Декабристы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Э. Павлюченко. Женщины в русском освободительном движении.


Э. Павлюченко. Женщины в русском освободительном движении.

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Павлюченко Э. А.

Женщины в русском освободительном движении от Марии Волконской до Веры Фигнер.

1825 год, ознаменовавшийся первым организованным революционным выступлением, стал для женщин России этапным в развитии их гражданского самосознания. Ю. М. Лотман справедливо считал далеко не случайным тот факт, что "после 14 декабря 1825 года, когда мыслящая часть дворянской молодежи была разгромлена, а новое поколение интеллигентов-разночинцев еще не появилось на исторической арене, именно женщины-декабристки выступили в роли хранительниц высоких идеалов независимости, верности и чести"6. Женщины, духовная жизнь которых была ограничена рамками семьи, преподали истории пример гражданской стойкости и мужества. Их добровольное изгнание в Сибирь вслед за осужденными мужьями и братьями получило огромный общественный резонанс и исключительно высокую оценку современников и потомков.

Декабристки, не принимавшие непосредственного участия в революционном движении, но поддержавшие морально своих родных и близких, предвосхитили активную роль женщин на втором, разночинском этапе освободительной борьбы.
К. Маркс в 1868 г. писал: "Каждый, кто сколько-нибудь знаком с историей, знает также, что великие общественные перевороты невозможны без женского фермента"7. "Женский фермент" впервые проявился в декабристском движении, чтобы затем в 1860- 1880-е годы громко заявить о себе во всех заметных начинаниях освободительной борьбы.
С 1860-х годов женщины наравне с мужчинами участвовали в студенческих выступлениях, были членами радикальных молодежных кружков. Женщин, как и мужчин, стали привлекать к политическим процессам, судить, заключать в тюрьмы, высылать, ставить под надзор полиции. Но это было только начало. Дальнейшие события разворачивались резко но нарастающей. С конца 1860-х годов не было в России ни одной крупной революционной организации, в которой бы не принимали участия женщины. Никакая другая страна мира не может сравниться в этом отношении с Россией.
Русские женщины начали действовать и на международной арене. В конце 1860-х-начале 1870-х годов революционеры - эмигранты из России поставили целью связать освободительное движение своей страны с европейским и создали Русскую секцию Первого Интернационала. В их числе были Е. Г. Бартенева, А. В. Корвин-Круковская, О. С. Левашова, Е. Л. Томановская (Дмитриева). Корвин-Круковская (Жаклар) и Дмитриева стали участницами Парижской коммуны.
Эпоха действенного народничества активизировала роль женщин в общественном движении б невиданных прежде масштабах. В этом сказались, вероятно, заложенные в женской натуре такие качества, как сострадание, стремление помочь ближнему, бедному, несчастному, угнетенному, врачуя, обучая, просвещая его. Участие женщин в "хождении в народ" было массовым. Но здесь же проявилось и другое женское качество - одержимость, ведущая зачастую к крайностям. Вот почему женщины в полном противоречии со своим естеством оказались причастными к нечаевщине. Именно женщина Вера Засулич, стрелявшая в 1878 г. в Трепова, оказалась провозвестницей "красного террора". Вместе с мужчинами женщины участвовали по всех террористических актах "Народной волк". Больше того, они были там в числе лидеров: достаточно вспомнить Софью Перовскую - первую женщину, казненную по политическому делу. Веру Фигнер, отбывшую двадцатилетнее одиночное заключение в Шлиссельбургской крепости...

Женщины-революционерки рука об руку с мужчинами - товарищами по борьбе стремились к общей цели: свалить самодержавие, очистить страну от живучих пережитков крепостничества. В мощном потоке общедемократической борьбы на рубеже 1850-1860-х годов выделилась еще одна струя - женское движение. Это не было новостью: Десятилетием-двумя раньше волна феминизма прокатилась по всей Европе. Еще в 30-е годы Фурье впервые высказал мысль, что "в каждом данном обществе степень эмансипации женщины есть естественное мерило общей эмансипации"3.
В России проблема эмансипации личности была производной от первоочередного, кардинального вопроса эпохи - ликвидации крепостничества. Особенно актуальной она была в отношении женщин, наиболее бесправной части населения страны. Нерасторжимая связь "женского вопроса", "женской эмансипации" с ликвидацией крепостничества определила, антифеодальный, демократический характер женского движения и России. В этом же проявилось его принципиальное отличие от западного феминизма.
Женское движение, прежде всего, вело борьбу за равноправие с мужчинами, изменение экономического, правового и социального положения женщины, привлечение ее к общественному труду и общественной деятельности в более широких масштабах, получение равного с мужчиной образования, за право устраивать самостоятельно свою личную жизнь и т. п. Решение этих вопросов было невозможно без борьбы против социальной несправедливости, политического и духовного гнета царизма, поэтому женское движение стало важным фактором общественно-политической жизни страны и существенным элементом освободительной борьбы на разночинском этапе. Имена лидеров этого движения - Марии Васильевны Трубниковой, Надежды Васильевны Стасовой, Евгении Ивановны Конради Анны Павловны Философовой и многих других - не столь известны, как имена прославленных революционерок, но, без сомнения, не менее достойны благодарной памяти потомков.

Казалось бы, что общего между княгиней Волконской и народоволкой Фигнер? Однако сама Вера Фигнер признавала декабристок "светочами, озаряющими даль нашего революционного движения". Декабристка Камилла Ивашева была матерью Марии Трубниковой - лидера женского движения 60-х годов, дочери которой связали судьбу с революционными народниками...
Женщина "герценовского круга" Н. А. Огарева-Тучкова на склоне лет писала участнице женского движения Екатерине Степановне Некрасовой: "Читая Ваше последнее письмо, я еще лучше поняла, какое родство между нами: как Вы стремились читать "Колокол" и пр., так мы с сестрой, особенно я, чувствовала необыкновенную симпатию к декабристам - все, что до них касалось, было святыней для меня"9. Тесная дружба связала Некрасову, делом скреплявшую связь революционных поколений, с Марией Каспаровной Рейхель, помощницей Герцена по Вольной русской печати. Так незримая эстафета передавалась от декабристок шестидесятницам, а затем сменившим их женщинам 70-80-х годов.
В распоряжении современного читателя - десятки монографий, сотни статей и публикаций, посвященных различным аспектам русского освободительного движения. И хотя в них, как правило, не вычленяются как специальные проблемы "женский вопрос", "женское движение" и т. п.10, по этому поводу по существу написано немало. Опираясь на достигнутое исследователями, можно попытаться представить общую картину становления женского самосознания, которое проходило в преодолении традиционных представлений о роли женщины в семье и обществе, в борьбе за личное освобождение и равные с мужчинами права, в революционной борьбе против царизма.
В предлагаемой книге, имеющей очерковый характер, читатель не найдет исчерпывающего, полного описания участия женщин в освободительном движении прошлого столетия, ибо невозможно "объять необъятное". В ней запечатлены лишь некоторые типичные и характерные явления из огромного многообразия тем и материалов, даны портреты наиболее ярких представительниц женского движения в России, стремившихся к разрешению "женского вопроса".

0

2

Глава первая

"ОНИ БЛАГОСЛОВИЛИ НАС"

"САМЫЙ СВОБОДНЫЙ ДОЛГ"

День 14 декабря 1825 г.- священная дата в истории русской освободительной борьбы. В. И. Ленин писал: "В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма..."1
Согласно историко-литературной традиции, восходящей к Герцену, декабризм выступает не только как крупнейшее социальное и политическое явление, но и как "своеобразный социально-нравственный феномен"2. Феномен этот непосредственно связывается с появлением "особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история"3.
Декабристы явились не только выразителями новой, дворянской революционности, но и носителями новой нравственности. Вспомним слова А. И. Герцена, использованные В. И. Лениным при характеристике первых русских революционеров: "Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия"4.
Декабризм как социально-нравственное явление оказал глубокое влияние и на женщин России, положив начало их самосознанию, формированию новой женской личности. На первом этапе русского освободительного движения (1825-1861 гг.) женщины не выступали в качестве активной борющейся силы, не были борцами в современном понимании этого слова. Однако именно тогда женщины включились в общественную жизнь страны и именно декабризм пробудил в них гражданскую активность, мужество, энергию, раскрыл их лучшие, душевные качества, готовность к самопожертвованию, неисчерпаемый запас любви и участия к жертвам насилия.

Олицетворением формировавшейся новой женской личности стали декабристки - жены, сестры, матери революционеров, пошедшие против царской воли и тем самым бросившие вызов официальной России. Восстание декабристов и особенно его разгром усилили раскол в русском обществе: его реакционная часть поддержала и одобрила жестокую расправу царизма, передовые люди проявили сочувствие восставшим. Власти усиленно распространяли свою версию о восстании 14 декабря и последующих за ним событиях, из которой следовало, что взбунтовалась шайка "мальчишек", "злодеев". Но в стране, начиная с самого момента выступления на Сенатской площади, нарастала волна активной поддержки революционеров. Советские исследователи собрали и изучили факты проявления сочувствия декабристам в кругу оппозиционного дворянства и офицерства, в крестьянской и рабочей среде5. Всякое проявление сочувствия декабристам рассматривалось властями как антиправительственный акт, усердие же при их осуждении поощрялось. Тогда-то появились, по словам Герцена, "дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже - бескорыстно"6.
В такой обстановке с первых же часов и дней после 14 декабря активная позиция декабристок, казалось бы не выходящая за естественные пределы личного, родственного участия, становилась важным фактором общественной жизни страны. Женщины первыми открыто выразили сочувствие опальным и начали бороться за них, пуская в ход все дозволенные и даже недозволенные способы: деньги (для подкупа стражи), родственные связи, влиятельные знакомства, прошения "на высочайшее имя"... Надо было обладать немалым гражданским мужеством, для того чтобы пойти против воли самодержца и мнения большинства.
В 1925 г. Б. Л. Модзалевский опубликовал документ из архива III отделения-"Донесение тайного агента о настроении умов в Петербурге после казни декабристов" 7. В нем сообщалось: "Казнь слишком заслуженная, но давно в России небывалая, заставила, кроме истинных патриотов и массы народа, многих, особливо женщин, кричать: "Quе11е hоrreur! еt avec quelle precipitation"*.
Доносчик разделял возмущавшихся женщин на три "разряда". В первый из них попали "ста двадцати одного преступника жены, сестры, матери, родственницы, приятельницы еt 1еs amies des leurs amies"* . В два других - дамы из "больших кругов", презрительно определяемые агентом как "пожилые мотовки" или красавицы, потерявшие надежду "успеть" у самодержца...8.
Декабристки в большинстве получили воспитание, основанное, прежде всего, на уважении к гуманистической традиции XVIII в. Ведь те же учителя, что обучали будущих декабристов, толковали юным девицам о Вольтере, Руссо, Гете... Как ни далеки были эти женщины от понимания декабристских идеалов и участия в заговоре, задолго до 14 декабря они стали как бы соучастницами мужчин, приобщившись к освобождающему Просвещению.
Помимо уважения к гуманистическим, просветительским традициям XVIII столетия юным дворянкам внушались христианские идеи любви и всепрощения, верности старинным устоям. Власти, конечно, приветствовали эту выгодную для них идеологию. Испокон веков, даже в эпоху полного порабощения женщины, христианское подвижничество и благотворительность были двумя сферами ее деятельности вне семьи. Но тем труднее было властям, когда декабристки, ссылаясь на основы христианской морали, защищали свое право на сочувствие и поддержку "падших".
Как уже говорилось, "гроза двенадцатого года", ставшая эпохой в жизни России, явилась значительным этапом в формировании декабристской идеологии. Марии Раевской, будущей жене декабриста С. Г. Волконского, дочери прославленного генерала, героя 1812 года, было тогда только семь лет. Елизавете Коновницыной (в замужестве Нарышкиной), дочери другого героя Бородинского сражения, едва минуло одиннадцать. Но дочери и сестры участников Отечественной войны вместе со всеми пережили то время особого подъема национального самосознания и патриотизма, под влиянием которого складывались их понятия о чести, любви к родине.
*и подруги их подруг (франц.).

