстой. Его уточняет другой современник: "14 декабря 1825 года... следует приписать то нерасположение ко всякому либеральному движению, которое постоянно замечалось в распоряжениях императора Николая".

Между тем восстания и вовсе могло не быть всего лишь при двух условиях. О первом ясно говорит в своих "Записках" декабрист А. Е. Розен. Отметив, что после получения известия о кончине Александра I "все сословия и возрасты были поражены непритворною печалью" и что именно с "таким настроением духа" войска присягнули Константину, Розен добавляет: "...чувство скорби взяло верх над всеми другими чувствами - и начальники, и войска так же грустно и спокойно присягнули бы Николаю, если бы воля Александра I была им сообщена законным порядком". О втором условии говорили многие, но наиболее четко его изложил 20 декабря 1825 года сам Николай I в беседе с французским послом: "Я находил, нахожу и теперь, что если бы брат Константин внял моим настойчивым молениям и прибыл в Петербург, то мы избежали бы ужасающей сцены ... и опасности, которой она повергла нас в продолжение нескольких часов". Как видим, случайное стечение обстоятельств во многом определило дальнейший ход событий.

Начались аресты, допросы замешанных в возмущении лиц и членов тайных обществ. И здесь 29-летний император вел себя до такой степени хитро, расчетливо и артистично, что подследственные, поверив в его чистосердечие, делали даже по самым снисходительным меркам немыслимые по откровенности признания. "Без отдыха, без сна он допрашивал... арестованных, - пишет известный историк П. Е. Щеголев, - вынуждал признания... подбирая маски, каждый раз новые для нового лица. Для одних он был грозным монархом, которого оскорбил его же верноподданный, для других - таким же гражданином отечества, как и арестованный, стоявший перед ним; для третьих - старым солдатом, страдающим за честь мундира; для четвертых - монархом, готовым произнести конституционные заветы; для пятых - русским, плачущим над бедствиями отчизны и страстно жаждущим исправления всех зол". Прикидываясь почти их единомышленником, он "сумел вселить в них уверенность, что он-то и есть тот правитель, который воплотит их мечтания и облагодетельствует Россию". Именно тонкое лицедейство царя-следователя объясняет сплошную череду признаний, раскаяний, взаимных оговоров подследственных.

Объяснения П. Е. Щеголева дополняет декабрист А. С. Гангеблов: "Нельзя не изумиться неутомимости и терпению Николая Павловича. Он не пренебрегал ничем: не разбирая чинов, снисходил до личного, можно сказать, беседования с арестованными, старался уловить истину в самом выражении глаз, в самой интонации слов ответчика. Успешности этих попыток много, конечно, помогала и самая наружность государя, его величавая осанка, античные черты лица, особливо взгляд: когда Николай Павлович находился в спокойном, милостивом расположении духа, его глаза выражали обаятельную доброту и ласковость; но когда он был в гневе, те же глаза метали молнии".

Николай I, отмечает де Кюстин, "по-видимому, умеет подчинять себе души людей... от него исходит какое-то таинственное влияние". Как показывают и многие другие факты, Николай I "всегда умел провести наблюдателей, которые простодушно верили в его искренность, благородство, смелость, а ведь только играл. И Пушкин, великий Пушкин, был побежден его игрой. Он думал в простоте души, что царь почтил в нем вдохновение, что дух державный не жесток... А для Николая Павловича Пушкин был просто шалопаем, требующим надзора". Проявление же милости монарха к поэту было продиктовано исключительно желанием извлечь из этого возможно большую выгоду.

* Поэт В. А. Жуковский с 1814 года был приближен ко двору вдовствующей императрицей Марией Федоровной.

0

5

Склонность царя к игре, к маскам, определяемым конъюнктурой, отмечают многие современники. В начале 30-х годов Николай I даже оправдывался перед светом: "Знаю, что меня считают за актера, но я человек честный и говорю, что думаю". Возможно, порой так и было. Во всяком случае, действовал он, четко сообразуясь со своими установками. Осмысляя услышанное на допросах декабристов, он сказал брату Михаилу: "Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохранится дыхание жизни, пока, Божиею милостью, я буду императором".

"ОЧИСТИЛ ОТЕЧЕСТВО ОТ СЛЕДСТВИЙ ЗАРАЗЫ"

Именно под впечатлением дня 14 декабря и выяснившихся при допросах декабристов обстоятельств Николай I был обречен взять на себя роль "душителя революций". Вся его последующая политическая линия - оправдание тезиса, провозглашенного в манифесте, обнародованном по завершении процесса над декабристами, что суд над ними "очистил отечество от следствий заразы, столько лет среди его таившейся". Но в глубине души уверенности, что "очистил", все же нет, и одним из первых шагов в начале царствования Николая I стало учреждение (25 июня 1825 года) Корпуса жандармов и преобразование Особой канцелярии МВД в Третье отделение собственной канцелярии. Во главе его встал преданный А. Х. Бенкендорф. Цель - охрана режима, предотвращение любых попыток изменить самодержавный строй. Сфера деятельности новообразованного органа тайной полиции охватывала практически все стороны жизни страны, ничто не могло пройти мимо бдительного ока шефа жандармов и самого императора, любившего, как он признавался, доносы, но презиравшего доносчиков.