Заложенные в детские и юношеские годы нравственные принципы будущих декабристок проявились в трудную минуту их жизни. Конечно, они скорее сердцем, чем разумом, понимали происходившее, заботились, прежде всего, об облегчении участи близких, уповая при этом на волю божью и милосердие государя. Но такова была эпоха с ее нравственными представлениями о дворянской чести, верности, справедливости. Объективности ради следует отметить, что и многие из дворянских революционеров, сидя в Петропавловской крепости, возлагали надежды на бога и царя и мало кто разгадал игру Николая I во время следствия.
В 1826 г. женщины декабристского круга оказались в особенно трудном положении. Переписка А. Г. Муравьевой9, воспоминания М. Н. Волконской, другие документы той поры показывают полную неосведомленность жен в делах мужей, хотя в последнем исследовании о семье Лаваль приводятся убедительные данные (ранее не публиковавшиеся) о том, что Е. И. Трубецкая знала о заговоре декабристов10. И все же ощущение "удара грома", по выражению А. Г. Муравьевой, узнавшей из письма мужа о том, что он "один из руководителей только что раскрытого общества"11, вероятно, было знакомо почти каждой декабристке. Женщины, уделом которых в то время была семья, в большинстве не подозревали о существовании тайных обществ и о том, что их мужья участвовали в заговоре против царя*. Но это, усугубив страдания, не помешало большинству из них занять правильную нравственную позицию. Когда человек идет на самое рискованное дело сознательно, он заранее представляет (или, по крайней мере, должен представлять) ответственность за совершенное и соизмеряет свои силы с тем вполне реальным наказанием, которое может обрушиться на него. Страдать за другого - значительно труднее. И наверное, главная сила тех женщин заключалась в терпении...
Александра Григорьевна Муравьева (1804-1832 гг.) приехала в Петербург вслед за арестованным мужем.
* М. А. Бестужев утверждал, будто сестре декабриста Торсона, "очень умной девушке, были известны дела Общества" (Воспоминания Бестужевых. М.; Л., 1951. С. 131). Полина Гебль-Анненкова вспоминала, что примерно за месяц до восстания она узнала о готовящемся заговоре из бесед молодых людей, собиравшихся в доме И. Анненкова, и, услыхав от него самого, что его "наверное, ожидает крепость или Сибирь", поклялась последовать за ним всюду (Воспоминания Полины Анненковой. М., 1929. С. 61).
Ее первые письма к нему свидетельствуют о твердости духа в тот чрезвычайно сложный момент. Она поддерживала растерявшегося мужа, выражала готовность разделить его участь, высоко оценивала его личность. "Ты преступник! Ты виновный! Это не умещается в моей бедной голове...- писала Муравьева.- Ты просишь у меня прощения. Не говори со мной так, ты разрываешь мое сердце. Мне нечего тебе прощать. В течение почти трех лет, что я замужем, я не жила в этом мире,-я была в раю"12. Это взволнованное письмо, написанное нервной рукой, очень неразборчивым почерком, короткими, отрывочными фразами, производит сильное впечатление. Оно - свидетельство не только благородства души, самоотверженности, любви, но и мужества, с которым молодая избалованная женщина переносит внезапно свалившееся на нее испытание. И этим оно выгодно отличается от писем самого Никиты Муравьева. Потом и с Александрой Григорьевной будет всякое: слезы, нервные припадки, отчаяние. Однако очень важно, что с самого начала она повела себя так мужественно13.
Через подкупленную стражу (приходилось платить 50 руб. за записку) Никита Муравьев не только сообщал жене и матери о своем самочувствии, но и давал им указания, какие книги или рукописи нужно уничтожить или спрятать от глаз свидетелей. Академик Н. М. Дружинин, отметив, что в сохранившемся архиве декабриста имеются разнообразные исторические и военные записки, но отсутствуют какие-либо политические заметки, не без оснований полагал, что Муравьев "успел уничтожить руками своей жены все имевшиеся вещественные улики"14. В одной из многочисленных записок к Александре Григорьевне декабрист заметил: "Я очень доволен твоими распоряжениями"15.
Подобно Муравьевой, безоговорочно и сразу поддержавшей мужа, М. Н. Волконская, едва узнав об аресте супруга, написала ему, что "готова следовать во всякое заточение и в Сибирь"16. Однако она оказалась в более сложном положении, чем Муравьева, которая действовала в союзе с матерью мужа и при поддержке всей многочисленной семьи Чернышевых, связанных с декабристским движением не только через зятя, но и посредством З. Г. Чернышева, брата Александры Григорьевны. Волконская же оказалась изолированной: вся семья-отец, мать, братья, сестры - восстали против "безумств" Маши. Марии Николаевне затрудняли общение с женами других декабристов.
На первое свидание с мужем она ходила не одна, а в сопровождении родственника - будущего шефа жандармов А. Ф. Орлова. Все родственники как могли мешали отъезду Волконской в Сибирь. Генерал Н. Н. Раевский-"герой и добрый человек", по словам Пушкина, который в 1812 г., не колеблясь, бросился в огонь неприятеля, увлекая за собой двух сыновей, почти мальчиков,-теперь не выдержал. "Я прокляну тебя, если ты не вернешься через год!" -прокричал он дочери17. Раевский помнил, что при замужестве дочери выбор был сделан им*, поэтому так и препятствовал ее поездке в Сибирь. В действиях "жертвы невинной" он усматривал "влияние волконских баб, которые похвалами ее геройству уверили ее, что она героиня, и она поехала, как дурочка"18
Решение М. И. Волконской об отъезде в Сибирь было но существу первым проявлением ее незаурядного характера. Она восстала не только против окружающих, но, прежде всего, против себя самой, своей дочерней покорности, женской инертности и послушания, привитых ей с детства. Новый женский тип формировался в борьбе не только с официальными властями, но и с традиционно сложившимися представлениями о месте женщины в семье, в обществе. Мария Волконская выстояла в этой борьбе, и не случайно последние слова умиравшего Н. Н. Раевского были обращены к дочери, которую он так больше и не увидел: "Это самая удивительная женщина, котирую я когда-либо знал"19.

0

3

"ДАЙ БОГ ХОТЬ ИМ ИСКУПИТЬ ГНУСНОСТЬ НАШЕГО ВЕКА"

"Я видел и Петербурге Е. Ф. Муравьеву **,-сообщал П. А. Вяземский А. И. Тургеневу и В. А. Жуковскому 29 сентября 1826 г.- Вот истинный ад!

.** Екатерина Федоровна Муравьева (1771-1848 гг.) - урожденная Колокольцова, жена М. Н. Муравьева, известного писателя и деятеля культуры, мать двух декабристов - Никиты и Александра Муравьевых, Она поддерживала материально не только сыновей, но и их товарищей ни сибирскому изгнанию. После 1826 г. ее дом в Москве стал своеобразным центром связи с сибирской каторгой, сюда стекалась вся информация, часто нелегальная. Здесь можно было узнать о путях и средствах сношения с заключенными, получить утешение или помощь. Подвижничество Е. Ф. Муравьевой высоко ценили современники (см. некролог М. П. Погодина в "Московских ведомостях" (1848. № 51). Подробнее о Е. Ф. Муравьевой см.: Павлюченко Э. А. В добровольном изгнании. М., 1986).

Сыновья ее еще в крепости, так же как и многие из несчастных. Небольшое число отправлено уже в Сибирь, и между прочими: Волконский, Трубецкой, Якубович, Давыдов. Муравьевы, жена и мать, поедут за своими, когда их отправят... Трубецкая также поехала за мужем, и вообще все жены, кажется, следуют этому примеру. Дай бог хоть им искупить гнусность нашего века"20.
Известие о решении женщин ехать вслед за мужьями в Сибирь быстро распространялось среди родственников, друзей и просто знакомых и незнакомых, получая громкую огласку. Об этом свидетельствуют, прежде всего, богатые эпистолярные источники той поры. Так, в письме Е. С. Уваровой - сестры декабриста М. С. Лунина-к Н. Д. Шаховской (урожденной Щербатовой) - жене декабриста Ф. П. Шаховского - говорится: "Я только что узнала, дорогая княгиня, что несчастье моей бедной тетушки Муравьевой достигло своего предела - ее сыновей отправили в Нерчинск 11-го и ее невестка едет за ними. Эта новость вынуждает меня завтра же выехать, я вовсе не надеюсь утешить эту несчастную мать, но не хочу оставлять ее страдать в одиночестве. Если у Вас есть послание для нашей дорогой К. Бибиковой*, или если Вы хотите откровенно написать ей, Вы можете сделать это и прислать мне завтра с утра письмо"21.
Академик М. В. Нечкина справедливо видела в проводах Марии Волконской в Сибирь, которые устроила ей Москва 26 декабря 1826 г., "элемент общественной демонстрации"22. Интересные подробности этого отъезда содержатся в неопубликованном письме сестры Марии - Екатерины Орловой (жены декабриста М. Ф. Орлова) Н. И. Раевскому: "Мой дорогой батюшка, Вы пишете мне, что ожидаете подробностей, касающихся Марии...

Из тех денег, которые Вы ей дали, Мария потратила три тысячи на покупку для своего мужа различных припасов и необходимых вещей различного рода, для себя же она купила только туфли, шубу или теплые сапожки. Мне пришлось силой задержать ее в Москве, чтобы немного обеспечить вещами. Я сочла необходимым дать ей мою лисью накидку, поэтому она говорит, что я ее разорила. Вы ничего не должны мне за Марию, я не дала ей ни копейки денег. Я также не потратила ни одной копейки моего мужа; я продала одно украшение и смогла купить ей некоторые предметы первой необходимости и некоторые для развлечения, как, например, книги, шерсть и т. д. Вы прекрасно понимаете, что я не могла бы использовать свои деньги более приятным для меня способом и что о возвращении их речи быть не может".

Характерно, что Е. Н. Орлова, как и все Раевские, была против отъезда сестры и надеялась на ее быстрое возвращение. В письме отмечалось, что "подорожник* Марии выдан на имя княгини Волконской до Иркутска. Но Муравьева-Чернышева, заявившая, что она уезжает, чтобы соединиться навсегда со своим мужем и жить с ним в остроге, получила подорожник на имя жены ссыльного Муравьева-до Нерчинска". Орлова старалась успокоить отца и в то же время не одобряла поступок сестры. "За Уралом можно найти самое большое гостеприимство по отношению, как там говорят, к нещастным,- писала она,- Нам нечего бояться ее путешествия: ее самообладание, спокойствие, веселость, которые не оставляли ее, если только не представлялось какое-либо препятствие, очаровали меня, в то время как я с тревогой и разрывавшимся сердцем готовилась к встрече с ней. Но по размышлении я переменила свое мнение: покинуть без сожаления своего ребенка, семью, вообще все,- может быть для человека с сердцем лишь большой степенью экзальтации и неопытности..." Екатерина осуждала не только "экзальтацию" в Марии, но и своеобразный ажиотаж вокруг отъезжавших в добровольное изгнание женщин: "Все петербургские кумушки, мужчины и женщины, ловят каждое слово этих женщин.

* Выделенные слова написаны во французском тексте по-русски.

Их обсуждают, преувеличивают, разрывают, превозносят до небес. На них ходят смотреть, как на диковинных животных. Г-жа Нессельроде заглянула даже под вуаль, которую Мария опустила, чтобы не быть замеченной. Все эти хитрости, соединенные с тысячами нескромных речей, должны очень досаждать правительству, которое хотело бы, как мне кажется, предать все это забвению или по крайней мере проделать все в молчании..."
Вне всякого сомнения, правительство стремилось именно к этому, о чем свидетельствуют донесения князя А. Н. Голицына (члена Следственного комитета по делу декабристов) об отъезде М. Н. Волконской в Сибирь и реакция на них Николая I. С. Г. Волконская, сестра декабриста, жена министра двора, просила власти выделить почтальона, который сопровождал бы в Сибирь ее невестку. "Обычно дамам никогда не отказывали в подобных просьбах,-доносил Голицын,- но этот случай такого рода, что я не осмеливаюсь решиться без Ваших приказаний; впрочем, для столь длинного путешествия, я думаю, необходимо дать разрешение юной женщине, которая едет одна". Невзирая на явную поддержку князя, царь наложил на его донесение следующую резолюцию: "Я поручил Волконской предостеречь молодую женщину от такого ужасного путешествия; во всяком случае я не могу согласиться на сопровождение почтальона, так как это означало бы действовать не в духе моих советов, а как раз наоборот"24.
Разумеется, Николай I боялся не за судьбу женщин; его страшил тот общественный резонанс, который вызвало их добровольное изгнание. Поэтому по приказу свыше было создано немало препятствий на пути декабристок в Сибирь.
По царскому повелению был организован специальный секретный комитет для разработки всех вопросов, связанных со ссылкой декабристов. Генерал-губернатор Восточной Сибири А. С. Лавинский, встревоженный слухами о возможном приезде к каторжанам их жен, послал в Петербург запрос, в котором предвосхитил разработанные позднее правила: "Будет ли сделано предписание местным властям об образе обхождения их с сими женами, то есть, считать ли их в прежнем быту или женами ссыльных?
Следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они, естественно, делаются причастными их судьбе и теряют прежнее звание, а прижатые в Сибири дети поступают уже в казенные крестьяне. Неизвестно, имеют ли они о сем понятие, и ежели нет, то не должна ли оное быть им внушено, ибо многие, может быть, решаются ехать в Сибирь не из любви и привязанности к своим мужьям, но из пустого тщеславия... но коль скоро мечтания их рассеются вразумлением об ожидающей их участи, то, может быть, исчезнет и охота к выполнению необдуманного намерения"25.
Тексты "Правил, касающихся жен преступников, ссылаемых на каторжные работы" долгие годы сохранялись в декабристских семьях. Их цитировали в своих воспоминаниях Полина Анненкова и Мария Волконская. В архивном фонде семьи Муравьевых среди различных деловых бумаг, писем, справок, планов хранится уникальная вещь, которая могла бы стать великолепным музейным экспонатом,- большой белый платок, на котором старательно и красиво переписаны черной тушью документы, связанные с отъездом Александры Григорьевны в Сибирь26. Эту работу выполнила дочь Муравьевых - Софья Никитична Бибикова (в Сибири все звали ее Нонушкой), свято хранившая декабристские реликвии. Первый столбец содержит уведомление от 14 декабря 1826 г. помощника А. X. Бенкендорфа А. Н. Потапова о "высочайшем разрешении" жене декабриста ехать в Сибирь и условия, на которых это разрешено. В средней колонке - письмо иркутского губернатора И. В. Цейдлера, врученное А. Г. Муравьевой в Иркутске 3 февраля 1827 г. Как известно, Цейдлер имел специальную инструкцию, согласно которой должен был всеми возможными средствами удерживать женщин от продолжения поездки. Рядом с письмом - подписка Муравьевой от 23 февраля 1827 г., данная ею в Чите, "в исполнение всего вышеизложенного в точности": "Я, нижеподписавшаяся, имея непреклонное желание разделить участь мужа моего государственного преступника Никиты Муравьева, Верховным уголовным судом осужденного, и жить в том заводском, рудничном или другом каком селении, где он содержаться будет, если то доз водится от коменданта Нерчинских рудников господина генерал-майора и кавалера Лепарского, обязуюсь по моей чистой совести наблюсти нижеподписанные предложенные мне им, г. комендантом, статьи; в противном случае и за малейшее отступление от поставленных на то правил подвергаю я себя суждению по законам".

Здесь же еще одна подписка Александры Григорьевны, от 24 сентября 1830 г., данная в Петровском заводе в дополнение обязательств, принятых ею в феврале 1827 г.: "Имея желание жить в арестантской казарме вместе с мужем моим..." Последний документ-циркуляр Бенкендорфа от 6 декабря 1830 г. о "великодушии монарха", разрешившего прорубить окна в Петровской тюрьме.
Документы на платке - это, собственно, краткая схема первых каторжных лет жизни декабристок и свидетельство того, что женщины, обрекшие себя на добровольное сибирское изгнание, знали об ожидавшей их участи.
Верховный уголовный суд признал виновными по делу декабристов и приговорил к различным мерам наказания 121 человека. Из них 23 были женаты (считая и И. Л. Анненкова, который в тот момент не узаконил свой брак). Все женатые декабристы-офицеры, состоявшие на службе или находившиеся в отставке, в их числе три генерала (С. Г. Волконский, М. А. Фонвизин, Л. П. Юшневский), восемь полковников (С. П. Трубецкой, А. З. Муравьев, Л. Н. Муравьев, В. Л. Давыдов, М. М. Нарышкин, В. К. Тизенгаузен, И. Ю. Поливанов, А. Ф. Бригген), четыре подполковника. Иными словами, примерно две трети (15 человек) из 23 относились к высшему офицерству. Трое (Волконский, Трубецкой и Шаховской) имели княжеские титулы, А. Е. Розен и В. И. Штейнгейлъ - баронские. Семьи Волконских, Трубецких, Нарышкиных, Муравьевых были весьма близки ко двору. Декабристы кроме званий, титулов, положения в свете имели состояния (одни - большие, даже огромные, другие - незначительные), и всего этого они были лишены. Их жены, переходя на положение "жен ссыльнокаторжных", сами сознательно и бесповоротно порывали с прошлым, отказывались от привилегий, от своих былых представлений и от прежнего образа жизни. Уже сам по себе этот отказ был революционным актом. И поскольку он означал публичную поддержку государственных преступников, женщины оказывались в оппозиции к властям, их поведение становилось формой общественного протеста.

Отправляясь за мужьями, женщины вынуждены были отказаться от собственных детей и родителей: царь разрешил ехать только им. В отношении родственников, в том числе и детей, среди постановлений, касавшихся государственных преступников, существовало и такое: "О недозволении отправляться к ним в Сибирь детям их благородного звания, родственникам и другим лицам". Следует отметить, что до отъезда в Сибирь детей не было лишь у Трубецкой и Нарышкиной.
Расставаясь с близкими, все они имели очень мало надежд на то, что когда-нибудь свидятся. Но постановлению комитета министров "невинная жена", последовавшая за мужем в Сибирь, должна была оставаться там до его смерти, а может быть, и до собственной кончины, так как правительство не гарантировало обязательного возвращения женщин в родные места в случае смерти их мужей - "государственных преступников"27. А. И. Давыдова, А. В. Ентальцева, М. К. Юшневская вернулись из Сибири по общей амнистии вдовами, схоронив там мужей. Причем Ентальцеву и Юшневскую не выпускали из Сибири десять лет после смерти их супругов. Как не вспомнить тут слова Л. И. Герцена: "Не надобно благодеяний, когда они даются с презрением и с целью задушить ими облагодетельствованных"28.
Намерения добровольных изгнанниц были вполне обдуманны и никак не являлись плодом "пустого тщеславия". И именно это сознательное принятие на себя кары невинными окружало декабристок еще большим ореолом мученичества, укрепляло настроения общественной поддержки и сочувствия.
Первой последовала за мужем в Сибирь Екатерина Ивановна Трубецкая (1800-1854 гг.). Уже в июле 1826 г., на следующий день после отправки на каторгу мужа, она выехала вслед за ним. Ее сопровождал секретарь отца - Карл Воще, который после возвращения из Сибири вынужден был оставить Россию29. В Красноярске у них сломалась карета, заболел провожатый. Княгиня продолжала путь в тарантасе уже одна. В Иркутске губернатор Цейдлер долго запугивал ее, требовал (еще раз после столицы!) письменного отречения от всех прав - Трубецкая его подписала. Через несколько дней губернатор объявил бывшей княгине, что она продолжит путь "по канату" вместе с уголовными преступниками.

Она согласилась и на это. "Женщина с меньшею твердостью, - писал А. Е. Розен,- стала бы колебаться, условливаться, замедлять дело переписками с Петербургом и тем удержала бы других жен от дальнего напрасного путешествия, Как бы то ни было, не уменьшая достоинств других наших жен, разделивших заточение и изгнание мужей, должен сказать положительно, что княгиня Трубецкая первая проложила путь, не только дальний, неизвестный, но и весьма трудный, потому что от Правительства дано было повеление отклонять ее всячески от намерения соединиться с мужем"30.
Трубецкая, а за ней Волконская и Муравьева ехали, обгоняя в пути некоторых декабристов. М. А. Фонвизин 26 февраля 1827 г., находясь "за сто двадцать верст не доезжая Иркутска", послал жене с "комиссионером" Волконской письмо, в котором говорилось: "Трубецкая, Волконская и Муравьева поехали за Байкал - их заставили подписать отречение от звания их, и я опасаюсь, что их положение будет тягостно".
Примеру первых последовали Елизавета Петровна Нарышкина (1801-1867 гг.) и Александра Васильевна Ентальцева (1790-1858 гг.). В марте 1828 г. на каторгу в Читинский острог приехали Александра Ивановна Давыдова (1802-1895 гг.), Наталья Дмитриевна Фонвизина (1805-1869 гг.) и невеста И. Анненкова-Полина Гебль (1800--1876 гг.). В августе 1830 г. при переходе каторжан из Читинского острога в Петровский завод к ним примкнули Анна Васильевна Розен (1797-1883 гг.) и Мария Казимировна Юшневская (1790-1863 гг.). В сентябре 1831 г. в Петровском заводе состоялась свадьба Василия Ивашева с приехавшей к нему Камиллой Ле Дантю (1808-1839 гг.).
Позднее, в 1838 г., на поселение в Селенгинск к К. П. Торсону перебрались мать и сестра. Туда же в 1847 г. приехали сестры Михаила и Николая Бестужевых. В Иркутском архиве хранится дело "О подчинении девиц Елены, Марии и Ольги Бестужевых, которым дозволено прибыть в Сибирь для совместного жительства с братьями, ограничениям, какие существуют для жен государственных преступников". С 1838 г. в Туринске с семьей Ивашева жила мать его жены. Приехала в Сибирь и Н. М. Шаховская - жена А. Н. Муравьева, сосланного в Сибирь без лишения чинов.

Сегодня, через 160 с лишним после происшедшего, трудно восстановить с точностью, что послужило первым толчком к принятию каждой из декабристок решения обречь себя на добровольное изгнание. Подвижничество во имя любви? Супружеский долг? Чувство справедливости? Сострадание к ближнему? О многом можно только догадываться. Несомненно, одно - женщины вольны были выбирать между изгнанником-мужем и свободой, подкрепленной материальной обеспеченностью, сословными привилегиями, родством, влиятельными знакомствами и т. д. Это право им предоставил царь, озабоченный не судьбой женщин, а общественным мнением: Николай I разрешал женам декабристов разрывать брачные узы. Но только жены В. Н. Лихарева, И. В. Поджио и П. И. Фаленберга воспользовались этим разрешением, при этом две первые - лишь через несколько лет после осуждения их мужей.
Уже в 1826 г. две декабристки стали вдовами: 13 июля был повешен Кондратий Рылеев, а 5 сентября умер Иван Поливанов, который в Петропавловской крепости "заболел сильными нервическими судорожными припадками"32. Через три года овдовела Н. Д. Шаховская. В сибирской ссылке оказались восемь мужей, отторгнутых от жен и детей, и семь женихов с обручальными кольцами без надежды на сочетание браком с невестами 33. Жены И. Д. Якушкина, Л. 3. Муравьева и Л. Ф. Бриггена, как и невеста П. А. Муханова, хотели, но не смогли по разным причинам соединиться с любимыми.
Итак, одиннадцать жен декабристов вслед за революционерами-мужьями добровольно проделали "путешествие" в Сибирь, которое сам царь считал "ужасным". Они проявили мужество, твердость духа и самоотверженность, как и декабристы, выступили в сложившейся ситуации носителями новой нравственности, творцами "своеобразного социально-нравственного феномена".