По донесениям массы "слушающих и подслушивающих" (А. И. Герцен) на всей огромной территории страны начальник Третьего отделения с благословения царя "судил все, отменял решения судов, вмешивался во все". Как писал наблюдательный современник, "то был произвол во всем широком значении этого слова... Вообще, если русское общество относилось к чему-нибудь с единодушным порицанием, то это к Третьему отделению и всем лицам... к нему причастным". В обществе стали гнушаться даже простым знакомством с теми, кто носил синий мундир.

В череду охранительных мер органично вписывается и Цензурный устав 1826 года, названный современниками "чугунным". Суровость его 230 (!) параграфов, по оценкам некоторых цензоров, такова, что "если руководствоваться буквой устава, то можно и "Отче наш" истолковать якобинским наречием". И здесь нет преувеличения. Так, утверждая к печати обычную поваренную книгу, цензор потребовал от составителя снять слова "вольный дух", хотя дух этот не шел дальше печи. Подобного рода вздорные придирки бесчисленны, ибо цензоры боятся допустить малейший промах.

Следующий шаг к ограждению общества от "вреда революционной заразы" - появление в августе 1827 года царского рескрипта об ограничении образования детей крепостных. Для них отныне оставались только приходские училища, доступ же в гимназии и в "равные с оными по предметам преподавания места" теперь перед крестьянскими детьми наглухо закрыт. Не бывать новым Ломоносовым! Как писал историк С. М. Соловьев, Николай I "инстинктивно ненавидел просвещение, как поднимающее голову людям, дающее им возможность думать и судить, тогда как он был воплощение: "Не рассуждать!" Он на всю жизнь запомнил, как "при самом вступлении на престол враждебно его встретили люди, принадлежавшие к самым просвещенным и даровитым".

С революционными событиями 1830 года в странах Европы, и особенно с польским восстанием 1830-1831 годов, крамольная "зараза", которую царь поклялся не допустить в Россию, опять подошла к ее порогу. Следуют новые, превентивного характера, меры. В Государственный совет по велению Николая I вносится записка "О некоторых правилах для воспитания русских молодых людей и о запрещении воспитывать их за границей" - дикий с точки зрения соблюдения элементарных прав личности акт. И в феврале 1831 года принимается постановление: под угрозой лишения возможности вступать на государственную службу детей от 10 до 18 лет обучать только в России. "Исключения будут зависеть единственно от меня по одним самым важным причинам", - предупреждает Николай.

А между тем царя постоянно сверлит мысль о пагубном влиянии польского общества на дислоцированную в Польше российскую армию - оплот режима. И он в декабре 1831 года отправляет командующему войсками в Польше генерал-фельдмаршалу И. Ф. Паскевичу паническое письмо: "Наша молодежь между их соблазна и яда вольных мыслей точно в опасном положении; молю тебя, ради Бога, смотри, что делается, и не принимается ли зараза у нас. В сем наблюдении ныне состоит как твоя, так и всех начальников самая первая, важная, священная обязанность. Надо вам сохранить России верную армию; в долгой же стоянке память прежней вражды скоро может исчезнуть и замениться чувством соболезнования, потом сомнения и, наконец, желанием подражания. Сохрани нас от того Бог! Но, повторяю, в сем вижу крайнюю опасность".

Для подобных опасений есть конкретный повод. Во время восстания полякам досталось множество секретных документов, принадлежавших великому князю Константину, в спешке бежавшему из Варшавы, и его советнику Н. Н. Новосильцеву. В их числе и так называемая "Государственная уставная грамота" - проект конституции для России. Поляки напечатали ее на французском и русском языках, она продавалась во всех книжных магазинах города, когда русская армия вошла в Варшаву. "Напечатание сей бумаги крайне неприятно, - пишет Николай I Паскевичу. - На 100 человек наших молодых офицеров 90 прочтут, не поймут или презрят, но 10 оставят в памяти, обсудят и главное - не забудут. Это пуще всего меня беспокоит. Для того столь желательно мне, как менее возможно продержать гвардию в Варшаве... Начальникам велеть обращать самое бдительное внимание на суждения офицеров".

Вот чем обернулись выказываемые в обществе восторги по поводу того, что с "новым царствованием повеяло в воздухе чем-то новым, что Баба-яга назвала бы русским духом", что "начался поворот русской жизни к ее собственным истокам". Этот пресловутый "русский дух" постепенно приобретал характер идеологического занавеса, все более отделяющего Россию от Европы.