0

4

"СПАСИБО ЖЕНЩИНАМ"

Сегодня слово "подвиг" в применении к поступку жен декабристов может показаться преувеличением, рожденным возвышенным поэтическим воображением.
Подвиг ли?
"На диво слаженный возок", и в нем княгиня в сопровождении верных слуг-крепостных. Были, впрочем, проекты лишения опальных женщин прав на крепостных, но Николай I в корне пресек даже самую мысль об этом: "Это совершенно воспрещаю. Бунтовать людей не должно! Достаточно объявить женам, что по положению они не могут брать с собою людей, иначе как с добровольного согласия"34.
"Опись вещам полковницы Нарышкиной", выезжавшей в Сибирь, занимает три листа большого формата: "в длинном клеенчитом ящике", "в маленьком клеенчитом ящике, в двух "важах" и в "висючем чемодане под козлами" поместились 22 чепчика и соломенная шляпа, 30 пар женских перчаток, "2 вуаля", до 30 ночных рубашек, десятки пар чулок - бумажных, шелковых, шерстяных, "1 картончик с буклями", медный самовар и многое другое35.
Княгиня Волконская "выехала с двумя кибитками, ей посоветовали не брать с собою возок... С ней едет прекрасный слуга и некто вроде штатского офицера, присланного Волконскими, доверенный человек в доме..."36.
В суровой, дикой Сибири все женщины, даже наименее состоятельные, через год-другой устроились относительно неплохо, обзавелись собственными домами со штатом прислуги. Мужья вначале посещали их, а потом стали жить вместе. Такие вещи никак не вяжутся с современными представлениями о каторжной жизни...
Через много лет сын Марии Волконской писал: "Припоминаю слова, не раз слышанные мною в детстве в ответ на высказываемое ей удивление по поводу того, что она могла добровольно лишить себя всего, что имели, и все кинуть, чтобы следовать за своим мужем. "Что же тут удивительного? - говорила она.- Пять тысяч женщин каждый год делают добровольно то же самое""3.
А. И. Давыдова, вернувшись из ссылки, говаривала: "Какие героини? Это поэты из нас героинь сделали, а мы просто поехали за нашими мужьями..."
Но так ли это? И почему с таким волнением писали о декабристках А. С. Пушкин, А. И. Одоевский, П. А. Вяземский? И почему через полвека после восстания декабристов, когда русская женщина предъявила требования на самостоятельный труд, на образование, на участие в общественной жизни и влилась наконец в ряды революционеров, поэма Н. А. Некрасова о Трубецкой и Волконской была встречена с восторгом? Не потому ли, что многое роднило декабристок с первыми женщинами-революционерками?
Одиннадцать добровольных изгнанниц были самыми разными - по социальному положению и материальной обеспеченности, по характеру и уровню культуры. Из титулованной знати были княгини Мария Волконская и Екатерина Трубецкая (урожденная графиня Лаваль); Александра Муравьева - из графского рода Чернышевых, одного из самых богатых в России; Елизавета Нарышкина - дочь графа П. П. Коновницына, генерала, бывшего военного министра; генеральша Наталия Фонвизина - из старинного рода Апухтиных. Все они были не только знатны, но и достаточно богаты. А генеральша Мария Юшневская (урожденная Круликовская) похвастать богатством не могла. Получив разрешение на отъезд в Сибирь, она продала последнюю шубу и серебряные ложки, чтобы собрать деньги на дорогу. Такой же "середнячкой" была и баронесса Анна Розен, дочь первого директора знаменитого Царскосельского лицея В. Ф. Малиновского.
Есть среди одиннадцати и совсем незнатные. Так, Александра Потапова, дочь мелкого чиновника, еще в 1819 г., 17-летней девушкой, сошлась с родовитым барином В. Л. Давыдовым (братом Н. Н. Раевского по матери). Мезальянс этот долго (до мая 1825 г.) не был официально оформлен, поэтому уже после осуждения Давыдова его братьям пришлось немало похлопотать об усыновлении собственных детей "политически мертвым отцом".
"Безродной" была и жена армейского подполковника А. В. Ентальцева - Александра Лисовская. От своего первого мужа - игрока - она сбежала, оставив малолетнюю дочь. После смерти мужа-декабриста Александра Васильевна сильно нуждалась и жила на пособие от казны.
Две француженки - Полина Гебль и Камилла Ле Дантю - также не могли похвастаться высоким положением в обществе. Гебль, жестоко бедствовавшая в детстве, до замужества работала в Москве продавщицей модного магазина. Мать Ле Дантю была гувернанткой в доме будущих родственников - Ивашевых.
Отличались декабристки и по возрасту. Самые старшие - Юшневская и Ентальцева - приехали в Сибирь сорокалетними. Следующая по старшинству - Розен.
Остальные восемь родились уже в первом десятилетии XIX в. и приехали в Сибирь, когда им не исполнилось и 30-ти (Волконской не было и 22 лет, Муравьевой, Фонвизиной и Ле Дантю в момент приезда было по 23 года).
Но всех их, столь разных, объединила общность побуждений и судеб: добровольное изгнание в Сибирь вслед за "государственными преступниками", первыми российскими революционерами.
Уже сам факт приезда в Сибирь женщин, морально поддержавших осужденных революционеров, имел большой гражданский, общественный смысл. Об этом лучше всех и больше всех говорили и писали сами декабристы с такой восторженностью, характерной для их времени, которая в наши дни кажется даже чрезмерной...
"Слава страны, вас произрастившей! - восклицал с пафосом А. П. Беляев.-Вы стали, поистине, образцом самоотвержения, мужества, твердости, при всей вашей юности, нежности и слабости вашего пола. Да будут незабвенны имена ваши!"38 Ему вторил Александр Бестужев: "И не стыдно ли было бы нам падать духом, когда слабые женщины возвысились до прекрасного идеала геройства и самоотвержения?"
Публичной поддержкой осужденных декабристов, своим добровольным изгнанием женщины создавали общественное мнение, которое и дальше укрепляли, открыто признавая - в письмах, а потом и в воспоминаниях - высокое благородство революционеров, их бескорыстное служение Отечеству.
Приезд женщин в Сибирь разрушил расчеты властей на полную изоляцию декабристов. Вырвав революционеров из жизни, Николай I надеялся предать забвению не только идеи, но и имена осужденных. Но приехала к мужу А. Г. Муравьева и через тюремную решетку передала И. И. Пущину стихи А. С. Пушкина. "Воспоминание поэта-товарища Лицея,- писал декабрист,- точно озарило заточение, как он сам говорил, и мне отрадно было быть обязанным Александре Григорьевне за эту утешительную минуту"39. Стихотворные строки рассказали декабристам о том, что они не забыты, что их помнят, им сочувствуют.
Родные и друзья писали осужденным. Им же было запрещено отвечать (право на переписку они получили только с выходом на поселение). В этом сказался все тот же расчет правительства на изоляцию декабристов. И опять замысел разрушили женщины. Они писали от своего имени, копируя письма декабристов, получали для них корреспонденцию и посылки, выписывали русские и иностранные газеты и журналы. Эта деятельность декабристок приняла общественный характер, ибо информация о сибирских изгнанниках распространялась далеко за пределы родственного круга. Каждой из них приходилось писать 10, а то и 20 писем в неделю. Особенно обширный круг корреспондентов был у Волконской и Трубецкой, лично знакомых со многими родственниками каторжан: их "норма" доходила и до 30 писем в "почту". Нагрузка этих женщин была столь велика, что у них иногда не оставалось времени писать собственным родителям и детям. "У меня столько хлопот теперь, и на этой почте столько писем мне писать,- сообщала Давыдова дочерям,- что я насилу выбрала время для этих нескольких строк"40.
Несмотря на цензурные препоны (местные власти, канцелярия иркутского генерал-губернатора, III отделение), женщины не ограничивались сухой информацией родным декабристов об их близких, писали тепло и сердечно.
Е. С. Уварова не уставала восхищаться "чудесными письмами" "сестры по изгнанию" - Марии Волконской, которая обладала "великолепным искусством", позволяющим ее корреспондентке как бы увидеть брата - Михаила Лунина. "И эта женщина,- восклицала Уварова в одном из писем декабристу,- действительно величественная, которая соблаговолила взять на себя нашу переписку, которая оставила высокое социальное положение, отца и мать и, больше того - своего ребенка и которая единственная, кажется, не ведает того, что она сделала, и никогда не упомянет о своих жертвах, которая написала мне в последний раз, как, чтобы преподать сыну урок мудрости, она отвела его в тюремный двор,- она создает самую трогательную из элегий, вызывающую слезы у каждого, кому я ее передаю..."41 Копию письма Волконской Екатерина Сергеевна послала тетушке - Е. Ф. Муравьевой, "зная, какое удовлетворение оно ей принесет"42.
"Правила, касающиеся жен преступников, ссылаемых на каторжные работы" гласили: "...жены преступников, живущие в остроге или вне его стен, не могут посылать писем иначе, как вручая их открытыми коменданту. Всякое письменное сообщение иным способом воспрещается". Однако известно, что и "преступники" и их жены находили много способов нарушать эти правила. Так, Е. И. Трубецкая, едва приехав в Иркутск, вступила в "недозволенную переписку" с мужем через сектанта-духобора, установила связь с известным сибирским купцом Кузнецовым, который в дальнейшем стал одним из наиболее надежных посредников в нелегальных сношениях декабристов, передала письма возвращавшемуся в Петербург К. Воше.
Сестра Сергея Волконского отпустила на волю крепостного Григория Павлова, который поехал в Иркутск и успел передать барину вещи без ведома властей. "Человек сей,- сделал предположение генерал-губернатор Лавинский, после того как все раскрылось,- может быть, для того, собственно, в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать через него какие-либо сведения и т. п., следовательно, в предупреждение сей неуместности, я полагал бы выслать его обратно"43.
Вся нелегальная переписка декабристов, как теперь установлено, шла через Иркутск. Здесь главной пособницей ее стала Варвара Шаховская, невеста П. А. Муханова, поселившаяся в доме сосланного декабриста А. Н. Муравьева, мужа сестры44.
От Шаховской - Муравьевых нити вели в московский дом Е. Ф. Муравьевой. Правнучка Никиты Муравьева - А. Бибикова не раз видела в гостях у бабушки Софьи Никитичны "бывшего сибирского купца-миллионера, потом разорившегося,- Кузнецова. Он был одним из посредников по передаче денег Никите Михайловичу, и при этом единственным честным посредником. Бабушка встречала его радостно и с почтением..."45.
Для нелегальной переписки употреблялись коробки с двойным дном, ящики для табака и пр.46 Использовались все "секретные случаи" для оказий - через сибирских купцов, столичных чиновников, ревизовавших Сибирь, родных и знакомых.
Преданные люди находились и среди служащих и дворовых: горничные, повара, гувернантки курсировали в Сибирь и обратно до той поры, пока это не бросилось в глаза шефу жандармов. Заинтересовала Бенкендорфа и Христина Шель, которая в связи со смертью А. Г. Муравьевой везла вещи покойной в Москву, к ее свекрови. Поэтому 20 декабря 1832 г. он распорядился, чтобы все нанимавшиеся на работу в Петровский завод люди жили там "по крайней мере, три года", а по возвращении в Россию подвергались тщательному осмотру47.
Даже официальные лица - чиновники на государственной службе - способствовали нелегальным сношениям декабристов. Так, в 1835 г. возникло "подозрение на канцеляриста почтовой конторы Скопина в провозе будто бы им писем государственных преступников"48. Действительно, Скопин, будучи бедным человеком, тем не менее, часто ездил в Вятку, Москву, Санкт-Петербург, заворачивая перед этим в Петровский завод. 23 марта 1835 г. его обыскали в Вятке, нашли какие-то письма на имя Реброва, Елисеева, Юдина. Ему учинили допрос, он отвечал сбивчиво, однако в непосредственных и предосудительных связях с петровскими жителями уличен не был.
Как бы то ни было, ссылка революционеров не привела к их изоляции, на что надеялось правительство. Во многом благодаря женщинам, при их активном участии факты жизни сибирских изгнанников предавались широкой огласке, будили общественное мнение, вызывали сочувствие и моральную поддержку. Михаил Лунин имел все основания писать о том, что у декабристов отняли "звание, имущество, здоровье, отечество, свободу, но не могли отнять у них любовь народную. Она обнаруживается благоговением, которым окружают их огорченные семейства; религиозным чувством, которое питают к женам, разделяющим заточение мужей своих; ревностью, с которой собирают письмена, где обнаруживается животворящий дух изгнанников".49
Приехав в Сибирь, женщины окружили узников лаской и заботой, взяли на себя все хозяйственные хлопоты: они закупали продукты, готовили еду, шили для всех заключенных, а не только для своих мужей. "Довести до Александры Григорьевны о каком-нибудь нуждающемся,- вспоминал И. Д. Якушкин о Муравьевой,- было всякий раз оказать ей услугу, и можно было оставаться уверенным, что нуждающийся будет ею успокоен". И. И. Пущин о ней же писал:
"Непринужденная веселость с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования"50. Отдавая дань любви и уважения декабристкам, А. Е. Розен свидетельствовал: "Они были нашими ангелами-хранителями и в самом месте заточения; для всех нуждающихся открыты были их кошельки, для больных просили они устроить больницу"51.
Женщины умели поддержать павших духом, успокоить возбужденных и расстроенных, утешить огорченных. И. Анненкова, оказавшегося на грани сумасшествия или самоубийства, и В. Ивашева, впавшего в полное отчаяние, спасли любящие женщины.
В Сибири декабристки вели упорную борьбу с петербургской и местной администрацией за облегчение условий жизни каторжан. Н. В. Басаргин вспоминал позднее, как дамы, вступаясь за заключенных, в лицо называли коменданта С. Р. Лопарского тюремщиком, добавляя, что ни один порядочный человек не согласился бы принять эту должность без того, чтобы не стремиться к облегчению участи узников. Когда генерал возражал, что его за это разжалуют в солдаты, те, не замедлив, отвечали: "Ну что ж, станьте солдатом, генерал, но будьте честным человеком"52.
Старые связи декабристок в столицах и личное знакомство некоторых из них с царем иногда удерживали тюремщиков от произвола. Случалось, укрощало администрацию и уголовников само обаяние молодых образованных женщин. А они не теряли надежды. Волконская, Трубецкая, Муравьева, Нарышкина, Фонвизина засыпали письмами Петербург и Москву, рассчитывая на близость родственников ко двору: граф Г. И. Чернышев, сын, дочь и зять которого находились в Сибири, не лишился царской милости; состояли при дворе мать и сестра Сергея Волконского; на балы к графине А. Г. Лаваль (матери Екатерины Трубецкой) по-прежнему съезжался "весь Петербург"; у Е. Ф. Муравьевой были друзья в литературном и ученом мире, среди которых В. А. Жуковский, близкий к Николаю I, жена министра финансов Е. З. Канкрина, родственница Екатерины Федоровны и родная сестра декабриста Артамона Муравьева...