0

6

ДВА МИРА: РОССИЯ И ЕВРОПА

Царствование Николая I, - пишет известный историк конца XIX - начала ХХ века А. Е. Пресняков, - золотой век русского национализма". И имеет полное на то основание, ибо в Николаевскую эпоху "Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу, как два различных культурно-исторических мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера". Следствие не замедлило явиться. В начале 30-х годов обществу была представлена так называемая теория "официальной народности". Ее создание традиционно связывают с именем министра народного просвещения С. С. Уварова, автора известной триады - "православие, самодержавие, народность", которая и должна была стать "последним якорем спасения" от "революционной заразы". Именно на этих понятиях, считал Уваров, нужно строить воспитание подрастающего поколения, подчинив им литературу, искусство, науку и просвещение. Николай I с удовлетворением воспринял идею Уварова и стал активно проводить ее в жизнь.

Можно быть уверенным, сколь по душе пришлись самодержцу и слова Н. М. Карамзина, воспевавшего в труде "О древней и новой России" "старое доброе русское самодержавие": "У нас - не Англия, мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом... В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретает страхом последних... В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное".

Николай I искренне убежден: самодержавие, без которого нет подлинной власти, ему даровано свыше, и он делает все для его сохранения. Чтобы замедлить "умственное движение" в российском обществе, император прежде всего ограничивает возможность выезда россиян в "чужие края". В апреле 1834 года установлен срок пребывания за границей российских подданных: для дворян - пять лет, а для прочих сословий - три года. Через несколько лет значительно повышена пошлина при оформлении заграничных паспортов. Затем в 1844 году вводится возрастной ценз - отныне лица моложе 25 лет не могут выехать за рубеж. Последнюю меру государь вынашивал долго. Еще осенью 1840 года у него состоялся примечательный разговор с бароном М. А. Корфом, только что вернувшимся из заграничной поездки:

- Много ли ты встречал в чужих краях нашей молодежи?

- Чрезвычайно мало, государь, почти никого.

- Все еще слишком много. И чему им там учиться?

Мотив недовольства тем, что "еще слишком много", страшен своей откровенностью - отлучить нацию от общеевропейской культуры. "Чему им там учиться? - деланно вопрошал царь. - Наше несовершенство во многом лучше их совершенства". Но это всего лишь прикрытие. На самом деле Николай I боялся повторного внесения в страну того "революционного духа", который внушил "злодеям и безумцам", заразившимся "в чужих краях новыми теориями", мечту о революции в России. Вновь и вновь перед Николаем встает тень событий 14 декабря 1825 года. Именно поэтому каждый раз, "когда шло дело о заграничных отпусках", близкие к императору лица отмечают у него "проявление дурного расположения духа".

И снова в Петербург приходит весть о революционных событиях 1848 года в Европе. Информация настолько оглушила государя, что он яростно напустился на камердинера императрицы Ф. Б. Гримма за то, что он смел читать ей в тот момент "Фауста" Гёте: "Гёте! Эта ваша гнусная философия, ваш гнусный Гёте, ни во что не верующий - вот причина несчастий Германии! ... Это ваши отечественные головы - Шиллер, Гёте и подобные подлецы, которые подготовили теперешнюю кутерьму".

Гнев императора понятен, он опасается подобной "кутерьмы" в России. И напрасно. Подавляющая часть населения Российской империи отнеслась к событиям в Европе с абсолютным равнодушием. И все же в апреле 1848 года царь дает указание учредить "безгласный надзор за действиями нашей цензуры" - основного барьера на пути проникновения в страну революционной крамолы. Поначалу двойной надзор - до печати и после - учреждают над одной периодикой, но затем его распространяют на все книгоиздание. Вот строки из царского напутствия специально созданному секретному комитету под председательством Д. П. Бутурлина: "Как самому мне некогда читать все произведения нашей литературы, то вы станете делать это за меня и доносить мне о ваших замечаниях, а потом мое уже дело будет расправляться с виновными".

Цензор А. В. Никитенко, отличавшийся долей либерализма, записывает в то время в своем "Дневнике": "Варварство торжествует дикую победу над умом человеческим". Для России наступает семилетний период мрачной реакции.

Цензурой дело не ограничивается. С мая 1849 года для всех российских университетов установлен "комплект студентов" - не более 300 человек в каждом. Результат впечатляет: в 1853 году на 50 миллионов населения страны студентов всего лишь 2900 человек, то есть почти столько же, сколько в одном Лейпцигском университете. Принятый еще раньше (в 1835 году) новый университетский устав ввел в университетах "порядок военной службы... чиноначалие" и резко ограничил автономию университетов.

Когда в мае 1850 года министром народного просвещения был назначен князь П. А. Ширинский-Шихматов, слывший за "человека ограниченного, святошу, обскуранта", это вызвало неудовольствие даже среди "людей самых благонамеренных". Острословы тут же переиначили фамилию нового министра на Шахматова и говорили, что с его назначением министерству и просвещению в целом "дан не только шах, но и мат". Что толкнуло царя к выбору столь одиозной в глазах общества личности? То была записка, поданная Шихматовым на высочайшее имя, о необходимости преобразования преподавания в университетах таким образом, чтобы "впредь все положения и выводы науки были основываемы не на умствованиях, а на религиозных истинах, в связи с богословием". И вот уже в университетах запрещено чтение лекций по философии и государственному праву, а преподавание логики и психологии поручено профессорам богословия...

Во избежание "умственного брожения" в обществе один за другим закрывают журналы прогрессивной ориентации: "Литературную газету" А. А. Дельвига, "Московский телеграф" Н. А. Полевого, "Европеец" П. В. Киреевского, "Телескоп" Н. И. Надеждина (после опубликования "Философического письма" П. Я. Чаадаева). Об открытии же новых изданий не идет и речи. Так, на ходатайство "западника" Т. Н. Грановского о разрешении журнала "Московское обозрение" летом 1844 года Николай I ответил коротко и ясно: "И без нового довольно".

За время своего правления Николай I уничтожает с таким трудом достигнутую его предшественниками на троне веротерпимость, устраивает беспримерные гонения на униат и раскольников. Строилось полицейское государство.

0

7

"ВСЕ ДОЛЖНО ИДТИ ПОСТЕПЕННО..."

В исторической литературе широко распространено мнение, что в 30-летнее царствование Николая I в центре его внимания оставался крестьянский вопрос. При этом обычно ссылаются на девять созданных по воле самодержца секретных комитетов по крестьянскому делу. Однако никаких позитивных результатов строго засекреченное от общества келейное рассмотрение самого злободневного для страны вопроса заведомо не могло дать и не дало. Поначалу надежды еще связывали с первым секретным комитетом, позже названным Комитетом 6 декабря 1826 года. Его члены - важные государственные мужи: от умеренного либерала М. М. Сперанского до ярого реакционера П. А. Толстого и неуступчивых, твердолобых консерваторов - Д. Н. Блудова, Д. В. Дашкова, И. И. Дибича, А. Н. Голицына, И. В. Васильчикова. Комитет возглавлял во всем готовый угождать царю председатель Государственного совета В. П. Кочубей.

Цель сего синклита была высока: изучить найденное в кабинете покойного Александра I немалое число проектов по изменению внутреннего устройства государства и определить, что "ныне хорошо, чего оставить нельзя и чем заменить". Любопытно, но руководством для членов Комитета по прямому указанию Николая I будто бы должен был служить "Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства", составленный правителем дел Следственного комитета над декабристами А. Д. Боровковым. Свод отражал главное из критики декабристами существовавшей системы: губительное для России сохранение крепостного права, беззаконие, творящееся в судах и иных присутственных местах, повсеместное воровство, взяточничество, хаос в администрации, законодательстве и прочее, прочее.

В литературе с давних пор живет запущенная В. П. Кочубеем и развитая затем историком Н. К. Шильдером легенда о том, что Свод стал едва ли не повседневным руководством к действию императора. "Государь, - говорил Кочубей Боровкову, - часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного; да и я часто к нему прибегаю". Итог деятельности Комитета 1826 года известен: он тихо "умер" в 1832 году, не проведя в жизнь ни одного проекта. На деле же комитет прекратил свою деятельность еще в конце 1830 года - тогда, на фоне тревожных событий в Польше, "вдруг" выяснилось, что России и ее новому императору реформы не нужны вовсе.

Кстати, всерьез решать крестьянский вопрос не жаждал и его либеральный на первых порах старший брат. "Александр, - замечает А. И. Герцен, - обдумывал двадцать пять лет план освобождения, Николай приготовлялся семнадцать лет, и что же выдумали они в полстолетия - нелепый указ 2 апреля 1842 года об обязанных крестьянах". "Нелепый" прежде всего потому, что указ, устраняя "вредное начало" александровского закона 1803 года о свободных хлебопашцах, гласил: "Вся без исключения земля принадлежит помещику; это вещь святая, и никто к ней прикасаться не может". Какие уж тут реформы! Но он "нелепый" и по другой причине: проведение его в жизнь отдано на волю тех помещиков, которые сами того пожелают... В царствование Николая I появился и еще один мертворожденный указ (от 8 ноября 1847 года), по которому крестьяне продаваемых с торгов имений теоретически могли их выкупить и стать, таким образом, свободными, но по чрезвычайной бедности своей сделать этого реально не могли.