Письма декабристок с красноречивым описанием их тюремного жилища (в одном из них был портрет заключенного А. И. Одоевского, "сидящего в своем нумере в полумраке, как в пещере", посланный в. Петербург его отцу - князю Одоевскому Анной Розен53) конечно же, довольно широко распространялись. Рано или поздно все происходившее в Сибири становилось известным в Москве и Петербурге. Это, разумеется, чрезвычайно беспокоило III отделение и самого царя, что нашло отражение в официальных документах. Граф Бенкендорф сделал наставление коменданту Лопарскому, дабы он по повелению самого государя внушил состоящим в его ведомстве "женам государственных преступников, что им не следовало бы огорчать родителей своих и чужих родственников плачевным описанием участи, коей их мужья со своими соучастниками подвергнуты в наказание, ими заслуженное, коей нельзя переменить...".
Шеф жандармов считал: "Жены должны помнить убедительные пламенные просьбы, с которыми обращались ко мне и другим особам о разрешении ехать под какими бы то ни было условиями, должны покориться смиренно своей судьбе... и безропотно пользоваться дарованною им возможностью разделять и услаждать участь своих мужей"54.
Но женщины не хотели покоряться смиренно и безропотно, они делали все, чтобы облегчить жизнь каторжан. Камеры Петровской тюрьмы были темными-в них не было окон. С. П. Трубецкой часто говаривал: "На что нам окна, когда у нас четыре солнца!", имея в виду кроме своей жены Нарышкину, Фонвизину и Розен, живших в одном с ними тюремном отделении55. Однако женщины были другого мнения. Они "подняли в письмах такую тревогу в Петербурге"56, что в каждом "номере" тюрьмы окна были прорублены. И сделано это было, конечно, не по царскому милосердию, как утверждал шеф жандармов, а под давлением общественного мнения, неудовольствия среди достаточно широкого круга родственников, друзей и знакомых, информированных женами декабристов.
"Женский фермент" сыграл огромную роль в каторжной жизни декабристов, как бы цементировал, сплачивал узников. Естественно, что роль женщин возрастала с появлением семейных очагов, а затем и первых "каторжных" детей, которые считались воспитанниками всей колонии.
Как известно из воспоминаний декабристов и исследований ученых, духовная жизнь "каторжной академии" была весьма интенсивной. И женщины принимали в ней активное участие. "Явилась мода читать в их присутствии при собрании близкого кружка, образовавшегося вокруг каждого женского семейства, литературные произведения де слишком серьезного содержания, и то была самая цветущая нора стихотворений, повестей, рассказов и мемуаров"57.
Женщины воодушевляли мужчин на творчество, и в этом их немалая заслуга перед историей. Так, Николай Бестужев посвятил Александре Муравьевой рассказ "Шлиссельбургская крепость". По ее же настоянию он написал воспоминания о К. Ф. Рылееве. Поэтическая муза немало обязана и Марии Волконской...
Конечно, к "серьезным занятиям" (историей, физикой, фортификацией и т. д.) женщины не допускались. Да они и не были к этому подготовлены. Но, вне сомнения, все дискуссии, не прекращавшиеся в среде ссыльных революционеров, оценки прошлого не могли не задеть "соузниц". В связи с этим вполне уместно сказать об участии женщин в идейных спорах, о причастности их к идеологии декабризма. Академик М. В. Нечкина считала, что "жены вникали в причины ссылки мужей и в суждении о них становились на их сторону"58.
Вне сомнения, женщины, мало осведомленные о прошлой идейной жизни собственных мужей, на каторге значительно приблизились к ней. Разделяя участь революционеров, отмечая каждый год вместе с ними "святой день 14 декабря", они становились их соучастницами. "Вообрази, как они мне близки,- писала М. К. Юшневская из Петровского завода брату мужа,- живем в одной тюрьме, терпим одинаковую участь и тешим друг друга воспоминаниями о милых любезных родных наших"59. Ей вторила П. Е. Анненкова: "Все было общее-печали и радости, все разделялось, во всем друг другу сочувствовали. Всех связывала тесная дружба, а дружба помогала переносить неприятности и заставляла забывать многое"60.
Долгие годы, проведенные вместе с мужьями в заточении, стали для женщин трудной, но хорошей школой, не только обогатившей их житейским опытом, но и развившей в них чувство активного гражданского протеста.
В марте 1841 г. внезапно, среди ночи арестовали и увезли в самую страшную Акатуйскую тюрьму Михаила Лунина, продолжавшего и в Сибири "действия наступательные" против властей. Событие это было чрезвычайным и по исключительности и по предполагаемым последствиям. Естественно, что оно вызвало волнения, страхи, опасения среди каторжан, тем более что многие товарищи Лунина по изгнанию читали, хранили его противоправительственные сочинения, а некоторые помогали их создавать61. Однако все это не помешало М. Волконской принять самое горячее участие в проводах арестованного товарища мужа: в окрестностях Иркутска, в стороне от почтовой дороги, она встретила кибитку, увозившую Лунина, чтоб надеть на арестанта теплое пальто с зашитыми в него ассигнациями... Волконские нашли пути для тайных сношений с Луниным, изолированным от внешнего мира. Мария Николаевна с немалым риском отправляла ему книги, "шоколад для груди" и "под видом лекарств - чернила в виде порошка, а в нем несколько стальных перьев, так как у него все было отнято"62.
Тайная переписка продолжалась до смерти М. Лунина в 1845 г. "Ваши письма, сударыня,- писал он Волконской,- возбуждают мою бодрость и скрашивают суровые лишения моего заключения. Я Вас люблю так же, как и мою сестру. У нас считается заслугою быть в сношениях с противником власти"63. После трагической гибели декабриста Екатерина Уварова и Мария Волконская сделали все, чтобы сохранить память о нем: сберегли его антиправительственные сочинения, поставили на могиле в Акатуе памятник, который стоит и поныне.
Екатерине Сергеевне Уваровой (1791-1868 гг.) - сестре Михаила Лунина - принадлежит особое место среди женщин-декабристок: в своих действиях она перешла от исполнения личного долга к более активным формам борьбы64. "Ты моя сестра и, следовательно, так же как и я, не подвержена чувству страха... Меньше слов, больше дела",- писал ей Лунин, пересылая знаменитые "Письма из Сибири". Ей же отправил он "Взгляд на русское тайное общество" и "Разбор донесения Следственной комиссии", стоившие, в конечном счете, революционеру головы65.
Екатерина Уварова принадлежала к высшему свету, общалась с "избранными". Однако изгнанный из общества брат остался для нее лучшим из людей. Она не уставала восторгаться им: "Сколько величия и божественного милосердия скрыто в твоем поучительном поведении... Великий бог! Какими мелкими кажемся мы здесь, позволяя себе жаловаться, роптать на упадок духа, ставший обычным, в то время как ты несешь свою судьбу с мужеством... мужеством более редким и достойным, чем то, что позволяет пренебрегать смертью на полях сражений..." Она восхищалась письмами брата: "Я их читаю и перечитываю, я их истолковываю"66.
Е. Ф. Муравьева посылала целые обозы в Сибирь с продовольствием, вещами, книгами для сыновей Никиты и Александра. Уварова не отставала от нее. Генерал-губернатор Восточной Сибири С. Б. Броневский сообщал в Петербург: "Почтенные, исполненные родственной нежности и доброты госпожи Муравьева и Уварова сильно заботятся предупреждать всякие нужды Муравьевых и Лунина". Собравшись вместе, племянница и тетка беспрерывно говорили о Сибири и "дорогих объектах" своей любви, "не боясь наскучить одна другой"68.
Когда непокорному декабристу уже на поселении запретили официальную переписку с сестрой, он нашел другие пути для общения с нею. С тайной оказией Екатерине Сергеевне было доставлено следующее письмо от брата: "Ссылка. 15 сентября 1839 г. Дражайшая. Ты получишь две приложенные при сем тетради. Первая содержит письма первой серии, которые были задержаны, и несколько писем второй, которых, очевидно, ждет та же участь. Ты позаботишься пустить эти письма в обращение и размножить их в копиях. Их цель нарушить всеобщую апатию. Вторая тетрадь содержит "Краткий обзор Тайного общества". Эта рукопись, составленная мною с целью представить вопрос в его настоящем свете, должна быть напечатана за границей... Ты можешь отослать ее Николаю Тургеневу через его брата Александра или поручить ее какому-нибудь верному человеку из иностранцев... В обоих случаях прими необходимые предосторожности: не посвящай родных и друзей в тайну; сговаривайся только устно, с глазу на глаз, с людьми, внушающими полное доверие... Я надеюсь, что ты исполнишь мое желание, не поддаваясь влиянию детского страха, которому у нас подвержены мужчины более, чем женщины, и который делает тех и других подобными стаду баранов"69. На письме сохранилась помета Уваровой: "19 февраля. Москва. День моего приезда. Отвечено ночью с 19 на 20-е". Значит, она также прибегала к тайной оказии.
За первым секретным письмом последовали другие. В одном из них говорилось: "Ссылка. 13/1 декабря 1839 г.
Дражайшая... Тебе передадут при сем Разбор... Прошу тебя переправить его за границу способами, указанными в, моем предыдущем письме... Пусти также в обращение несколько рукописных экземпляров между своими знакомыми и друзьями в России. Вернейшим способом достигнуть нашей цели было бы, чтобы ты сама поехала весной за границу под предлогом лечения на водах...
Я надеюсь, что ты свято выполнишь волю сосланного брата, дающего тебе доказательство уважения и дружбы, привлекая тебя к своим работам, предпочтительно перед другими лицами. Тот короткий срок, который нам осталось прожить на этом свете, не будет потерян, если мы его употребим на служение делу правды...
Распространяй Письма и Обзор среди твоих знакомых, начиная с министров..."
Еще одно письмо гласило: "Ссылка. 28/16 января 1840 р. Дражайшая. Ты должна была получить: 1) Обзора, 2) Письма из Сибири, 3) Разбор. Прошу уведомить меня о получении этих трех рукописей, включи" их названия в одну или несколько последовательных фраз в твоих официальных письмах. Я надеюсь, что мое желание об издания этих рукописей будет свято выполнено"70. На этом письме - пометка Уваровой: "Получено 1 марта в Москве".