Поэтому говорить можно лишь о косвенном влиянии подобных мер на подготовку общественного мнения к решению крестьянского вопроса. Сам Николай I руководствовался в этом деле постулатом, четко сформулированным им 30 марта 1842 года на общем собрании Государственного совета: "Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным". Он выступал лишь за то, чтобы "приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей... все должно идти постепенно и не может и не должно быть сделано разом или вдруг".

Мотив, как видим, старый, берущий начало от его бабки, тоже ограничившейся осуждением "всеобщего рабства" и тоже ратовавшей за постепенность. Но Екатерина II имела все основания бояться своего сановного окружения, чтобы приступить к реальным шагам для ликвидации рабства. Всерьез объяснять позицию Николая I в пору его наивысшего могущества все тем же "бессилием перед крепостническими убеждениями высших сановников" (будто при Александре II было по-другому) едва ли правомерно.

Так в чем же тогда дело? Царю Николаю не достало политической воли и обыкновенной решимости? И это в то время, как А. Х. Бенкендорф не уставал предупреждать своего патрона, что "крепостное право - пороховой погреб под государством"? Тем не менее государь продолжал твердить свое: "Дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно". Принимая депутатов петербургского дворянства в марте 1848 года, он заявил: "Некоторые лица приписывали мне по сему предмету самые нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвергаю с негодованием... вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику. Это вещь святая, и никто к ней прикасаться не может". Николай Павлович, отмечает великая княжна Ольга Николаевна в своих воспоминаниях, "несмотря на все свое могущество и бесстрашие, боялся тех сдвигов", которые могли произойти в результате освобождения крестьян. Как считают многие историки, Николай приходил в бешенство при одной мысли, "как бы общественность не восприняла отмену рабства как уступку бунтовщикам", с которыми он расправился в начале своего царствования.

0

8

ЗАКОНЫ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

Но вот сфера деятельности, которая, пожалуй, удалась Николаю. На дворе третье десятилетие XIX века, а в России все еще действует свод законов, принятый при царе Алексее Михайловиче, - Соборное Уложение 1649 года. Главную причину неудач предыдущих попыток создать нормативное гражданское и уголовное законодательство Николай I верно усмотрел (скорее всего, с голоса М. М. Сперанского) в том, что "всегда обращались к сочинению новых законов, тогда как надо было сперва основать старые на новых началах". Поэтому, пишет Николай, "я велел собрать сперва вполне и привести в порядок те, которые уже существуют, а самое дело по его важности взял в непосредственное мое руководство".

Правда, и здесь самодержец идет не до конца. Из трех неразрывно связанных этапов кодификации законов, намеченных М. М. Сперанским, фактически возглавлявшим работу, Николай I оставил два: выявить все изданные до 1825 года после Уложения 1649 года законы, расположив их в хронологическом порядке, а затем на этой основе издать "Свод действующих законов" без внесения каких-либо значимых "исправлений и дополнений". (Сперанский предлагал провести подлинную кодификацию законодательства - создать новое, развивающее право Уложение, отсеяв все не отвечающие духу времени устарелые нормы, заменив их другими.)

Составление Полного собрания законов (ПСЗ) было завершено к маю 1828 года, а печатание всех 45 томов (с приложениями и указателями - 48 книг) закончено в апреле 1830 года. Грандиозный труд, по праву названный Николаем I "монументальным", включил в себя 31 тысячу законодательных актов. Тираж ПСЗ составил 6 тысяч экземпляров.

А к 1832 году был подготовлен "Свод законов" из 15 томов, который и стал действующим юридически-правовым нормативом Российской империи. При его составлении из него исключили все недействующие нормы, сняли противоречия и провели довольно большую редакционную работу. Так в первой половине XIX века сложилась система российского права (в основной своей части она функционировала вплоть до крушения империи в 1917 году). Работу над Сводом постоянно контролировал Николай I, а необходимые смысловые дополнения законов производились только с высочайшей санкции.

Свод разослали во все государственные учреждения и с 1 января 1835 года руководствовались только им. Казалось, что теперь в стране восторжествует законность. Но только казалось. Посетивший Россию в 1839 году в составе свиты принца А. Оранского полковник Фридрих Гагерн пишет о почти поголовной "продажности правосудия", о том, что "без денег и влияния не найдете для себя справедливости". Один из мемуаристов той поры описал типичный случай из жизни 40-х годов. Могилевскому губернатору Гамалею сказали, что приказание его не может быть исполнено, и сослались на соответствующую статью закона, тогда он сел на том "Свода законов" и, ткнув пальцем себя в грудь, грозно рыкнул: "Вот вам закон!"

Еще одно важнейшее в жизни страны событие - строительство и открытие в 1851 году железной дороги Петербург - Москва. И в этом следует отдать должное воле императора. Он решительно пресек явное и скрытое противодействие многих влиятельных лиц, среди них - министров Е. Ф. Канкрина и П. Д. Киселева. Николай I верно оценил значение дороги для экономического развития страны и всемерно поддерживал ее прокладку. (Правда, как свидетельствуют осведомленные современники, на затраченные при строительстве средства можно было бы довести дорогу до самого Черного моря.)

Россия нуждалась в дальнейшем быстром развитии сети железных дорог, однако дело наталкивалось на упорное нежелание Николая I привлечь к этому частный капитал - акционерный. Все отрасли экономики, считал он, должны быть в руках государства. И все же осенью 1851 года последовало царское повеление приступить к строительству железной дороги, связывающей Петербург с Варшавой. На этот раз государь исходил из соображений безопасности. "В случае внезапной войны, - говорил он, - при теперешней общей сети железных дорог в Европе Варшава, а оттуда и весь наш Запад могут быть наводнены неприятельскими войсками прежде, чем наши успеют дойти от Петербурга до Луги". (Как же сильно ошибся царь в определении места вторжения неприятельских войск!)

Что касается состояния экономики России в целом и отдельных ее отраслей, то они развивались по своим законам и достигли определенных успехов. Император, не обладавший достаточными экономическими знаниями и опытом, особо не вмешивался в хозяйственное управление государством. По свидетельству П. Д. Киселева, при обсуждении того или иного конкретного вопроса Николай I честно признавался: "Я этого не знаю, да и откуда мне знать с моим убогим образованием? В 18 лет я поступил на службу и с тех пор - прощай, ученье! Я страстно люблю военную службу и предан ей душой и телом. С тех пор как я нахожусь на нынешнем посту... я очень мало читаю... Если я и знаю что-то, то обязан этим беседам с умными и знающими людьми". Он убежден, что именно такие беседы, а не чтение книг "самое лучшее и необходимое просвещение", - тезис по меньшей мере спорный.

А насколько государь был "сведущ" в вопросах экономики, показывает тот факт, что, подходя, например, к финансовым вопросам, он полагал достаточным руководствоваться сугубо обывательским представлением: "Я не финансист, но здравый рассудок говорит мне, что лучшая финансовая система есть бережливость, этой системе я и буду следовать". К чему это привело, известно: после смерти Николая I на государстве висели огромные долги. Если Е. Ф. Канкрину, принявшему министерство в 1823 году, удавалось при тяжелейших внутренних и внешних условиях сохранять сбалансированный бюджет вплоть до своего ухода с должности по болезни - в 1844 году, - то при заместившем его бездарном Ф. П. Вронченко (по сути, бывшем лишь секретарем при императоре) уже в следующем году дефицит составил 14,5 миллиона рублей, а спустя пять лет - 83 миллиона. В ответ на беспокойство председателя Государственного совета и Комитета министров И. В. Васильчикова Николай I искренне недоумевал: "Откуда князя преследует вечная мысль о затруднительном положении наших финансов", говоря, что судить об этом - дело "не его, а императора". Примечательно - министру просвещения С. С. Уварову и министру юстиции В. Н. Панину он запомнился в роли "главного финансиста" тем, что "постоянно урезал бюджеты их министерств до минимума".

0

9

ЖРЕЦ САМОДЕРЖАВИЯ

Николай I твердо убежден: государство всесильно! Именно оно способно и должно выражать интересы общества - необходим лишь мощный централизованный аппарат управления. Отсюда то исключительное положение в системе органов государственной власти, которое занимала личная канцелярия монарха с пятью ее отделениями. Они, отмечают историки, "подмяли под себя и подменили собой всю исполнительную структуру власти в стране". Суть отношений общества и самодержца наилучшим образом определяет резолюция Николая I на одной из записок А. С. Меншикова: "Сомневаюсь, чтобы кто-либо из моих подданных осмелился действовать не в указанном мною направлении, коль скоро ему предписана моя точная воля". Слова эти точно выражают общую тенденцию к военизации государственного аппарата, начиная с самого верха, с Комитета министров.

В начале 40-х годов из тринадцати министров только трое имели гражданские чины, да и их Николай I терпел лишь потому, что не нашел им равноценной замены среди военных. В конце его царствования из 53 губерний 41 возглавляли военные. Императору по душе люди привычные к жесткой субординации, люди, для которых страшнее всего даже ненароком нарушить армейскую дисциплину. "По воцарении Николая, - писал С. М. Соловьев, - военный человек, как палка, как привыкший не рассуждать, но исполнять и способный приучить других к исполнению без рассуждений, считался лучшим, самым способным начальником везде; опытность в делах - на это не обращалось никакого внимания. Фрунтовики воссели на всех правительственных местах, и с ними воцарилось невежество, произвол, грабительство, всевозможные беспорядки".