Письма Михаила Лунина столь красноречивы, что, кажется, не нуждаются ни в каких комментариях. Но выполняла ли сестра волю брата? Распространяла противоправительственные рукописи или нет? Александр Тургенев - тот самый, к посредничеству которого рекомендовал прибегнуть Лунин,- 31 марта 1840 г. зависал в своем дневнике: "Обедал с Чаадаевым у Катерины Федоровны Муравьевой. Дружеская беседа, главным образом о Лунине. Тараторка-сестра вредит ему, а он - другим, ибо и их почитают того же мнения".
Там же 18 июня 1840 г.: "С Уваровой - выговаривал ей болтовню ее". Наконец, 25 августа 1841 г. Тургенев описал разговор о Муравьевых, об Уваровой, о Лунине71. Он осуждал Уварову за "болтовню", вероятно не зная, что она исполняла волю брата.
Декабрист Д. И. Заваливши свидетельствовал в своих воспоминаниях, что письма Лунина к сестре расходились в копиях по Петербургу, "где очень были рады высказать чужими словами то, чего сами не смели сказать от себя"72.
В сборник сибирских писем, предназначенных для распространения, М. Лунин включил свой ответ троюродной сестре - жене министра финансов графине Е. 3. Канкриной (разумеется, не называя адресата): "Я радуюсь, что мои письма к сестре Вас занимают... Гласность, какою пользуются мои письма через многочисленные списки, обращает их в политическое орудие, которым я должен пользоваться в защиту свободы..."73
К сожалению, Михаил Лунин преувеличивал степень распространения своих рукописей. Светские знакомые Уваровой - не тот круг людей, среди которых идеи декабриста могли встретить сочувствие и активную поддержку. Вне России же при его жизни вообще ничего не было напечатано, хотя долго распространялись слухи, даже среди ссыльных, что причина вторичного ареста Лунина - издание его рукописей за границей. Только двадцать лет спустя труд декабриста напечатал А. И. Герцен в своей "Полярной звезде".
Е. С. Уварова, как единственный корреспондент Лунина, была связующим звеном между сибирским изгнанником и Россией. Насколько могла, она выполняла волю брата, распространяя его антиправительственные сочинения. Она не побоялась сохранить для потомков рукописи, стоившие нескольких лет тюрьмы их автору. Одно из замечательнейших революционных сочинений - сибирские письма Лунина - адресовано ей.
В одном из писем Уваровой брату в Сибирь есть такие слова: "Как звать, не использует ли действительно однажды кто-нибудь мои воспоминания - и тогда я останусь в памяти потомков как сестра Лунина и смогу подать руку служанке Мольера"74. Выполнив свою миссию, Екатерина Уварова осталась, в истории русского освободительного движения.
Спустя четверть века после декабристов на каторгу везли петрашевцев. В декабре 1849 г. они пробыли около недели в Тобольске в общей тюрьме с уголовниками, многие без всяких материальных средств. Декабристки добились ("умолили", по словам Ф. М. Достоевского) тайного свидания с узниками75. "Мы увидели этих великих страдалиц, добровольно последовавших за своими мужьями в Сибирь...- писал Федор Михайлович.- Они благословили нас в новый путь, перекрестили и каждого оделили Евангелием - единственная книга, позволенная в остроге. Четыре года пролежала она под моей подушкой в каторге"6. В Евангелие декабристки вложили деньги. В дальнейшем эта книга сохранялась в семье писателя как реликвия. В письме брату от 22 февраля 1854 г. Достоевский вспоминал: "Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас".77
В Тобольске петрашевцев распределили по губерниям и заводам. В связи с этим Е. П. Оболенский сообщал брату, обеспокоенному судьбой петрашевца Н. С. Кашкина: "Везде - по пространству всей Сибири, начиная от Тобольска - в Томске, Красноярске, Иркутске и далее, за Байкалом,- он найдет наших, которые все, без исключения, будут ему помощниками и делом и словом..." Далее декабрист советовал писать "прямо к Катерине Ивановне Трубецкой"78.
Советская исследовательница С. В. Житомирская опубликовала большое и весьма интересное письмо Н. Д. Фонвизиной брату мужа, в котором Наталья Дмитриевна в подробностях описывала свои встречи с петрашевцами, в том числе и с самим М. В. Петрашевским, в остроге: "Боже мой, в каком ужасном положении нашла я несчастного! Весь опутан железом, больной, истощенный... Он успел сказать мне многое, но такое, что сердце мое облилось кровью..."79
Узнав об отправлении Ф. М. Достоевского и С. Ф. Дурова в Омск, Фонвизина в тридцатиградусный мороз поехала за Иртыш, чтобы проводить их80. И в дальнейшем Фонвизины принимали участие в судьбе петрашевцев. Наталья Дмитриевна переписывалась с Достоевским уже после возвращения из Сибири.
В ее имении Марьино под Москвой подолгу живал Дуров. "С каким удовольствием я читаю письма Ваши, драгоценнейшая Наталья Дмитриевна! Вы превосходно пишете их, или, лучше сказать, письма Ваши идут прямо из Вашего доброго, человеколюбивого сердца легко и без натяжки",- писал Ф. М. Достоевский в 1854 г.81 Он делился с нею самыми сокровенными мыслями, доверил свой "символ веры".
Вообще в Сибири Н. Д. Фонвизина вела себя чрезвычайно активно, даже с вызовом. На всякое притеснение властей она отвечала протестом, не стеснялась атаковывать начальство резкими письмами, находясь на поселении, позволяла себе самовольные отлучки, о чем сохранилась переписка на самом высоком уровне82. Вероятно, не без участия Фонвизиной эти документы попали в вольные издания князя-эмигранта П. В. Долгорукова83.
После истечения срока каторги Достоевского и Дурова большую помощь им оказала другая декабристская семья - Анненковых. В доме их зятя старшего адъютанта Отдельного сибирского корпуса К. И. Иванова они прожили почти месяц перед отправлением в Семипалатинск. Уже оттуда Достоевский писал Полине Егоровне Анненковой: "Я всегда буду помнить, что с самого прибытия моего в Сибирь Вы и всё превосходное семейство Ваше брали во мне и товарищах моих по несчастию полное и искреннее участие". Знакомство с Ольгой Анненковой-Ивановой он расценивал как одно из лучших воспоминаний своей жизни. "Ольга Ивановна,- писал Достоевский,- протянула мне руку, как родная сестра, и впечатление этой прекрасной чистой души, возвышенной и благородной, останется светлым и ясным на всю мою жизнь... Я с благоговением вспоминаю о Вас и всех Ваших"84.
Помощь декабристов, их жен и детей петрашевцам символизировала связь и преемственность двух революционных поколений - дворянского и разночинского. Для женщин же эта связь была проявлением их политического роста, переходом к более активным формам борьбы.
Оказавшись в добровольном изгнании в Сибири, женщины-декабристки в определенном смысле предвосхитили общественное движение, мощно развившееся в 70-х годах,- хождение в народ. "Хождение в народ" декабристок было вполне органичным, естественным проявлением их теплого, участливого отношения к простым людям, среди которых они оказались.
Помощь народу деньгами, медикаментами, безвозмездным лечением, обучением грамоте и т. п. составляла часть их жизни.
Сохранился рассказ о М. Н. Волконской сибирского старожила М. С. Добрынина, записанный в 1870-х годах И. Г. Прыжовым в Петровском заводе: "Эта женщина должна быть бессмертна в русской истории. В избу, где мокро, тесно, скверно, лезет, бывало, эта аристократка - и зачем? Да посетить больного. Сама исполняет роль фельдшера, приносит больным здоровую пищу и, разузнав о состоянии болезни, идет в каземат к Вольфу*, чтоб он составил лекарство"85.
Во многих декабристских семьях, особенно бездетных, воспитывались дети-сироты или дети из многодетных бедных семей. Эти воспитанники получали не только материальное обеспечение, но и хорошее - по тем временам и условиям - образование.
С народом декабристкам приходилось общаться, прежде всего, в собственных семьях - через прислугу, крепостных. Как говорилось выше, царь не разрешил лишить женщин права на крепостных людей. Но для того чтобы взять их с собой в Сибирь, им требовалось согласие самих крепостных. Бывали случаи, когда привезенная прислуга выражала желание вернуться на родину86. В большинстве же случаев отношения складывались вполне удачно. Няня Фонвизиных, Матрена Павловна, все сибирские годы провела вместе с господами и вернулась на родину с ними. Такой же честностью и преданностью отличалась Анисья Петровна, жившая в семье Нарышкиных. Вполне естественно, что декабристки хлопотали о вольных для своих слуг. Не надо, однако, идеализировать эти отношения. Хотя и "бывшие", лишенные политических и имущественных прав, "государственные преступники" оставались господами, барами, пусть добрыми, хорошими, но хозяевами. Характерно, что местные жители называли Дамскую улицу в Петровском заводе "барской", или "княжеской"87.
Амнистия, а вместе с нею и разрешение вернуться на родину пришли тогда, когда их уже не ждали: только через тридцать лет, после смерти Николая I.
* Вольф Фердинанд Богданович (1796 или 1797-1854 гг.) - штаб-лекарь, член Южного общества декабристов. Был осужден на 20 лет каторги.
Тех, на кого она распространялась, в живых осталось совсем мало. Сибирскую ссылку пережили восемь из одиннадцати декабристок: первой умерла А. Г. Муравьева в 1832 г., еще в Петровском заводе; через семь лет после нее - К. П. Ивашева, жившая на поселении в Туринске; Е. И. Трубецкая похоронена в 1854 г. в Иркутске, в одной могиле с тремя детьми.
Раньше других в Европейскую Россию вернулись А. В. Розен и Е. П. Нарышкина с мужьями, отправленными на Кавказ в 1837 г. Давыдова, Ентальцева и Юшневская, как уже говорилось, приехали на родину вдовами, схоронив в Сибири мужей, ради которых отправились в добровольное изгнание.
Вернувшиеся изгнанники, явившие пример высокой нравственности и душевной стойкости, были встречены передовым обществом с почтительным уважением и симпатией. "Довелось мне видеть возвращенных из Сибири декабристов,- писал Лев Толстой,- и знал я их товарищей и сверстников, которые изменили им и остались в России и пользовались всяческими почестями и богатством. Декабристы, прожившие на каторге и в изгнании духовной жизнью, вернулись после 30 лет бодрые, умные, радостные, а оставшиеся в России и проведшие жизнь в службе, обедах, картах были жалкие развалины, ни на что никому не нужные, которым нечем хорошим было и помянуть свою жизнь; казалось, как несчастны были приговоренные и сосланные и как счастливы спасшиеся, а прошло 30 лет, и стало ясно, что счастье было не в Сибири и не в Петербурге, а в духе людей, и что каторга и ссылка, неволя, была счастье, а генеральство и богатство и свобода были великие бедствия..."88