Всеобщей милитаризации отвечало и расширение военного образования: при Николае открыто одиннадцать новых учебных заведений для детей дворян - кадетских корпусов, основаны три военные академии. И все из убеждения, что образцом идеально устроенного общества является дисциплинированная армия. "Здесь порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого, - восторгался Николай I. - Я смотрю на человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит" (важно отметить, что под "всезнайством" разумелась самостоятельность мысли или деятельности).

Отсюда беспримерное увлечение властителя огромной империи определением покроя и цвета мундиров, форм и красочности киверов и касок, эполет, аксельбантов... Во время едва ли не ежедневных докладов П. А. Клейнмихеля (в 1837-1855 годах - председателя Особого комитета по составлению описания формы одежды и вооружения) они часами с наслаждением обсуждали все сии премудрости. Подобным забавам (иначе их и назвать нельзя) несть числа. Так, например, сам самодержец выбирал масти лошадей для кавалерийских частей (в каждой из них лошади обязательно только одной масти). Для достижения "однообразия и красоты фронта" Николай I лично распределял новобранцев по полкам: в Преображенский - с "лицами солидными, чисто русского типа", в Семеновский - "красивых", в Измайловский - "смуглых", в Павловский - "курносых", что подходило к "павловской шапке", в Литовский - "рябых" и т. д.

Погруженный в такие несуразные мелочи император и в своих министрах видел не государственных деятелей, а слуг в роли портных, маляров (с военным министром А. И. Чернышевым царь решает, в какой цвет красить солдатские койки), курьеров или, в лучшем случае, секретарей. По-другому и быть не могло, ибо в сознании "всероссийского корпусного командира" сложилось стойкое представление: разумная идея может исходить только от него, а все прочие лишь повинуются его воле. Он не мог понять, что движение подлинной жизни должно идти не сверху вниз, а снизу вверх. Отсюда его стремление все регламентировать, предписать для немедленного исполнения. Это, в свою очередь, определило его страсть окружать себя послушными и безынициативными исполнителями. Вот лишь один из многочисленных примеров, отлично подтверждающих сказанное. При посещении военного училища ему был представлен воспитанник с выдающимися задатками, способный на основе анализа разнородных фактов предвидеть развитие событий. По нормальной логике император должен быть рад иметь такого слугу отечества. Но нет: "Мне таких не нужно, без него есть кому думать и заниматься этим, мне нужны вот какие!" И указывает на "дюжего малого, огромный кус мяса, без всякой жизни и мысли на лице и последнего по успехам".

Дипломатический представитель Баварского королевства в России Оттон де-Брэ, внимательно наблюдавший за жизнью двора, отмечает, что все государственные сановники лишь "исполнители" воли Николая I, от них он "охотно принимал советы тогда, когда он их спрашивал". "Быть приближенным к такому монарху, - заключает мемуарист, - равносильно необходимости отказаться, до известной степени, от своей собственной личности, от своего я... Сообразно с этим в высших сановниках... можно наблюдать только различные степени проявления покорности и услужливости".

"В России нет больших людей, потому что нет независимых характеров", - горько замечал и маркиз де Кюстин. Подобное раболепие полностью отвечало царскому убеждению: "Там, где более не повелевают, а позволяют рассуждать вместо повиновения, - там дисциплины более не существует". Подобный взгляд вытекал из карамзинского тезиса: министры, поскольку они нужны, "долженствуют быть единственно секретарями государя по разным делам". Здесь особенно рельефно проявлялась осуждаемая еще Александром I (в его бытность либералом) сторона самодержавия: царские повеления следуют "более по случаям, нежели по общим государственным соображениям" и, как правило, не имеют "ни связи между собой, ни единства в намерениях, ни постоянства в действиях".

Более того, управление по личной воле Николай I считал прямым долгом самодержца. И не имело значения, были то дела, составляющие государственную важность или относящиеся к частному лицу. В любом случае решения по ним зависели от личного усмотрения и настроения государя, который иногда мог руководствоваться буквой закона, но чаще все же своим личным мнением: "Лучшая теория права есть добрая нравственность". Однако на публике монарх любил декларировать свою приверженность законам. Когда, к примеру, при личном обращении к государю просители говорили, что "довольно одного вашего слова, и это дело решится в мою пользу", Николай обычно отвечал: "Это правда, что одно мое слово может все сделать. Но есть такие дела, которых я не хочу решать по своему произволу".

На деле же право на решение любого дела он оставлял за собой, вникая в мельчайшие подробности повседневного управления. И отнюдь не шутил, когда единственно честными людьми в России признавал только себя и наследника престола: "Мне кажется, что во всей России только ты да я не воруем".

0

10

Есть немало свидетельств современников о том, что император много и самозабвенно занимался "государственными делами". А. Ф. Тютчева, фрейлина двора, а потому видевшая жизнь царя с близкой дистанции, пишет, что Николай Павлович "проводил за работой восемнадцать часов в сутки... трудился до поздней ночи, вставал на заре... ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею". А в результате, замечает далее Тютчева, он "лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью..."

"КОМПАСОМ ДЛЯ МЕНЯ СЛУЖИТ МОЯ СОВЕСТЬ..."

Государь, видя, что его повеления нередко не исполняются, что его обманывают, ему лицемерят, прибегают к пустым декларациям, стал брать на себя роль полицейскую, которая, как говорят современники, часто оканчивалась публичным фиаско. Дело порой доходило до смешного. Так, увидев однажды, что, вопреки существующему строжайшему запрету, в кабак вошли два солдата, проезжавший мимо Николай выпрыгнул из саней и стал самолично отыскивать нарушителей порядка. В другой раз, из желания покончить с воровством чиновников, он взялся просматривать их формуляры и, когда находил в них записи о приобретенных имениях, велел выяснять - на какие-такие средства. Ответы были разные, в том числе и с откровенной издевкой: "Имение приобретено женою на подарки, полученные ею в молодости от графа Бенкендорфа" (государь знал о женолюбии своего друга).

Подобные безуспешные действия императора, о которых все были наслышаны, давали повод путешествующим по России иностранцам с долей сочувствия писать: "Император русский, вмешиваясь в мелочи, часто компрометируется, но надобно войти в его положение: он приведен к убеждению, что во всей империи он - единственный честный человек", а потому "сделался полицмейстером". И чем безуспешнее были его усилия, тем более он раздражался, и это прежде всего сказывалось на людях из ближайшего окружения. Министр двора П. М. Волконский (двадцатью годами старше императора) при всех грубо обруган за то, что повар на пароходе слишком мало (украл?) приготовил еды для завтрака. Преданнейшему главноуправляющему путями сообщений П. А. Клейнмихелю он мог до синяков щипать руки, если на подведомственных ему дорожных станциях плохо открывались оконные задвижки... Что уж говорить о тех, кто был рангом пониже. За то или иное упущение он мог своим "громовым голосом" вне себя от гнева так обложить "трехэтажным непечатным словцом", что те "натурально падали в обморок".

Попадая в подобные ситуации, министры переставали быть государственными мужами, стараясь впредь либо по-лакейски угождать, либо обманывать государя. И он знал им цену. Так, своего военного министра А. И. Чернышева за глаза называл скотиной, не менее "лестных" эпитетов удостаивались и другие министры, среди которых не было ни одного, "с кем можно было бы посоветоваться", сетовал Николай Павлович в откровенном разговоре с любимцем-острословом А. С. Меншиковым.

Понимал ли свое двусмысленное положение сам Николай? Пожалуй, да, понимал, но не мог перебороть себя. В одном из его писем содержится примечательное признание: "Странная моя судьба. Мне говорят, что я - один из самых могущественных государей в мире... что я, стало быть, мог бы по усмотрению быть там и делать то, что мне хочется. На деле, однако, именно для меня справедливо обратное. А если меня спросят о причине этой аномалии, есть только один ответ: долг! Да, это не пустое слово для того, кто с юности приучен понимать его так, как я. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побуждение, все должно умолкнуть перед этим одним чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жесткий, признаюся, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы мучиться". В другом письме матери он, определяя мотивы своих действий, пишет: "Компасом для меня служит моя совесть... Я иду прямо своим путем - так, как я его понимаю; говорю открыто и хорошее и плохое, поскольку могу; в остальном же полагаюсь на Бога".

Впрочем, нередко подправлял: "На Бога надейся, а сам не плошай". Но "не плошать" мешало, как это ни покажется странным, его идеализированное представление об окружающих людях. Он полагал, как отмечает наследник престола великий князь Александр, что "все, подобно ему, стремятся к общему благу". О не вполне адекватном восприятии им действительности обмолвился однажды и сам Николай, когда на похвальные слова о честности, бескорыстии представленного к награде чиновника заметил: "Сначала я никак не мог вразумить себя, чтобы можно было хвалить кого-нибудь за честность, и меня всегда взрывало, когда ставили это кому в заслугу; но после пришлось поневоле свыкнуться с этой мыслью. Горько подумать, что у нас бывает еще противное, когда и я и все мы употребляем столько усилий, чтобы искоренить это зло!" Статс-секретарь Николая I М. А. Корф, к которому и были обращены эти слова, как истинный царедворец, польстил: "Теперь (в 1837 году. - М. Р.) хоть в высших, по крайней мере, степенях все чисто, как ваши намерения". Государь охотно тому поверил и с грустью добавил: "Но что еще делается внизу, что в середине! Там точно надо еще хвалить за бескорыстие". Из понимания этого родилось, видимо, его известное изречение: "Россией управляют столоначальники", то есть те, что "в середине".

0


Вы здесь » Декабристы » ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ЭПОХИ » М. РАХМАТУЛЛИН ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I И ЕГО ЦАРСТВОВАНИЕ