Слова о "духе людей" по праву можно отнести к спутницам декабристов - их женам, исполнившим в Сибири, по словам Ф. М. Достоевского, "высочайший нравственный долг". П. И. Чайковский, познакомившийся (и породнившийся) с последней из декабристок - А. И. Давыдовой, считал, что она представляла одно из тех редких проявлений человеческого совершенства, которое с лихвой вознаграждает за многие разочарования в столкновениях с людьми. "Она была и в Чите, и в Петровском заводе и всю остальную жизнь до 1856 года провела в различных местах Сибири. Все, что она перенесла и: вытерпела там в первые годы своего пребывания в разных местах, заключения вместе с мужем, поистине ужасно. Но зато она принесла с собой туда утешение и даже счастье для своего мужа... Я питаю глубокую привязанность и уважение к этой почтенной личности"89.
Александра Ивановна писала из Сибири Н. Н. Раевскому: "Я уже посвятила всю себя бедному мужу моему и сколько ни сожалею о разлуке с детьми моими, но утешаюсь тем, что выполнила святейшую обязанность мою"90. Вместе с Давыдовой "святейшую обязанность" выполнили все женщины, принявшие добровольное изгнание.
Две декабристки - Мария Волконская и Полина Анненкова - запомнили и записали все то, что видели и пережили за долгие сибирские годы, дополнив воспоминания самих революционеров.
М. Н. Волконская начала писать записки, вернувшись из Сибири. Получился простой и бесхитростный рассказ о ее жизни с момента замужества и до возвращения из изгнания. Воспоминания написаны на склоне лет женщиной, прошедшей через 1825 год, через сибирскую каторгу. Разумеется, Волконская 50-х годов уже не та, что была в 1826-м. И все же, делая известную поправку на "повзросление", мы можем представить, как поняла и восприняла восстание декабристов 20-летняя женщина, выросшая в высокообразованной среде, воспитанная в духе свободомыслия, свойственного семье Раевских. С первых же слов повествования становится ясно, что брак Волконских не был заключен по любви. Однако самого Волконского Мария Николаевна называла "достойнейшим и благороднейшим из людей". С таким же почтением она писала и о единомышленниках мужа. Неоднократно подчеркивала она полнейшую бескорыстность, идеализм движения декабристов, что произвело на нее сильнейшее впечатление. "Действительно,- писала Волконская,- если даже смотреть на убеждения декабристов как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову свою на плаху за свои убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое"91. Как на истинного патриота, героя, а не просто страдальца смотрела Мария Николаевна на осужденного мужа. И вера в него сделала непоколебимым ее решение следовать за ним в Сибирь.
В записках Волконской нет эффектных мест, зато есть масса живых эпизодов и деталей, весьма метко схваченных. Весь ее рассказ поражает искренностью и правдивостью. Этим, вероятно, и объясняется исключительная популярность и известность ее мемуаров. Работая над поэмой о декабристках, Н. А. Некрасов попросил Михаила Волконского92 познакомить его с воспоминаниями матери, написанными по-французски. Волконский переводил их "с листа" (Некрасов не знал французского языка), а поэт, слушая его, вскакивал с места, закрывал лицо руками...
Через много лет, уже в начале нашего века, старая женщина, близкий друг, корреспондент и помощник А. И. Герцена по Вольной печати Мария Каспаровна Рейхель испытывала подобные же чувства, читая записки М. Н. Волконской. В письме Е. С. Некрасовой она писала: "Мой Алекс (сын.-Э. П.) подарил мне книгу: записки княг. Волконской. Можете представить, как меня это волнует еще теперь после такой давности"93.
Мария Волконская писала свои записки специально для сына. Он же, к 1904 г. ставший весьма преуспевающим чиновником, не без колебаний взялся за издание воспоминаний матери. Однако записки, впервые появившиеся в печати в 1904 г. на французском языке, имели такой успех, что через два года издание пришлось повторить. И в дальнейшем - вплоть до наших дней - они переиздавались неоднократно94. Существует ли лучшая оценка написанного?
Возвращение декабристов из Сибири резко усилило общественный интерес к первым русским революционерам. Энтузиасты начали энергичные поиски и сбор материалов о них. Именно тогда один из активных собирателей декабристских материалов - будущий издатель "Русской старины" М. И. Семевский предложил Полине Анненковой написать воспоминания. В то время Анненковы жили в Нижнем Новгороде. Полина Егоровна была уже видной дамой местного общества, помимо светских обязанностей на ней по-прежнему лежали нелегкие семейные дела, но это не помешало ей с большим энтузиазмом откликнуться на предложение Семевского.
Поскольку Анненкова так и не освоила русский язык, она диктовала воспоминания дочери Ольге по-французски, та их записывала, переводя на русский. Так появились еще одни декабристские мемуары. М. И. Семевский опубликовал их в "Русской старине" в 1886 г., уже после смерти Полины Егоровны (как и супруг, она скончалась в Нижнем Новгороде). Публикацию тормозил зять Анненковых-генерал-майор Иванов, который, как мы помним, когда-то в молодые годы, будучи в меньших чинах, не побоялся приютить в своем доме ссыльного Ф. М. Достоевского... В дальнейшем "Воспоминания Полины Анненковой" неоднократно издавались отдельной книгой95.
В отличие от Марии Волконской Полина Анненкова начала свой рассказ с детства, проведенного во Франции. В Сибирь она приехала еще под именем мадемуазель Поль Гебль, будучи невестой, точнее, гражданской женой Ивана Анненкова. Очень живо, с колоритными подробностями мемуаристка описала, с каким трудом ей удалось, "припадая к стопам" монарха, испросить, "как милости, разрешения разделить ссылку ее гражданского супруга": "Я всецело жертвую собой человеку, без которого я не могу долее жить. Это самое пламенное мое желание"96. Слова эти были правдой. Молодая женщина отказалась от своей родины, независимой жизни и всю себя отдала любимому мужу, семье. Именно в этом она увидела смысл своего существования. Полина Егоровна внесла в безрадостные будни мужа много света, веселья и добра. Живая, подвижная, привычная к труду, она хлопотала с утра до вечера, расточая ласки и заботу всем окружающим и не теряя при этом врожденного изящества и веселья.
Воспоминания Анненковой, к сожалению оборванные на переезде в Петровский завод, при первом же появлении были замечены критикой и оценены как любопытный памятник мемуарной литературы: "Для истории декабристов они, правда, дают весьма мало нового, но интересны благодаря самой личности Анненковой и яркими картинками частной жизни того времени... Свежей, молодой жизнью веет от этих мемуаров, продиктованных шестидесятилетней старухой"97.
В 1826 г. Полина Гебль вернула к жизни декабриста Анненкова, оказавшегося после ареста в тяжелом психическом состоянии. В написанных ею воспоминаниях он и его товарищи прожили вторую жизнь, воссозданную талантом мемуаристки, и предстали как люди новой культуры, новой нравственности, во многом предвосхитившей передовые понятия будущих поколений.
В 1843 г. в Париже вышла книга маркиза А. де Кюстина "Россия в 1839 году", вызвавшая возмущение и отпор в официальной российской печати. А. И. Герцен, уже тогда ощущавший себя наследником декабристов, реагировал на нее совсем по-другому: "Читал I том Кюстина,- записал он в дневнике за ноябрь 1843 г.- Книга эта действует на меня, как пытка, как камень, приваленный к груди; я не смотрю на его промахи, основа воззрения верна, и это страшное общество, и эта страна - Россия. Его взгляд оскорбительно много видит"98.
В числе прочих беззаконий заезжий иностранец обнародовал "печальную историю" жены декабриста Трубецкого (в связи с одним из эпизодов сибирского изгнания), заключив ее словами: "Читайте и краснейте! Да, краснейте, потому что всякий, кто не протестует изо всех сил против режима, делающего возможными подобные факты, является до известной степени его соучастником и соумышленником"99.
Декабристкам не надо было краснеть. Они протестовали. Формой их протеста было добровольное изгнание в Сибирь. Их подвиг оценили уже современники. Так, П. А. Вяземский писал: "Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк нашей истории"100. Мнение современников поддержали лучшие представители следующего поколения: Герцен, Шевченко, Некрасов, Достоевский, Толстой...
"Богатырской темой" назвал подвиг декабристок Тарас Шевченко101. Эту тему развил поэт-демократ Николай Некрасов102. Его поэма произвела большое впечатление на читающую публику. "На праздники взял себе кипу журналов и вчера прочел Некрасова о Волконской. Мастерски написано!" - восклицал ученый и общественный деятель, поборник женской эмансипации А. Е. Викторов103. Но дело было не только в мастерстве поэта: Некрасов, назвав свою поэму о декабристках "Русские женщины", провозглашал появление нового национального женского типа, сложившегося под влиянием декабризма.
"Они бросили всё: знатность, богатство, связи и родных, всем пожертвовали для высочайшего нравственного долга, самого свободного долга, какой только может быть. Ни в чем неповинные, они в долгие двадцать пять лет перенесли всё, что перенесли их осужденные мужья... Они благословили нас в новый путь..." - так оценил подвиг декабристок Федор Достоевский104.
Душевная щедрость и твердая воля, действенная любовь и умение пострадать за ближнего, гражданское мужество - все то, что впитала в себя нравственность декабристок, волнует нас и поныне. Особую силу, идею преемственности заключал их пример, их опыт для женщин следующих поколений. "...Не найдем ли и мы в них то необыкновенное, что поражало и восхищало их современников, и не признаем ли их светочами, озаряющими даль нашего революционного движения?" - спрашивала Вера Фигнер. И отвечала на этот вопрос утвердительно: "Их лишения, утраты и нравственные страдания роднят их с нами, женщинами позднейших революционных поколений...", ибо "духовная красота остается красотой и в отдаленности времен..."105

0

5

МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА ТРУБНИКОВА
(1835-1897 гг.)

Она родилась в Сибири, в Петровском заводе, где ее отец декабрист В.П. Ивашев отбывал каторгу. В 1839 г. счастливый отец писал о дочери родным:
"С каждым днем становится вес прелестнее, резвее и грациознее и уже теперь обещает много утешений в будущем".
Тогда еще Ивашев не знал, что ни у него, ни у его жены Камиллы никакого будущего нет: их вскоре не стало. Троих сирот в 1841 г, привезли на попечение тетки в Симбирское имение и записали в купеческое сословие. Вплоть до 1856 г. (до амнистии декабристов) детей Ивашевых именовали Васильевыми. Несмотря на все эти перипетии, они получили прекрасное образование и воспитание в семье сестры отца - княгини Е. П. Хованской. В этой просвещенной помещичьей семье кроме пятерых детей Хованских воспитывалось семь племянников и племянниц, которых приучили к книгам, серьезному чтению, обучали не только литературе, иностранным языкам и истории, но даже философии и естествознанию. Для этого существовал целый штат гувернанток и учителей. Но важнее образования были идеи гуманизма, товарищества, внушавшиеся детям, а также культ декабристов, беспредельное уважение к В. П. Ивашеву и его товарищам, бережное хранение всех бумаг, писем погибшего декабриста.
О нравах семьи Хованских говорит и такой факт. Когда в 1848 г. в Поволжье разразилась холера, княгиня не только сама посещала больных, раздавая им лекарства и еду, но и брала с собой старших детей, в том числе и 13-летнюю племянницу Машу. Такие уроки не прошли даром. Через много лет Вера Черкесова, младшая сестра Марии Васильевны, на вопрос, какой след остался в ее душе от крепостного права, ответила: "По правде сказать, никакого. У моей тетки крепостных не притесняли, и мы с сестрой просто этого не замечали".
В 1854 г. 19-летняя Маша Ивашева вышла замуж за молодого преуспевающего чиновника К. В. Трубникова, пленившего невесту "главным образом своим либерализмом и цитатами из Герцена". Крестницу благословил декабрист Николай Басаргин. С 1855 г., уже в Петербурге, началась для нее новая жизнь.
Богатый дом, поставленный на широкую ногу, стал местом сбора передовой молодежи: двоюродные братья Трубниковой - Ермоловы и Головинские - ввели в него своих товарищей, бывших соучеников по Александровскому лицею, среди которых были братья Серно-Соловьевичи, А. А. Черкесов (будущий муж Веры), И. И. Шамшин, Л. А. Рихтер, А. А. Сабуров. Все это были "самые интеллигентные представители тогдашнего петербургского общества".
Лицеисты-александровцы были не только интеллигентны, начитанны, образованны. Как известно. Александровский лицей был "кузницей кадров" освободительного движения 1860-х годов. Не случайно, поэтому в круг чтения 20-летней Марии входила такая литература, как книги Герцена, Сен-Симона и других социалистов-утопистов, Мишле, Прудона. Лассаля, Луи Блана.
Вся атмосфера дома, вспоминала дочь Трубниковых Ольга, была пропитана "идеями свободы, равенства и братства, и имена тогдашних борцов за них, каковы Чернышевский, Михайлов, были знакомы мне с детства, а братьев Серно-Соловьевичей мы знали как своих". Культ декабристов поддерживался благоговейными рассказами о 14 декабря, рассматриванием старых альбомов, благодаря чему всех декабристов дети знали в лицо.
Личное знакомство Трубниковой с Н. Г. Чернышевским было вполне возможно через посредство Серно-Соловьевичей или Шамшина. Косвенным подтверждением этого может быть близость М. В. Трубниковой к кузену Чернышевского - А. II. Пыпину, в доме которого в 1873 г. впервые встретил ее как завсегдатая М. А. Веневитинов, оставивший воспоминания о знакомстве с Трубниковой - хранительницей семейного архива Ивашевых, Мария Васильевна показала Веневитинову, интересовавшемуся судьбой декабриста, альбом отца, его портрет в мундире пажеского корпуса, портрет матери и "рассказала о своих родителях многие любопытные подробности". "Судьбы их так любопытны,- заключал свой рассказ Веневитинов,- что прямо просятся под перо".
Своим человеком в доме Трубниковых был Н. Л, Серно-Соловьевич, особенно дружный с младшей сестрой Верой, жившей в семье сестры до замужества.
Ей Николай Александрович передал накануне ареста 7 июля 1862 г. сверток процентных бумаг и денег, ей одной он писал из сибирского заточения, ей, адресовано и его последнее письмо, скопированное Марией Васильевной. "Живите жизнью настоящей, а не дремотным прозябанием",- завещал революционер. Вера Ивашева впоследствии стала женой А. А. Черкесова, лицейского друга Н. А. Серно-Соловьевича, ближайшего его сподвижника, члена "Земли и воли", который после ареста Николая Александровича продолжил его книжное дело.
С первых же лет водворения в Петербурге сестры Ивашевы сообща повели борьбу с предрассудками, укоренившимися в их окружении. Им был свойственен демократизм и сердечное отношение к людям независимо от их социального положения. Хотя их дом был богатым, не редкость в нем были гости в пледах и нигилистических балахонах. Незамужняя Вера вопреки неписаным законам ходила по улице одна, ездила на извозчике, не пользуясь каретой. Но главное, что отличало сестер,- трудовой образ жизни при полной материальной обеспеченности. К. В. Трубников основал "Журнал для акционеров", а с 1861г. - газету "Биржевые ведомости", редактором и издателем которой был до 1874 г. Его жена вместе с сестрой помогали ему: делали переводы, вели различные хозяйственные дела, кассу и бухгалтерию. Труд-характерная деталь в поведении новых женщин.
Мария Васильевна, молодая, умная, редкостно для женщин той норы образованная, обладала обаянием, привлекала искренностью, честностью, широтой взглядов. Ее дом быстро обрастал друзьями и знакомыми. Вслед за "лицеистами" в кружок Трубниковой влились Надежда Васильевна Стасова с братьями Владимиром и Дмитрием. Знакомство, вскоре перешедшее в тесную дружбу, состоялось в 1859 г. С тех нор при всей широте интересов М. В. Трубниковой главным в ее жизни стал женский вопрос. Вокруг нее - лидера - сплачивались соратницы, посвятившие жизнь женской эмансипации. Кроме них в доме частыми гостями были представители петербургской профессуры Бекетов, Сеченов, Энгельгардт, поддерживавшие стремление женщин к знаниям, образованию, самостоятельности. Трубникова - прирожденный общественный деятель, необычайно энергичный и инициативный. Ее соратницы единодушно свидетельствовали о том, что "первый импульс во всех начинаниях" исходил именно от Марий Васильевны, которая являлась нервным центром, сплачивавшим самые разнородные элементы и все приводившим в движение.

М. В. Трубникова была инициатором "Общества дешевых квартир"-одного из первых практических дел участниц женского движения, приведших через несколько лет к созданию первой и единственной в стране Женской издательской артели. Мысль об организации ассоциации также принадлежала Трубниковой, как, впрочем, и практическая реализация идеи.
Проблемы женского труда были органично связаны с вопросами образования женщин. И здесь Трубникова выступила лидером, возглавив борьбу за высшее образование для женщин, увенчавшуюся, в конце концов, открытием Высших женских курсов.
Все начинания М. В. Трубниковой и руководимого ею кружка женщин были новшествами, не знали прецедентов, поэтому требовали не только ума, но и организаторского таланта, цельности и твердости характера. Мария Васильевна обладала всеми этими качествами и еще необыкновенным тактом, умением выслушивать, быстро схватывать мысль собеседника, что было чрезвычайно важно при неопытности женщин и высоком накале страстей вокруг решения женского вопроса. Потому-то Трубникову называли "добрым гением" женского движения, "Крейцбергом" - по имени известного тогда укротителя диких зверей.
М. В. Трубникова особенно привлекала к себе людей самоотверженностью и преданностью общему женскому делу. Н. В. Стасова, которая была на 13 лет старше ее, при первой же встрече почувствовала влияние Марии Васильевны. При всей разности характеров и образа жизни содружество этих двух личностей в "женских делах" оказалось прочным и плодотворным. Что же касается А. П. Философовой, несколько позже вошедшей в "триумвират", то она сама называла себя ученицей М. В. Трубниковой, давшей молодой богатой бездельнице "направление всей последующей жизни". Анна Павловна рассказывала Ольге Булановой-Трубниковой: "Твоя мама имела терпение читать со мной серьезные книги и толковать мне всякое слово". Дочь Марии Васильевны впоследствии опубликовала рассказ еще одной "ученицы" своей матери. Врач Трубниковой - муж богатой светской дамы Варвары Павловны Тарновской - однажды услышал вопрос пациентки: "Доктор, что делает ваша жена?"-"Выезжает, веселится".-"Пришлите ее ко мне". Так судьба В. П. Тарновской была решена, а женское движение получило одну из активнейших деятельниц.

"Великое дело нельзя делать злым путем",-любила повторять Мария Васильевна. Приведенные слова были ее жизненным кредо. Убежденный демократ, она испытывала жизненную потребность бороться за женское равноправие, но не признавала революционных методов борьбы. Она верила в силу слова, убеждения, просвещения. Однако логика освободительного движения часто приводила к смыканию разрешенной правительством деятельности с нелегальной работой. М. В. Трубникова и ее младшая сестра, всегда стоявшая рядом, оказывали немалые услуги нелегальным. Вначале это были революционеры-шестидесятники, прежде всего братья Серно-Соловьевичи. С замужеством Веры Васильевны связи сестер с революционным подпольем осуществлялись через Л. А. Черкесова и стали еще более тесными. Каждый раз, бывая за границей, Мария Васильевна встречалась там лидером молодой русской эмиграции Александром Серно-Соловьевичем, который знакомил ее с европейским рабочим движением, рассказывал об Интернационале. Его самоубийство явилось тяжким ударом для Трубниковой. Следующее революционное поколение - народники - не раз использовало квартиру М. В. Трубниковой для хранения запретной литературы, для явок. Здесь в разное время бывали Дмитрий Клеменц, Вера Фигнер, Софья Перовская, хотя Мария Васильевна принципиально не принимала насилия и повторяла террористам: "Великое дело нельзя делать злым путем".
Дочери Трубниковой, Ольга и Мария, пошли дальше матери. Еще гимназистками в доме В. В. Черкесовой они познакомились с Е. Д. Дубенской, привлекавшейся по "процессу 193-х". Началось чтение нелегальных книг, знакомство с революционерами, выполнение отдельных поручений. От укрытия запретных сочинений, оружия и самих подпольщиков путь естественно вел в революцию: Ольга стала членом молодой группы "Черный передел", в которой главную роль играл ее будущий муж А. П. Буланов. Рядом с сестрой была и Мария, вышедшая замуж за чернопередельца С. А. Вырубова.

Чем больше уходила Марии Васильевна в общественную деятельность, в "женский вопрос", тем ощутимее углублялись ее разногласия с мужем, наметившиеся уже вскоре после замужества. Жена - альтруистка, человек идейный и интеллигентный. Муж- беспринципный делец, предприниматель, который к тому же дома вел себя как деспот и самодур. К деятельности жены Трубников относился насмешливо, присоединяясь к мнению, бытовавшему в определенных кругах, что "Трубникова и Стасова принесли много вреда России".
Духовный разлад супругов кончился полным разрывом, оформленным в 1876 г. Мария Васильевна осталась с четырьмя дочерьми на руках, из которых старшая еще не кончила гимназии, без всяких средств к существованию: Трубников спустил на разных аферах состояние жены. Мария Васильевна оказалась вынужденной усиленно заняться переводами, зарабатывая на жизнь. К этому времени она была уже серьезно больна, больна психически. Ее преследовала навязчивая идея: добиться аудиенции у Александра II и вымолить прощение Чернышевскому. Разрыв с мужем, а затем обыски в доме, аресты дочерей усугубляли болезнь.
Оторванная от "женского дела" болезнью и расстоянием (Мария Васильевна с 1869 г. много времени проводила за границей, где лечилась), она не теряла к нему интереса. Трубникова устанавливала связи с женскими лидерами Англии, Франции, Швейцарии, с Женни Д'Эрикур, Андрэ Лео, Жозефиной Бутлер. Преисполненная оптимизма, она сообщала Н. В. Стасовой из Швейцарии 3 июля 1869 г.: "Вероятно, около 20 или 26 августа мы увидимся с г-жой Бутлер... Я непременно скреплю наш союз с английскими женщинами всевозможными узами: я вижу в этом сильную опору для будущего. Женское движение имеет за себя лучшие умы Европы... Если у нас будут препятствия и задержки, то все это-временное и преходящее. Успех Европы-лучший залог нашего успеха, и скоро, скоро, на нашем веку, женщинам откроются все пути науки, образования и прав". Ей, однако, ничего этого не суждено было увидеть: с 1881 г. началось медленное угасание. Сохранилось трагическое письмо

М. В. Трубниковой к Н. В. Стасовой, написанное 18 июля 1890 г.: "Друг вы мой, сказать ли вам правду; во мне подчас шевелится к вам зависть, вы до конца, как честный часовой, простоите с оружием в руках на страже общественных интересов. Я же десятый год - нет, чуть ли не двадцатый - живу для своей семейной ячейки. Похоронив прежние свои, лучшие человеческие стремления, сознавая, что бессильна побороть условия жизни, и, что всего хуже, не уверена в том, что если бы они изменились к лучшему, то есть, явились и досуг, и деньги, обеспечивающие право на досуг,- то всем этим я сумею воспользоваться. Ни голова по-прежнему работать не может, ни сил на умственную деятельность не хватает".
Прожив яркую, но трагическую жизнь, Мария Васильевна Трубникова умерла в 62 года, из которых только десять были отданы активной общественной деятельности: помощи нуждавшимся, женским собраниям, обсуждениям проектов трудоустройства женщин, выступлениям (в инициативных группах и печати) в поддержку высшего женского образования, воскресным школам и другим практическим актам идейного дела. Умерла она в сумасшедшем доме. Немногочисленные здравствовавшие к тому времени соратницы по женскому движению почтили ее память речами в женских обществах. Декабрьский номер журнала "Женское дело" за 1899 г. был полностью посвящен М. В. Трубниковой. "У нас скоро забывают своих замечательных людей, а тех, кто рано сошел со сцены общественной, и подавно,-писала П. С. Стасова, родственница Н. В. Стасовой.-Не будем неблагодарны к ее памяти, вспомним ее драгоценную личность, сотканную из любви, энергии и самоотвержения".
М. В. Трубникова пережила свое время. Десятилетия, последовавшие за шестидесятыми годами, требовали деятельниц совсем другого типа, поэтому трагический уход из жизни Марии Васильевны был в известном смысле закономерностью.

…………………………..

0


Вы здесь » Декабристы » ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ В ССЫЛКЕ » Э. Павлюченко. Женщины в русском освободительном движении.